Ольга Ульянова
Успешные тоже плачут, или Как я лечила головную боль, вызванную профессиональным выгоранием

Вступление

В качестве интриги

2021-й год был супер-успешным для моей карьеры. Россия оправлялась после пандемии, компании рапортовали о рекордных прибылях, биржевые индексы росли, новые инвесторы притекали на рынок, а опытные – наращивали свои вложения.

Будучи признанным специалистом в области инвестиций, я была как никогда востребована в профессиональном сообществе, пожиная плоды своей многолетней интенсивной работы вкупе с пост-пандемийным восстановлением экономики. Журналисты звонили мне практически ежедневно за комментариями для своих публикаций и консультациями off-records, я выпускала отчет за отчетом, участвовала в вебинарах, конференциях и видео-интервью.

Пожалуй, со стороны моему профессиональному успеху можно было только позавидовать. Если бы не одно обстоятельство, о котором знали только самые близкие мне люди, да догадывались о чем-то таком некоторые коллеги. Я страдала ежедневными головными болями, которые обычно развивались во второй половине дня, в особенности вследствие долгой работы за компьютером, а к вечеру – становились нестерпимыми. Моя боль преследовала меня вот уже на протяжении двух лет, впервые дав о себе знать в 2020-м году, после того, как я переболела коронавирусом.

Но «после» – не значит «вследствие». Мне понадобились месяцы, если не годы, для того, чтобы осознать, что первопричина моей «головной боли напряжения» (как ее определяют неврологи и психотерапевты) кроется в профессиональном выгорании.

Сейчас идет 2022-й год, и я – хочется надеяться – твердо встала на путь восстановления, который, в числе прочего, включает и намерение сменить фокус профессиональной деятельности. Я убеждена, что у меня все получится, мои новые инициативы приведут меня к не меньшему успеху, я буду счастлива в предстоящей мне деятельности и при этом сохраню ментальное здоровье и тот позитивный настрой, который всегда был мне свойствен.

Ну а если вернуться в начало 2020-го года, скажи мне тогда кто-нибудь, что я захочу написать книгу о головной боли, я бы рассмеялась этому человеку в лицо. Да никогда в жизни я не стала бы расточать свою энергию, силы и красноречие на такую «ерунду», если бы не потратила на изучение своей боли и избавление от неё почти два года!

Для кого эта «монография»

Я бы искренне желала, чтобы целевой аудитории у этой книги просто не было, и чтобы никто не испытал таких проблем со здоровьем, которые испытала я, и никто не интересовался бы тем путем проб и ошибок, которым мне пришлось пройти с целью преодоления этих проблем.

Однако, попав в свою ситуацию и изучая ее, я узнала, что существует немалое число людей, столкнувшихся с аналогичными проблемами, ведь есть даже официальный диагноз «головная боль напряженного типа». Я также поняла, что многое дала бы за то, чтобы мне в начале моего пути кто-то рассказал вот такую правдивую историю о головной боли. Возможно, это помогло бы мне гораздо раньше разглядеть, что является истинной первопричиной моей болезни. Поэтому даже если эта книга поможет только одному такому же страдальцу, как и я, или хотя бы натолкнет его на новые гипотезы, сокращая ему путь к восстановлению, я уже буду считать задачу книги выполненной.

Я также не скрываю, что другим бенефициаром этой книги являюсь я сама, поскольку у меня есть потребность структурировать и проработать полученный опыт, сформулировать уроки и оставить всю эту болезненную ситуацию далеко в прошлом. Кажется, по науке это называется «закрыть гештальт»?

Пояснения к названию этой книги

Хотя сама книга предполагает быть короткой, название у нее длинное: «Успешные тоже плачут или Как я лечила головную боль, вызванную профессиональным выгоранием». Это название зародилось в моей голове сразу же в начале моей работы, и длина показалась мне обоснованной. Первая часть названия носит эмоциональную окраску, а вторая призвана недвусмысленно транслировать суть работы.

Гораздо дольше я размышляла над тем, какой глагол применить к моей головной боли – «лечилась», «боролась» или «избавлялась». После некоторого раздумья я отмела два последних варианта. Исключила «боролась» потому, что один из уроков, вынесенных мною в результате этой истории, состоял в том, что агрессивная реакция на сигналы своего тела недопустима. А «избавлялась» – потому, что от жизненного опыта невозможно и нерационально избавляться, его надо накапливать и перерабатывать в выводы и новые практики. Надеюсь, дальше из книги будет понятно, что я имею в виду.

