Оксана Штайн (Братина)
1991

© О. А. Братина, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

* * *

31 декабря 1990 года Бог пролил молоко. Белый день покрывал пеленой новогоднее небо страны с именем СССР. Снежные хлопья утопили в своем смехе деревянный дом по улице Торфяной маленького советского города. Город слушал новогодние песни, смотрел пластилиновые мультфильмы про прошлогодний снег, утюжил скатерти для раздвижных столов.

Семнадцатилетняя девочка, не мигая смотрела в небо, которое смотрело в нее. Вместе они вопрошали о природе случая, исторически мучая детерминизм времени. Снег оседал на открытое лицо и нежно таял на губах. Ее кожа зеркально отражала сугробы, рассыпающиеся при прикосновении, потому родственная материя скороспешно поглощалась жаждой жизни. 17 лет – время тающих на языке топленых сливок и зефира с фарфоровых блюдец. Еще не пролит шалфейный чай на скатерти пройденных лет. Овсяными зернами на молочном лице проступали неяркие веснушки. Густые брови и вьющиеся волосы завершали образ в картине с золоченой рамой эпохи Возрождения, да только на пороге стоял первый год 1990-х и никто, кроме того, кто в этот день пролил молоко, не знал о будущем семнадцатилетней девочки и семидесятичетырехлетней страны. Они были молоды и доверчивы.

Огород за бревенчатым домом был похож на серебряный пруд. Водомеркой бегала по его поверхности кошка тигрового окраса. Прозвали кошку Маркизой из-за белой манишки и лап. Девочка с овсяными зернами на щеках кошку свою прижимала к шубе, целовала в нос, сажала на забор и даже играла в прятки по выходным.

Она любила эту страну и город, в котором прожила всю жизнь, знала о предстоящем расставании. Рисовала, фотографировала дом как близкого друга, оставляя в памяти кадры его лица летом, осенью, зимой. Проявляла пленку в темной бане, неловко наматывая внутрь маленького лабиринта, передерживала в растворе негатива, сушила фотографии в предбаннике и смотрела, смотрела, смотрела, словно хотела запомнить и увезти дом с собой во взрослую жизнь, в большой город. Ей хотелось писать этот дом тенью на подоконнике, соком смородиновых ягод на щеках, вшивать листья мяты с его огорода в подолы юбок, только бы увезти с собой!

Она боялась переезда в большой город, перехода в другую жизнь, но понимала, что вариантов для нее нет. На дворе 31 декабря 1990 и пока есть белый день с пролитым молоком, можно прыгать с крыши деревянного дома в новогодний снег.

Прыжки с крыши давали Оле Милоевой опыт полета. С высоты всё казалось по-другому, меньше и сказочнее. Домики в ряд на улице Торфяной были похожи на деревянные модели советских конструкторов. Дым печных труб стелился по карнизам крыш из-за теплой погоды. В камертоне звуков был только визг редко пролетающей птицы и скрип трубы заброшенного 12 лет назад городского мясокомбината. Его громадные двери, ржавые подвешенные к потолку цепи маятником раскачивались в опустевших цехах и напоминали песнь порванных связок и сказок.

Самое волнительное в прыжке – оттолкнуться, а дальше полёт! Он длится секунду и заканчивается космическим состоянием телесного погружения в мягкий снег. Награда за сомнительный страх. Оля лежала, улыбалась, ловила снежинки языком и смотрела в небо. 31 декабря 1990 года небо цвета сметаны можно было брать ложкой и намазывать на шаньги, испеченные в духовке. Вкус зимнего дня. Оля поднималась по сломанной деревянной лестнице на крышу еще и еще раз, мифологически и ритуально воспроизводя цепочку «страх-прыжок-счастье». Девочка была голодна по жизни, любви, звукам, запахам, шаньгам. Она жаждала встреч и яркого солнца, разговоров и половодных ливней, запаха свежескошенной травы и малины, вкуса горьких хрустящих груздей и терпкого мела со школьной доски. «Страх-прыжок-счастье»!

Перламутровые брызги снега скользили по овсяным веснушкам. Она вспоминала, как 2 года назад с классом ездила на поезде в Великий Новгород в Пушкинские места. Вечернее чаепитие в плацкартном вагоне августовского медового света увенчалось разговорами о лучших новогодних историях. Учительница русского языка и литературы вспоминала деревню, в которой 31 декабря отключили свет. Вот идёт она, Роза Андреевна, по дороге, Луна светит, сугробы блестят, всё как у Гоголя до появления страха перед летаргическим сном. Самый красивый Новый год той учительницы вызывал у девочек образы капризной Оксаны и кузнеца Вакулы, украденной Луны и летящей по небу ведьмы на метле. Они укладывались кадрами в цветную кинопленку праздника. Олины воспоминания прервал лай белого щенка Кеши, утверждающего торжественную значимость дня. Сломанные и частями погрызенные ёлочные игрушки его нетронутой совести доставляли щенку особое удовольствие и он звал хозяйку скорее вернуться в дом.

Оля обмела заснеженные валенки веником из березовых сухих веток и зашла в натопленный дом. Всё блестело от чистоты, пахло испеченным в духовке мясом. Ей 17 лет и впереди Новый 1991 год и история ее жизни.

Семья девочки насчитывала пять человек: мама, папа, брат Серёжка и бабушка Фаина. Отмечать праздник пришли дедушка Леша, соседка тётя Катя и Анюта. Анюта в этот дом приходила без предупреждения, как, впрочем, и жила, без предупреждения и предубеждения. Таких детей называют «даунами». Классически сотворенное синдромом лицо, тяжеловатая утиная походка, нервный импульсивно непредсказуемый характер, подвязанные под грудь платья делали 20-летнюю Анюту не по-детски серьезной и беспомощной одновременно.

Девочки познакомились в розе ветров между двумя домами. Оле было 3, а Анюте 6, подружились в первый же вечер. Красили ногти соком калины, играли в домино и шашки не по раз меняющимся за вечер правилам. Анюта ходила по диагонали, а Оля принимала ее правила по горизонтали. Так они и дружили 14 лет, не озираясь на разницу школ, окружения и хромосом. Синдром генной патологии дарит детям вместо 46 хромосом 47. «Кажется, они наделены природой больше остальных, а обществом часто воспринимаются как обделенные», – Оля считала это несправедливостью и со своей стороны компенсировала неоднозначное отношение ровесников к Анюте дружеским постоянством.

Девочка подарила на Новый год открытку с двумя заснеженными деревянными домами в свете Луны. Точная копия улицы Торфяной от шестого до пятьдесят шестого дома. Четвертый ребенок в семье, она закончила специализированную школу, каждый день учебного года самостоятельно возвращаясь из нее домой.

Каждый человек выписывает пунктирной линией исторические и топографические ландшафты на карте времени. Английский врач Джон Даун выписывал свое имя в пустынных лицах таких детей. Ветер надувал песком дюны их кажущегося спокойствия, потому в новогоднюю ночь Анюта с Фаиной безмятежно смотрели телевизор полтора часа кряду. Они торжественно восседали в креслах, разделенных большим зеленым эмалированным ведром с апельсиновым деревом. Их связывало единое пограничное состояние – бабушка Фаина не слышала и не могла говорить, Анюта слышала и говорила по-своему, и обе умели молчать.

Новый год отмечали как все: просмотр «Голубого огонька», лопающие пузырьки «шампанского» Горьковского винного завода, пара разбитых стеклянных игрушек. Особых развлечений не устраивали.

