Дара Преображенская
Оно-но-Комати

Глава 1
«Цветок Любви»

«Всё кончено, заморосил осенний дождь,

И, словно листья на ветру,

Поблекли слова любви.

…..

Все говорят, что ночь осенняя длинна,

Не так это, увы,

Мы не успели слов любви произнести,

Как наступил рассвет!»

(Оно-но Комати).

……..

Я родилась в префектуре Акита, которая находится на западной окраине Японии, так что Океан с детства окружал меня со всех сторон.

Помню, будучи беззаботным ребёнком, я часто бегала на побережье и любовалась очень красивыми окрестностями. Лодки с усталыми рыбаками иногда приставали к берегу, полные серебристой рыбы. Эти люди были бедняками, но рыба могла прокормить их, потому что многие богатые землевладельцы и даже чиновники при дворе императора Ниммё покупали много рыбы, морепродуктов, ведь это, можно сказать, была наша единственная пища. Её практически не готовили, приправляли различными соусами и ели. Говорили, император очень любил рыбу, ел с удовольствием морских ежей и очень уважал изысканные вина, поставляемые ко двору торговыми караванами из Азии.

Я, также слышала о том, что император Ниммё, был тогда ещё молодым человеком, интересовавшимся философией; говорили, также, что внешне он был очень красив, но эти слухи передавались из уст в уста, потому что доподлинно никто ничего не знал.

Простому человеку нельзя было даже помыслить приблизиться к императорскому дворцу.

Я сидела на скалистом побережье и наблюдала за тем, как вдалеке медленно накатывались волны одна на другую, растворяясь в предрассветном тумане.

Каждое утро, когда в доме до меня не было совершенно никакого дела, я любила приходить сюда и думать, думать, думать.

О чём я думала? О жизни….. Что может думать о жизни десятилетняя девочка, которая и жизни-то совсем не знает? Я слышала голоса чаек, порой мне казалось, что они поют. Наверное, это мне только казалось, потому что у меня богатое воображение.

А иногда я засыпала и видела один и тот же сон – холод, яркое солнце на небе и огромную женщину, которая превращалась в моржа. Позже рыбаки рассказали мне о северной стране, где обитают люди, поклоняющиеся силам природы и Священной Матери Моржихе. Они чем-то похожи на нас, но у них своя жизнь и верования, свои обычаи и традиции. Я считала себя довольно доверчивым человеком, однако однажды моя мама как-то сказала мне:

– Нельзя раскрываться перед тем, кто недостоин тебя, кто не зрел духом.

– Почему? – спросила я, удивившись материнской мудрости, потому что моя мать раньше всегда считалась молчаливой женщиной.

Вообще-то, так всегда принято в традиционных японских семьях, чтобы женщина часто молчала, рожала детей и следила за хозяйством.

– Разве ты доверила бы огонь неразумному ребёнку? Точно так же, не раскрывай своё сердце недостойной душе. Душа, как огонь.

Однажды я спросила у мамы:

– Что такое любовь?

Она пожала плечами, посмотрела куда-то вдаль, там очень далеко белела гора Фудзияма.

– Не знаю, людям проще любить одежды, чем душу. Любовь – это когда любят твою душу.

Честно говоря, тогда я не поняла слов мамы. Мама считалась самой красивой женщиной во всей округе, она всегда ходила мелкими шажками, как обычно ходили все аристократки. В нашей префектуре считалось большим мезальянсом, если мужчина-землевладелец, хоть и состоятельный, женится на женщине из аристократической семьи.

Позже я узнала, что он присмотрел её на ярмарке урожая риса. Никто во всём округе не верил, что такая девушка даст своё согласие на брак с простолюдином. Однако помолвка состоялась, хотя я всегда подозревала, что моя мама не любила отца, а вышла замуж за него, просто потому что она бежала от своей несчастной любви.

– Мама, а ты когда-нибудь любила по-настоящему?

Мама опустила голову, посмотрела вдаль на облако Фудзиямы и спокойно ответила:

– Иди, пора ужинать, тебя и так все давно ждут.

В тот же день я поняла, что задела очень больную для неё тему. Мне вдруг стало очень грустно. Там далеко, далеко за этим огромным Океаном существует Страна Счастья, куда отправляются все умершие души. Когда-нибудь и я отправлюсь туда…..

Мой отец Су-яма Хоякито считался одним из самых влиятельных землевладельцев в нашем округе. Он был старше матери на двадцать лет, но по его нежному взгляду, направленному на неё, я поняла, что отец по-настоящему любил мать. Утром он уходил в округ префектуры, где участвовал в совете старейшин, а вечером его повозка всегда приближалась к нашему аккуратному двухэтажному дому с красивым садом, за которым всегда следила сестра Хакира.

Она немного прихрамывала на правую ногу после падения с лошади, поэтому её никто не брал замуж.

Сначала Хакира жутко расстраивалась, уединялась, как и я же, а затем решила следить за садом. Днём она лепила из глины фигурки Будды, Хоттея и ставила их в различных уголках нашего сада. Забавно, ты гуляешь, занимаешься созерцанием, и сам Будда благословляет тебя.

Если уединение Хакиры было связано с её досадой, разочарованием, то я уходила к Океану просто, чтобы понаблюдать за рыбаками, послушать плеск волн, и на душе становилось спокойно.

Ужинали мы рано, когда солнце едва-едва заходило за горизонт.

Помимо членов нашего семейства зачастую с нами ужинали паломники, которых мама всегда привечала. Но в тот день в гостях была тётя Акира. Она приезжала к нам обычно весной перед самой посадкой риса. После посадки начинались массовые праздники, в том числе и День Общения с Предками. Этот праздник мне совсем не нравился, потому что он напоминал мне о тех, кто ушёл, и кого я очень любила.

Вот, например, в прошлом году нас покинула бабушка, знавшая много обычаев, мифов, сказаний. Бабушка всегда относилась ко мне с большой нежностью и почему-то выделяла из всех детей. Я к ней тоже привязалась, зажигала свечи в её комнате, с ярмарки привозила в подарок новое кимоно, купленное на те монеты, которые отец выделил мне лично. Я просто хотела порадовать бабушку.

– А знаете, кого я сегодня видела?

Тётя Акира уже доедала рыбный ролл, она отличалась полнотой и отменным здоровьем в отличие от мамы.

– Кого?

– Хатико, мою подругу.

– И что она делает в нашей деревне?

Акира с опаской посмотрела сначала на Хакиру, затем на меня.

– Вы даже не представляете, кто такая Хатико. Она отвечает за гарем нашего императора.

Отец попросил меня и мою сестру выйти, несмотря на то, что ужин ещё не был окончен, и к тому же, половина моей порции риса ещё не была съедена. В кухне горела одна единственная свеча, отбрасывая тусклые тени на стены и пол. Обычно слуги зажигали больше свечей, но с прошлого года свечи стали большим дефицитом, и приходилось экономить.

Покинув кухню, я всё-таки подслушала дальнейший разговор между взрослыми и тётей.

– Хатико-сан искала красивых хорошо сложенных девочек для гарема нашего молодого императора Ниммё.

– Говорят, его ничто не интересует кроме созерцания и философии.

– Не скажите, наш юный император интересуется ещё и политикой, и ему нет равных в военном мастерстве. Я сама видела его на поединке и восхищалась.

– Ты? Разве позволено женщине смотреть поединки мужчин?

Я видела, как тётя Акира тяжело вздохнула, после чего ей принесли новую порцию риса, и вопрос отца так и остался без ответа.

– Так вот, моя подруга занимается подбором девушек для гарема нашего императора.

– О, чтобы я больше этого не слышал от тебя, Акира-сан!

Отец выглядел возмущённым, а я очень удивилась тогда, почему он был так раздражён на тётушку.

– Я не была бы столь категоричной в этом вопросе, Су-яма Хоакито! Сежду прочим, в гарем должны входить самые лучшие девушки: самые красивые и самые умные. А вкусы у нашего императора весьма сложные, и требования завышенные.

– Акира-сан!

– Между прочим, ваша дочь очень даже ничего….В будущем из неё вырастет красивая девушка.

– Акира-сан! Наша дочь выйдет в будущем замуж за достойного человека и станет уважаемой женщиной, она будет содержать дом, хозяйство, и попрошу больше не заводить речь о гареме!

– Но, ведь, у Вас, дорогой Су-яма, есть ещё две дочери кроме Оно-но. Почему Вы не беспокоитесь об их судьбах? Можно сказать, Оно-но – Ваша любимица, и это может вызвать ревность и зависть других.

– Кто это сказал, что я их обделяю своей любовью?

Тётя разочарованно пожала плечами. Она считала себя утончённой аристократкой, потому что служила при дворе и знала все обычаи дворцовой жизни. Она тоже считала брак моих родителей «типичным мезальянсом», и всегда смотрела на отца сверху вниз.

– В пятницу я уезжаю в Киото, и, если Вы позволите, уважаемый родственник, я бы взяла девочек, чтобы они имели представление о городе Благоденствия.

Отец нервно передёрнул плечами:

– Нет! Они останутся здесь! Пусть приобщаются к ведению хозяйства, во всяком случае, это пригодится им в будущем. Как ты считаешь, Мий-око?

Мою мать звали Мий-око, что означало «цветок красоты», я иногда ловила себя на том, что невольно любуюсь мамой, когда смотрю на неё со стороны. Она действительно чем-то напоминала цветок с её утончёнными манерами, скромностью и … печальными глазами, наполненными любовью. Мама пожала плечами:

– Я думаю, девочкам стоит посмотреть Киото, ведь в будущем им может не представиться такая возможность.

Отец промолчал, и я поняла, что он был согласен.

– Эй, Оно-но, где ты! – окликнула меня Хакира.

Она застала меня улыбающейся и хлопающей в ладоши. Я вообще была готова подпрыгнуть до потолка, если бы могла.

– Чему это ты так радуешься?

– В пятницу мы едем в Киото вместе с тётушкой!

– В Киото?

Хакира округлила глаза от удивления.

– Ты думаешь, отец отпустит нас?

Я закивала:

– Да, отпустит, мама считает, что мы должны увидеть Город Благоденствия, пока у нас есть такая возможность. Пойдём, расскажем об этом Кимико.

Кимико – моя младшая сестра, которая всегда отличалась большим любопытством.

– Пойдём, она очень обрадуется.

Кимико едва оправилась от тяжёлой болезни, поэтому пищу ей готовили какое-то время отдельно от остальных членов семьи. Кимико действительно обрадовалась, как радуется маленькая птичка, которая впервые взлетела после долгого периода полной обездвиженности.

– В Киото!

Кимико поцеловала сначала меня, затем Хакиру, радости её не было предела. На окне стояли фигурки из глины, раскрашенные яркими красками самой Кимико ещё до её болезни. Я посмотрела внимательно на эти фигурки в лучах заходящего солнца, они выглядели ещё загадочнее, ещё необычнее. Это был бог грома Райдзин и бог ветра Фуэдзин.

– Тебе нравится? – спросила меня сестра.

– Очень нравится.

Я была заворожена увиденным.

– Неужели ты сама это сделала, Кимико?

Сестрёнка закивала, она всегда энергично кивала, когда хотела убедить собеседника в чём-либо. И, вообще, она была очень смешной. Хакира открыла окно и грустно посмотрела на заходящее вечернее солнце, окрасившее дом и стены в оранжевый цвет.

– А я бы не хотела ехать в Киото, – произнесла она с оттенком печали.

– Почему?

– Некому будет смотреть за моим садом.

Но я всё равно видела и чувствовала, что Хакира на самом деле очень хотела поехать в Киото, потому что здесь, в деревне жизнь довольно скучна и обыденна, а там…в городе всё иначе. Город живёт своей внутренней жизнью, город наполнен яркими красками.

Просто, Хакира не верит в удачу из-за своей хромоты. Она, наверное, считала себя некрасивой, хотя это было не так, далеко не так. Она обладала ясными чувствительными глазами, и я до сих пор помню этот её добрый полный нежности и грусти взгляд, несмотря на то, что уже прошло столько лет, и у меня ничего не осталось от моей жизни….ничего кроме этого дневника.

…Впервые я начала писать стихи, когда была наказана и закрыта в чулане. Помню, в тот день в наше поместье приехали дальние родственники, чтобы отметить День Поклонения Богу Луны Цукиеми. Я озорничала и по чистой случайности перевернула жертвенное блюдо для храма. Помню мама была очень сконфужена, а отец удручён из-за того, что подобное произошло прямо перед гостями. В мои времена это считалось неслыханной дерзостью.

Служанки увели меня в детскую комнату, и оттуда я слышала обрывки разговора.

– Мий-око, пойми, происшествие это нельзя оставлять без внимания, – говорил мой отец.

– Но, ведь, Оно-но, она ещё совсем ребёнок.

– И, тем не менее, она нуждается в наказании. Она должна научиться почитать Цукиеми, иначе бог разгневается на нашу дочь, и в жизни её оставит удача.

Так впервые я была заперта в чулане. Было ли это реальное наказание для меня? Возможно, тогда для отчаявшегося ребёнка оказаться в чулане среди веселья, которого он был лишён, явилось в действительности реальным наказанием. Однако, если б я знала тогда, как обойдётся со мной судьба, я приняла бы этот чулан за благо.

К тому же, я очень боялась темноты, а в чулане было темно.

– Отпустите меня! Пожалуйста, отпустите меня! Я буду почитать Цукиеми! Это блюдо с рисом случайно выпало из моих рук.

Но никто не слышал меня.

И тогда в темноте я вдруг увидела светящееся существо. Я протёрла глаза, потому что боялась, уж не брежу ли я. Однако существо не исчезало.

– Может быть, ты – коварный Кицуне, способный вселяться в людей и их сны?

Кицуне – это демон-лис с девятью хвостами, он часто появляется перед детьми, и тогда по ночам они кричат от страха. Кицуне может принимать любой облик. Однако существо улыбалось мне своею доброю улыбкой, и я поняла, что ошиблась.

– Я – твоя душа, – вдруг совсем неожиданно ответило сияющее существо.

– Но разве может душа разговаривать со мной? – удивилась я.

– А разве ты когда-нибудь общалась со своей душой?

– Нет.

– Ты была занята играми, и никогда не обращала на меня внимания. Сейчас тебе одиноко и грустно, ты наказана за свой детский проступок. Но чтобы тебе не было скучно и одиноко, ты можешь общаться со мной.

– Общаться? Как?

– Стихами, ведь я – внутренняя поэзия твоего сердца.

Я тогда была всего лишь ребёнком, и не поняла, что сказала мне моя душа. Однако затем мне показалось, что услышала какую-то грустную песню. Это пело светящееся существо, которое назвалось моей душой.

….Я дорогою грёз

Вновь украдкой

Спешу на свиданье

В сновидениях ночных –

Но, увы, ни единой встречи

Наяву не могу дождаться.

…

Печальна жизнь.

Удел печальный дан

Нам,

Смертным, всем.

Иной не знаем доли.

И что останется?

Лишь голубой туман,

Что от огня над пеплом

Встанет в поле.

……

Те слова,

Где сквозят печали и радости мира,

Привязали меня

К жизни

В этой юдоли бренной,

Из которой уйти хотела……

– Откуда эти красивые стихи? – спросила я.

– Это – твои стихи, – ответило сияющее существо.

– Мои?

– Не удивляйся, это действительно твои стихи, просто тебе нужно быть ближе со своей душой. Но сегодня тебе как раз выпала такая возможность.

Помню, в тот вечер я очень долго плакала, и меня кто-то разбудил. Это была моя старшая сестра Хакира.

– Неужели всё это время я спала? – спросила я.

– Да, ты спала. Мы решили, что тебе очень плохо в этом чулане, поэтому родители простили тебя и прислали меня.

На подносе у Хакиры я заметила рисовые шарики в соевом соусе.

– Ты принесла мне поесть?

– Конечно, должно быть, ты голодна, ведь прошло столько времени.

– А где гости?

– Они уже уехали в своё поместье «Ми-яко».

– Значит, я здесь находилась около суток?

– Да, сестрёнка. Ты, ведь, очень боишься темноты, разве не так?

– Нет, уже не боюсь, – ответила я Хакире.

В тот день о своей встрече с сияющим существом сестре Хакире я так ничего и не рассказала. Я думала, она всё равно бы не поняла меня, потому что поэзия была слишком далека от мыслей сестры. Она всегда считалаь приземлённым человеком, хотя я так до сих пор и не узнала душу Хакиры. Она была чиста, как день, светла, как солнце и умела сопереживать, а это качество я всегда ценила в людях.

С тех пор я стала уединяться на побережье Японского Моря, но раньше я сидела, просто созерцая заоблачные дали, а теперь я брала с собой немного бумаги или длинные дощечки, чтобы писать. Природа навевала на меня романтические мысли, и стихи сами собой лились из моего сердца.

Сначала я внимательно прочитывала то, что было написано мной за день под спокойный плеск прибрежной волны; затем я перестала читать. Я просто писала, но никому не показывала своих творений.

Однажды я услышала, как после ужина между собой разговаривали мои родители. Я прислушивалась к тишине надвигающегося вечера.

– Мий-око, я тебе не кажется, что наша Оно-но очень изменилась в последнее время?

– Почему Вы так думаете, господин?

– Я не думаю, я вижу.

– Возможно, наша дочь повзрослела.

– Нужно начать присматриваться к будущим женихам.