Наконец, я немного поразмышляла, в каком времени – настоящем или прошедшем – поставить слово «лечить». И хотя сейчас, в момент написания вступления, я все еще нахожусь в процессе восстановления, и мои врачи – невролог, психотерапевт и остеопат – считают, что этот процесс не окончен, я все же решила, что в названии книги прозвучит «лечила», а не «лечу». Во-первых, в надежде, что к завершению работы над книгой этот процесс во многом будет уже в прошлом, а во-вторых… ну просто из суеверия.

Структура книги

Мне показалось вполне логичным посмотреть на процесс своей психологической и физиологической трансформации с точки зрения одной из многочисленных версий кривой изменений, основанных на «кривой горя» Э. Кюблер-Росс (Рис. 1). Именно эта модель вдохновила структуру моей книги и названия глав.

Рисунок 1. Цикл адаптации, основанный на «кривой горя» Э. Кюблер-Росс

Источник: Материалы из открытых источников

«Глава 7. Прогресс», финальная глава этой книги, отличается от всех предыдущих тем, что она не описывает каких-либо событий, а лишь мои мысли и выводы, явившиеся результатом полученного опыта. Так что если уважаемый читатель колеблется между двумя крайностями – потратить пару драгоценных вечеров на чтение этого опуса или закрыть его немедленно, не читая вообще, то смею подсказать, что возможен и третий путь – обратиться сразу же к Главе 7, чтобы полюбопытствовать, чем же все-таки авторово «сердце успокоилось».

Глава 1. Шок

А вот год 2019-й был по-настоящему хорошим. Я много путешествовала по бизнесу и сама по себе, участвовала в выездных конференциях и круглых столах, встречалась с клиентами, инвесторами и бизнес-партнёрами, вовсю наслаждалась свободой и новыми горизонтами, открывавшимися на фоне того, что дети уже выросли, вылетели из родительского гнезда и начали жить самостоятельной жизнью.

Моя работа представлялась вожделенной, нужной и супер-интересной – штучной, если так можно выразиться. Вот именно, моя профессиональная роль была штучной: по пальцам одной руки можно было пересчитать компании такого же профиля, как и мой работодатель, и я, будучи высококлассным специалистом в своей узкой области, занимала в этой компании не последнее место.

Да, уже в том году я ощущала некоторую накопленную усталость, поскольку, несмотря на интенсивность и востребованность моей работы, в широком смысле я уже лет тринадцать занималась более или менее однообразной деятельностью, и потому чувство новизны было во многом утрачено. Но я не могла до конца распознать эту накопленную усталость и чётко идентифицировать ее этиологию.

Кроме того, мои почти ежемесячные отъезды за рубеж, бассейн в обеденный перерыв по рабочим дням, танцевальная студия и занятия китайским по выходным, прогулки в парке по вечерам, нечастые, но всегда заряженные положительными эмоциями встречи с друзьями и подругами и семейные посиделки, похоже, достаточно эффективно помогали мне снять рабочее напряжение и поддержать баланс между работой и личной жизнью.

Стоит ли говорить, что на описываемый мною момент я была бесконечно далека от любых прикладных вопросов медицины, во врачей в принципе не верила, как не допускала и мысли о том, что когда-либо в жизни заболею хоть чем-нибудь более серьезным, чем сопли или мозоль на пятке. Отличие, скажем, врача-невролога от врача-пульмонолога было для меня полной загадкой, разгадывать которую у меня не было ни необходимости, ни желания. И, казалось мне, эти необходимость и желание никогда не возникнут в будущем. Я питала веру в свой железный организм и непоколебимое здоровье, бездонную энергию и бесконечную работоспособность, мысленно даже иронизируя над своим всегдашним имиджем «зажигалочки», «ломовой лошади», «паровоза» – кто как это определял в моем окружении.

2020-й год налетел сонмом командировок, выездных тренингов и поездок в Альпы на горнолыжку. Путешествия сменялись с такой частотой, что в московскую квартиру порой приходилось заезжать только для того, чтобы переночевать и переменить чемодан. Я наслаждалась своей активностью и была на эмоциональном подъеме. Тем больнее было падение.