Ели, пили, разговаривали, не вставая из-за стола, желали, засыпали около часа ночи. Кроме личных ожиданий и волнений, ничего необычного в застольных посиделках в этом году не было. Дед Леша уснул, гости ушли, Анюту проводили до дома через дорогу. Олин отец, Алексей Леонидович, человек нелегкого рождения и слабого характера, в гоголевской манере вылетел в эту ночь из печной трубы на черенке метлы, ударив жену и дочь. Удар губит представления о чести в двойной перспективе. Ее лишаются и тот, кто ударил и тот, кого ударили. Это стыдное чувство стирает персональное лицо как топос чести. Ни дюн, ни пустыни, ни розовых абрикосов, ни гнилых слив на лице не остается после удара, как не остается и самого лица. Они втроем били друг друга, стирая лица и защищая остатки морали. Проснувшийся дед вступился за женскую половину семьи. Проснувшаяся Фаина вступилась за мужскую половину семьи. И только хрустальные бокалы отражали горькую слезу того, кто днем пролил молоко на небо и знал о судьбе страны с именем СССР, девочки с именем Оля, ее отца с именем Алексей Леонидович, матери с именем Алина Алексеевна, Фаины, деда и даже Анюты. Невинный сон маленького Сережки одаривал всех надеждой на восстановление достоинства с утра.

Алексей Леонидович имел талант математика, голосовую тональность сопрано, спортивную выдержку, диплом Механического техникума с профессией «автомеханик». Сорвал голос из-за того, что съел 3 порции мороженого в январе на городском рынке, где с Фаиной торговал мясом и обнулил алкоголем накаченные годами мышцы некогда красивого атлетического тела. Должность автомеханика предполагала оплату работы на стороне алкогольной продукцией и расплату необратимым конфликтом с женщиной своей жизни, которую встретил он в возрасте 18 лет в деревне.

Олин отец был типичным советским механиком. От запаха вина его добрые зеленые глаза наливались злостью, походка косилась набекрень, улыбка превращалась в ухмылку, шутки в иронию, а руки сжимались в кулаки. Из добродушного клоуна он превращался в орла, жаждущего печени любого, кто пролетал мимо его скалы.

В новогоднюю ночь семья успокоилась под шуршание падающего снега и тихий смех спящего Сережки. Алексей Леонидович убежал к соседям, дед ушел домой, Фаина переворачивалась с боку на бок на кровати. Оля склонилась над тазиком, ее мораль выворачивалась наизнанку, нити Мебиуса плели свою социальную ткань, грубость которой не давала молодому сознанию и чувствительному желудку переварить то, что произошло ночью. Мать отпаивала дочь молоком и меняла тазики. Громкие всхлипы доносились со стороны кровати, глухая старуха ревела, не слыша себя. Стоны раненой волчицы, плач блаженного, который не просит подаяния, но сдирает верхний слой краски с иконы, чтобы обличить подлинный рисунок. Каждая из женщин была предана своему ребенку, каждая защищала и оплакивала своего. Та, что помоложе, поила молоком, а та, что постарше, вглядывалась в темное окно позднего новогоднего рассвета в ожидании сына. Обе готовы были биться друг с другом и с миром за своего.

Смех во сне 10 летнего Сережки снял напряжение в доме. Его возраст позволял защищать и не защищаться. С 6 до 9 утра непреходящей тошноты небес семья успокоилась, снег перестал падать. Новогодняя ночь прошла. Молоко дня было испито.

Счастливый Январь

Первый день нового 1991 года начался у страны поздно, Бог хмурился и день получился хмурым. Низкие тучи густыми седыми бровями нависали над домами подобно отцовскому укору. Дети шалили, дрались, не делали ничего преступного, потому отец был мягок, покрыл города и деревни ровным светом отражающего рыхлого снега. Сугробы тепло дышали. Тени мелькали, уходили и возвращались, а цвет глаз Неба оставался в этот день монохромно серым.

Три часа пополудни. Сонный деревянный дом на улице Торфяной, сонное болезненное состояние, не хочется домашнего торта «Птичье молоко» на манной основе, а глаза боятся блеска мишуры. Только кошка возлежала на кровати, всем своим видом призывая отпустить натянутые веревки семейных отношений. Отец семьи ушел к дяде Вене напротив. Уже никто на улице не помнил, что он был Вениамин, как у Шагала. Лет с 36 его начали называть «дядя Веня», лет с 37 он начал отзываться на «дядю Веню», а ведь в детстве он играл на скрипке, строгая мать умерла рано, а неокрепший Вениамин нашел себе жену много старше себя, строгую, как мать. Не смог сориентироваться в деталях семейных отношений и совсем превратился в дядю Веню, тень которого была старше его на четверть века.

Выпив с дядей Веней пару стопок, поздним утром пробрался Алексей Леонидович в дом нашкодившим псом, чувствуя вину и поджимая хвост. Это поведение воспроизводилось с постоянством стелющейся по земле снежной спирали. Дети прощали отца, как только появлялась улыбка на лице матери в его сторону. Темные ночи и испорченные праздники заканчивались вопросом: «Пойдём гулять?!» Пара историй про своё детство в деревне возвращала детей в хлебное поле молодого отца. Фаина наполнялась присутствием сына. Материнская любовь не тождественна женской. Отношение жены к мужу в семье было критичным. Шёл почти безмятежный снег.

Десятилетнего Сережку собирали в зимний пионерский лагерь. Оля, Алина Алексеевна и Сережа пошли на автобусную остановку. За ними увязался Кешик. Маленькую собачку взяли на руки и тоже повезли в детский лагерь. Выйдя из автобуса, все ахнули, воздав минуту восхищенного молчания красоте природы. Древние ёлки вернули первому января его торжественность. Они застенчиво вздрагивали накрахмаленными кружевными манжетами. Снег покрывал их ресницы волшебным инеем.

Дорога к корпусу Серёги шла через лес. Фонари блестели как на утреннике в детском саду, а маленький белый щенок походил на елочное украшение. Он сливался с сугробами и радостно подпрыгивал. Именно ему за поддержание праздничного настроения должна была достаться конфета из подарка. Сережка тоже походил на Кешика, радость и детский, щенячий восторг, заставляли убыстрить шаг в сторону спального корпуса.

Отец семьи в первый день 1991 года раздавал талоны на продукты. На Торфяной улице его выбрали главным, эта должность называлась председатель уличкома (уличного комитета). Он гордился званием. Ежемесячно заходил Алексей Леонидович в каждый дом и под подпись выдавал «право» на покупку сливочного масла и колбасы. В каждом доме его встречали радостно, как дорогого гостя, потому пирожки, рюмочки, конфетки вручались ему в качестве благодарности. Алексей Леонидович был человек смышленый, слушал и задавал вопросы. Эта смышленость и подвела его в начале жизненного пути: стопка за здоровье, стопка в память, так и вылилась бутылка за бутылкой в сердце семейной жизни, став клапаном при доступе кислорода. С семи лет Олю отправляли разносить талоны с отцом, передавая ей семейные полномочия осуществления контроля. Заканчивался совместный поход тем, что в каждом доме девочке давали карамельку, а Алексею Леонидовичу рюмочку, скрывши его под мелким предлогом и ситцевой занавеской за печкой. Вдвоем неспеша они переходили от дома к дому. По возвращению отец опирался на девочку. Каждая выдача талонов заканчивалась состоянием от «выпимши» до «на ногах не стоит».

1 января Алексей Леонидович с похмелья разбил оконное стекло, сломал замок, зашел в дом, по привычке взял нож и ушёл. Бессознательная злость поднималась в этом человеке пеной из глубины доброй, но темной души. Пальцы его сжимались, губы становились полосками лейкопластыря, тело напрягалось, а из глаз выскакивала пружина, рикошетила о стены и врезалась в сердце матери. В те моменты для него переставали существовать дети, жена и честь, он менял шкуру и уходил на лютый зов. Его звериную силу подпитывал страх детей и дальнее расстояние до многоэтажных домов с телефонной будкой.

К вечеру 1 января на удивление всё сложилось мирно. Алексей Леонидович вернулся в состоянии «еле выпимши», Сережка спал первую ночь в лагере, разглядывая тени от верхушек елей на потолке. Закрыв глаза, он видел бегущего по снегу Кешика и фантики от конфет. По ту сторону дня оказался сон.