– Но, ведь, она же – ещё совсем ребёнок. Рано думать о замужестве. И потом, сначала нужно выдать замуж Хакиру.

Я слышала, как отец прошёлся вдоль комнаты.

– Учитывая болезнь Хакиры, вряд ли кто-нибудь возьмёт её замуж.

– Не говорите так, господин. Хакира – добрая девушка, и она так славно ухаживает за садом. У нас очень красивый сад.

– Согласен, Мий-око, и всё же, будущее нашей Оно-но не за горами, нужно устроить её судьбу.

О замужестве я никогда не думала, более того, я всегда относилась к подобному явлению, как к рабству в отличие от других девочек, которые только мечтали, чтобы их поскорее выдали замуж.

Через неделю после этого инцидента я показала родителям свои стихи. Прочитав, мама была поражена.

– Откуда ты взяла это, Оно-но?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Из своего сердца.

Мама поцеловала меня и прошептала:

– Ты – мой цветок любви, когда-нибудь твои стихи будут ценить потомки.

Уходя и закрыв за собой двери, я услышала:

– Но задача женщины не в том, чтобы писать стихи, Мий-око. Она должна удачно выйти замуж и родить детей.

– Разве Вам не понравились эти стихи, господин? При дворе императора они бы имели большую ценность.

– Двор императора – не судьба нашей дочери, Мий-око. Больше мы не должны наказывать её за детские шалости, иначе она замкнётся сама в себе.

…..Спустя три недели Хакира, я и Кимико вместе с тётушкой Акирой ехали в её карете и любовались видами молодого Киото. Нам пришлось для этого преодолеть большое расстояние через несколько селений и холмистую местность, испещрённую болотистыми рисовыми полями.

Нас приветствовали крестьяне, потому что карета моей тётушки имела очень яркий вид, эта карета принадлежала самой смотрительнице гардероба наложниц гарема. «Неужели император способен внушать такой большой страх своим подданным?» – подумала я, рассматривая из окна великолепные окрестности.

Вообще, природа в Японии очень красива, а особенно это бывает в марте, когда начинает цвести сакура. Как говорят монахи, в такое время сама богиня Гуань-Инь спускается на землю. Огромный вулкан Фудзи-яма возвышается над близлежащими окрестностями и мелкими поместьями, а там дальше красуются пагоды.

Цветущая сакура наполняет окрестности розовыми оттенками. Однажды я даже попыталась зарисовать один из этих видов, получилось у меня совсем неплохо. Я помню, что подарила этот рисунок Кимико. Сестра захлопала в ладоши и поцеловала меня:

– Как красиво!

По пути в Киото мы заехали в один монастырь. Тётушка Акира вышла, защищаясь от палящих лучей Солнца своим маленьким аккуратным зонтиком, как это делали типичные аристократки. Мы с любопытством уставились на тётушку.

– Тётя Акира, куда Вы? – спросила я, как та, что отличается дерзостью из всех троих.

Но тётушка вовсе не сочла мой вопрос за дерзость, она просто улыбнулась мне:

– Девочки, подождите меня здесь, я хочу вас кое с кем познакомить.

Слова тёти Акиры заинтриговали меня, однако я промолчала. Через некоторое время тётя вышла из пагоды в сопровождении буддийского монаха, который с почтением поклонился и поприветствовал нас.

– Акайо, – представился монах.

В ответ мы тоже поклонились ему.

«Акайо» означает «умный человек», и действительно, в глазах этого человека, как мне показалось, сияли ум и добродетель одновременно – довольно редкое сочетание качеств в одном человеке. Монах представлял собой молодого мужчину в одежде ярко-жёлтого цвета, на его голове была «сугэгаса» – шляпа из осоки, чтобы защититься от солнца. Загар говорил о том, что долгое время монах проводил в разъездах.

– Это и есть Ваши племянницы, Акира-сан?

– Да, ну, как они Вам, досточтимый Акайо?

Монах по очереди посмотрел на нас, несколько дольше остановившись на мне своим проницательным взглядом. Я даже смутилась от этого долгого взгляда.

– Они у вас замечательные, Акира-сан.

– Я всегда опекала девочек, но особенно больше времени я стала уделять им после смерти моего мужа, г-на Йори.

Монах вздохнул:

– Да, Ваш муж был уже солидным человеком. Император, говорят, был очень доволен им.

– Вы имеете в виду императора Дзюнно?

– Я застал почившего ныне императора лишь ребёнком. Теперь же, когда его сменил наш нынешний молодой император Ниммё, говорят, он мало интересуется политикой, предаётся больше созерцанию, даже не замечая, сколько врагов вокруг него.

Тётушка Акира только махнула рукой.

– При дворе сейчас творится такое, что я предпочитаю держаться в стороне, страшась попасть «под горячую руку судьбы». Императрица-мать Татибана удалилась в свои покои и вообще не желает видеть никого.

Акайо улыбнулся:

– Вижу, Вы, всё же, увлечены двором, хотя и стараетесь скрыть это от самой себя, Акира-сан.

Слова монаха смутили тётушку, но она сразу же нашлась:

– Ну, что Вы, уважаемый Акайо! Наоборот, в последнее время я вообще отдалилась от двора.

– Насколько мне известно, наши августейшие особы нуждаются в Ваших услугах. Они выглядят всегда безупречно благодаря Вашим стараниям, ведь смотритель гардероба гарема – весьма важная должность.

– Конечно, я не собираюсь просить об отставке, тем более, и деваться-то мне больше некуда. И потом, я хочу устроить судьбу моих племянниц, учитывая то, что их мать, моя сестра Мий-око Хоакито имеет аристократическое происхождение. Я уже рассказывала Вам, отец Акайо, об этом скандальном мезальянсе. А всё из-за того, что Мий-око так была влюблена в того самурая, что была готова броситься в омут головой, особенно когда их разлучили.

Тут тётушка замолчала, поняв, что сболтнула лишнее. Мы на некоторое время остановились в монастыре, выпили чая, подкрепившись сладкими рисовыми шариками, чтобы продолжить дальнейший путь. Напоследок, когда мы уже собирались уходить, монах Акайо обратился ко мне с очень неожиданным вопросом:

– Чем же Вы увлекаетесь, юная госпожа?

– Когда я свободна от домашних обязанностей, я смотрю на гору Фудзияма, слушаю плеск волн о прибрежные скалы….и пишу стихи.

– Стихи? Ведомо ли, чтобы женщина писала стихи?

– Я слышала о некоторых придворных поэтессах и о том, что многие восхищаются их стихами.

Монах переглянулся с тётей:

– Думаю, Вашу племянницу ждёт прекрасное будущее.

– Я уверена, всех моих племянниц ждёт прекрасное будущее.

Проницательный взгляд монаха Акайо встретился с моим.

– У неё особая миссия, дорогая Акира-сан и…., что-то подсказывает мне, что эти стихи останутся на века.

– Но ведь, Вы ещё ни разу не видели моих стихов, – наивно возразила я.

– А мне и не нужно, достаточно того, что я вижу Ваши глаза и их глубину.

Тётушка кашлянула:

– Спасибо за чай, мы, пожалуй, поедем. Девочки, идите садитесь в повозку, а мне нужно перекинуться ещё парой слов с г-ном монахом.

– Подождите, я хочу кое-что оставить на память Вашей талантливой племяннице, Акира-сан. Как её имя?

– Оно-но из рода Комати.

Он скрылся в стенах пагоды, затем появился через какое-то время с листом бумаги. Это была дорогая рисовая бумага, которую производили в этом монастыре.

– Держите, юная дама.

Он протянул мне лист, я посмотрела в нерешительности на тётушку, затем на заинтересованных сестёр. Такое внимание к моей персоне со стороны буддийского монаха, уважаемого при императорском доме, явилось событием весьма неординарным.

Тётушка кивнула, было видно, что её терпение подвергалось больщому испытанию.

– Что это?

– Разверните, и Вы всё увидите сами.

На листе был изображён портрет очень необычной женщины с крупными чертами лица, миндалевидными, как у иноземцев, глазами и завитками чёрных волос. Её взгляд был задумчив, направленный как бы сквозь меня.

– Кто это?

– Поэтесса Сапфо, – ответил монах.

– Я никогда не слышала это имя.

– Она жила на острове Лесбос.

– А где это?

– В Греции в стране Солнца и богов.

– Значит, она уже умерла?

– Мы умираем и возрождаемся вновь. Таков порядок Бытия, – ответил Акайо. Он посмотрел куда-то вдаль, взгляд монаха стал каким-то грустным и задумчивым.

– Несколько лет назад мой брат Кенджи уехал с торговым судном в Грецию в поисках своего счастья. Я уговаривал его остаться, но он не послушал меня. А год назад мне передали, что он погиб в мятеже против местных властей. При нём был найден этот лист бумаги.

Я ещё раз посмотрела на портрет Сапфо, её задумчивые глаза.

– Но, ведь, тогда, г-н, получается, Вы отдаёте мне то, что дорого Вам.

– Возьмите этот портрет, что-то подсказывает мне, что он вдохновит Вас на многое и будет помогать Вам в будущем.

– Девочки, идите в повозку.

Я поклонилась Акайо, и, спрятав портрет, последовала за сёстрами.

В жизни мы встречаемся со многими людьми, общаемся с ними, затем судьба уводит нас от этих людей. Однако бывают те встречи, которые оставляют след в нашей душе и в нашем сердце.

Что-то подсказывало мне, что эта встреча явилась судьбоносной для меня. Кроме того, монах Акайо не посмеялся над тем, что я пишу стихи, напротив, он отнёсся к моему увлечению серьёзно в отличие от остальных людей, которые подшучивали надо мной. Я прониклась уважением к этому человеку. Благодаря своему острому слуху, садясь в повозку вместе с сёстрами, я услышала, как тётушка Акира, понизив голос, произнесла:

– Прошу Вас, г-н Акайо, не нужно девочке в таком возрасте говорить о том, что она станет великой. Это лишь вырастит гордыню в её душе.

– В душе Вашей племянницы нет гордыни. Её сердце чисто и непорочно.

– Однажды порок может появиться.

– Не думаю.

– Почему Вы так уверены в этом?

– В душе девочки с такими печальными глазами не может жить порок.

– Оно-но просто очень развитый ребёнок и не по годам умна.

Я раскрыла зонтик, чтобы скрыться от палящих лучей Солнца, наша повозка двинулась по направлению к Киото – «городу мира и покоя».

……..

Киото поразил меня намного больше, чем я сама ожидала. Мы ехали по довольно широкой улице, по краям которой располагались красивые особняки местной знати.

Однако сначала наш путь лежал через «улицу артистов». Весёлые музыканты прямо на открытом воздухе разыгрывали свои представления. Мимоходом я бросила заинтересованный взгляд на одного человека, считавшегося, по-видимому, заклинателем змей, который подбрасывал в воздух ужей и ловил их на лету, как ни в чём ни бывало. От радости я даже захлопала в ладоши.

– Здорово!

– Оно-но, веди себя прилично! – пристыдила меня тётушка, – в этом городе я пользуюсь большим уважением. Что тебя так обрадовало?

Я показала на оставленного позади заклинателя змей.

– Ну, и что здесь особенного? В Киото таких проходимцев очень много.

– Тётушка Акира, уверяю Вас, Ваша репутация не пострадает. Позвольте мне ещё раз взглянуть на заклинателя змей. Пожалуйста. Я обещаю Вам, что не стану больше озорничать.

Тётушка Акира с сомнением посмотрела сначала на меня, затем на сестёр. Кимико и Хакира не на шутку были напуганы, они боялись змей в отличие от меня.

– Хорошо. Эй, возница, остановись и позови-ка сюда вон того бродягу.

Концом своего зонта от солнечного света тётушка указала в сторону заклинателя змей. Когда он поравнялся с нами, я вышла из повозки и присмотрелась к бродяге. Это был молодой человек лет двадцати пяти, одетый довольно бедно, однако ловкость его рук поражала и удивляла меня. За спиной его был перекинут холщовый мешок, иногда приходящий в движение, оттуда раздавалось громкое шипение змей.

– Кто ты? – спросила я.

– Шуджи, – произнёс бродяга и низко поклонился мне. Я была польщена его совсем не показным почтением к моей персоне.

– Моё имя Шуджи, я – покоритель змей. Меня часто приглашают на представления в императорский дворец.

– Для чего?

– Наш император любит представления со змеями.

– Неужели он совсем не боится змей?

– Нет, наш император очень мужественный человек.

– Оно-но, нам пора ехать!

Тётушка передёрнула плечами:

– Оно-но, мы опоздаем к обеду. Верх неприличия! Оставь ты этого странного бродягу.

Я посмотрела на Шуджи:

– Где я могу найти тебя? Мне бы очень хотелось посмотреть на твоё представление.

Он протянул мне небольшую фигурку из глины, покрытую снаружи лаковой глазурью. Это была фигурка рыбы.

– Возьмите это, г-жа, фигурка приведёт Вас ко мне.

– Оно-но, что за дерзость и невоспитанность!

Я наспех попрощалась с Шуджи, зажав фигурку в своей ладони и поспешила к тётушке.

Она жила в роскошном особняке на холме вокруг императорского дворца. Особняки знати располагались так, что с балкона дворец был виден, как на ладони, и ты могла видеть всё, что там происходило.

Нас встретили слуги, которые сразу же взяли багаж тётушки и начали перетаскивать его в дом. Слуги были одеты ничуть не хуже и не беднее, чем сама их госпожа: на них были красные лёгкие кимоно «юката» с чёрным поясом «оби».

В доме тётушки то здесь, то там красовались антикварные вещицы и статуэтки японских гейш, самураев. Возможно, либо муж тётушки, либо она сама были увлечены искусством.

Мне была выделена отдельная комната на втором этаже по соседству с комнатами Хакиры и Кимико. На некоторое время в доме тётушки воцарился переполох, однако вскоре всё стихло. Нас позвали к обеду, происходившему в очень торжественной обстановке в гостиной; наверное, подобный порядок всегда принят у аристократов; многое мне показалось непривычным, вычурным, потому что всё в нашем доме было простым, и я чувствовала больше внутренней свободы. Зато смена окружавшей меня обстановки пошла мне на пользу. Мои депрессии и задумчивость прошли; отныне я была занята внешней жизнью, нежели внутренней.

По ночам мне снилась гора Фудзияма, слышался плеск Океана, а днём я наблюдала за тем, что происходило во дворце. Правда, там ничего не происходило. Но мне было ничего не важно, я хотела увидеть императора, хотя за вычурными экипажами, подъезжавшими ко дворцу, я почти не могла разглядеть людей.

……К обеду подали токасоба с соевым соусом, проростками сои и кусочками свинины. Тётушка хотела приучить нас к этикету, потому что пророчила нам большое будущее при дворе вопреки желаниям отца, который хотел выдать своих дочерей замуж за сыновей соседних землевладельцев; он считал, что двор – это гнездо порока и сладострастия, которые разъедают, разлагают душу.

– Что он понимает! – возмущалась тётушка, – Тупой мужлан! Неужели и меня, уважаемую Акиру-сан, вдову придворного чиновника, он считает «обителью порока»?

Мы молчали, поглощая рис, лапшу, переглядывались между собой и глядя на раздувающуюся от возмущения тётушку. У каждой из нас было своё на уме. Например, Хакира мечтала, что со временем создаст роскошный сад, куда однажды «прилетят боги»….. Кимико мечтала об удачном замужестве, ведь её хорошенькое личико волновало многих.

Я мечтала увидеть самого императора. Если бы тётушка узнала о моей заветной мечте, она прочла бы мне длинную проповедь, насчёт того, что за подобную мечту меня могли казнить, ибо нельзя просто так увидеть императора и проявлять непочтение к Сыну Дракона. Но она не знала этого, и всё было спокойно.

На 7 июля, праздник Танабата мы ходили к реке, чтобы привязать написанные на бумаге свои желания к стеблям бамбука.

Я написала на полоске бумаги своё желание, только в отличие от моих послушных сестёр решила никому не показывать эту полоску.

– Неужели, ты не покажешь тётушке Акире? – спросила меня Кимико.

– Нет, не покажу.

– Но тётушка выразила желания посмотреть на наши желания.

– Я думаю, Кимико, если ты покажешь своё желание тётушке и вообще любому другому человеку, то оно не сбудется.

– Ты так думаешь? – удручённо произнесла моя симпатичная младшая сестричка.

Я энергично закивала и хотела, чтобы сила моей уверенности передалась и Кимико.

– Да, вполне уверена.

– Но тётушка…..

– Не важно, что хотела бы тётушка. Важно, что хочешь ты.

– И всё же, я покажу своё желание тётушке Акире, – неуверенно возразила мне Кимико.

– Хорошо, вот увидишь моё желание сбудется, а твоё – нет.

– Давай поспорим на рисовые шарики, которые ты отдашь мне после ужина, если моё желание действительно сбудется, а твоё – нет.

– Давай.

Азарт считался моей второй натурой, я, разумеется, согласилась.

Танабата – праздник звёзд. Согласно легенде, в эту ночь встречаются звёзды Пастуха (Альтаир) и Пряхи (Вега), разделённые Млечным Путём. В ночь на 7 июля нужно загадать своё заветное желание, затем написать его и привязать к стеблю бамбука.

Всю ночь перед этим я не спала, мне снился дворец, снился император, только, к сожалению, я совсем не видела его лица. А днём после нашей совместной прогулки по рыночной площади, когда тётушка прилегла ненадолго уснуть, я сбежала. Я хотела, во что бы то ни стало разыскать заклинателя змей Шуджи, поэтому захватила с собой фигурку рыбы, которую он подарил мне накануне.