На конец марта 2020-го года была запланирована поездка в Мюнхен – посетить выставку Der Blau Reiter¹ да послушать в Мюнхенской филармонии симфонический оркестр под управлением Гергиева. Но внезапно мир накрыл коронавирус, сначала казавшийся далеким, «китайским», но быстро охвативший и Европу, а вслед за ней – Россию. Предстоящий полет в Мюнхен я отменила по собственной инициативе еще в начале марта, а к середине марта перелеты между странами в принципе были приостановлены. Москва погрузилась в оцепенение локдауна.

Первые два месяца коронавирусной эпохи – март и апрель 2020-го года – запомнились слабо. Специфика моей работы инвестиционного аналитика заключается в том, что именно в кризисные времена наступает пик рабочей нагрузки: сбор и анализ информации, построение и адаптация финансовых моделей, рабочие звонки, консультации, встречи (в описываемом случае – онлайн), подготовка и публикация отчетов и презентаций, комментарии для прессы. Домашний режим и ограничения в передвижении по городу позволяли еще глубже, чем когда бы то ни было, погрузиться в рабочий процесс, ведь альтернатив оставалось немного.

Приходилось работать по многу часов подряд, порой по 14-16 часов в сутки, а тот факт, что я работала в международной компании и контактировала с инвесторами и коллегами по всему миру, фактически переводил мой рабочий график в режим нон-стоп: скажем, утром я должна была общаться с коллегами из Азиатско-Тихоокеанского региона, вечером наступал на пятки московскому времени Лондон, а следом и Нью-Йорк.

Пожалуй, я даже получала удовольствие от сознания своей профессиональной востребованности и «центральности» для ряда ключевых задач: все равно, кроме работы, дома делать было нечего. Рабочая история представлялась «пожаром наивысшей степени сложности», гасить который было почетно. «Большая журналистская удача, блин», – как пробормотал один обозреватель во время «живого» репортажа о запуске ракеты, которая не взлетела и взорвалась прямо в прямом эфире. Ну то есть, теоретически говоря, из наступившего кризиса необходимо было выжать все возможное для своей карьеры и репутации. Вот я и выжимала, и, в общем-то, с успехом, неподдельным интересом и даже с энтузиазмом.

Тут самое время упомянуть, что в своей московской квартире я жила одна. Так сложилось, что мой муж уже в течение продолжительного времени жил за городом, поскольку оттуда ему было быстрее добираться до работы, и мы – в нормальное, допандемийное время – просто регулярно ездили друг к другу в гости. Старший сын и две дочери-студентки, как я уже упомянула ранее, незадолго до описываемых событий начали пробовать жить отдельно. Казалось бы, идеальная ситуация для пережидания конца пандемии. Ведь не на пустом же месте появились многочисленные мемы и правдивые истории о том, как чрезмерная концентрация членов семьи в одной отдельно взятой квартире в период локдауна приводила чуть ли не к разводам. Да что там – страдали даже домашние животные! Кроме собачек, которые стали гораздо чаще гулять на свежем воздухе. Однако, как можно будет увидеть далее из моего рассказа, со мной эта вожделенная высокая обеспеченность нашей семьи жилплощадью сыграла злую шутку. Но обо всем по порядку.

Итак, я была полностью предоставлена самой себе и своей интересной, всепоглощающей, престижной и «штучной» работе. Это был, конечно, не первый финансовый кризис, который мы с коллегами переживали, «пережевывали», «перерабатывали» в сценарии и экономические прогнозы. Но пандемия казалась действительно чем-то другим, «черный лебедь» из «черных лебедей», и сознание исключительности происходящих событий добавляло сил и эмоций. И забирало силы и эмоции тоже.

В первый раз мы выдохнули к майским праздникам. Локдаун продолжался, но незыблемая «святость» майских выходных укрыла под своей сенью всех сотрудников московского филиала. Нормальные люди поехали на дачу. А излишне ответственные и осторожные – вроде меня – остались в своих квартирах, не желая «кучковаться» с пожилыми членами своих семей и тем самым принести им невиданную ранее «заразу». Первые пару дней мая я отсыпалась, потом – почему-то опять отсыпалась. Мне казалось, что моя общая слабость объяснима, учитывая нагрузку двух предыдущих месяцев. К 6-му мая я почувствовала себя хуже, померила температуру: 37,5, а по ощущениям – все 39 градусов. Я заболела коронавирусом.