В доме на Торфяной три поколения женщин: бабушка, мать и дочь, смотрели музыкальную передачу при свете фонариков на ёлке, ели самодельный торт «Птичье молоко» и наслаждались сладкой манной крупой на языке, переводя холод зимнего снега за окном во внутреннее тепло съеденной манны и расщепленного сахара. «И как они так быстро переодеваются?» – глядя на экран, удивлялась Фаина. Она не слышала звуков и воспринимала чистую поверхность песни, не читая стихов Олейникова.

Оля, как и брат, в этот день засыпала, разглядывая тени верхушек березы на побеленных стенах печки. Свисающие ветки напоминали новогодние гирлянды. В переплетении они медленно закрывали глаза девочки. Держа в памяти ритм танцующих веток, а на губах горький вкус шоколадной глазури, она уходила в сон. Новый год поцеловал девочку, и она вступила в него.

2 января почтальон принес поздравительную открытку. Почтовый ящик в семье Милоевых был условным. Выпиленная в воротах щель с козырьком, куда сбрасывалась корреспонденция. Кроме открытки, в почтовом «ящике» лежала газета «Правда», создающая временную солидарность отца и дочери. Лет десять Олиной короткой жизни были связаны с этой газетой, сухо названной «центральным печатным органом ЦК КПСС». На день рождения Владимира Ильича Ленина детей поколения Оли классами водили в кинотеатры для просмотра художественного фильма про то, как вождь мирового пролетариата организовывал этот самый «печатный орган». Знаменитая фраза: «Из искры возгорится пламя!» была одним из первых pr-лозунгов ХХ века. Выполненным заданием к классному часу был принесенный подписной годовой талон на «Правду» или «Комсомольскую правду». Газета выписывалась в обязательном порядке в каждой советской семье.

В домашнем почтовом ящике она появлялась через день и занимала время обеда отца. «Правда» становилась частью семьи, намазывалась маслом на хлеб и наливалась вареньем на масло. Шесть или восемь страниц «Правды» с рубриками: «Цифры и факты», «Хроника дня», «Адресовано человеку», выступлениями членов ЦК КПСС и «бурными аплодисментами» повышали обеденный аппетит советских людей. Газету легче было принять с любовью, чем смириться с ней насильно. Голос и рупор страны с социалистическим настоящим и коммунистическими амбициями будущего.

«За себя и за того парня, – любимая приговорка Алексея Леонидовича с оценочным суждением, – Ох, не миновать нам третьей мировой, знаешь, Ольк, если две царапины есть, будет и третья. Закон», – рассуждал он, зажёвывая бутербродом с сыром «Омичка». С дочерью они смотрели новости из Рейкьявика о встрече Горбачева и Рейгана, Алексей Леонидович плакал, поняв, что снова не договорились. В ожидании третьей мировой войны Ольга приняла решение о вступлении в комсомол, чтобы поднять страну, в которую верил отец и возродить дух партии для себя и «погибшего в 42ом году, парня».

Отец сформировал ее рабоче-крестьянское видение: «Да если бы не революция, Ольк, мы бы не учились в школе, а работали бы при чужих домах и хозяевах». И дочь чувствовала безмерную благодарность по отношению к партии и вождям за то, что сейчас не моет полы при чужих хозяевах, а учит химию и историю. Предположить, что их род сам мог быть в хозяйском положении, а не в прислугах, она не смела. Врожденная, можно сказать, аристократическая, скромность этой рабочей семьи не позволяла думать о деньгах. Если бы они умели молиться, то просили бы отвести их от больших денег, видя в этом наказание.

В 1988 году Ольга вступила в ряды комсомола (ВЛКСМ). Чаша с рисом поднималась против течения реки в руки страны. Курс на революционные преобразования, провозглашенный на апрельском Пленуме ЦК КПСС в 1985ом, подпитывал растущий аппетит девочки в политической пище. Она уже знала, что ленинские «Апрельские тезисы» – программа действий российских большевиков после Февральской революции, проект борьбы и установления новой рабоче-крестьянской власти. В учебниках истории однозначно было написано, что по возвращению из эмиграции 4 апреля 1917 года В.И. Ленин выступил с тезисами с трибуны Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Опубликованы они были в той же самой газете «Правда» № 26 от 7(20) апреля 1917. Но не было в учебниках сказано, что на тезисы смотрели как на безумие, что Г.В. Плеханов назвал свою критическую статью «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает подчас интересен». Какую же «кавалерийскую атаку» видел Плеханов в революционных тезисах?

Ленин критиковал первую мировую войну («кончить войну»), требовал перейти от буржуазно-либеральной к «социалистической» революции («власть должна быть в руках пролетариата и крестьян»), отстранить Временное Правительство от власти и передать ее Советам рабочих депутатов. Именно республика Советов рабочих депутатов с новой полицией и армией, должна провести аграрную реформу (национализацию земель), банковскую реформу с новым общенациональным распределением продуктов и общественным производством. РСДРП(б) переименовать в Коммунистическую партию и обновить Интернационал.

Поколение Ольги, но не Сережи, конспектировало все тезисы: ленинские, горбачевские, «Манифест Коммунистической партии» К. Маркса. На собеседовании при вступлении в комсомол их просили читать наизусть Устав Комсомола. «Может ли негр вступить в Комсомол?» – задал непростой вопрос Председатель приемной комиссии. Смущенная Оля ответила: «Почему нет, если он будет соблюдать Положения Комсомола?» И это было верное попадание, так как на следующей неделе Председатель Горкома долго и трепетно прицеплял к фартуку, покрывающему упругую грудь, значок с изображением Ленина. Весь 11 «а» класс пополнил ряды Комсомола всего на пять человек. В основном ученики находились в поле нейтрального неверия и политического атеизма. Кто-то сказал, что атеизм как тонкий лед: один пройдет, а вот народы могут и поскользнуться. Неверие стало всеобщим состоянием разновозрастных генераций. «Ни в комсомол, ни в Бога, ни в Сталина», – прожевав хлеб с маслом Алексей Леонидович снова разворачивал газету.

В «Правде» было всё: «По стране Советов», «Мир восьмидесятых», «Главная тема дня» и долгое обсуждение встреч в Рейкьявике. Третья мировая если и началась бы, то именно в Рейкьявике, ведь название города не предвещало ничего хорошего. Размеры голов детей первоклассников записывали в дневник, тренировочные учения проводились на полях воинских частей. Оля панически оглядывалась, не несёт ли мать слишком много муки в чулан и не слишком ли близко к земле летят самолеты. Все девочки начальных классов плакали на уроках гражданской обороны от слов учительницы, что нельзя в бомбоубежища брать с собой домашних животных.

Январь бесчисленно холодным следом открывал двери в доме, занесенным снегом, с завыванием и поземкой влетал внутрь и оседал паровыми каплями на серо-белых плетеных половиках. Снаружи января снег заполнял как ватой расщелины между бревен, расщелины внутри бревна, расщелины в отношениях. По потолкам ползали мыши и крысы, скрежет их лап был слышен вечерами. Это не мешало слушать музыку томного всхлипывания чайника, чей носик щекотала кипяченная вода. Семейная жизнь Милоевых походила на кипяченную в чайнике воду, где-то всхлипом, где-то свистом, а где-то убаюкивающим мурлыканьем пели первые дни 1991 года.

Алексей Леонидович регулярно каялся по утрам после вечерних выбитых стекол, Алина Алексеевна ходила посменно на работу, заводя будильник на 4 утра или 10 вечера. Фаина топила печь в холодные утренние часы. Поджигала спичкой сухую настроганную лучину. Запах схваченной селитры врывался острой перчинкой в полость носа и рта. Пучок лучины Фаина вертикально держала в руке, пока рыжие языки не покрывали их плотную сердцевину. Искры хищно и быстро взбирались к ладони. Фаина умело складывала занявшуюся лучину в рот печи, над горсткой сухих щепок строила домик из поленьев, подсыпав внутрь мелкой бумаги и опилки. Подождав немного, подкладывала дрова, которые начинали потрескивать.