Преодолев два квартала, я повернула на дворцовую площадь, прячась от жары, я старалась держаться в тени сакур. Это была длинная аллея сакур, а весной, когда деревья были в цвету, по всей площади разливался великолепный аромат. Этот аромат и привлёк меня сюда. Сердце билось в моей груди так, что, вот-вот готово было выпрыгнуть из неё. О, если бы моя тётушка узнала о моих намерениях, она, во-первых, тотчас пришла бы в неистовый гнев, а, во-вторых, на следующий день отправила бы меня обратно к родителям.

Я подошла к воротам, где стояли два стража-самурая, настороженно осматривая окрестности. Видя, что я «ошиваюсь» здесь совсем не по делу, один из самураев обратился ко мне:

– Эй, девочка, что тебе здесь нужно?

Я показала стражу глиняную рыбу, совсем не испугавшись его грозного вида.

– А-а, ты, наверное, ищешь здесь этого бродягу заклинателя змей?

– Разве он действительно такой известный человек? – удивилась я.

– Он часто бывает здесь по приглашению самого императора, но сегодня его не было, так что иди себе и не путайся под ногами.

Я посмотрела на его острую саблю, заткнутую за пояс. Ходили слухи и легенды о том, что, будто, самурайской саблей можно было легко разрезать человеческое тело, словно, лист дерева. У меня сразу же испортилось настроение, ведь поле обеда мне придётся делиться с Кимико своими рисовыми шариками. Я взглянула на высокие стены императорского дворца; казалось, они простирались до самого неба, но я-то знала, что это была всего лишь иллюзия. Был очень пасмурный день, однако дождя не было, и я прошла вдоль стены. Я не хотела возвращаться обратно, ведь тётушка ещё спала, а Кимико знала, что я возвращусь домой, так и не увидев императора – она понимала, это было очень дерзкое желание для обычной девочки, которая увлекается поэзией. Обычному смертному не дано видеть императора. Вдруг я увидела небольшую открытую калитку, которую вряд ли можно было заметить с такого расстояния, но у меня очень зоркий глаз. Терять мне больше было нечего, и я тихонько шмыгнула внутрь в открытую калитку. Через мгновенье я очутилась в таком великолепном месте, что была очень удивлена этой красотою. Вокруг стояли цветущие сакуры, под одной из них стояла маленькая очень аккуратная беседка. Я села за скамью беседки и огляделась по сторонам.

«Я стану приходить в этот сад каждый раз, – пообещала я сама себе, – и тётушка ни о чём не узнает».

Вдруг какой-то шорох заставил меня насторожиться и спрятаться в тени сакур. В калитку вошёл молодой человек в одежде самурая, он присел на скамью, посмотрел на свою саблю и о чём-то задумался, а я в это время была занята разглядыванием молодого воина. Он был красив, статен; казалось, его внимательный взгляд мог уловить мельчайшую подробность окружающего пейзажа.

«Мне нужно скорее уходить отсюда», – подумала я, и я сделала бы это, совершенно не замеченной, если б я не чихнула. Самурай вскочил и огляделся по сторонам.

– Кто здесь?

Моё долгое молчание ещё сильнее насторожило его, он обнажил саблю.

– Выходи, иначе если я тебя найду, то не пожалею.

Он замахнулся саблей в тот момент, когда я покинула своё укрытие. Самурай спрятал саблю, подошёл ко мне и очень внимательно посмотрел на меня.

– Кто Вы?

– Меня зовут Оно-но.

– Оно-но….никогда не слышал такого странного имени.

– Оно вовсе не странное…..Просто, я не здешняя.

– Не здешняя?

– Мой дом находится в округе Акита.

Самурай снова присел на скамью в беседке.

– Это – императорский сад. Как ты сюда попала?

Я рассказала ему свою историю с заклинателем змей, человек слушал меня, ни разу не перебив.

– Так Вы тоже увлекаетесь змеями? – спросил меня молодой воин, казалось, он был очень удивлён.

Я закивала:

– Да.

– А я думал, что девочки боятся змей.

– Я не боюсь, – солгала я.

Восхищение читалось в его глазах.

– Вам бы очень хотелось увидеть императора? – спросил меня самурай.

– Очень, – созналась я.

– Хорошо, я передам заклинателю змей и императору, что кроме него в Киото есть ещё любители подобных представлений.

Кто-то направлялся к беседке, воин отпустил мою руку, которую до этого крепко держал.

– Идите, приходите сюда в следующий раз, я буду ждать.

….В тот день мне пришлось отдать Кимико все свои рисовые шарики – увы, моё желание не сбылось, я увидела не императора, а простого самурая.

Глава 2
«Опавшая сакура»

«В заливе этом

Нет морской травы,

О, бедный мой рыбак!

Ты этого, наверное, не знаешь?

И от усталости изнемогая,

Всё бродишь здесь.

.

Думала, что они мне,

Эти белые облака,

Над вершиною гор?

А они меж нами всё выше и выше

Встают…»

(Оно-но Комати).

……..

Кимико в тот день действительно торжествовала. Конечно, ведь она получила дополнительно такое вкусное лакомство. Что касается меня, то я совсем не была голодна в тот день. Мне очень хотелось пойти в тот сад цветущих сакур, но у меня никак не получалось – тётушка не сводила с меня глаз.

Быть может, она уже что-то заподозрила, так как Хакира почти безвылазно сидела в отведённой для неё комнате, продолжая мечтать о своём «саде Созерцания».

Кимико украшала поделки, лепила из глины различные фигурки. Что касается меня, то я вела довольно скрытный образ жизни, и это настораживало тётушку.

– А кого же ты видела в том саду? – продолжала спрашивать меня Кимико, – если это был не император, то кто же тогда?

– Один молодой самурай.

– Красивый?

– Да.

Кимико смущённо заулыбалась.

– И он действительно звал тебя в этот сад?

– Да, он сказал, что позовёт императора и заклинателя змей.

– Заклинателя змей? Это того самого бродягу, которого мы встретили в первый раз по пути в Киото?

– Император любит представления со змеями.

– А ты не боишься встретиться с самим императором?

Кимико оторвалась от своих глиняных фигурок и посмотрела на меня.

– Говорят, он очень грозный, и его боятся даже сами демоны, в том числе, и Кицуне.

– Сам Кицуне боится нашего императора? – удивилась я.

На праздник Танабата тётушка подарила мне веер с изображением пагоды и стаи аистов. Веер мне несомненно понравился, и я непременно решила пойти в сад с беседкой, захватив его с собой, ведь обладание таким прекрасным веером могло подчеркнуть мою аристократичность. После ужина я подозвала к себе Кимико и прошептала ей на ухо:

– Сестрёнка, ты должна мне помочь.

– Помочь? – удивилась Кимико.

– Я хочу пробраться в этот сад, куда тот самурай приведёт самого императора, а затем я расскажу тебе и Хакире, какой он, наш император, и так ли он грозен, как о нём говорят.

Эти слова, казалось, озадачили Кимико. Она посмотрела на закрытую дверь комнаты Хакиры.

– Наша сестрица не очень-то интересуется дворцом.

– Ну, тогда я тебе расскажу обо всём. Разве тебе не интересно?

– Как же я смогу тебе помочь?

– Отвлеки тётушку, а в это время я уйду из дома.

– О, боги….но, ведь, это же очень опасно, Оно-но.

В карих глазах Кимико я прочла сомнение, которое бушевало в её душе. Но я была не из пугливых в отличие от моих сестёр, мне хотелось встретиться с самим императором, увидеть его; правда, это желание было действительно очень дерзким, и всё же….

– Хорошо, я помогу тебе, – произнесла моя младшая сестра, – только пообещай мне, что вернёшься очень быстро. Пообещай, Оно-но, а то я не стану тебе помогать.

– Обещаю.

….Через день мне удалось сбежать из дома тётушки и дойти до заветной калитки. Она оказалась чуть приоткрытой, как и в первый раз.

Я вошла в сад и увидела молодого самурая на том же самом месте. Он сидел на скамье, по-прежнему задумавшись над чем-то и разглядывая свою саблю. Однако, когда самурай увидел меня, он улыбнулся, отвлекшись от своих дум.

– А-а, это ты, Оно-но. Третий день я прихожу сюда, а ты так и не появлялась здесь. Что же привело тебя сюда на этот раз?

– Я сбежала от тётушки, она целый день следит за мной.

Самурай сорвал цветок нежной сакуры и протянул его мне:

– Ты похожа на этот цветок сакуры.

Честно говоря, я никогда раньше не задумывалась над тем, как я выглядела; мне казалось, вполне естественным быть ближе к природе, созерцать облака, туманные дали и горы. Однако слова самурая смутили меня, хотя я старалась не показать своего смущения; придворный этикет и флирт были мне не знакомы.

– Вы всё ещё не назвали своего имени. Наверное, Вы являетесь личным телохранителем нашего императора.

Тон мой мог показаться проявлением дерзости, и, если бы мои вопросы услышала тётушка Акира, она пришла бы в ужас, однако молодой самурай вполне благосклонно отнёсся к моему любопытству.

– Тебя интересует моё имя? Что ж, меня зовут Тэкэо.

– Что означает «благородный человек», – произнесла я, разглядывая дорогие одежды и украшения самурая. Должно быть, он был приучен к роскоши, хотя весь его вид говорил о том, что этот человек был лёгок на подъём и отличался мужеством.

– Верно, мои родители назвали меня так, потому что они всегда хотели, чтобы я был благородным.

– Вы живёте в этом дворце?

Самурай кивнул.

– По-моему, совсем неплохое место, чтобы каждое утро встречать здесь рассвет и заниматься самурайскими практиками, ты не находишь?

– С Вами трудно не согласиться, господин. И, тем более, Вы отличаетесь от остальных самураев.

– Отличаюсь?

Казалось, Тэкэо был очень удивлён.

– И чем же я отличаюсь?

– Вы слишком разговорчивы для самурая.

Молодой человек нахмурился:

– Значит, я не самурай?

– Этого я не говорила, г-н. Просто, Вы совсем не похожи на тех грозных воинов, которые стоят на страже во дворце.

Я была тогда ребёнком и вела себя с той детской непосредственностью, какая обычно бывает свойственна детям. О, если б я знала тогда, куда заведёт меня моя судьба!

Самурай написал своё имя на песке концом своей сабли.

– Этот иероглиф означает моё имя.

– Вы неплохо пишете.

Я огляделась, на мгновенье мне показалось, что запах цветущей сакуры стал ещё сильнее, он опьянил меня. Ничего подобного я не чувствовала раньше.

– Где же император и заклинатель змей? – спросила я.

– А ты ждёшь императора?

– Конечно, я хочу увидеть, как Шуджи укрощает змей. Вы обещали мне, г-н, в прошлый раз, если я приду сюда. И вот я пришла.

– Император уехал из Киото, а Шуджи тоже нет во дворце.

Я с грустью вздохнула:

– Ну вот, значит, и в этот раз моему желанию не суждено сбыться.

Молодой самурай с таким интересом посмотрел на меня, что мне пришлось ему рассказать о своём пари с Кимико.

– Значит, ты проиграла?

– Разумеется, и Кимико целый день ела мои рисовые шарики, которые я так люблю.

– Хорошо, следующий раз тебе принесут целую гору рисовых шариков, потому что твоё желание обязательно сбудется.

– Вы уверены в этом, господин? – спросила я, уже представив себе эту самую гору.

– Вполне.

– Значит, я действительно увижу самого императора?

– Увидишь. Ты действительно увидишь его.

Молодой самурай улыбнулся, при этом на его щеках заиграли ямочки.

– Значит, ты гостишь в Киото у своей тётушки?

– Да.

– И чем же ты занимаешься?

– В округе Акита я хожу на побережье, смотрю на гору Фудзияма, слушаю плеск волн, ударяющихся о скалы…..и пишу стихи.

– Ты пишешь стихи?

Молодой самурай даже встал от удивления.

– Я впервые слышу о том, что маленькая девочка может писать стихи.

Я обиделась и надула губы.

– Не такая уж я маленькая, как Вы думаете, г-н. Мои родители уже поговаривают о моей будущей помолвке с сыном соседа-феодала.

– Вот как?! Ну, тогда прочти что-нибудь из своей поэзии. Здешние придворные поэты не очень-то балуют нас своими произведениями.

– Вы действительно хотели бы послушать мои стихи?

Молодой самурай кивнул:

– Действительно, что-то подсказывает мне, что они воистину прекрасны.

Я закрыла глаза и погрузилась совсем в иную реальность, я услышала плеск волн, и мне на мгновенье вдруг показалось, что я находилась совсем не здесь, в дворцовом саду среди множества цветущих сакур.

….Вот и краски цветов

Поблекли,

Пока в этом мире

Я беспечно жила,

Созерцая дожди затяжные

И не чая скорую старость.

.

Я дорогою грёз

Вновь украдкой

Спешу на свиданье

В сновидениях ночных –

Но, увы,

Ни единой встречи

Наяву не могу дождаться…..

.

Печальна жизнь, удел печальный

Дан нам, смертным

Всем.

Иной не знаем доли.

И что останется?

Лишь голубой туман,

Что от огня

Над пеплом встанет поле.

.

Те слова,

Где сквозят печали

И радости мира,

Привязали меня

К жизни этой,

Юдоли бренной,

Из которой уйти хотела….

……

Когда я закончила, воцарилось молчание, которое, казалось, могло продлиться до бесконечности. Я открыла глаза и увидела Тэкэо, сидящего на скамье с закрытыми глазами и отрешённого от всего.

– Я закончила, – едва слышно прошептала я. Я не хотела нарушать его душевное уединение.

Наконец, Тэкэо открыл глаза и посмотрел на меня, но это был уже совсем другой взгляд – взгляд человека, побывавшего в сказке и сброшенного на землю в гущу страстей. Он нахмурился:

– Я не верю, что это – твои стихи, – сказал самурай.

– Не верите, г-н? Но…как же…?

– Такие прекрасные стихи не могла написать обычная девочка, интересующаяся змеями.

– Но это – мои стихи, г-н, хотите Вы в это верить, или нет.

Его сосредоточенный взгляд пытался что-то найти в моём; самурай крепко сжал мою ладонь.

– Читай ещё! Моя душа погружается в океан Спокойствия, когда я слышу твои стихи.

– Мне нужно возвращаться в город. Тётушка Акира, наверное, давно хватилась меня. Я могу подвести Кимико, и она из-за меня будет наказана.

– Возвращайся. На днях я буду ждать тебя здесь.

Он отпустил мою руку и с печалью взглянул на меня.

– А теперь уходи, иначе я не выпущу тебя отсюда.

Я покинула сад и благополучно возвратилась домой, однако дома тётушка Акира встретила меня со скорбью на лице.

– Где ты была, Оно-но?

Слуги были заняты сервировкой стола перед обедом, но тётушка не обращала внимания на эту суету. Пахло мисо. Я очень люблю мисо, однако в тот момент я дрожала от того, что вокруг меня витала печаль.

– Что случилось, тётушка? – спросила я.

– Пришло письмо от твоего отца. Твоя мать Мий-око, тяжело заболела. Вам нужно возвращаться домой. Через день я сама отвезу вас обратно.

– Что случилось с матушкой?

Кимико за обедом плакала, Хакира была грустна, мне показалось, что она даже стала сильнее хромать. Рыбки в небольшом аквариуме тоже вели себя беспокойно, будто, наши человеческие чувства передались и им. Тётушка отложила в сторону свой веер и серьёзно посмотрела на меня.

– Похоже, в этом доме кроме меня есть ещё один разумный человек, и этот человек – ты, Оно-но. Поэтому я скажу без обиняков, несмотря на то, что ты – ещё ребёнок.

– Так что же случилось, тётушка?

Я горела нетерпением, однако согласно правилам аристократического этикета, я должна была проявить спокойствие.

– Ваша матушка больна, и вы должны поехать обратно, чтобы быть с ней.

– Неужели всё так плохо, тётушка?

Она пожала плечами, нервно прошлась вдоль комнаты.

– Завтра мы пойдём в храм и сделаем великану Фурукакудзю пожертвование.

Фурукакудзю – это божество, которое по поверьям моих предков могло принести счастье человеку. Правда, боги очень изменчивы и капризны, им нужно постоянно делать пожертвования, их нужно ублажать. Если ты по какой-то причине пропустишь пожертвование, особенно на Сэцубун (канун Нового года), то жди ударов судьбы.

Тётушка почитала Фурукакудзю, в её алтаре стояли статуэтки божества, и каждый праздник этим статуэткам подносились цветы. Тётушка подозвала к себе одну из служанок.

– Подай-ка мне мои сандалии, гэти, и вели заложить повозку.

– Слушаюсь.

Служанка почтительно поклонилась своей госпоже и принесла гэти.

– Куда Вы хотите ехать, тётушка? – спросила я.

Кимико всё ещё рыдала, а Хакира сидела, молча, грустно смотря за окно, откуда была видна почти вся окрестность Киото. О чём она думала, я не знала, Хакира вообще в последнее время была очень молчалива и неразговорчива.

– Да успокой ты эту Кимико! – в раздражении воскликнула тётушка.

Я обняла сестру и прижала её к своей груди. До сего момента я не понимала того, что истинная близость между двумя людьми проявляется в горе, когда они могут поддержать друг друга.