Изолированная в своей квартире, слабо разбирающаяся в медицинских вопросах, я вынуждена была переживать свою болезнь в одиночестве, попутно поглощая из интернета всю возможную (зачастую категорически негативную и нарочно нагнетаемую) информацию о коронавирусе.

Внезапно выяснилось, что у меня нет и, вероятно, никогда не было полиса обязательного медицинского страхования (ОМС), поскольку все предыдущие более двадцати лет я пользовалась лишь услугами добровольного медицинского страхования, которое исправно предоставлялось моими работодателями. То есть для государственной медицинской машины (а именно она, и только она, занималась мониторингом и лечением этой невиданной ранее болезни) меня просто не существовало. Государственные многофункциональные центры (МФЦ), где можно было – впрочем, с существенной задержкой по времени – получить полис ОМС, работали по записи, но и записаться к ним я не могла, поскольку была больна и должна была оставаться в изоляции. Негатив, казалось бы, наслаивался на негатив.

Шла первая волна коронавируса в России, наиболее масштабно проявившаяся именно в Москве. Ресурсов у медиков остро не хватало. ПЦР-тест мне удалось сделать платно (положительный), а лечиться по описанным выше причинам какое-то время пришлось самостоятельно, пока путем жалобы в столичный Департамент здравоохранения (сработавшей неожиданно быстро и эффективно) мне не удалось, наконец, обратить на себя хоть какую-то толику внимания государственной поликлиники.

Врачи начали время от времени меня посещать, и хотя их инструкции и рекомендации по приему медикаментов были противоречивыми (включая весь мыслимый ассортимент от чая с малиной и до противомолярийного гидроксихлорохина и противоспидной калетры – «Я вам дам это лекарство, оно очень дорогое, только вы его, пожалуйста, не вздумайте принимать: мне просто списать его надо»), формальная забота государственных эскулапов была совсем не лишней, поскольку я «заработала» 25-процентное поражение лёгких, затрудненное дыхание и прочая и прочая.

Насколько я понимаю теперь, пандемия спровоцировала у меня два уровня шока. Первый уровень, физиологический, был очевиден и долгое время казался мне корнем всех моих проблем. Я оказалась со своей болезнью один на один. Никто, – ни знакомые врачи, с которыми я консультировалась по телефону, ни официальная медицина, – в полной мере не умел интерпретировать ни симптомы болезни, ни методы ее лечения. Я потеряла опору и, будучи деятельной натурой, металась от одного способа лечения к другому, не находя удовлетворительной степени исцеления. Я, к примеру, принимала гидроксихлорохин и тут же начинала с тревогой прислушиваться к биению своего собственного сердца, поскольку кто-то из врачей предупредил меня, что данное лекарство ведет к серьезным кардиологическим «побочкам».

Конечно же, мои домашние постоянно мне звонили. Но поскольку на фоне развернувшейся в первые пандемийные месяцы общественной истерии и отсутствия какой-либо достоверной медицинской информации прогнозируемый исход моей борьбы со своим организмом (а все мои действия выглядели именно так) был до конца не ясен, и мне меньше всего хотелось тревожить родных, то я старалась не говорить им всей правды о своих бессонных ночах с провалами в забытье, затрудненном дыхании, скачках давления, приступах тахикардии и прочих негативных симптомах, а также о регулярных вызовах «скорой помощи».

Еще меньше хотелось мне подвергать своих родных опасности в случае прямого контакта, поэтому уже после того, как один из повторных ПЦР-тестов показал отрицательный результат, я решила еще неделю-вторую пробыть в месте своего добровольного заточения, объявив «табу» на общение с родственниками «в реале». Почувствовав на себе всю тяжесть этой напасти, я очень серезно относилась к риску заразить ею членов своей семьи.