В лагере Сережка прыгал в сугробы, в хлорную воду бассейна, съедал поджаристые котлеты, потом съедал добавку и с улыбкой засыпал дневным сном. Оля по вечерам каникулярных дней толкла разбитое стекло елочных игрушек. Мода на румяна с блестками середины 1980-х не поддерживалась предложением на рынке товаров. Прилавки магазинов были пусты, даже советская тушь для ресниц стоимостью в 70 копеек в картонной коробочке с пластмассовой щеточкой, была редка.

Одноклассницы Оли толкли стеклянные новогодние игрушки деревянной толкушкой, как картофельное пюре, которое Серега поглощал в больших количествах в пионерском лагере заодно с котлетами. Волшебный порошок из сказки про Кая и Герду тонкими девичьими пальчиками втирался в скулы. Девочки к походу на дискотеку были готовы. Дефицит парфюмерии в магазинах сполна покрывали цыганки на рынках и вокзальных площадях, предлагая «помаду, румяна и жувачку» за 3 рубля. Цена трех рублей социалистического жития обходилась в 6 дней откладывания денег на школьный обед. 50 копеек в день это обед и мороженое с шоколадным или карамельным сиропом по пути домой.

Новогодние дни вошли в размеренный ритм. Самой грустной и расстроенной в эти дни казалась Фаина, женщина, которую еще век назад назвали бы юродивой. Странная, глухонемая, не умеющая писать и читать. Дети, соседи называли её втихаря «дурочкой», впрочем, как и при Иване Грозном называли юродивых.

История, которую рассказывала темными зимними вечерами своим внукам Фаина, была похожа на недобрую сказку. Мать её умерла рано и тятя (так она называла отца) женился второй раз на красавице «молодухе» (тоже выражение Фаины). Маленькой Фаинке было тогда лет 8. Как известно, в деревнях до советского времени было непринято, чтобы мужчина оставался на хозяйстве один. Мачеха невзлюбила юную падчерицу и однажды взяла с собой в баню: парила-парила, Фаинка потеряла сознание, очнулась утром, и уже ничего не помнила, не слышала и сказать не могла. «Наколдовала», – со смирением и без злости говорила уже взрослая Фаина. С этого дня жизнь её пошла по-другому: она прислуживала, была занята грязной работой по хозяйству, в школу её не приняли, потому и расписывалась всю жизнь крестиком. Работала овцепаской и свинопаской 30 лет в полях как Авель в юбке. В 3 подъем, в 4 сбор овец по домам. Самым близким ей человеком был сын. Им она гордилась и любила тихо и смиренно.

Деревянный домик непростой семьи Милоевых был гостеприимен. Он улыбался и согревал, веселился и плакал, дышал, пел, спал, видел сны, любил лето, кряхтел от дыма затопленной печи, когда забывали открыть заслонку, и кашлял. Он жил и вел свой отчет от 1952 года, уйдя на пенсию по инвалидности в 1974, когда Архитектурная комиссия города признала его нежилым. Такие дома назывались в городе «под снос», своего рода архитектурная эвтаназия, когда искусственно прерывают жизнь по соглашению хозяев и властей города.

Гости приходили в этот дом с удовольствием. Пили чай, ели нажаренные Алиной Алексеевной блины. При гостях замазывались масляной штукатуркой проемы в отношениях хозяев, и лепнина казалась на время устойчивой. В первые январские выходные пришло 11 гостей, не сговариваясь. Анюта уверенно заняла свое кресло, третий час наблюдая за тем, что происходило в доме. Хозяева дома настолько привыкали к ней, что иногда не замечали. С годами Анюта стала грузнее, молчаливее и грустнее. Степенность и важность ее переваливающейся слева направо походки отражала характер и новые навыки общения. Анюта становилась сосредоточеннее. В тот день гости приходили и уходили, а Анюта сидела с Фаиной.

Меняются имена, эпохи, идеология, мода, вкусы, музыка, постройки домов, но остается в девичьем смехе колокольчик, который хрустально звенит в магические дни колядования.

В сочельник Алина Алексеевна, Оля, Анюта, Фаина, семнадцатилетние подружки Оли гадали. Попытались катать по скатерти какое-то блюдце, страха не ощутили, фраз не прочли. Тогда стали подбрасывать валенок «на жениха». Бегающие по двору и улице женщины трех поколений не могли найти брошенный Олей валенок. Они спрашивали испуганных прохожих, заглядывали за забор и сугробы, спорили, по чьей тропинке пойти, но им и в голову не пришло, что валенок улетел на крышу. Мороз минус 30 градусов, дым из печных труб вверх под прямым углом, смех разлетался по улице. Смеялась Анюта, поправляя резинку, держащую роговую оправу для очков, смеялись девчонки-комсомолки, громко, не слыша себя, смеялась Фаина. Туманом счастья окутан был валенок с ноги Оли. Темно, поздно. Алина Алексеевна подняла глаза на небо и увидела валенок дочери на крыше. Оля полезла на крышу, свой валенок нужно доставать самой.

– Смотри, смотри, не упади с женихом-то, – смеялась одноклассница Таня.

– Никто жениться на тебе не захочет, жених-то сбежит, – заливалась смехом Лена.

– Или улетит, космонавт, наверное, будет, – продолжала подыгрывать Таня.

– Не, не, черт на метле, – падала со смеха Лена.

Оля залезла на крышу, одна ступенька на лестнице пошатнулась: «Ну вот, еще и добиваться его буду с трудом, что ж за жених такой», – подумала она. Осторожно прошлась по наклонной черепице, одна выскользнула и упала с высоты, вытащила валенок со снежной крыши и надела. «Наверно, жениться на мне никто не захочет или упираться будет», – подумала она и вздохнула. Девичьи «охи» и придыхания скоры, она улыбнулась, замахала рукой: «Я спускаюсь!»

Валенок на жениха бросала и Анюта, так старательно размахнулась ногой, что он упал ей на голову. Женскому смеху не было предела. Таня и Лена из поленницы в предбаннике тащили полено. Одно длинное такое и тонкое: «Худющий какой будет, придется откармливать!» – смеялась Таня. А Лена зашла в темный предбанник и споткнувшись, ухватилась за сучковатое полено, ни толстое, ни худое, просто сучковатое. «Видать, жених будет не простой, а сучковатый», – подумала Алина Алексеевна, но вслух не сказала.

– Смотрите, я поняла! Что-то случится, я буду падать, а он мне протянет руку помощи.

– Точнее, сучок, сучок помощи! – смеялась Оля, подыскав возможность отговориться.

8 января, во вторник, решили топить баню. Дело целого дня. Воду натаскай на тележке по 2 фляги с колонки. Печь затопи, чтобы протопилась часа 3, потом отстоялась часа 2. После генеральной помывки бани и предбанника, снова все должно прогреться. К вечеру уж и готово. Баню в семье топили раз в неделю, что было необходимостью, ритуалом, привычкой и гостеприимством одновременно. В субботнюю баню всегда приходили знакомые и родственники. Протапливать баню Алексей Леонидович любил и умел. Самый вкусный и полезный пар – первый сухой. В него обычно отправляли дорогих гостей или мужчин, потому что выдерживал его не каждый. Сухой пар обжигал и прогревал до костей.

«Давайте, девки, поддавайте», – кричит соседка тетя Катя. И девки набирают горячей воды в ведре, открывают дверцу в баке и брызжут из ковшика на горячие раскаленные камни. Баня в первые часы не влажная, в половицы еще не налилась вода, нет запаха мыла и шампуня, только запах травы да березовых веток веника.