– Я направляюсь к монаху Акайо, – сказала тётушка, – хочу сделать пожертвование, – она снова серьёзно взглянула на меня, – а ты останешься за старшую.

…..На следующий день перед самой поездкой мне вновь удалось выскользнуть из дома тётушки, пока она была занята обрядами.

Я нашла ту заветную калитку, вошла в сад с сакурами, однако в тот день сад был абсолютно пуст; поднялся сильный ветер, оборвав прекрасные нежные цветы.      Главная сакура возле беседки казалась опавшей и больной, лишённая человеческой любви и тепла. Я прижалась к сакуре, чтобы поделиться с ней своим теплом, однако на миг мне показалось, что душа дерева умерла.

Я зарыдала, потому что почувствовала такую большую печаль, что была не в состоянии справиться с нею. Я наклонилась и закопала под сакурой фигурку рыбы, подаренную мне заклинателем змей Шуджи. Это было моим прощанием с садом сакур. О, если б я знала тогда, что сюда мне ещё предстояло вернуться.

– Прощай, – прошептала я.

Я взглянула на скамью, на которой сидел день назад молодой красивый самурай. Скамья была пуста, покрытая цветами сакуры.

– Прощай, – «услышала» я душу сакуры.

Тот день я провела в молчании, и это было не похоже на меня, потому что обычно я проявляю живой интерес ко всему, что меня окружает. Но даже такая перемена во мне не вызвала удивление тётушки Акиры, она была поглощена своими собственными мыслями.

За ужином все, также, молчали, монах Акайо смотрел на меня и думал о чём-то своём. На прощанье перед тем, как я села в повозку тётушки, Акайо сжал мою левую ладонь и произнёс те слова, о которых я затем буду долго вспоминать даже по прошествии многих лет:

– Что бы ни случилось, что бы ни произошло в твоей жизни, через какие бы перипетии тебе ни пришлось пройти, не оглядывайся назад. Просто прими всё и иди дальше.

– Вы даёте мне напутствие, г-н?

Акайо кивнул:

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Оно-но.

– Счастлива? А что такое «счастье», г-н Акайо? – спросила я.

С буддистскими монахами я всегда вела себя с большим почтением, осторожностью, не позволяя себе лишних слов. Буддизм – новая недавно зародившаяся религия, которая пришла в Японию из Китая. Эти люди брились наголо, носили одежды цвета шафрана и такого же цвета «хакаму» (широкие штаны).

Они исповедовали буддизм, много молились и перебирали свои деревянные чётки. Что касается монахов культа «синто», на них всегда было белое одеяние и они всегда пугали особенно маленьких детей гневом демонов, если они перестанут слушаться своих родителей.

Тётушка Акира исповедовала буддизм, только лишь потому что это была модная религия при императорском дворе, её уважал наш молодой император Ниммё, но я сомневаюсь, что она была бы буддистской, если бы не последний фактор.

– Ты хочешь знать, что такое счастье, дитя? – Акайо улыбнулся, – я уверен, ты уже много раз испытала это состояние. Никто кроме тебя самой не определит твоё счастье, ведь у каждого человека оно своё. Когда мы чувствуем безмятежность и покой – вот здесь.

И Акайо показал на своё сердце.

– И умиротворение, – подтвердила я его слова, – и тебе снова хочется повторить это состояние.

– Я вижу, дитя, ты испытала всё, о чём я говорю тебе.

Я заметила, тётушка дала мне знак садиться в повозку, потому что время не ждало. В слезах на прощанье я протянула Акайо листок с написанными на нём недавно стихами. Я сочинила их рядом с опавшей сакурой.

Взяв лист, монах прочёл:

«Он опять не пришёл,

и ночью тоскливой, безлунной,

Я не в силах заснуть,

А в груди

На костре желаний

Вновь горит

– не сгорает

Сердце….»

Перед тем, как я села в повозку рядом с тётушкой, мы обнялись; Акайо утёр мои слёзы и прошептал:

– Ты подарила мне печаль своего сердца, и я безмерно рад этому, потому что ты позволила себе поделиться со мной частицей себя. Это – редкий дар, потому что чаще всего люди ходят закрытыми друг от друга. Когда будешь вновь в Киото, приходи в храм Будды, там ты найдёшь меня.

– Но…я никогда больше не приеду в Киото, – возразила я.

– Не зарекайся. Человек никогда не знает, куда приведёт его истина.

– Что такое «Истина»?

– Это то, что мы носим здесь же, рядом со своим сердцем.

Я увидела, что тётушка Акира выказывала явные признаки нетерпения. Беспощадное Солнце палило, и жара обещала стать ещё сильнее. В моих краях климат более умеренный, чем здесь – сказывалось влияние Океана.

– Оно-но, нам пора уезжать! – строго сказала тётушка.

Затем она улыбнулась и взглянула на монаха.

– Простите нас, г-н Акайо, нам нужно спешить. Спасибо Вам за лекарство, я уверена, моя младшая сестра Мий-око, скоро поправится.

Повозка тронулась, а я долго смотрела назад туда, где быстро уменьшалась фигурка монаха в мантии цвета шафрана.

Мне стало так грустно, и я прошептала те слова, которые прочла на дне своего сердца:

«Пытаясь сэкономить время,

мы так стремительно опережаем его,

Что приходится тратить его впустую,

Ожидая, когда нас

Нагонит жизнь….»

– Что ты там бормочешь себе под нос? – спросила меня тётушка.

Я утёрла слёзы и ответила:

– Ничего. Я просто пожелала г-ну Акайо счастья.

– Воистину, странный ребёнок, – прошептала тётушка.

Мы продолжили наш путь, но меня уже совсем не интересовала красота окружавших меня пейзажей, я бросала быстрые взгляды то на тётушку, то на сестёр, и на какой-то миг мне показалось, что я не имею ничего общего с этим миром, что на самом деле всё это так далеко от меня.

Это впервые испытанное мной чувство впоследствие возвращалось ко мне неоднократно. Я вспоминала молодого самурая Тэкэо, и мне становилось как-то не по себе.

«Я так и не увидела императора», – с досадой подумала я, прекрасно понимая, что вся эта дерзкая выходка не имеет к моей внутренней сути никакого отношения. Так бывает, когда ты мысленно отрываешься от земли. Образ опавшей сакуры в саду с беседкой явился для меня каким-то зловещим предзнаменованием. Мне ни о чём не хотелось думать, и почему-то где-то в душе подспудно жила надежда того, что с мамой всё в порядке, и не было никакого письма, извещающего о её болезни.

Тётушка с подозрением поглядывала на меня. Ещё бы! Я вела себя подозрительно спокойно. Она не понимала того, что творилось со мной после всех этих событий.

Вечером мы остановились на некоторое время в небольшом городке Ямагата. Коням требовался некоторый отдых, а мы, в особенности изнеженная тётушка-аристократка, нуждались в ночлеге.

Гостиница была совсем небольшой, но хозяин оказался человеком довольно вежливым и приветливым. Увидев тётушку, он расплылся в излияниях своей благодарности в том, что в его гостиницу пожаловала такая «уважаемая особа».

Он понимал, что эта вечерняя постоялица имела отношение к императорскому двору, и хотел всячески угодить нам. Каждой из нас была выделена отдельная комната, однако мне пришлось ночевать с Кимико, так как моя младшая сестра всё время плакала, и я не хотела оставлять её в одиночестве. Хакира так же была печальна и молчалива, она почти ни с кем не разговаривала, и на вопросы отвечала безучастным: «Да, нет…не знаю».

За ужином тётушка была молчалива, она ушла в свою комнату и не выходила оттуда до самого утра.

Что касается меня, то я, убедившись в том, что Кимико уснула, молча сидела в темноте и смотрела в окно. Ночь с её тишиной завораживала меня. Жена хозяина гостиницы, г-жа Акимото, постучалась ко мне. Это был знак вежливости и заботы о своих постояльцах.

– Вам ещё что-нибудь нужно? – спросила меня г-жа Акимото.

– Принесите мне свечу, бумагу и несколько кусочков угля.

Такая просьба несколько удивила её, но г-жа Акимото не подала вида. Я уснула лишь под утро, а перед нашим отъездом я поблагодарила хозяйку гостиницы, г-жа Акимото долго всматривалась в мой рисунок, затем поклонилась мне и произнесла:

– Очень красиво. Где Вы научились так рисовать?

Я пожала плечами.

– Нигде. В ту ночь меня просто посетило вдохновение.

Тётушка бросила беглый взгляд на мой рисунок и с упрёком сказала;

– Так ты совсем не спала, Оно-но?

– Нет.

– Напрасно. Тебе могут понадобиться силы, когда мы приедем.

– Я не верю в то, что моя мама больна. Может быть, это – всего лишь глупые слухи, не имеющие ничего общего с действительностью.

– Что за вздор! Нам нужно продолжать путь. Садитесь в повозку!

Кимико зарыдала и всем телом прижалась ко мне. Увидев удручённое личико моей младшей сестры, тётушка смягчилась, погладила волосы Кимико. Кого могут оставить равнодушным слёзы ребёнка?

– Я тоже хочу верить, что всё в порядке, – произнесла тётушка, перед тем, как сесть в повозку, – успокойся, Кимико, монах дал хорошее лекарство, оно обязательно поможет Мий-око.

Будущее никому не дано знать, мои мысли в тот день были поглощены опавшей сакурой в заброшенном императорском саду и молодым самураем…..

……

Мама, едва живая, лежала в своей комнате, а вокруг неё суетились служанки. Она на самом деле казалась больна. Кимико вылезла из повозки, сломя голову помчалась в дом и больше не отходила от мамы. Она много плакала, однако старалась не показывать своих слёз, потому что кто-то давненько сказал ей, что больной не должен видеть слёз родственников, потому что тогда ему становится намного тяжелее.

– Успокойся, Кимико, – шептала я ей в те минуты, когда мы, всё же, покидали комнату, чтобы принести ей новых снадобий. Но она не слушала меня.

….К обеду мы собрались всей семьёй в гостиной. Я видела, как сильно был удручён отец, он даже осунулся, на его уже немолодом лице, как будто бы, появились новые морщинки. Я никогда не видела его таким раньше.

– Что же произошло? – спросила тётушка, отложив в сторону свой разноцветный веер. В последнее время она пользовалась им реже обычного.

– Когда я увозила девочек в Киото, Мий-око была вполне здорова.

Отец пожал плечами:

– Наверное, она чем-то отравилась. Такое случалось и раньше, однако это быстро проходило, но сейчас….

Он вздохнул:

– Я слышал о том, что в соседнем селении умерло много людей от какой-то неизвестной лихорадки. Неделю назад к нам приезжали жители из этой деревни. Моя жена, Мий-око, могла заразиться от них.

Мама непрерывно стонала, черты её лица заострились, как это бывает у умирающих людей. Они долго мучаются, а затем уходят в Небытие. Однажды на моих руках умер слуга, за которым я и мама ухаживали, с тех пор смерть рисовалась в моём воображении в негативном виде. Я боялась смерти, смерть приносила людям большие страдания. Смерть уносила с собой хороших людей, с которыми я была близка и которым доверяла. Смерть – это зло. Хакира дежурила возле ложа больной, сменялась со слугами, чтобы хоть немного выспаться, однако выспаться не удавалось.

Когда твой близкий любимый тобою человек умирает, ты стараешься всеми фибрами твоей души помочь ему, облегчить его страдания, но ничем не можешь их облегчить. И вдруг в один момент ты начинаешь понимать, что смерть была бы избавлением для него от всех страданий, что он уже не желает больше жить, но не может сказать этого, ибо умирающие не говорят.

Я подумала тогда о яде и тут же застыдилась собственных мыслей. «Убийство – это грех», – подумала я. Десятилетний ребёнок уже мог слышать эти прописные истины, только вот откуда? Память твоих предков, говорящая с тобой ощущениями каждой твоей клетки, твоим естеством.

– Мамочка, не умирай! Прошу тебя, не умирай!

Слёзы струились из моих глаз, как потоки дождя над Океаном.

Я понимаю, Кимико должна была видеть моё спокойствие, чтобы в доме, наконец, воцарилось спокойствие, однако я ничего не могла с собой поделать.      К обеду тётушка послала за лекарем в соседнюю деревню. В доме царило напряжение. После полудня возле дома остановилась повозка, и оттуда вышел плотного телосложения человек в фиолетовом кимоно. Его волосы были заплетены в многочисленные косички и стянуты на затылке. Он вышел из повозки со своим ярким саквояжем, в котором лежали многочисленные инструменты, которых я никогда не видела.

Лекарь поклонился отцу, поздоровался с тётушкой Акирой. Когда его проводили в комнату больной, он долго не выходил из неё, а мы столпились возле двери и ждали, когда же выйдет лекарь и огласит свой вердикт.

Я видела, как нервничали мои сёстры; Кимико трясло, и она не находила себе места; Хакира держалась мужественно, стараясь никому не показывать своего состояния. Но я-то знала, как ей было плохо. Хакира всегда оставалась для меня загадкой. Я увязалась за лекарем, представившимся г-ном Иоширо Такаясу, однако слуги преградили мне дальнейший путь к матери.

– Сюда нельзя, г-жа.

– Кто сказал? – я нахмурилась, посмотрела на закрытые двери.

– Так доктор сказал.

– Мне наплевать на то, что сказал доктор, я хочу видеть маму!

– Оно-но! – властный голос тётушки Акиры на некоторое время отрезвил меня, однако лишь на некоторое время. Я уговорила доктора разрешить мне присутствовать рядом с ним и во всём помогать.

– Вы научите ухаживать меня за мамой, и я буду делать это в Ваше отсутствие.

Доктор взглянул сначала на меня, затем на своего помощника – щуплого тщедушного человечка с ничем не примечательной внешностью.

– Хорошо, только пообещайте мне, что не упадёте в обморок от вида крови.

– Я не боюсь крови, – уверила я доктора, солгав в очередной раз. Но, кажется, г-н Иоширо поверил мне.

Доктор повелел разжечь как можно больше светильников в комнате больной. Вскоре здесь стало так светло, будто, в обители улыбающейся богини Гуань-Инь.

Помощник принёс подогретую воду, в которой доктор ополоснул руки, затем он приступил к осмотру, а я стояла в таком сильном напряжении, что мне казалось, ещё немного, и мои нервы вот-вот лопнут. Я видела напряжённое лицо доктора, и мне становилось с каждой минутой не по себе. Наконец, осмотр был окончен, и доктор Иоширо озадаченно посмотрел на меня.

– Г-н, что Вы скажете?

– Плохо дело. У Вашей матери повреждены все энергетические центры, ей требуется хороший уход и много воды.

– Она умирает, да?

Я едва держалась, чтобы не заплакать, и доктор почувствовал это. Он протянул мне пузырёк с какой-то жидкостью светло-зелёного цвета.

– Будете давать три раза в день по три глотка.

Я посмотрела на пузырёк, затем на бесстрастное лицо доктора Иоширо.

– Прошу Вас, доктор, останьтесь. Отец хорошо заплатит Вам, а я…я буду выполнять все Ваши рекомендации, только, пожалуйста, останьтесь.

Напряжённое лицо доктора говорило о его раздумьях, он пожелал переговорить с моим отцом.

Лихорадка, поразившая мою мать, оказалась заразной по словам доктора, и он рассказал, что в соседней деревне умерло несколько человек, поэтому в доме были приняты меры, чтобы предотвратить заражение ещё кого-нибудь из семейства.

Мама была помещена в отдельный пристрой, ей выделили отдельную посуду и столовые приборы; сестёр и тётушку изолировали в домике для гостей, и «последние новости» они могли получать лишь черед слуг. Моё упрямство вновь помогло мне, меня пытались тоже изолировать от больной, но я проявила чудеса упорства и настояла на своём.

– Нет! Я не оставлю маму! Я буду ухаживать за ней! Прошу тебя, отец, не отправляй меня в домик для гостей.

В течение недели я оставалась возле кровати больной, доктор учил меня готовить снадобья; он отлучался лишь временами, чтобы проведать своё семейство. В эти часы я была особенно напряжена. Иногда мама лежала спокойно, но мне порой казалось, что это происходило не от того, что ей становилось легче, а просто потому что у неё не было сил даже на то, чтобы стонать.

Временами она теряла сознание, затем приходила в себя, и я вновь начинала слышать глухие стоны. На ночь меня меняли слуги, я забыла о том, что такое сон и еда; все мои молитвы были обращены к небу, чтобы боги помогли моей матери, облегчили её страдания.

Я молилась Фукурокудзю и Дзюородзин – богам молодости и долголетия в нашем семейном алтаре, я подносила божествам блюда с рисом, слёзы мои иссякли, а сердце оставалось пустым. Оно всегда опустошается, когда сталкивается с большим горем. Моё сердце не являлось исключением.

Боги оставались безучастными, как и само небо. Разве небу есть дело до людских страданий и потерь?

Однажды я спросила доктора, когда помогала приготовить ему очередное снадобье:

– Скажите, г-н, моя мама будет жить?

Я хотела, чтобы он вселил в меня надежду, но надежды не было. И, всё же, человек так устроен, что продолжает верить, надеяться, даже тогда, когда всё рушится на его глазах. Я делала некоторые успехи и временами слышала, как доктор хвалил меня за моё усердие. В конце концов, я научилась готовить настои из различных трав; знала, как помочь больному принять пищу, различала по пульсу и запаху испражнений, сколько ещё жизненной силы «ци» осталось в теле больного.