Второй уровень шока, который, впрочем, долго оставался нераспознанным мною, был психологическим. Он был спровоцирован, как мне кажется, тем, что во время болезни я вдруг оказалась окончательно отрезанной от своих обычных релаксирующих мероприятий. Не только тех, которые сопровождали меня на протяжении многих прошлых лет и внезапно оказались недоступны большинству членов нашего общества –вроде поездок, прогулок на природе, походов в фитнес-центр или деловых встреч. Но и тех, которые оставались вполне доступны другим, но не мне: либо в силу моего одинокого проживания, органически переросшего в длительную самоизоляцию, либо из-за моего добровольного отказа от этих мероприятий. Сюда я прежде всего отношу личное общение с семьей и друзьями, которое я сократила до минимума, даже если это общение проходило в формате телефонных звонков. Я буквально не имела сил для длительных разговоров и не желала, чтобы мои близкие слышали, как я, словно злостный курильщик, надолго закашливаюсь в трубку.

Да, личные встречи – именно встречи офлайн, как сейчас принято говорить – с друзьями, родными, бизнес-партнерами – всегда заряжали меня и питали особой витальной энергией. Я обожаю обмен эмоциями, когда контактируешь «глаза в глаза», посылаешь импульс и получаешь ответный. И я знаю, что окружающие любят меня в общении. Во время же своей болезни и надолго после я – во многом добровольно – лишила себя любой формы личного общения «в реале».

Все, чем мне осталось заниматься в промежутках между многочасовыми ожиданиями «скорой», визитами врачей и погружением в забытье от слабости, это была работа, и в любую относительно спокойную минуту бодрствования я уходила в работу с головой, совершая тем самым огромную ошибку.

По всей видимости, поток «ужастиков» о коронавирусе, льющийся из официальных и неофициальных источников, нашел благодатную почву в моей натуре, довольно трусливой (ну ладно, скажем «осторожной») и принципиально не приемлющей экстремальных рисков. Это привело к моему, возможно, излишне серьезному отношению к опасностям, проистекающим из поразившей меня и мир болезни.

Косвенным подтверждением тому послужила милая болтовня одного доктора «скорой», большого весельчака, который уже после первых моих жалоб на мучавшие меня симптомы уверенно заявил, что я, очевидно, в профессиональной своей жизни занимаюсь «высокоинтеллектуальным» трудом. Конечно, я нисколько и не сомневалась, что произвожу самое выгодное впечатление на окружающих, поэтому не стала возражать против такого лестного утверждения, но из вежливости поинтересовалась, как это доктор догадался.

Тот ответил, что, по его опыту, много думающие люди – те, кто оперирует цифрами или большими массивами информации, а также «всякие интеллигенты типа профессоров или режиссеров» – болеют коронавирусом гораздо тяжелее, чем представители профессий, предполагающих физический труд. Кроме того, люди умственного труда гораздо внимательнее наблюдают за своими симптомами и любят их анализировать.

– Один профессор математики, – продолжал разговорчивый доктор, – повесил на стенку большой лист миллиметровки и строил графики, ежедневно по нескольку раз измеряя свою температуру, давление, сатурацию и сердечный ритм.

Я поколебалась, но все же достала из верхнего ящика тумбочки тетрадочку, в которой в форме таблички ежедневно на протяжении всей своей болезни отмечала примерно те же самые параметры.

– Вот-вот, – оживленно закивал доктор, – а вот люди простых специальностей такой фигней не страдают и не заболевают тяжело, потому что они изначально относятся к этой болезни не серьезнее, чем к обычному гриппу.

Урок

Столкнувшись с шоком физиологического характера, даже если это неизвестная и потенциально опасная болезнь, я не должна была позволить захватить меня шоку ментальному, а для этого – более осознанно продумать способы расслабления и переключения и ежедневно методично им следовать. Категорически нельзя было подолгу держать свою психику в напряженном состоянии, когда стресс от болезни сменялся стрессом от работы, а периоды расслабления наступали, пожалуй, только в моменты слабости и забытья. Во время болезни нужно было буквально баловать свой организм заботой и отдыхом. Даже если бы это не приблизило физическое выздоровление, степень моего эмоционального истощения точно была бы меньше.