В первый пар Алексей Леонидович гостей парил сам. После парения прыгал в сугроб, который предварительно набрасывал лопатой в огороде. Зимой в баню выходили из дома в халатах и тапочках, добирались перебежками, зато обратно возвращались вразвалочку, румяные, с полотенцем на голове, от которого вверх как дым из трубной печи поднимался пар. Тело источало запах мяты и зверобоя, березы и дуба. После парения выбежать в холодный предбанник все равно что прыгнуть с крыши в снег. Счастливая улыбка так и оседала горячим чаем на губах.

Обычно в баню из соседнего дома в семью Милоевых приходила соседка Стрелкова. Все звали ее «бабушка Стрелкова», потому что никто не знал ее имени. Девяносто лет от роду, олицетворение ХХ века, она провела детство и раннюю юность при царских временах, ее первый поцелуй состоялся, когда «Бродячую собаку» 16 марта 1915 года закрыли из-за драки В. Маяковского, ее первый выкидыш был в год расстрела Николая Гумилева, ее первое повышение по службе состоялось после Великой Отечественной. Слепая, худая как поташок, на который она опиралась, в блекло-сером одеянии цвета моли, она и сама пахла нафталином, но не пугала детей. Алексей Леонидович приводил бабушку Стрелкову под руку, Фаина помогала ей мыться, Алина Алексеевна кормила, а Оля слушала ее рассказы про царскую жизнь, когда в деревнях были граммофоны. После бани бабушка Стрелкова доставала карамельку из кармана и протягивала ее Сережке. Схоронили бабушку Стрелкову в 1990-ом, огород при доме зарос крапивой и темно-малахитовыми волнами в ветряную погоду напоминал о ней. Бабушка Стрелкова была прозрачным призраком дореволюционного мира. После смерти она стала разросшейся смородиной в палисаднике дома, разве что Алексей Леонидович перестал получать на нее продуктовые талоны да Сережка изредка спрашивал, почему нет слепой бабушки с карамелькой.

После 10 января Сережа вернулся из лагеря с подарком – коробкой шоколадных конфет. Школьники вышли на учебу, в доме стало тихо как на заснеженной улице Торфяной, дорогу которой освещало 3 фонаря.

Семья Милоевых начиналась с любви. Отец был комбайнёром, весёлым, умным, хватким, деревенские прозвали его «Смех», потому что всегда шутил. Белые как сметана волосы 18-летнего Лехи с каждой недоброй шуткой стали уходить. К своим 35 Алексей Леонидович сохранил длинную прядку русых волос, заматывая её вокруг головы. Он походил на печального клоуна. С дуновением ветра прядка взвивалась вверх, обнажая блестящую голову наподобие одуванчика. Черно-белые фотографии хранили его улыбающееся лицо с косынкой на шее или курительной трубкой в зубах и радиоприемником у уха. Лучшие моменты его жизни были связаны с ночной уборкой урожая. За рулем комбайна, свободный и счастливый, непьющий и неженатый, плыл он в свете звёзд по волнам пшеницы, а тёплый ночной ветер перчил в носу срезанными колосьями. На закатном горизонте появлялась фигура молодой практикантки медицинского училища, начинающего фельдшера-акушера Алины Алексеевны. Аппетитная, с белыми волосами, крутыми бедрами и белыми ножками. Они как особая порода людей, уже по цвету волос должны были заметить друг друга. Она приносила молоко и хлеб. Пухлые ножки, белые косы, ямочки на щеках при улыбке, ну разве не миф? Он шутил, ее смех лопался как набухшее антоновское яблоко. Он целовал, она смущалась и наливалась соком. В пору созревания антоновских яблок и поженились.

15 января печальный ветер завывал в печных трубах и в горле, вился воронкой по тропинкам и рассыпался в карманах острыми леденцами. В отрывном календаре СССР, другом миллиона семей, висящим на кухонной стене, 15 января 1991 года напечатали стих:

Умывался ночью на дворе, –
Твердь сияла грубыми звездами,
Звёздный луч – как соль на топоре,
Стынет бочка с полными краями…

В школе читали Мандельштама и Ахматову, мало знали Бродского и Довлатова. Пара «центр/периферия» была в космической недосягаемости. Московская, ленинградская и провинциальная интеллигенция были в обоюдном непонимании как бочка квашеной капусты и скульптура Вадима Сидура. 15 января 1991 Осипу Мандельштаму исполнилось бы 100 лет. Странный острый черно-белый портрет поэта и роковой год смерти: 1938. На уроках обществоведения уже говорили о репрессиях, по телевидению уже показывали фильмы с острыми высказываниями профессора Преображенского. Советские люди еще пребывали в предубеждении, что политика Горбачева выправит исторические ошибки, что апрельские тезисы 1985ого и профиль Ленина на комсомольском билете – это светлый луч. Каждый из шести орденов, выданный комсомолу (ВЛКСМ) партией (КПСС) знал любой, но уже редко тот, кто вступал в его ряды.

Новый язык формировался в молодой стране. Аббревиатура стала способом завоевания пространства. Диктатура заглавных букв: СССР, ВЛКСМ, ЦК КПСС напоминали шариковский «абырвалг». Комсомольские значки перестали носить на лацкане пиджаков или школьных фартуков, да и сама школьная форма постепенно исчезала из обихода как тень в полдень новой учебной четверти, уменьшая угол наклона падения страны. Фартучки, юбочки в плиссировку, наглаженные накрахмаленные воротнички приобретали эксклюзивное качество в школьных коридорах. На смену дисциплине приплывали либерально-демократические рыбки в вареных джинсах и разноцветных свитерах. Устав комсомола формально еще требовал от учащихся «всемерно укреплять ряды, повышать его боевитость и организованность», «смело развивать критику и самокритику, бороться против парадности и зазнайства», а должен был бы уже умолять о помощи. В советском словаре повседневной действительности слово «парадность» некогда обозначало мещанских семь слоников или сплетенные крючком скатерти, «зазнайство» было равносильно признанному успеху. Детей продолжали многопрофильно обучать. Образование должно было укрепить позиции новой идеологии, но пока только цеплялось за старую.

После новогодних каникул учёба заполнила утренние улицы города потоками детей разных возрастов, они как рукава реки стекались и наполняли полноводные тела школ. Лев Николаевич Толстой по общеобязательной программе чтения был венцом и елочной звездой, кажется, все 10 лет ученики росли и шли к его имени.

– Тань, ты сравнила Кутузова и Наполеона в романе? – вопрошала Оля.

– Какой-то Кутузов в романе подозрительно мягкий, неуверенный, что ли, совсем не такой, как про него на уроках истории говорят.

– Почему?

– Ну, его не любит Александр, хотя, цари, они понятно, никого не любят, но странно, что народ тоже не принимал Кутузова. Что писать? Дали ему орден и отпустили умирать. Как война закончилась, так и умер, будто смысл всей его жизни и состоял в этой войне.

– Ну да, – разглядывая новую брошку в виде большой булавки, рассеянно поддерживала беседу Таня. Девочкам нужно было сделать уборку в классе после занятий. Это значит протереть все швейные машинки и вымыть пол, – да, – взбодрилась Таня, выжимая тряпку на швабре, – а Наполеон, наоборот, герой! Вспомни: «Мы все глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы для нас орудие одно!»

– Так это же Достоевский! Ты все попутала, – смеялась Оля, – пойдем, воду поменяем.

Девочки шли по длинному школьному коридору. Школа новой постройки 1985 года была похожа на теплицу. Хотелось назвать ее оранжереей нового поколения, окна на протяжении целой стены запускали в коридор солнечный свет в любую погоду. С приходом весны слово «просвещение» наполнялось прямым смыслом, переставая быть лучом и просветом как у Островского.

– Кстати, раз уж о наполеонах и тварях заговорили, еще и образ Раскольникова у Достоевского надо описать. Тошнотворный роман. Я бы назвала его «Тошнота».