– Доктор, что такое «ци»? – однажды спросила я у господина Иоширо.

– О, знание об энергии «ци» пришло в Японию из Древнего Китая, и об этой энергии знали ещё со времён Конфуция и Лао-цзы. Энергией «ци» пронизано всё окружающее тебя пространство. Когда её мало, ты чувствуешь упадок сил; если она в избытке, ты, также, можешь заболеть.

Вечерами я долго размышляла над словами доктора Иоширо, я закрывала глаза и старалась представить себе мир, наполненный энергиями, и этот новый мир сильно отличался от того мира, который я знала раньше. Этот мир был иным и немного пугал меня.

Бывало, даже строгий доктор тряс меня за плечо, а когда я отвлекалась от своего занятия, он говорил мне:

– Идите отдохнуть, г-жа. Вам надо выспаться. Завтра Вам потребуется больше сил, потому что у больной может наступить кризис.

Спала я в соседней комнате, но сон мой не был крепким, даже во сне мне казалось, что я слышала стоны мамы. Сёстры, отец и тётушка Акира были где-то рядом, но я не видела их.

Как-то раз доктор Иоширо подошёл ко мне, его взгляд в тот момент отличался пониманием и жалостью. Впервые тогда я поняла, что доктор являлся тоже человеком.

– Вы хотели мне что-то сказать, г-н Иоширо? – спросила я.

– Вам нужно быть мужественной, г-жа. Однажды настанет тот момент, когда Ваша мать умрёт, Вы должны быть готовы к этому.

Настой был уже готов, я сняла горшочек с огня и перелила содержимое в пузырёк.

– Значит, моя мама умрёт?

Долгое молчание было мне ответом. Наконец, доктор Иоширо произнёс:

– Все признаки говорят об этом, г-жа. Пульс сейчас ускорен, затем он начнёт замедляться до тех пор, пока совсем не исчезнет, точно так же, как жизненная сила покинет тело больной.

Слова доктора проникали в моё сознание как бы через какую-то промежуточную среду. Я смотрела на умирающую маму, и скорбь с каждым разом сжимала моё горло. Слёз не было, я чувствовала себя уже не такой маленькой девочкой, как Кимико; мои руки опустились, пузырёк выпал из них, настой с сильным специфическим запахом растёкся по полу.

– Значит, уже ничего невозможно?

Доктор кивнул:

– Так бывает, человек не в силах контролировать мир. Вам нужно привыкнуть в этому, г-жа.

Я посмотрела на маму, в глаза бросались её восковая бледность и худоба. Она уже третий день ничего не ела; мне с трудом удавалось отпаивать её теми отварами, которые прописал доктор.

….Через три дня мама умерла, и наш дом погрузился в скорбь. На этот раз Кимико была молчаливой, она почти что ничего не ела, и всё время сидела с опущенными глазами. Хакира бросила свой сад мечты и почти не выходила из комнаты. В наш дом были приглашены многочисленные дальние родственники, которых я вообще не знала, а многих даже впервые видела. Это постаралась тётушка, она придерживалась строгих ритуалов синтоизма, хотя всем объявила себя последовательницей Будды. Я не смогла смотреть на скорбные лица этих людей, слушать их речи, потому что в глубине души понимала, что всё сказанное являлось не искренним.

Отца я тоже не могла повидать. Распорядившись насчёт похорон, он закрылся в своём кабинете и никого не допускал к себе. Даже я не могла войти к нему; слуги, исполняя повеление хозяина, отсылали всех обратно. Я знала, отец так и не смог смириться с потерей матери, ведь он её любил, любил спокойной любовью, переходящей в обожание и восхищение аристократической красотой и сдержанностью предмета своего обожания.

И тогда я бежала на берег и, молча, слушала пение Океана.

«И всё снова возвращается на круги свои», – думала я. Я совсем не понимала, о каких кругах шла речь, просто, подобное выражение я много раз слышала от других, а дети склонны повторять за взрослыми. Нет, тогда я впервые ощутила себя не ребёнком, а взрослой. Именно тогда я поняла, что мы взрослеем вовсе не годами, а вехами, которые у каждого человека свои. Эти вехи – страдания на нашем пути.

Смерть моей мамы оказалась первой такой вехой для меня. Я внутренне повзрослела, но внешне осталась прежней девочкой со вздёрнутым носом и любопытным взглядом. Уже в то время от многих окружавших меня людей я слышала, что в будущем я стану очень красивой, и меня ждут поклонники, которые будут страдать от любви ко мне. Но в тот день, когда умерла мама, я не думала о своём будущем. Оно меня совсем не волновало.

Мысленно я много раз представляла себе эту старую сакуру с опавшими цветами, скамейку, молодого самурая с таким задумчивым взглядом…..

Сад с сакурами превратился для меня в некую несбываемую мечту. Я думала об этом, но никому не доверяла своих мыслей. Если бы тётушка Акира проникла в мои собственные мысли, она была бы очень недовольна и сочла бы, что мои мысли были очень дерзкими и вульгарными.

Вот почему я предпочитала молчать, чем удивляла весьма всех тех, кто знал меня. Я всегда была живым ребёнком, интересующмся всем тем, что попало в поле моего зрения в отличие от меланхоличной Хакиры и наивной Кимико. С такими детьми обычно бывает трудно, потому что они требуют к себе иного подхода. У них живой ум, прыгающий с предмета на предмет, и неустойчивое внимание.

Тётушка не раз упрекала отца в том, что он медлил с моим обучением.

– Это заняло бы Оно-но, – говорила тётушка Акира.

– С учёбой ещё успеется, – отмахивался отец от её назойливости.

И всё же, она вырвала у него обещание, что на будущий год он отпустил меня в Киото в частную школу г-жи Юко Фуздивара, созданную специально для обучения девочек.

– Оно-но ждёт прекрасное будущее. Девочек с такой необычной внешностью весьма ценят при дворе, а г-жа Юко – очень внимательная особа из рода Фудзивара, близкого к императорской семье.

Я видела, как хмурился отец.

– Я не повзволю, чтобы моя Оно-но стала одной из императорских наложниц, – отвечал он.

– Я не это имею в виду, Хоакито, – возражала Акира, обмахиваясь своим красочным веером, – Оно-но могла бы получить должность при дворе и составить хорошую партию с одним из придворных нашего императора.

Я помню, как отец тяжело вздыхал и молчал, не найдясь, что ответить на такое весьма заманчивое предложение тётушки.

Глава 3
«Разорённое гнездо»

«Распустился впустую,

минул вишнёвый цвет.

О, век мой недолгий!

Век, не смежая, гляжу

Взглядом на дождь.

.

Когда Ясухидэ

Назначен был в Микава,

Он написал мне:

«Не хотите ли взглянуть на земли,

Коими и буду управлять?»

Я отвечала:

«Оборваны корни плавучей

Плакучей ивы.

Так и я бесприютна!

С лёгкой душой поплыву

По течению,

Лишь только услышу: «Плыви!»

(Оно-но Комати).

……..

Г-жа Юко Фудзивара оказалась вполне состоятельной женщиной лет сорока, хотя выглядела она намного моложе своих лет. Я слышала о том, что она содержала целый штат массажистов, которые усердно работали, и благодаря этому владелица школы для девушек имела цветущий вид.

Когда она впервые увидела меня, г-жа Юко поморщилась, велела мне пройтись вдоль комнаты на цыпочках, затем почему-то посмотрела на мои зубы, будто, оценивала лошадь перед скачками.

Тётушка допила свой чай и посмотрела на владелицу школы:

– Ну, что я говорила, гжа Юко. Это – настоящая жемчужина, и в будущем, я уверена, она сделает великолепную карьеру при дворе.

– А какого она рода? – спросила г-жа Юко.

Я видела, как тётушка покраснела:

– По матери эта девочка имеет аристократические корни и косвенно принадлежит Фуздивара.

– И кто же её отец?

– Землевладелец и одновременно государственный чиновник. Но, уверяю Вас, г-жа Юко, она всё впитала от матери и даже внешность.

– Дурные корни когда-нибудь дадут о себе знать, – изрекла владелица Школы.

– Оплата будет высокой. Перед смертью я дала слово сестре, её матери, что Оно-но получит хорошее образование. Не секрет, во всём Киото Ваша школа для девушек лучшая.

– Только лишь во всём Киото? – разочарованно спросила г-жа Юко.

– Ну, конечно же, я имею в виду всю Японию. Выпускницы Вашей Школы составляют цвет придворных и входят в свиту императрицы-матери. Я уверена, наш молодой император скоро женится, и тогда Оно-но могла бы быть в свите нашей Молодой Императрицы.

Г-жа Юко махнула рукой:

– Ну, это уж вряд ли. Император Ниммё вряд ли вообще женится. Уже были отвергнуты несколько предложений и даже попытка породниться с Китайским императором провалилась.

– Не переживайте, женитьба не за горами, а Оно-но – очень способный ребёнок.

Эти светские разговоры совсем не забавляли меня, я стояла возле выхода, потупив взгляд и ожидала решения владелицы Школы. Наконец, г-жа Юко улыбнулась, отодвинула от себя пустую чашку только что выпитого ею чая с маленькими сладкими пирожными.

– Хорошо, дорогая Акира. Я принимаю Вашу племянницу к себе, но помните о том, что отныне её положение станет зыбким. Если оплата за обучение перестанет поступать, я отдам её в гарем императора. Этим я хоть как-то компенсирую те затраты, которые будут потрачены на то, чтобы привести девочку в «должный вид».

С того дня потянулись унылые дни. Я очень скучала по отцу и сёстрам.

Мне выдали форму, и отныне я считалась ученицей Школы г-жи Юко, куда, оказывается, по слухам, которые мне удалось услышать, было трудно попасть. Со мной в комнате кроме меня жили ещё три девочки, принадлежавшие к знаменитым аристократическим родам; они вели себя очень высокомерно, и мне было неуютно, потому что все знали о том, что я – полукровка, и перешёптывались на мой счёт.

Разве будет уютно чувствовать себя человек, когда ему кажется, что негласно все перешёптывались о нём, наблюдали за каждым его шагом? Мне не хватало детских шалостей с Кимико и споров с Хакирой.

В первую же неделю моего пребывания в Школе я была наказана за то, что нарисовала цветок сакуры на уроке по грамматике, и мне надоело зубрить азы хироканы. Мои иероглифы получались кривыми, будто, это были больные люди. Переучиваться намного сложнее, чем впервые постигать науку письма. Оказалось, раньше я неправильно писала многие иероглифы.

Наказание заключалось в том, что целый день я должна была провести в тёмном чулане. Оказалось, в тот день, пока я пребывала в этом чулане, Школу посетила императорская семья, поэтому я вновь не смогла увидеть императора, хотя я об этом ничуть не жалела.

Мои мысли на этот раз были заняты другим. Я думала об Океане, на берега которого я часто бегала, чтобы услышать успокоительный плеск волн; о горе Фудзи, мелькающей белой шапкой вдалеке. Я думала о саде с опавшей сакурой, о молодом самурае, о заклинателе змей Шуджи. Мне хотелось снова побывать в этом саду, но у меня не было такой возможности. Я писала свои стихи на клочках бумаги, которые брала с собой; я уносилась вдаль за своими мыслями и мечтами.

…..Это всё сердце моё,

Что отплыть я решилась

В столь непрочной ладье.

Всякий день

Её заливают

Невольные горькие волны…..

…..Однажды мадам Су-дзуки увидела то, как я писала стихи, я совсем не заметила того, как она прошмыгнула в чулан, когда я пребывала там во время своего наказания (за малейшую провинность меня каждый раз садили в этот противный чулан, и в этом я даже стала находить свою прелесть). Во-первых, здесь я была предоставлена самой себе; во-вторых, я могла поразмышлять над своей жизнью, а в последнее время после смерти мамы мне редко это удавалось.

Мадам Су-дзуки – учительница хироканы, стройная в великолепном сером кимоно с красивыми вышитыми на нём иероглифами, нравилась мне, однако её глаза казались мне всегда такими испуганными. Складывалось впечатление, что мадам Су-дзуки чего-то боялась, и я решила, что источником её страхов являлась г-жа Юко, владелица Школы для девочек.

Я не понимала тогда, откуда у меня были подобные мысли, просто, я всегда чувствовала неискренних людей. Неискренние люди всегда готовы действовать исподтишка, они могут ударить в спину; это именно те люди, которых ты никогда ни в чём не заподозришь. В будущем мне приходилось много раз сталкиваться с подобными людьми.

Мне казалось тогда, что многоуважаемая в обществе г-жа Юко относилась именно к таким людям, и в будущем у меня была возможность убедиться в этом. Но тогда это были лишь мои собственные мысли. Увидев, как я медленно вывожу свои иероглифы на клочках старой бумаги, мадам Су-дзуки попросила меня дать ей мои записи. Сопротивляться было бессмысленно, и мне пришлось ретироваться. Прочитав первые строки написанного, мадам Су-дзуки подняла от изумления брови.

– Это….это – твои стихи, Оно-но? – спросила она.

Я кивнула.

– Что ж, уединение в этом чулане пошло для тебя на пользу.

Взяв свои трофеи, она удалилась, а через день я была приглашена в личные покои г-жи Юко. Маленькая служанка ловко делала ей массаж стоп, сама владелица Школы полулежала на ярко-красном диване в роскошном кимоно.

Покои г-жи также были роскошными, стены украшали картины из бамбуковых стеблей с изображёнными на них птицами. В центре комнаты стояла фигурка богини Гуань-Инь, сделанная очень искусно и тонко руками неизвестного мне мастера.

Здесь же по углам курились ароматические палочки, поэтому запах был дивным. Когда обо мне доложили, г-жа Юко открыла глаза и внимательно посмотрела на меня. Но на этот раз взгляд её был несколько иным, чем в приёмной Школы.

– Так ты и есть та самая Оно-но Комати, о которой ходят легенды в Школе?

– Обо мне ходят легенды в Школе? – удивилась я, однако вопрос мой явился большой дерзостью. Ученице полагалось молчать и отвечать только на те вопросы, которые относились лишь непосредственно к ней. Г-жа Юко прогнала служанку-массажистку, обошла меня со всех сторон, будто, я была неким загадочным зверьком, которого следовало изучить, позвонила в колокольчик. Пришёл слуга, протянул г-жа старые листы бумаги, те самые листы, изъятые у меня мадам Су-дзуки.

– Так это твои стихи? – спросила г-жа Юко, обратившись ко мне, – это ты их написала?

– Да, г-жа.

К моему крайнему удивлению владелица Шуолы улыбнулась, хотя я ожидала, что снова подвергнусь наказанию.

– Ты делаешь определённые успехи в письме. Мне нравятся твои стихи. Удивляюсь, почему ты скрывала от нас свой талант?

Я пожала плечами.

– Я не скрывала, г-жа. И потом, я вовсе не считаю это талантом, просто, я пишу их, когда мне бывает плохо, и некому высказать мои мысли.

– Я представлю тебя самому императору Ниммё. Говорят, он очень любит стихи, иногда сам их пишет.

При имени императора я сжалась, хотя совсем недавно сама хотела видеть императора.

– Но…..

Г-жа Юко немного нахмурилась, затем улыбнулась:

– Оно-но, я давно знаю твою тётушку Акиру. При дворе она отвечает за гардероб наложниц. Тётушка мне ничего такого про тебя не рассказывала.

– Она и не знала о моём увлечении стихами.

– Значит, ты скрывала от неё своё увлечение?

Я пожала плечами:

– Нет, я не скрывала. Тётушка никогда не интересовалась моими мыслями. Да и мне не до этого было. Когда болела моя мама, у меня не было свободного времени, чтобы предаваться своим собственным мыслям. Я ухаживала за матушкой.

Г-жа Юко пригласила меня к столу, нам подали чаю.

– Бедна девочка, – пробормотала владелица Школы, – да, кажется, я что-то слышала об этом. Я даже знала твою матушку Мий-око, ведь она выросла в здешних краях и едва не вышла замуж за одного придворного самурая.

– Что же помешало её замужеству? – несмело спросила я.

– Он был предательски убит при загадочных обстоятельствах.

Я выпила несколько глотков ароматного зелёного чая, говорили, этот напиток пользовался особой популярностью при императорском дворе, и считалось большим шиком пить чай в обществе, причём, нужно это было уметь делать, потому что при дворе проводились долгие чайные церемонии. Слова г-жи Юко произвели на меня впечатление, и весь вечер я думала над тем, кто был этот загадочный самурай, в которого была влюблена моя мать.

Когда я возвратилась от г-жи Юко в сопровождении служанки, меня окружили девочки, с которыми я обучалась и жила в одной комнате. Я познакомилась с двумя девочками, с которыми у меня в последствии завязалась дружба. Одну из них звали Мэзуми. Она была старше меня на пять лет и принадлежала самому влиятельному аристократическому роду при дворе императора Ниммё – Фудзивара.

Фудзивара пытались сохранить своё влияние при императоре на многие века, и им это вполне удавалось, несмотря на то, что потомки Фудзивара постоянно сражались с другим аристократическим родом «эмиси», который уже стал терять своё влияние.

Мэзуми была скромной девушкой, несколько даже робкой для своего аристократического происхождения. Мне нравилась её скромность, и поэтому мы быстро сдружились.