Но на момент своей болезни я не смогла осознанно сформулировать и реализовать правильный план действий, а фаза первоначального шока сменилась фазой решительного отрицания…

Глава 2. Отрицание

Собственно о шоке я говорю сейчас. А в момент своей болезни я не признавалась ни себе, ни тем более окружающим в том, что я несчастна и напугана. Напротив, в любую минуту активности, когда болезнь отступала, мне казалось, что я готова бороться за себя, хотя бороться мне в действительности приходилось ни много ни мало с самой собой. Только я о том долго не догадывалась. Если бы тогда кто-то спросил меня, боюсь ли я своей болезни, я бы немедленно ответила: нет, абсолютно, я справлюсь, я привыкла справляться с любыми трудностями!

Не успев еще получить отрицательный результат ПЦР-теста, я возобновила свои занятия утренней гимнастикой, которую делала на протяжении двух десятилетий и которая, к слову сказать, на тот момент была довольно агрессивной по отношению к телу, изобилуя резкими махами, вращениями, а также такими сомнительными элементами, как трехминутная статическая планка или мостик. Я старалась соблюсти выработанную за многие годы дисциплину и ни на день не отступать от своей гимнастики, даром что в период болезни вместо привычных сорока минут мой обычный комплекс упражнений мог занимать у меня до двух часов, ибо я останавливалась в изнеможении после каждого подхода.

Один раз брат позвонил мне в тот момент, когда я делала свои утренние упражнения, и, услышав, как я тяжело дышу, сказал: «Оль, по-моему, у тебя одышка, ты что-то очень тяжело дышишь». Дышала я и вправду тяжело, но в ответ на замечание брата уверенно заявила, что это не одышка, а я, мол, просто лежала на гимнастическом коврике и задирала ноги 50 раз, что и вызвало тяжелое дыхание. Это была, конечно же, полуправда.

Помимо того, я пыталась в домашних условиях возобновить занятия танцами, даже несмотря на то, что очень быстро начинала задыхаться. Я повторяла связку за связкой из тех, что мы изучали с группой в клубе, нагрузка была изрядной, но я не желала ее замечать, рассчитывая на тот положительный эмоциональный заряд, который мне всегда давали мои «танцульки».

Наконец, как только я получила «индульгенцию» в виде отрицательного ПЦР-теста и возможность ненадолго выходить на улицу, я снова при возвращении домой начала подниматься пешком по лестнице, хотя к моменту, когда я доползала до своего 12-го этажа, сердце моё бешено колотилось и пыталось выскочить из груди. Отрицая тот факт, что ослаблена болезнью, я продолжала верить в «железную» силу своего организма.

И что уж там говорить о работе, в которой я была абсолютно бескомпромиссна по отношению к самой себе! О рабочем выгорании не было и мысли, напротив – невзирая на нестабильное самочувствие, я жадно, почти фанатично хваталась за все новые и новые задачи и, надо признать, доводила их до успешного финала, тем самым, казалось бы, еще раз доказывая себе и другим, что никаких проблем у меня нет. Я упорствовала в своем отрицании!

Общаясь с коллегами, я не могла не замечать, как они наслаждаются локдауном и высвободившимся у них временем, гуляют с детьми по солнечной майской Москве (к концу мая ограничения в Москве начали ослаблять), посещают другие города, удаляются жить и работать на загородные дачи. А я, в борьбе за свое здоровье, а заодно и за новый полис ОМС, была привязана к московским поликлиникам, врачам, МФЦ и страховым компаниям. Я невольно завидовала видимому легкомыслию своих здоровых (или переболевших легко) коллег. Они жили обычной жизнью и занимались повседневными делами. Я же, как бы плохо себя ни чувствовала, на практике имела лишь жалкий выбор из двух альтернатив – либо работать, либо лежать в постели с головной болью и ощущением слабости во всем теле.

И все равно я упорно продолжала отрицать наличие проблем и не делала ровным счетом ничего, чтобы осознанно расширить круг открытых мне альтернатив. Даже с родными встречалась крайне редко, поскольку и чувствовала себя, и выглядела больной, но не была настроена обсуждать свою болезнь и жаловаться. Я загоняла себя в угол, сама не отдавая себе в том отчета.

Каждый день, на протяжении не недель – месяцев, я просыпалась после нередко беспокойной, но все же освежающей ночи и чувствовала бодрость в теле и ясность в голове. Это чувство давало мне абсолютную уверенность, что вот уж сегодня все будет иначе

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Der Blaue Reiter – Движение немецкого экспрессионистского искусства, основанное Василием Кандинским.

Вернуться