– Да есть уже «Тошнота»! – смеялась Таня. Смех сегодня наполнял их легкие, девочки дышали через смех. – Сартр, что ли автор, ну, француз, короче.

Слив серую воду из алюминиевых ведер, прополоскав и выжав тряпки, девочки наливали звонкую, схожую со звонком на перемену, воду.

– Не дай Бог жить в этом Петербурге! Вот у нас дома идёшь осенью из школы, листья хрустят под ногами, уютно и тепло.

– А у них что, листьев нет? – несла, наклонившись на левую сторону ведро Таня.

– Не те, не те листья, – Оля замолчала. Ей очень не хотелось уезжать из любимого города. Всеобщий отъезд напоминал паломничество из деревни в город, из провинции в столицы, из малых городов в большие, с периферии в центр. Оля знала, что уезжать ей необходимо, это условие ее жизни. Она заранее тосковала, ее ночь началась раньше, чем стемнело, физически чувствовала, как стягивает сердечная тоска уголки губ вниз. Шла по смеркающемуся коридору 4 часов дня и уже вспоминала осень на улице Торфяной.

17 сентября 1990 года их класс не отправили в колхоз на уборочные работы из-за дождя, но дали другое задание – копать траншеи для проводки электрокабеля. С работы шла Алина Алексеевна, подтянутая, на каблуках, со светлыми волосами, красивая как моросящий дождь и улыбалась. Она принесла хворост и раздала всем девчонкам. Влажный день предвещал ожидания, и они частично сбылись. В почтовом ящике во дворе дома белело письмо из Университета, куда Оля собралась поступать. Проходной балл на факультет – 14 из трех предметов, что означало необходимые две пятерки и одну четверку на вступительных эк зам ен ах.

В тот сентябрьский день Алина Алексеевна нашла для дочери репетитора по английскому. Красивая, модная, дерзкая для провинциальных учителей Елена Сергеевна. Директор школы на уроках обществоведения говорила, что именно таких учителей, молодых и смелых, надо привлекать в школу, что именно за ними будущее. Елена Сергеевна ходила в модных джинсовых юбках с кружевами по подолу, от неё пахло абрикосовой водой, на занятиях она могла угостить учеников кофе со сливками или шоколадными конфетами. На уроках английского языка, когда дети не могли запомнить новые слова, Елена Сергеевна подсказывала: «Catch! Ну, вспомните певицу «Ci Ci Catch», и эти подсказки работали, потому что молодая учительница слушала те же песни, что и ученики. Они понимали друг друга и запоминали слово «Catch». Елена Сергеевна закончила хороший факультет классического университета, оправдывая приезд в маленький город семьей. «В таких городах хорошо жить семьями с маленькими детьми», – говорила Елена Сергеевна и вела учеников в видеосалоны смотреть фильмы без переводов и слушать английскую речь.

Оля повесила тряпку сушиться. За окном стояла зима, полярное солнце на горизонте дремало. Снова подумала о Мандельштаме, очень красиво льётся его слово, его речь и не верилось, что судьба такого поэта закончилась трагично. Может, эта догадка неправильна? «Нужно сохранить его речь», – подумала Оля. Оля писала и прятала свои стихи. Ей казалось, что это схоже с настроением Мандельштама:

Она считала года
По истертости синих прихваток.
Она была молода,
В фате из бумажных закладок.
Она читала тома
О любви в Вавилонском плененье,
И просила без веры:
Простить тамплиерам терпенье.
Она страдала, узнав:
Базиликом червонец не смажешь.
Она боялась услышать
Мелодию слов «гефсиманец».
Она сажала сирень
И настурцию кругом в колодце.
Она считала, что все 18
Из них-Вифлеемские звёзды.
Она смеялась, назвав
Исааком младшего брата,
И считала года
По истертости синих прихваток.

Советское школьное образование напоминало древнегреческое. Школьники знали химию, физику, серьезно были подготовлены в области физической культуры. Одноклассницы называли физкультурный день «днем в бегах». Это два урока в школе, потом два урока на лыжах за рекой и снова два в школе. Оля с Наташей Волковой любили физкультуру. Валфёд, так прозвали Валентина Федоровича, или сокращенно «Вафля» часто повторял: «Девочки, вы еще вспоминать будете эти уроки. Лес, снег, красота-то какая», – и щурился на солнце.

Оля Милоева и Наташа Волкова были подругами и конкурентками друг другу из принципа. Гордые, они сидели за одной партой и могли дать списать решение задачи любому из класса, но только не друг другу. Также и в физкультуре, они шли за реку, неся лыжи на плечах, держа лыжные палки, рассказывали анекдоты и истории по дороге, но встав на лыжню, обгоняли и догоняли друг друга. На этот раз задание было пробежать 6 километров.

– Наташ, я посчитала, мы 1 км пробегали со скоростью 7,5 минуты!

– Могли бы и быстрее. – типичный ответ Наташи. Девочки не могли остановиться в соревнованиях друг с другом и с собой, что, впрочем, не мешало их дружбе.

Возвращаться после лыжни было приятно. Снег вокруг, а девчонкам жарко, ах, эти 17 и выбившийся из-под шапки локон! Взгляд жизни упирается в горизонт, павлины в их возрасте способны летать, солнце оставаться в зените даже на закате.

– Ой, мама, часы я потеряла на лыжне, так и знала, что замочек расцепится! Слабо держал! – Оля расстроилась. «Пятерка» по физкультуре обошлась потерей часов. В семье Милоевых сложилась традиция дарить подрастающим детям часы в 13 лет. Механические часы как символ взросления. Оля вслух объявила, что на 13 лет хочет серебряные часики с голубым экраном и узорами по бокам.

– И где их сейчас искать на снежной лыжне в 6 километров? – вздохнула девочка, собирая сумку к следующим урокам, – растает по весне лыжня, а там часы в подснежниках.

Она собрала тетрадку с конспектом доклада Михаила Сергеевича Горбачёва, посвященному 70-летию Октябрьской революции от 1987ого года и вспомнила тот день, 7 ноября 1987ого. Демонстрация, на которую приходят дети со всех школ города. Там всегда было весело, включали кассетный магнитофон на батарейках и слушали «Depech mode» или «Modern talking». 7 ноября наступала зима и все приходили на демонстрацию в новых шубах, производя из идеологической демонстрацию зимней одежды.

– Мам, помнишь, «Селёдку под шубой» делали, а по телевизору показывали фильмы про Ленина: как он маскировался, будто бы у него зуб болит и его всё время прятали как самый опасный патрон революции!

– Так мы всегда 7 ноября «Селедку» делаем! А Алка у нас заливное готовит 7 ноября, – ответила Алина Алексеевна про свою сестру.

18 января в деревянном доме на улице Торфяной играло пианино. Мелодия разбивалась о ветки берез, звенящих на ветру подобно прозрачным треугольникам, разлеталась по крышам домов, забиралась в печные трубы и пряталась вместе с кошками, луком и русской тоской на палатях.

– Здравствуйте, можно? – в ворота громко постучал настройщик фортепиано. Кеша залаял, срывая голос, кошки встрепенулись, глухая Фаина продолжала подметать пол вьетнамским веником, купленным на рынке, Алексей Леонидович перевернулся на нерасправленном диване с боку на бок. Он спал после ночной смены, расправлять постель днем было непринято.

Настройщик постучал в окно, стекло звонко отразило стук: «Хозяева, есть кто дома?» Алексей Леонидович встал с дивана, удивленно посмотрел на гостя, услышав объяснение: «Настройщик инструмента я, инструмент в доме есть?»

– Какой инструмент? – с удивлением спросил Алексей Леонидович.

– Фортепиано, рояль, – ежась от холода, нервно отвечал настройщик.