Вторую девочку звали Теусика, она была ненамного младше меня и знала множество рецептов приготовления риса. Весёлая Теусика понравилась мне именно тем, что никогда не унывала. Когда я возвратилась обратно в домик для воспитанниц, девочки обступили меня со всех сторон, пытаясь прикоснуться то к моим волосам, заплетённым в косички, то к моему кимоно.

– Ну, как? – спросила Теусико, – Г-жа Юко на этот раз ничего с тобой не сделала?

– Напротив, г-жа Юко была добра ко мне, – я видела, каким сильным было удивление Мэзуми.

– Г-жа Юко не любит тебя и постоянно наказывает за малейшие провинности. А сейчас ты говоришь, что она была к тебе добра. Она не любит тебя, потому что твой отец неблагородного происхождения.

– Г-же Юко понравились мои стихи, и она хочет познакомить меня с императором.

Лицо Мэзуми изменилось, когда она услышала об императоре.

– Я слышала, что г-жа Юко дружит с г-жой Хатико, смотрительницей гарема императора Ниммё. Она подбирает наложниц для императорского двора.

Когда занятия в тот день были окончены, и девочки после обеда прилегли отдохнуть, мне удалось вырваться за ворота Школы и найти заветную калитку, чтобы проникнуть в сад с опавшей сакурой и беседкой. Цветы остальных сакур, также, постепенно облетели, устилая собой аллею и тропинку к озеру. Я спустилась по тропинке и увидела возле беседки самурая Тэкэо. Он был занят созерцанием озера. Когда он видел меня, его взгляд стал совсем другим.

– Это ты? Почему тебя не было здесь так давно? Я прихожу сюда уже месяц, однако в одиночестве блуждаю по саду.

Я едва сдержала свои слёзы:

– Моя мама была тяжело больна. Совсем недавно она ушла в Страну Забвения. Она много страдала перед этим.

Самурай Тэкэо посмотрел на меня своим печальным взглядом.

– Сочувствую, – произнёс он, – что же ты делаешь в Киото? Ты говорила, что родилась в округе Акита, где у твоего отца есть небольшое поместье.

– Я учусь в Школе г-жи Юко.

– Школа г-жи Юко, – самурай улыбнулся, – Император должен появиться в Школе по особому приглашению самой г-жи Юко.

Я кивнула:

– Да.

– Император спрашивал меня о причинах этого предстоящего визита, – сказал Тэкэо.

– Всё дело в том, что владелица Школы хочет представить меня лично императору.

Тэкэо выглядел изумлённым.

– Вот как? И что же побудило г-жу Юко познакомить Сына Богов с обычной девочкой из провинции Акита?

Я была смущена, я совсем не знала, что ответить самураю, к которому так сильно благоволил император Ниммё.

– Г-же Юко понравились мои стихи, и она хотела устроить литературную вечеринку.

Брови Тэкэо поползли верх:

– Что же такого в твоих стихах, Оно-но?

Я пожала печами:

– Я написала, когда мне было очень одиноко. А вообще после смерти мамы, которую я очень любила, мне всегда одиноко.

– Значит, стихи льются из тебя фонтаном? – спросил Тэкэо.

– Вовсе нет.

– А ты могла бы прочесть мне немного? Я, конечно же, не считаюсь большим ценителем поэзии, но…но я понимаю красоту этого мира.

Преодолев своё смущение, я взобралась на камень и, закры глаза, продекламировала:

– «Яркий солнечный свет

Пробился сквозь чащу лесную –

И отныне цветы распускаются на деревьях.

Даже в древнем Исоноками…..»

Помедлив немного, я продолжала:

– «В эту Вечную ночь

Окутаны мглою кромешной

Белой сливы цветы,

Но хоть цвет и

Сокрыт от взора

Утаишь ли благоуханье?!»

Я не заметила того, с какой силой притянул меня к себе Тэкэо, он посмотрел в мои глаза и хрипло произнёс:

– А если однажды ты войдёшь в гарем императора Ниммё, будешь ли ты самой лучшей для него?

Вопрос Тэкэо смутила меня и разозлил:

– Я никогда не войду в гарем императора! Я – не уличная девка и не пустышка! Однажды я выйду замуж за уважаемого чиновника и буду пользоваться уважением общества.

Тэкэо отвернулся, посмотрел на начавшую опадать сакуру:

– Так ли тебе неприятен наш император?

– Я никогда его не видела, – ответила я.

– Но однажды ты хотела бы увидеть. Как ты его себе представляешь, Оно-но?

– Тётушка Акира говорит, что он увлекается философией, но я думаю, наш император – высокомерный толстый старик.

Мне показалось, что Тэкэо улыбнулся.

– Почему ты так говоришь, ведь ты же никогда не видела нашего императора?

Я пожала плечами:

– Не знаю, просто, я думаю, все императоры – сладострастные высокомерные старики.

– А ты хотела бы его видеть?

– Да, чтобы затем похвастаться Кимико, моей младшей сестре. Однажды мы поспорили с ней, я проиграла этот спор.

– Ты хочешь выиграть?

– Очень хочу, если это случится, Кимико отдаст мне рисовые шарики, когда я навещу её во время каникул. Я уже рассказывала Вам о моём давнишнем споре с сестрою.

Тэкэо хотел что-то сказать, однако снаружи за калиткой послышался шорох. Он взял меня за руку.

– Нам нужно уходить. Это – служанки императрицы, если они увидят нас здесь в любимом месте императора, нам несдобровать.

В тот день Тэкэо вывел меня через «чёрный ход» и перед тем, как расстаться, прошептал:

– Приходи сюда завтра, я открою тебе одну свою тайну.

Меня заинтриговали эти слова, и я пообещала самураю, что обязательно приду после урока хироканы.

Но на следующий день меня ждали страшные новости. Пришло известие о том, что умер мой отец, наш дом был распродан за долги соседнему феодалу, Хакира скрылась, и до сих пор никто ничего не знает о её точном местонахождении. Что касается Кимико, то говорили, она была продана в рабство к одной госпоже из небольшого городка под названием Шайори недалеко от округа Амита.

Тётушка Акира привела меня к себе и долго утешала.

– Успокойся, дорогая. Тебе нельзя волноваться, иначе ты станешь плохо учиться и быстро разочаруешь г-жу Юко.

– Мне наплевать на г-жу Юко, если мои близкие неизвестно где, и мой дом разорён!

Я разрыдалась, вспоминая об отце, который, должно быть, уже покоился в земле, а я так и не смогла проводить его в последний путь. Возможно, он заразился от мамы неизвестной лихорадкой, так как в то время он был очень слаб и ничего не видел, поглощённый своим горем.

Я видела, как нахмурилась тётушка, но она тут же взяла себя в руки, не полагается ругать человека, попавшего в беду.

– Прошу Вас, позвольте мне уехать! Мне нужно разыскать своих сестёр и помочь им устроить их судьбу.

– Ты думаешь, ты сможешь их разыскать?

– Как Вы можете так говорить, тётушка! Это же – Ваши племянницы.

– Я могу отправить слугу Йоши, чтобы он разыскал сестёр.

– Нет, пожалуйста, тётушка, позвольте мне уехать на некоторое время, я буду Вам очень благодарна. Прошу Вас, поговорите с г-жой Юко, чтобы она отпустила меня.

Тётушка была рассержена на меня за мою дерзость.

– О, боги, за что мне такое наказание! Г-жа Юко перестанет благоволить мне, если я только заикнусь об этом.

– Но почему?

– Как ты не можешь понять, Оно-но! Завтра приглашён император в литературный салон к г-же. Она меня даже слушать не станет, и весь свет отвернётся от меня тогда.

Я поняла, тётушка волновалась за своё положение в обществе, за свою репутацию, чем за судьбу моих сестёр.

Я сбежала на следующий же день, пошла после занятий в храм к монаху Акайо. Боги не желали внимать моим мольбам, мои глаза не просыхали от слёз, которые струились по моим щекам, как две полноводные реки.

Акайо проводил меня в сад при храме и сел напротив меня на небольшую удобную скамью. Лето было на исходе, уже клонились к земле красочные гибискусы и рододендроны, которые очень любила моя мама. Помню, в нашем доме всегда было очень много этих цветов, и от этого интерьер казался светлее и уютнее. Он взял мои руки в свои и долго смотрел в мои глаза.

– У тебя что-то случилось, Оно-но?

Я рассказала ему всё, что мне самой было известно. Мы долго сидели, молча.

Наконец, Акайо первым решил прервать молчание.

– И что же ты хочешь делать, Оно-но? – спросил он.

– Г-н Акайо, помогите мне уехать из Киото, чтобы я могла найти своих сестёр. В моей душе не будет покоя, пока я не узнаю, что с ними.

– Хорошо, Оно-но, я помогу тебе, а тётушке твоей всё объясню чуть позже, когда соберусь к ней с визитом.

– Прошу Вас, г-н Акайо, не делайте этого, иначе тётушка Акира не будет благоволить к Вам.

Монах вздохнул и спокойно ответил:

– Мне неважно, кто благоволит ко мне, а кто нет. Великий Будда говорил, что люди обладают человеческим сердцем, которое одно может понять боль другого человека.

Акайо скрылся в храме и вышел с небольшим свёртком.

– Это – еда для тебя, – сказал он, затем протянул мне небольшой клочок бумаги, – В Шайори живёт одна моя дальняя родственница, исповедующая буддизм. Я написал рекомендацию для тебя, чтобы она предоставила тебе жильё.

– О, спасибо! Как мне Вас отблагодарить, г-н Акайо?

Акайо улыбнулся:

– Ничего не нужно. Будь благодарна жизни за то, что умеешь мыслить.

Так впервые я очутилась в маленьком городке Шайори, в котором мне было суждено столкнуться с первыми трудностями в жизни.

Городок Шайори не произвёл на меня того же впечатления, что и Киото. Это был небольшой городок с приземистыми несколько угловатыми домиками местной знати, явившимися, по-видимому, выходцами из Китая, потому что во всём ощущалось приверженность китайским традициям и обычаям. И даже фонари, состоявшие из ярко-оранжевой ткани, здесь разжигались совсем так же, как в Китае. Нет, я никогда там не была, но в Японии люди мыслят как-то иначе, по-особенному. До сих пор мне казалось, что мы более утончённые, чем типичные китайцы.

Наряду с домиками знати чуть в стороне от них я заметила бедные домишки людей низшего сословия.

Город располагался на холме, именно поэтому он напоминал ступени, кварталы, дома разделялись друг от друга с помощью садов. Размер этих садов, вероятно, говорил о достатке их владельца. Сразу бросалось в глаза «ухоженность садов» людей из «высшего сословия». И, всё же, эти сады отличались от типичных японских. Для японского сада характерна строгость, некая торжественность, здесь минимум растений и максимум пустоты. Китайцы же любят пестроту и яркость. Невольно я вспомнила о Хакире, моей старшей сестре.

Я выходила на улицы Шайори и останавливала прохожих, спрашивала их о хромой девушке, но никто ничего определённого так и не смог сказать. Я обратила внимание на то, с каким почтением люди кланялись мне, когда моя повозка останавливалась, и я выходила оттуда.

Поглощённая всецело поисками сестёр, сначала я не понимала, что происходит. Затем я поняла, что такая почтительность была связана с моим кимоно – это была форма ученицы Императорской Школы для девушек, основанная родом Фудзивара. Позже я узнала, что Школа г-жи Юко Фудзивара была элитной. Эта форма свидетельствовала о том, что я была близка к императорскому дому и элите Фудзивара.

Когда я бродила по одной из улочек, оставив повозку и кучера чуть в стороне, меня остановила какая-то женщина, шедшая на рынок. Я узнала её, потому что она присутствовала на похоронах мамы. Её звали Юрико, и она являлась моей дальней родственницей по линии отца. Сначала поклонившись мне, Юрико затем обняла меня и зарыдала.

Юрико была хрупкой женщиной невысокого роста в фиолетовом кимоно с изображением цветов. Ярко-красные таби (носки) резко контрастировали с цветом кимоно и, тем не менее, весь вид этой хрупкой женщины говорил об её вкусе и скромных манерах.

– Бедная девочка, – произнесла Юрико, – такая нелепая судьба…..Я слышала об участи г-на Хоакито, твоего отца и г-жи Мий-око. Должно быть, ты приехала сюда, чтобы разыскать твоих сестёр?

Да, но, кажется, никто не видел их.

Юрико привела меня в свой дом и накормила, видя мою усталость.

Я знаю, что случилось с бедной Хакирой, и знаю, где сейчас находится Кимико, – вдруг произнесла Юрико.

Знаете? – спросила я, доедая свою порцию риса с пастой мисо.

Голод исчез, я чувствовала в себе силы, чтобы продолжать поиски.

– Что же произошло с моими сёстрами? – спросила я.

Юрико утёрла слёзы:

– В тот день я приехала на похороны г-на Хоакито. Монах пропел уже последние гимны богам после того, как твой отец был предан земле, когда эти страшные люди налетели на ваш дом.

Несколько женщин попытались преградить им путь, однако всё было бесполезно. Они вытаскивали дорогие вещи. Я видела, как один из них обесчестил твою сестру Хакиру. Что же касается Кимико, то её продали в рабство к некой г-же Наоми из рода «эмиси» на «улицу красных фонарей».

Значит, Кимико живёт в этом городе? – спросила я.

Юрико покачала головой:

Разве ты не знаешь, что такое «улица красных фонарей»?

Нет, не знаю.

Там находится известный в Шайори притон г-жи Наоми.

Неужели у отца было столько долгов? – удручённо спросила я.

Юрико пожала плечамип:

Кто сейчас точно скажет? У твоего отца было много недоброжелателей из рода «эмиси». О, эти «эмиси», они очень коварны, злодейства тянутся за ними на протяжении веков.

Но…Кимико, ведь, ещё совсем ребёнок.

Я слышала, она прислуживает гейшам и самой г-же Наоми.

Я вытащу Кимико оттуда и привезу в Киото, – сказала я.

Но г-жа Наоми не отдаст тебе Кимико, если ты не заплатишь долг и те деньги, которые она в неё вложила.

Тогда я украду Кимико и увезу её с собой.

Юрико была согласна со мной, но она ничем не могла мне помочь, поэтому она лишь сочувственно закивала.

Я решила отправиться на поиски сестры, когда совсем стемнеет.

Ты можешь на время остановиться у меня, это всё, что я могу тебе предложить. Тебе нужно отдохнуть, набраться сил, но лучше всего.....

Юрико вдруг замолчала и опустила глаза.

Говорите, что «лучше всего».

Лучше всего, если ты забудешь о своей сестре и уедешь обратно. Г-жа Наоми держит хорошую охрану и при попытке увезти сестру тебя могут убить.

Без Кимико я не уеду.

Я подумала о бедной Хакире и решила, что спустя какое-то время, когда устрою младшую сестру в Киото, я обязательно разыщу свою старшую сестру и позабочусь о ней. Тётушка Акира не откажет нам в приюте.

О, как я была наивна тогда!

Через день я направилась на разведку в квартал «красных фонарей». Юрико отдала мне своё кимоно, чтобы меня никто не узнал в этой одежде, а не в одежде воспитанниц Школы Фуздивара. Эмиси и Фудзивара враждовали между собой за право влияния на молодого императора, поэтому принадлежность к Фуздивара могла плачевно закончиться для меня, так как Наоми являлась потомком «эмиси».

Юрико жила одна, потому что была вдовой, детей у неё не было, и она с радостью предоставила мне небольшую комнату для гостей.

После скудного ужина мы обнялись, я заметила слёзы на её глазах.

Пожалуйста, прошу тебя, будь осторожна, Оно-но. Я не прощу себя, если с тобой случится беда.

Со мной ничего не случится. В любом случае я попрошу покровительства у тётушки, которая служит во дворце и имеет отношение к нашему императору.

Юрико с сомнением посмотрела на меня, но промолчала.

Проникнув в «квартал красных фонарей», я ощутила, как сильно стучало моё сердце от волнения. Я поняла, что это был настоящий страх – до сего момента я его не испытывала, живя вместе с сёстрами и любящими нас родителями, которые заботились о нас. Теперь же я чувствовала себя одинокой, и никто уже никогда не позаботится обо мне.

Красные фонари уже были зажжены, отбрасывая на дорогу и булыжники тусклые красные отсветы.

Свернув в проулок, я столкнулась с целующейся парочкой. Гейша была одета в роскошное чёрное кимоно, поэтому сначала я не заметила её, она слилась с общим потоком ночи. Парень, скорее всего, был сыном какого-нибудь зажиточного землевладельца, потому что представители высших сословий вряд ли купят гейшу «второго сорта». Он с интересом уставился на меня, гейша вышла на свет и нахмурилась:

– Что тебе здесь нужно? – возмутилась она, – не видишь что ли, я работаю? Или ты хочешь отработать за меня?

Она поморщилась:

– С такой плоской фигурой ты вряд ли в ком вызовешь интерес. Г-жа Наоми не любит таких.

– Г-жа Наоми? Ты знаешь её?

Гейша улыбнулась:

– Ещё бы! Ведь она – моя хозяйка. Но г-жа Наоми жалует нашу красотку Мэзуми. Она у нас – звезда, и к ней посылают самых богатых клиентов.

– А ты никогда не видела девочку по имени Кимико?

Мне показалось, что гейша оживилась.

– Да, я слышала о Кимико. Сейчас она выполняет самую грязную работу у г-жи Наоми, но в будущем хозяйка хочет сделать Кимико звездой нашего заведения.

Я протянула гейше увесистый мешочек с монетами – это всё, что у меня было из моих сбережений.

– Отведи меня к Кимико, – сказала я.

Гейша уже издали оценила толщину мешочка с деньгами; казалось, она над чем-то раздумывала, всё ещё не решаясь принять какое-то решение. Юноша подтолкнул её вперёд:

– Возьми деньги, – шепнул он ей, – мы уедем в округ Акита, где у моего отца есть заброшенный дом. У нас будет время наслаждаться друг другом, Изуми. Разве твоя хозяйка заплатит тебе столько?

– Нет, г-жа Наоми жадная. Она заботится лишь о своей репутации, нежели о благополучии девочек-гейш. Нас кормят помоями, прививают плохие манеры, а ещё хотят, чтобы мы блистали в обществе.

Изуми хмыкнула и приняла мешочек.

– Хорошо, я помогу тебе найти твою сестрицу, – сказала гейша, – но большего от меня не требуй. Я ещё жить хочу. Наоми везде держит этих псов охранников, владеющих виртуозно и мечами, и дубинками. Иди за мной.

Я последовла за этой странной парочкой, юноша держал себя как-то отчуждённо, предвкушая несколько дней проведённых в безделье и праздности.

Улочки были кривыми, мы прошли ещё несколько кварталов, я едва не налетела на огромную лужу, которых здесь было во множестве после серий ливневых дождей. Темнота ночи не пугала меня, хотя должна была испугать, как и любого подростка моего возраста. Отныне я ничего не боялась – смерть родителей изменила меня, и я смотрела на мир уже совсем другими глазами в отличие от моих сверстниц, чувствующих всегда и во всём опеку родителей, а в будущем и власть мужа. В их жизнях было всё определено до мельчайших деталей, даже мыслить они не имели право свободно. Я же вкусила свободу, однако и ответственность тоже. Что же бы я выбрала, будь у меня выбор раньше? Конечно, свободу….

Наконец, изуми сделала ещё один поворот. Мы преодолели улочки, пропитанные запахом помоев, здесь же чувствовался аромат масел, используемых для массажа. Гейша остановилась возле маленького приземистого домика, недавно выбеленного известью, и сейчас имеющего неплохой вид.

– Здесь живёт г-жа Наоми? – спросила я, а сама подумала о том, что вряд ли владелица притона станет обитать в столь тесном домишке. Мои мысли подтвердились, Изуми мотнула головой.

– Нет, г-жа Наоми живёт в другом доме, но она сюда часто наведывается. Здесь она держит твою сестру.

Я осторожно подошла к двери и несмело постучалась. Никто не ответил мне. Я приложила ухо к двери и прислушалась. Никаких звуков не раздавалось изнутри.

– Кимико! Это я, оно-но! Открой же! Я приехала за тобой, и сегодня мы уедем в Киото к нашей тётушке Акире. Она позаботится о нас.

Гейша Изуми жеманно засмеялась, я видела, что юноша запустил пальцы в её растрёпанные волосы и что-то прошептал ей.

Вы можете идти, – сказала я, не желая, чтобы Кимико видела гейшу «в работе».

Может быть, тебе нужна наша помочь? – спросил юноша.

Помощь?

Может быть, придётся выломать дверь?

Однако ломать двери не пришлось, изнутри послышался шорох, в окне я увидела, как зажглась лампадка. В доме кто-то был.

Мне открыла пожилая женщина в старом кимоно. Гейша Изуми махнула рукой, увидев старуху:

– Не пугайся, это – Каюра, она присматривает за твоей сестрицей.

С помощью клиента Изуми мне удалось отстранить от двери Каюру и проникнуть в дом. Кимико спала на полу, накрытая ворохом лохмотьев. Увидев меня, она зарыдала на моём плече. Мы обнялись.

Лицо Кимико было худым, исчез румянец, так свойственной моей жизнерадостной в прошлом сестре. В этом жалком униженном создании я едва узнала мою младшую сестру Кимико.

Кимико плакала на моём плече от всей той боли, невысказанных унижений, которые ей пришлось испытать. Клиент Изуми связал руки старой Каюре и вставил ей в рот кляп. Однако она всё равно продолжала сопротивляться. Я с благодарностью посмотрела на юношу, его помощь мне действительно пригодилась.

– Если её не связать, эта старая карга разбудит весь район, и тогда охранники г-жи Наоми будут здесь.

Кимико была очень слаба и едва могла передвигаться. Мне пришлось дать ей немного лепёшки, которую Юрико уговорила меня взять с собой, несмотря на то, что сначала я сопротивлялась. Я видела, с каким рвением набросилась Кимико на еду, она так быстро поглотила сухую лепёшку, что я не успела опомниться.

– Неужели, тебя здесь не кормили? – спросила я с ужасом глядя на худое лицо Кимико.

– Г-жа Наоми говорила мне, что если я не буду слушаться её, то она не станет кормить меня.

– И ты слушалась? – спросила я, гладя её густые волосы.

– Нет, однажды я попыталась убежать, но мне это не удалось.

– Почему?

– Каюра проснулась, она подняла тревогу, прибежала г-жа Наоми. Меня били, и г-жа сказала, что отныне меня будут кормить вдвое меньше.

Кимико со страхов взглянула на связанную Каюру. Её трясло.

– Не бойся, на этот раз она не принесёт тебе вреда. Идём.

Я помогла Кимико подняться, она едва держалась на ногах от усталости. Клиент Изуми взял девочку на руки и донёс её до центральной площади, где нас уже ждала повозка (я заранее договорилась с возницей, чтобы он увёз нас).

Я была благодарна спутнику Изуми, посмотрела на него совсем иными глазами.

– Как Ваше имя, г-н?

– Нобору, – произнёс юноша, – мой отец Токайо Такаяцу – владелец земли на востоке Японии, ему подчиняются многие феодалы на Западе.

Я видела, как обиженно глядела на него Изуми, она ревновала, и меня позабавило это. Дёрнув за рукав Нобору, Изуми прошептала:

– Пойдём, а то у меня пропадёт настроение, а если оно пропадёт, г-жа Наоми будет крайне недовольна мной.

– Ты боишься гнева этой г-жи, красотка? – спросил юноша, неся Кимико через квартал «красных фонарей».

– Вовсе нет, просто, ты уже заплатил за ночь, а если г-жа Наоми узнает, что я ничего не сделала, чтобы отработать эти деньги…..

– Я ничего не скажу г-же Наоми, не беспокойся. К тому же, у нас ещё будет много ночей впереди. Разве ты этого не хочешь?

Гейша пожала плечами, с опаской оглядываясь назад.

– Ты боишься охранников твоей г-жи?

– Конечно. Они способны уничтожить кого угодно, потому что регулярно тренируются и возжигают курения возле статуи Хатимана в храме синто. Сам бог войны помогает им.

Мы дошли до стоявшей одиноко повозки, Нобору осторожно положил в неё хрупкое тельце моей сестры, посмотрел на меня.

– Дальше я сама, – сказала я, – благодарю Вас, г-н. Я не могу оплатить Вам ещё, потому что у меня нет денег, мой дом разорён.

– Мне не нужно платы, – произнёс Нобору, – однажды ты подаришь мне ночь, и тогда я буду благодарен богам за этот дар.

Его слова показались мне странными, однако я промолчала, мы отправились в путь. Юрико уже ждала нас, однако мы решили отправиться в Киото, когда рассвет осветит этот мир. Тогда я ещё не знала, что вернуться в Киото предстояло вовсе не мне, а Кимико.

Нас ждала г-жа Наоми вместе со своей стражей возле городских ворот. Повозка со мной и спящей Кимико была остановлена двумя огромными самураями, имеющими очень устрашающий вид, будто, это были не люди, а демоны «Они». Я заметила соседнюю повозку, уже ожидавшую нас воле городских ворот.

День был солнечным, из повозки вышла красивая женщина в ярко-красном кимоно и такого же цвета миниатюрным зонтиком. Она приблизилась к нам.

Кимико проснулась, увидев даму в красном, сестра обняла меня, будто, искала во мне защиту.

Женщина дала знак самураям отойти от нашей повозки, когда они удалились, она спокойно произнесла:

– Меня зовут Наоми Эмиси.

Она подняла мой подбородок и внимательно изучающе посмотрела на меня. Её взгляд был таким пристальным, что я вздрогнула.

– А ты очень красива и в будущем можешь вполне заменить мою звезду Мэзуми. Более того, ты станешь намного успешнее Мэзуми, и моё заведение будет процветать. Я не стану задерживать тебя здесь силой, – произнесла г-жа Наоми Эмиси, – я хочу, чтобы ты сама сознательно сделала свой выбор. Или твоя сестра Кимико останется у меня, и я сделаю из неё гейшу, продажную девку, тогда ты уедешь.

Наоми улыбнулась своей хищной улыбкой. Она была бы намного красивее, если бы не эти повадки хищницы, отталкивающие от неё.

– Либо ты останешься у меня, и тогда твоя младшая сестра будет свободна.

– Разве Кимико принесёт Вам столько дохода, сколько, по Вашему мнению, могла бы принести я? – спросила я.

Хозяйка притона снова внимательно посмотрела на меня, так внимательно, что я вновь смутилась.

– А ты не только хороша собой, но ещё и очень умна. Красота и ум – те качества, которые редко сочетаются в одной женщине. Мэзуми менее красива, чем ты, но она ещё и глупа.

– Разве мужчины не боятся умных женщин?

– Нет, вкусы меняются. Сейчас в цене умные красавицы, но таких богинь в моём салоне нет, ты станешь первой и, возможно, последней.

– Почему «последней»? – удивилась я, – разве Вы хотите продать своё заведение?

– Отнюдь. Но интуиция подсказывает мне, что таких, как ты, больше не будет.

– Что же ещё подсказывает Вам Ваша интуиция, г-жа?

– Ты станешь звездой, ты принесёшь моему заведению очень много денег. Ты прославишься на века. У меня намётанный глаз.

– Г-жа, почему же Вы хотите, чтобы я сама сделала свой выбор?

– Чтобы ты никогда не упрекнула меня ни в чём, – ответила цинично Наоми Эмиси.

Я посмотрела на огромных стражников, стоявших чуть в стороне с обнажёнными саблями; Кимико ревела, сильнее прижавшись ко мне. А жестокая г-жа Наоми обмахивалась своим роскошным веером – день обещал быть жарким.

Мне пришлось трезво оценить обстановку – прорваться сквозь стену охранников нам бы не удалось, просить помощи было не у кого.

Возле нашей повозки начала собираться толпа, всех заинтересовал затор, образовавшийся по выезде из города. В толпе я различила Юрико. С сочувствием полными слёз глазами Юрико смотрела на нас. Я была благодарна ей за всё. Время замерло для меня. Мне так хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, возникнуть на берегу Океана, куда я бегала тайком от родителей, чтобы услышать плеск волн и смотреть на невозмутимую гору Фудзи-яма, которая манила к себе. Я бы растворилась в воздухе навсегда….если бы могла сделать это подобно всеми прославляемой богине Гуань-Инь. Но я была не Гуань-Инь. Я была обычной Оно-но, дочерью землевладельца и предводителя феодалов, лишившейся родителей. Отныне Оно-но должна была взять свою судьбу в свои собственные руки.

Глава 4
«Звезда»

«В помраченье любви

Сквозь сон

Мне привиделся милый –

Если б знать могла, что пришёл он

лишь в сновиденье,

никогда б не просыпалась…!

…..

С той поры,

Как во сне

Я образ увидела милый,

Мне осталось одно

– уповать в любви

Безнадежной

На ночные сладкие грёзы…..

……

Я не в силах уснуть,

Томленьем любовным обята,

Ожидая его,

Надеваю ночное платье

Наизнанку

Кверху исподом.

…..

Много ль проку

Слезах,

Что бисерной россыпью капель

Увлажняют рукав?

Льются слёзы мои потоком,

На пути сметая преграды!»

(Оно-но Комати).

……..

Так я оказалась в притоне Наоми Эмиси, и мне её не в чем упрекнуть, несмотря на то, что это она подтолкнула меня принять решение остаться.

Моя младшая сестра Кимико в тот же день уехала в Киото; так разошлись наши судьбы. Я же поклялась себе разыскать Хакиру и не оставляла этих безуспешных попыток. Но никто ничего не слышал о хромавшей на левую ногу девушке, она, словно, растворилась в воздухе или…….

Вдруг меня пронзила страшная мысль – что если моя Хакира покончила с собой, не выдержав позора? Однако я тут же отбросила от себя эту мысль. Нет-нет, я бы почувствовала, я бы знала, как чувствуют, ощущают близкие родственники, если что-то происходит с их родными. Что-то подсказывало мне, что моя Хакира была жива.

К моему удивлению в заведении Наоми Эмиси мне был выделен отдельный дом недалеко от её собственного дома, чтобы контролировать меня, как я подумала. И это было действительно так.

Видимо, хозяйка притона давно поняла, что курица скоро собиралась давать золотые яйца, и с ней следует обращаться хорошо. Я не подвергалась избиениям, как многие девочки, прислуживающие при той или иной гейше или хозяйке. За мной никто не следил, потому что я сразу же была предупреждена хозяйкой о том, что если вдруг я задумаю сбежать, то придут к Кимико и сделают из неё проститутку.

Г-жа Наоми – дальновидная проницательная женщина, изучила мои слабые места, поэтому контроль её заключался вовсе не в соглядатаях. Лишь издали я могла видеть прохаживавшегося по холму охранника, смотрящего исподлобья на весь внешний мир. Городок Шайори побаивался верных псов госпожи, и даже власти предпочитали не связываться с ней.

Меня не заставляли работать, хотя все девушки, попавшие в этот притон, прошли через это. Г-жа Наоми выделила мне красивое кимоно, которое очень подошло мне, пригласила преподавателей, приходивших ко мне в одно и то же время. Мы занимались философией, поэзией, математикой и литературой. Этим госпожа решила восполнить моё неоконченное образование. Вскоре я уже делала большие успехи в хирокане и отлично писала иероглифы. Я даже рисовала на бумаге, и эти рисунки вывешивались на стены домов обитательниц притона.

– Ты хорошо изображаешь природу, – говорила г-жа Наоми, рассматривая мои рисунки.

Мне была приятна её похвала, потому что здесь я чувствовала себя отчуждённой от этого уродливого мира и одинокой. Через некоторое время хозяйке пришлось приставить ко мне охрану, так как у меня появились завистницы, и одной из этих завистниц оказалась сама звезда Мэзуми.

Я видела её в храме на празднике богини Гуань-Инь. Она была в ярко-оранжевом кимоно, сопровождаемая многочисленными девочками-служанками. Мэзуми посмотрела в мою сторону, затем незаметно подошла ко мне после того, как я на бамбуковой ленточке написала своё имя и отдала на алтарь божествам, чтобы они были благосклонны ко мне.

– Так ты и есть та самая Оно-но Комати? – спросила меня звезда притона.

Я кивнула.

Она усмехнулась:

– Держись от меня подальше и не путайся под ногами, иначе мой пёс загрызёт тебя или нанесёт на твоё тело безобразные увечья, и госпожа вышвырнет тебя на улицу.

– Почему ты так меня ненавидишь? – спросила я.

– Потому что госпожа стала более благосклонной к тебе и осыпает тебя подарками, которые раньше доставались мне.

– Возьми мои подарки, они не нужны мне.

Мэзуми с презрением взглянула на меня.

– Мне тоже, потому что они побывали в твоих руках.

Однажды мне показали двух девушек, изуродованных собакой Мэзуми за то, что они танцевали перед господином из Киото вместо неё. Из жалости их оставили при притоне выполнять самую грязную работу. Но несмотря на это я не боялась Мэзуми, потому что понимала, она была так же несчастна, как и я.

Больше всего мне нравились занятия с г-ном Такуси – учителем поэзии. Говорили, г-н Такуси был поэтом при старом импраторе Дзюна, а после его смерти новый двор уже больше не нуждался в его услугах. Пенсия была настолько мала, что пожилому Такуси пришлось давать частные уроки поэзии, путешествуя из одного городка в другой и перебиваясь случайными заработками.

Такуси уже был к тому времени немолодым человеком, он вёл себя с достоинством, и этим вызывал к себе уважение.

– Женщины, пишущие стихи, обычно несчастны,– сказал он мне на первом занятии.

– Почему?

– Потому что их страдающая душа жаждет нечто большего, что есть в этом мире.

– Прочтите мне Ваши стихи, – попросил он.

Когда я декламировала, Такуси слушал меня, закрыв глаза, словно, мысленно погружался в те миры, о которых шла речь. Я заметила слёзы в его глазах, остановилась и ещё раз посмотрела на своего учителя.

– Вам плохо, г-н? Может быть, сегодня мы отложим наше занятие? Не беспокойтесь, г-жа всё равно оплатит Вам этот урок.

– Беги отсюда, девочка – едва слышно произнёс мой учитель.

Сначала мне показалось, что эти слова прозвучали внутри моего ума, слишком необычны они были, однако, взглянув на Такуси, я поняла, что учитель был очень взволнован.

– Почему Вы так говорите, г-н?

– Многие девушки были загублены здесь, хотя они могли бы стать хорошими жёнами и матерями, но они предпочли славу и мимолётные почести. Ты другая, в тебе чувствуется какая-то прекрасная независимость, и твои стихи побуждают душу и сердце откликаться на них. Каждая строка прожита тобою.