– Рояль у нас не поместится, а пианино есть, – не спеша и не сочувствуя замерзшему настройщику, отвечал хозяин дома.

Уже на четверть развернувшийся мужчина поднял воротник ближе к щекам, но услышав «есть», резко повернулся обратно и почти закричал, перекрывая ветер: «Так что ж Вы мне голову морочите, у меня запись на полгода вперед, значит, Вы летом записывались!»

В это время из школы возвращались дети. Оля и Сережа шли вместе. Младший брат что-то рассказывал сестре и махал руками как рыбак, изображающий глаза пойманной рыбы размером с кулак. Сестра слушала и смеялась. Им было тепло от задора, школьного обеда и юного возраста. Завидев незнакомца у ворот дома, они переглянулись и в один голос спросили: «А Вам кого?»

«Кого, кого, инструмент мне нужен, инструмент, за полгода записывались». Оля сразу поняла, в чем дело, радостно вскрикнув: «Так Вы настройщик фортепиано? Прошу, проходите, пожалуйста! Стряхивайте снег с валенок, вот веник, пожалуйста, проходите, головой не стукнитесь, у нас потолки низкие». Все трое ввалились в маленькую прихожую, снимая варежки, шарфики, шапки. Наконец настройщик отогрел красные пальцы у печки и, осмотрев как пациента, инструмент, взял в руки отвертку, похожую на автомат. Сам он был похож на кардиолога: долго вслушивался в каждый извлекаемый звук. Пианино жаловалось и изображало кашель. Настройщик нажимал клавишу, крутил отверткой за «спиной» инструмента и снова слушал. Так врач улавливает ритмы уставшего сердца или жрец следы ушедшего дождя. «Мягкое звучание», – улыбаясь, произнес настройщик. Похоже, он любил свои инструменты, видел и слышал в них то, чего не видят другие. «В деревянном доме пианино портится от повышенной влажности и от печки», – сказал он. Установленный диагноз в дальнейшем оказался фатальным для фортепиано, но другого варианта жизни у него не было.

А потом настройщик играл! Оля в восторге молчала, Сережка прибежал посмотреть на отвертку-автомат, Алексей Леонидович слушал с удивлением и любопытством, Фаина смотрела, как быстро он перебирает пальцами по клавишам следом, за Фаиной прибежали в большую комнату кошка и собака. Фортепиано пело и улыбалось! Его почистили, настроили, протерли связки и голос открылся! «Так что ж ты мне, Олька, только на нервах играешь? Вон как можно!» – улыбнулся отец.

История появления фортепиано в доме рабочих была простой. Оля поступила в музыкальный класс. Чтобы купить инструмент, нужно было отложить сумму, равную покупке мебельного гарнитура, потом записаться в очередь и ждать приглашения на покупку по мере поступления товара.

Обычно очередь у магазина выстраивалась к шести часам утра. К открытию в 8 утра все уже были знакомы и жалуясь на истории своих детей, готовы выбирать нового жильца в дом, а иногда и члена семьи, в дом Милоевым досталось латвийское пианино. Алина Алексеевна называла его «гробом», потому что на вид оно тяжелое, из тёмного дерева и неэстетичное. Она мечтала купить пианино «Красный Октябрь», и в тот день в очереди выбрала именно «Красный Октябрь», но разговорившись с коллегой по работе, Таней Сибиряковой, Алина Алексеевна не заметила, что дала повод изменить судьбу выбранного инструмента.

«Зачем вам этот гроб в квартире?» Каково же было изумление Алины Алексеевны, когда адреса перевозки инструментов перепутали и «гроб» прибыл в деревянный дом Милоевых. Отказываться было поздно, «Красный Октябрь» уже стоял в квартире Сибиряковых на третьем этаже и улыбался. У него не было пыхтящей под боком печки.

Инструмент стоимостью 1000 советских рублей – состояние, большая покупка, ценность которой оценили позже. Органный звук преобразил дом в католический костел. Потолки показались выше, окна заискрились смальтовой мозаикой. Мягкий, вибрирующий, низкий звук заставил всех замолчать. Спасал семью от эстетической оторопи неталант Оли. Гаммы, арпеджио и аккорды грубили и строили рожицы, прячась под ее пальцами. Настройщику заплатили невиданных 50 рублей, Алексей Леонидович долго ворчал в тот вечер, что автомеханик получает меньше настройщика «пианинов», хотя машину он слушает также внимательно.

19 января. Холода в маленьком городе воспринимались как данность. «Крещенские морозы» это минус 40. Милоевы переживали по поводу того, что быстро заканчивались дрова. Обычно их закупали летом, всей семьей распиливали, перетаскивали во двор и складывали в поленницу. Семья не жила бедно, денег хватало на школьную форму и одежду, еду и дрова. Коммунальные платежи были копеечные. Однажды Оля нашла в комоде трудовую книжку Фаины и удивилась. Оказывается, в колхозах денег не платили. Ставились трудодни или «палочки». Фаина рассказывала о комбикорме и муке, которую выдавали вместо зарплаты. С 1961 года колхозникам стали начислять деньги. К примеру, за полный 1961 год Фаина заработала 51 руб. 04 копейки, а за 1962 год 94 рубля. В 1991 году средняя заработная плата уборщицы была 75 рублей, учительницы 200 рублей, инженера 300 рублей, но это в месяц, а не в год, и люди верили, что живут лучше.

Школьное образование в СССР подразумевало подготовку к трудовым будням взрослых людей. Если Сережка тренировал свое мастерство на табуретках и деревянных подставках для цветов, то девочки шили постельное белье и рукавицы, варили супы, дегустировать которые приглашали мальчиков из класса. А с последних двух лет школьного обучения детей распределяли на практику по трудовым заведениям.

Оля мечтала поступать в медицинский институт, для чего ей нужно было удостоверение младшей медицинской сестры. Она записалась на медподготовку в больницу. Юные школьницы в белых халатах больше радовали глаз, нежели помогали врачам. С удовольствием съедали они рисовую на молоке кашу, белый рассыпающийся батон с топленым маслом и выпивали сладкий чай. Эстетически они выполняли функцию картины в багете на унылой, иногда хмурой, стене палаты типичной семиэтажной больницы из белого кирпича.

Олю с Наташей распределили в реанимационное отделение, – самое тихое и самое грустное в больнице. К примеру, в гастроэнторологии больные шутили, смотрели телевизор, угощали яблоками, а в реанимации пациенты молчали, даже если приходили в сознание. Потому работа в стенах реанимации сводилась к отмыванию кафельных стен операционной, заклеиванию окон, смене постельного белья до того, как привезут пациентов. Серая грязная многогодовалая вата из полиэтиленовых мешков засовывалась в зазоры между ставнями и заклеивалась бумажными лентами, смоченными в мыльной воде. Такой же грязный снег падал в ареале больницы, будто там наверху тоже заклеивали окна, и вата сыпалась из мешка. У девочек не было аппетита в реанимации, да их там и не кормили, потому в очередной понедельник они дежурили в раздевалке. В январском утреннем холоде мыли грязный пол.

– Ты написала сочинение? По Маяковскому? – спросила Оля.

– Угу, – ответила Наташа, отжимая тряпку, – не люблю я вашу лирику, вот в математике все просто и прозрачно, а тут… Ну, почитала я «О дряни» и «Прозаседавшиеся», грубо.

– Зато любовная лирика – красиво, – Оля обожала жизнь, этот грязный пол, грязный снег, Маяковского, только не любила, когда отец пил, – вот послушай, – обращалась она к Наташе, – «А Вы смогли б сыграть ноктюрн на флейте водосточных труб»? Или: «Наша любовная лодка разбилась о волны быта». Наверно, Лиля Брик была красива.

Наташа встрепенулась: «Маяковский был красивый, это точно. Я смотрела в третьем классе фильм чёрно-белый «Барышня и хулиган», он там играл, красивый…» – она мечтательно оперлась о черенок швабры.