Я велела служанке принести нам чая и оставить нас.

Когда мы остались наедине, никем не обеспокоенные, я рассказала Такуси свою печальную историю. Он слушал меня, так же, закрыв глаза, затем, когда я закончила, произнёс:

– Я помогу Вам бежать, только скажите. В этом маленьком городке у меня найдутся влиятельные друзья.

– Нет, г-жа Наоми не так глупа, как Вы думаете, г-н. Она всё предусмотрела, чтобы задержать меня здесь надолго. Вот почему мои стихи полны такой печали – я не властна над судьбой, и это очень удручает меня.

Г-н Такуси вздохнул:

– Вы правы, человек – игрушка для богов; кому-то выпадает счастье, кому-то – боль. Однажды Вы станете знаменитой и не только в Японии, но и за пределами Китая.

– Но я хочу счастья и для себя, и для моих сестёр, – сказала я.

Г-н Такуси ничего не ответил, казалось, он был погружен в свой собственный внутренний мир и не замечал ничего, что происходило снаружи в мире внешнем. Странные существа, эти поэты, они всегда такие непредсказуемые, и никто не знает, что произойдёт с ними в следующее мгновенье.

Я слегка коснулась его плеча, а когда он открыл глаза, то показала ему портрет великой Сапфо, подаренный мне жрецом Акайо.

– Я хочу услышать стихи, потому что я о ней ничего не знаю.

Его взгляд, направленный на меня, бы очень удивлённым.

– Вы знаете великую поэтессу Сапфо? – спросил г-н Такуси.

– Я услышала это имя не так давно, однако я ничего о ней не знаю.

– О ней до сих пор ничего доподлинно неизвестно, лишь одни мифы и легенды. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, о таких людях всегда ходили легенды. Известно, что мать Сапфо звали Клеида, у неё была дочь и три брата. Никто не понимал эту страдающую душу, она была сослана на остров Сицилию.

– Как она умерла? – спросила я.

– Из-за неразделённой любви она бросилась со скалы, но……

Видя мою удручённость, г-н Такуси произнёс:

– Но я думаю, это – лишь красивая история, сочинённая о ней. Сначала её клеймили, затем почитали.

Затем г-н Такуси продекламировал стихи, которые меня потрясли:

«Блаженством равен тот богам,

Кто близ тебя сидит, внимая

Твоим чарующим речам,

И видит, как в истоме, тая,

Из этих уст к его устам

Летит улыбка молодая.

И кажды раз, как только я

С тобой сойдусь, от нежной встречи

Трепещет вдруг душа моя,

И на устах немеют речи,

И чувство острое любви

Быстрей по жилам пробегает,

И звон в ушах, и бунт в крови….

….И пот холодный проступает….

….А тело…тело всё дрожит

Цветка поблёкшего бледнее

Мой истомлённый страстью вид…..

….Я бездыханна….и, немея,

В глазах, я чую, меркнет свет….

….Гляжу, не видя, сил уж нет….

…И жду в беспамятстве…..и знаю….

…..Вот-вот умру….вот умираю….»

……………..

Мы долго молчали, и только затем г-н Такуси заметил слёзы на моих глазах, он, также, был поражён этим явлением, как и я была поражена стихами Сапфо.

– Вы потярсены? Вы совершенно сбиты с толку…..

– Да…..

В остальные дни приходили учительницы по этикету, математике и искусствам, и несколько кандидаток в гейши, в том числе и я, занимались в одной группе.

Я знала, г-жа Наоми следила за моими успехами в учёбе, ведь, скоро она ожидала получить за меня деньги, много денег.

В учёбе я поднаторела, и всё же, в моём сердце оставалась тоска. Я продолжала думать о сёстрах. Прошло не так много времени после моего расставания с Кимико, и, вероятно, она сейчас грустила обо мне, так же, как и я о ней. Однако я была уверена, пройдут года, и Кимико забудет обо мне, и даже начнёт презирать таких, как я.

На людных праздниках, посвящённых богам, Мэзуми держалась со мной холодно. Я знала, это она нанимала уличных мальчишек, чтобы они кидали камни в мою сторону и во всеуслышание надсмехались надо мной.

Я чувствовала, звезда притона г-жа Наоми ожидала того же от меня, она думала, что со дня на день я нажалуюсь г-жа Наоми, но я ничего не предпринимала. Насмешки мальчишек не задевали меня, потому что я считала, что жизнь моя кончена, моё гнездо было разорено,…..и нет никаких целей.

Однажды после урока танцев, на котором г-жа Наоми решила присутствовать лично, она подошла ко мне и попросила следовать за собой.

– Ты очень хорошо танцуешь, Оно-но, – сказала она мне, когда мы дошли до её особняка, – каждое движение твоё отличается пластичностью и какой-то сердечностью.

– Но другие девушки танцуют не хуже меня, – возразила я.

– В их танце нет души, а мне важна душа.

Она пронзительно посмотрела на меня.

– Г-н Такуси сказал мне, что ты делаешь заметные успехи в поэзии. Я хотела бы почитать твои стихи.

– Хорошо, г-жа, я принесу Вам свои записи.

– И я вижу, что Мэзуми завидует тебе, – продолжала г-жа Наоми.

Я промолчала, чувствуя, куда она клонит.

– Почему ты никогда не докладываешь мне о её проделках? Думаешь, я буду снисходительна с ней только из-за того, что Мэзуми – звезда моего заведения?

Она взяла меня за руку и приблизила к себе.

– Скажи, почему ты так равнодушна к себе и к собственной жизни?

Я не знала, что ей ответить, поэтому продолжала оставаться в молчании.

– Говори же!

– Вы знаете, г-жа почему мне всё равно. Вы разлучили меня с моей сестрой.

Г-жа позвонила в колокольчик, вошла служанка.

– Принеси нам чая.

Наша беседа была продолжена уже за чаем.

– Я хочу, чтобы ты танцевала на празднике богини Гуань-Инь, – произнесла хозяйка притона, – и ты будешь изображать саму богиню Гуань-Инь.

Она посмотрела на мою реакцию, я долго собиралась с мыслями. Мой ум пребывал в смятении

– Но….Мэзуми будет играть роль Гуань-Инь, – возразила я, – она всегда изображала богиню на предыдущих праздниках. Она – звезда Вашего заведения.

– Звёзды зажигаются и гаснут, – философски заметила г-жа Наоми.

– Однажды и я вот так же погасну, и все забудут обо мне.

Впервые за всё время моего пребывания в заведении я заметила слёзы на лице г-жи.

– Знаешь, однажды я, оказавшись сиротой, была брошена на произвол судьбы; мои родители погибли, уличённые в заговоре против прежнего императора. Меня продали в рабство, я была обесчещена в очень юном возрасте, и все мои родственники брезгливо открещивались от меня, они меня презирали. Но однажды судьба улыбнулась мне – прежняя хозяйка заведения умерла, и я вышла замуж за одного из очень богатых свих клиентов, который выкупил это заведение, заплатив большой налог. Так я стала его хозяйкой.

– И где же Ваш муж, г-жа?

– Он умер, потому что был стар и немощен. Я была лишена любви, чести, мир отверг меня, и сейчас я сама мщу этому ничтожному миру, который когда-то отверг меня.

– И Вы смирились с этим, г-жа Наоми?

Она замолчала и как будто бы ушла в себя, её взгляд затуманился. На мгновенье я вдруг представила себе г-жу Наоми совсем ещё юной, когда она впервые попала в этот ужасный притон и не смирилась. Она не смирилась, но предпочла мстить; я же не хотела этого, в моей душе, внутри моего сердца жило человеколюбие и покорность этому миру и судьбе.

Наоми допила свой чай и вновь посмотрела на меня.

– Я хочу, чтобы ты более оптимистично смотрела на этот мир, Оно-но.

– Отпустите меня к берегу Океана. Я хочу попрощаться с Фудзиямой и Океаном. Его волны всегда так вдохновляли меня.

Молчание, воцарившееся между нами в тот момент, казалось, продлилось целую вечность. Наконец, г-жа Наоми спокойно произнесла:

– Ты можешь ехать.

– И Вы не боитесь, что я убегу?

– Ты не убежишь, Оно-но. Ты останешься здесь, потому что мир отверг тебя, и именно здесь – твоё место.

…….Я глядела на родительский дом с высоты утёса и не могла сдержать слёз. Отныне я поклялась себе, что никогда никто не увидит моей печали, слёзы будут внутренними, но внешне я останусь непроницаемой.

Почему я приняла такое решение? Это был своеобразный способ защиты от превратностей и жестокости этого мира. Это было моим убеждением, в котором я мечтала укрыться, чтобы никто, абсолютно никто не нашёл меня там. Я была одна, я была одинока, моя душа страдала. О, боги, помогите мне, ибо я не в силах справиться с собою!

…..Гейша Мэзуми всё ещё держалась холодно со мной, она игнорировала меня так явно, что остальным это бросалось в глаза. Однако я вела себя по-прежнему. Я знала о том, что её состоятельные любовники покупали ей дорогие подарки, а один из них даже купил ей повозку, на которой главная гейша могла выезжать на рынок и покупать себе изысканные украшения, которые она затем использовала, чтобы привлечь больше клиентов, так обожающих её и восхищающихся ею. Я знала, этим покупкам могла бы позавидовать сама императрица, если бы узнала о них. Мэзуми очень гордилась этим и считала себя «маленькой императрицей в маленьком королевстве», во всяком случае, она так себя называла. Если бы Наоми узнала об этом, она не преминула поставить бы свою главную гейшу на место, но никто не решался донести хозяйке, ибо все боялись Мэзуми.

Однажды она пригасила меня к себе в гости и демонстративно заставила прислуживать в присутствии других гейш и любовника. Помню, это был богатый горожанин по имени Ючи. Когда гости развлекались в гостиной, Мэзуми вошла ко мне в помещение прислуги (в тот день она специально отпустила всю прислугу).

Горело несколько свечей, в их темноте я смогла разглядеть стройную фигуру Мэзуми в ярко-жёлтом кимоно с широким оранжевым поясом, заканчивающимся причудливым бантом на спине.

Я знала, этот бант очень трудно завязать, и обычно тебе помогали сделать это служанки, составляющие твою свиту. Мэзуми молчала, я слышала её мерное дыхание, из гостиной раздавались взрывы хохота.

– Ты, ведь, всё ещё невинна, – произнесла тихим голосом Мэзуми.

Я промолчала, пока я не получу посвящение в гейши, г-жа Наоми не станет мне устраивать встречи с клиентами.

– Сегодня ты увидишь всё, что происходит между мужчиной и женщиной на любовном ложе.

Я взглянула на Мэзуми и увидела в темноте её горевшие каким-то неистовым блеском глаза.

– Отпусти меня, я хочу вернуться к себе.

– Я слышала, хозяйка решила, что ты будешь танцевать на празднике Гуань-Инь.

Я кивнула:

– Да.

– Раньше я всегда танцевала. Почему старуха решила, что ты достойнее меня?

Я пожала плечами.

– Ты намного хуже меня. Твоя шея короче моей, ты не так изящна, как я. Что она в тебе нашла?

В глазах гейши стоял упрёк. Я вновь пожала плечами:

– Наверное, ей кажется, что танец Гуань-Инь я станцую лучше тебя.

– Ложь!

Мэзуми сжала кулаки до побеления. Она подошла к подносу, где стояли приготовленные для гостей блюда, пахло мисо и специями.

– Идём! Сейчас ты примешь участие в нашей оргии.

– Без ведома хозяйки ты не можешь лишить меня целомудрия, за это ты будешь наказана, Мэзуми.

– Но, ведь, ты ещё не гейша, поэтому на тебя не рспространяются правила нашего заведения. Ты прислуга, ты служишь таким, как я, а сегодня для тебя особая честь – прислуживать мне. Ибо я так хочу!

Наши взгляды встретились.

– Мэзуми, иди скорее к нам! – раздавалось из гостиной, – г-н Ючи желает, чтобы ты сделала ему массаж.

Мэзуми отошла на шаг, по смотрела в сторону гостиной, где ярко горели свечи и раздавался громкий смех. Что-то в моём взгляде заставило Мэзуми вздрогнуть и напрячься.

– Хорошо, сегодня ты не лишишься девственности. Но увидишь всю оргию своими собственными глазами. Однажды ты сама будешь участвовать в ней. Поверь мне, тогда скромность навсегда покинет твоё сердце.

Мэзуми взяла меня за руку и повела за собой, в другой руке я едва удерживала поднос с закусками.

В одной из гейш я узнала Изуми, которая сопровождала меня в ночь похищения моей младшей сестры Кимико. Она немного смутилась, но затем весело заверещала:

– О, так это ты Оно-но! Скажи, хозяйка очень довольна тобой?

Две другие гейши были в тёмных кимоно, я их видела пару раз у г-жи Наоми, когда они приносили ей «гонорар». Видимо, девушки были очень голодны, потому что они сразу же принялись за еду.

– О, ты сама приготовила это мисо? – спросила меня одна из них.

Я кивнула.

– Походе, старуха решила сделать из тебя универсальную прислугу, – сказала вторая гейша в синем кимоно.

Г-н Ючи представлял собой полноватого человечка низкого роста. Он с заинтересованностью посмотрел на меня, как только я вошла в гостиную и поклонилась всем присутствующим, как полагалось по этикету.

– Кто эта юная особа? – спросил он, указав на меня.

– Это – наша Оно-но Комати, которая очень странная и пишет стихи. Так говорят о ней в нашем заведении.

Изуми доела мелко порезанные кусочки говядины и приступила к соусу.

– И ты хочешь прочесть нам свои стихи, детка?

Ючи улыбнулся мне и подмигнул.

– В другой раз, г-н.

Разозлившись, Мэзуми подтолкнула меня вперёд, так что я оказалась в самом центре гостиной. Свечи так сильно задрожали, будто, испугались неожиданного выпада звезды-гейши.

– Никогда не отказывай, если тебя просят услужить мои клиенты! Раб должен оставаться рядом всегда. Читай свои стихи.

– Но я не рабыня.

У меня закипала кровь, наши взгляды с Мэзуми скрестились, будто, это были два стальных клинка.

– Отныне ты – рабыня, моя рабыня! Ты будешь мне служить и угождать, запомни это, дорогуша.

Что меня заставило в тот день подчиниться и продекламировать мои стихи? Возможно то, что одна из гейш скромно попросила меня об этом. Возможно, я хотела просто забыться, углубившись в свой внутренний мир даже перед этими бездушными людьми. Возможно, мне просто хотелось забыться.

Зазвучал голос, и я поняла, что это был мой собственный голос.

«….Есть в этом мире

Один цветок –

Невидим он,

Но блекнет без следа

Цветок любви!

.

Зёрна риса,

Что в поле остались,

Сметает осенний ветер.

С грустью смотрю:

Не моя ли то участь?

.

Краса цветов поблекла….

Бесцельно годы пронеслись,

Пока в тоске любовной

Смотрю

На долгий дождь…..»

……..

Когда я закончила, то увидела ошеломлённые лица гейш и г-на Ючи. Он с трудом поднялся с ложа, потому что его изрядно шатало после порции выпитого им сакэ.

Он поднёс мне чашку с сакэ:

– Пей.

Я посмотрела на Мэзуми, гейша ехидно усмехнулась, обмахнувшись веером:

– Ну, что ты так смотришь на меня? Пей! Раба должна удовлетворять желания хозяев.

Я выпила и поморщилась. Я никогда раньше не пила сакэ, хотя видела, как другие пьют его и затем еле волочат ноги. Говорили, от сакэ затуманивается рассудок, но я не ощущала ничего подобного.

– Разве тебе всё равно, что тебя называют «рабыней»?

Мэзуми обошла меня со всех сторон со своей недопитой чашкой сакэ; казалось, она хотела разгадать мою загадку. Моё равнодушное смирение злило её.

– А если я тебя сейчас ударю? Ты тоже благосклонно отнесёшься к этому? Или будешь сопротивляться?

Я молчала.

Мэзуми подошла к своему любовнику и демонстративно пригубила сакэ.

– Ну, как Вам моя рабыня, г-н?

– Божественно хороша. Если твои рабыни все такие, как она, значит, я попал в рай.

Он потянулся ко мне, пытаясь завладеть моими губами, однако обозлённая Мэзуми вдруг встала между нами.

– Так значит, Вы утверждаете, г-н, что она божественно хороша? Она лучше меня?

– Она красива, и ты красива, дорогуша, но в ней есть то, чего нет в тебе.

– И чего же?

– Души.

– Не забывайте, г-н, Вы купили мою ночь! Рабыня Оно-но не принадлежит Вам. Хозяйка не давала никаких указаний на этот счёт. Вы не коснётесь её.

Г-н Ючи хотел отстранить гейшу, но ретировался, когда она упомянула об охране. Её глаза снова вдруг загорелись неистовым блеском:

– Но я приготовила для вас, г-н, однако, очень хорошие развлечения! – воскликнула Мэзуми, опрокинула чашку, в которой недавно было сакэ.

– Развлечения?! Я люблю развлечения! – лицо мужчины расплылось в улыбке. Она кивнула одной из своих подруг-гейш.

– Привяжите её к стене!

Гейша в синем кимоно, та, что вежливо попросила меня прочесть ей стихи, пожала плечами:

– Что ты задумала, Мэзуми?

– Она будет смотреть за тем, что будет происходить здесь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.