– Барышня и хулиган? Это же Есенин себя хулиганом называл. Наверно, это было у них модно.

В бетонного цвета стекла и окна заглядывали уставшие хлопья. Девочки мыли, каждая мечтала о своем Маяковском, ревностно они невзлюбили Лилю Брик, но той и при жизни это чувство было знакомо.

А дома Алексей Леонидович принёс февральские талоны на масло и колбасу. Выдал самому себе под роспись и гордо положил бумажки размером с автобусный билет на стол.

Январь поменял цвет. От серого к серебряному. Кристаллы сверкали и манили. Оля с Сережей придумали себе вечернее занятие – прыгать с крыши. Это был счастливый детский порыв. Они лежали в пушистом снегу, смотрели в тёмное небо, соседские крыши домов с печными трубами и выглядывающими редкими фонарями. На Торфяной улице осталось четыре дома, остальные снесли по плану перезаселения. Деревянные одноэтажные дома с внутренним светом окон казались пряничными.

Сестра и брат не походили друг на друга. Интересы, характер были антиномичны. Серёжке не нравилось учиться, Оля учебу обожала, начиная с молекул химии, аксиом геометрии, заканчивая любимыми сочинениями по литературе. Сережа был веселый, добрый и даже шальной мальчик. Разбил в школе большое стекло, небрежно бросив на подоконник сумку с учебниками. Высокое стекло со звоном хрусталя летело и вызывало восхищение одноклассников и Оли, которая никогда в жизни не позволила бы себе бросить портфель с расстояния двух вытянутых рук, опоздать на урок или поспорить с учителем. Оля с восхищением смотрела на падающее стекло. С этого момента между братом и сестрой завязалась дружба. Ненадолго брат стал для нее вытесненной свободой. Улыбающийся, светлый, беззлобный, он вбирал и выбрасывал тень своей сестры. Оля была красивая, стыдливая, стройная, стесняющаяся. Ей не хватало улыбки, не хватало света, не хватало уверенности и веры в себя и людей. Она была правильная как модель идеального газа, а Сережа летал в облаках как воздушный шарик, смеясь от щекотки пуха городских июньских тополей. Друзья Сережи влюблялись в старшую сестру, приходили домой и завороженно здоровались, провожая глазами статуэтно сложенную девочку с томиком Ахматовой в руках. Оля стала объектом первой любви многих непослушных мальчишек.

Оля любила лыжи, Серега нет, в День лыжника она бежала 10 км, а Сережка скатывался с горок, дожидаясь ее финиша. Горизонтальная бесконечная лыжня травмировала его натуру. Оля же любила метафизику бело-дюнного ландшафта снежных полей и не замечала пройденных километров.

Анюта дружила с Олей, но не могла принять чрезмерную активность Сережи. На днях она зашла посмотреть телевизор. Их связь с Фаиной была за пределами вербального языка. Молча они снова сидели в креслах, сохраняя между собой гордость дома – апельсиновое дерево, выращенное из косточки. Внимательно смотрели уже не первый балет с видом знатоков. Балет не предполагает слов. Фаина вплетала в тонкую косу тканевую ленту, Анюта ждала, когда оценят её новый наряд. Сестры помогали ей шить цветные платья, которые она неизменно завязывала высоко под грудь. После окончания школы Анюта была занята домашними делами: ходила на колодец за водой, мыла полы, топила печку, носила дрова и складывала в поленницу. Воспитана и всегда приветлива, при встрече всех соседей спрашивала: «Как дела?», но тут же поворачивалась и уходила.

Жители нескольких улиц деревянных домов вели негородской образ жизни. Соседи ходили друг к другу смотреть, растут ли помидоры, просить черенки виктории, играть в волейбол и разговаривать под щелканье жареных на сковородке семечек. Алексей Леонидович знал, как вкусно пекут Анютины сёстры печенье, но Анюта непреклонно отвечала: «Нет, мужчинам нельзя в наш дом». Почему? Может, потому что в семье не было мужчин, только старший брат Сашка, что пришел из армии красавцем, спал на чердаке, слушал на бабинах «Bony M», ходил в брюках клёш, рубашке с принтом красного мака, а потом повесился на шнуре от электрической бритвы. Этот завитой в локон шнур от электрической бритвы «Харьков» обвил красивую шею 20-летнего юноши безысходным объятьем. Какая смертельная тоска возможна в 20 лет в советском государственном плане поставки кадров и молодых семей, осталось для соседей и матери загадкой. Красивый Саша Жвакин так и не прочувствовал любовь женщин, но сорвал поцелуй кладбищенской дамы в траурных кружевах и шляпе.

На людях Анюта не переживала, даже не плакала, но мужчинам вход на территорию их женского дома стал закрыт. О присутствии в их жизни мужчин говорила уверенная покладка бревен и устойчивая конструкция просторных комнат, перекладины высоких потолков, светлые сени, тяжелые ворота, правильно выложенная русская печь с палатями. Вдова и незамужние дочери задали границу неприкасаемости к фамильно коллективному женскому телу Жвакиных. Впрочем, в отличие от старших сестер, Анюта нехватку в мужчинах не чувствовала.

Январские холода 1991ого продолжались, «минус 33 градуса» не отменяли уроков и медицинской практики. В доме Милоевых горячий чай и домашние пельмени взывали к полноте жизни. Натопленные печки лепили белого Кешика к мазаным стенам, кошка спала у духовки на шкуре. Еще одним перемирием, кроме газеты «Правда», между дочерью и отцом было кормление птиц. У Оли птицы вызывали восторг, подобный прыжкам с крыши. Что касалось Алексея Леонидовича, то он кормил птиц несколько самобытно. Медленно выносил помойное ведро и выливал содержимое в снег. Слетались вороны и настойчиво кружились вокруг него, чем вызывали опасения не только самого отца, но и соседей по улице. Он воспроизводил этот ритуал дважды в день, привлекая к себе внимание ворон скрипом ворот и важной размеренной походкой еще до того, как помои будут вылиты. Иногда вороны увязывались за ним и без ведра. «В лицо они меня узнают, что ли», – ворчал Алексей Леонидович.

А когда улетали вороны, в морозном воздухе поднимались белые пчелы – рой родственников, имена которых семьи не помнят. Белые пчелы заполняли воздух между домами, между поколениями, между годами, между снами и дорогами жизни.

По одной из них степенно шла Анюта и несла алюминиевые пустые ведра к колонке с водой.

– Милоев, как дела? – такой свободный тон она переняла у Алины Алексеевны. Жены часто называют мужей по фамилии, и это выглядит игриво, даже нежно. Услышав однажды такое обращение, Анюта поняла, что ее устраивает интонация, и стала называть Алексея Леонидовича по фамилии. Тот не обижался и при встрече всегда спрашивал: «Когда на день рождения позовешь?» В ответ слышал один и тот же ответ: «Ольке можно, Фае можно, тебе нельзя, Сережке нельзя. Мужчинам нельзя». Так и шли рядом: Алексей Леонидович с помойным ведром и Анюта с алюминиевыми. Неспешно, каждый по своему делу.

По настоянию Алины Алексеевны, Оля продолжала изучать английский язык с Еленой Сергеевной. Учительница привлекала учениц своим дружеским отношением, чего нельзя было встретить у других учителей. Там всегда был неравный диалог. Она могла сказать девочкам, что её зарплаты хватает только на помаду, остальное в дом приносит муж, а муж Елены Сергеевны вызывал особые вздохи среди старшеклассниц. Красивых мужчин в маленьком провинциальном городе было немного, а он был красивым, и не из заводских. Неклассический подход Елены Сергеевны в течение январских занятий привел к переводу и распеванию грустных западных песен: «Moon light and vod k a», «Time stand still». Девочкам не нравилась эта непривычная для уха музыка, но они старались переводить, вслушиваться и подпевать: «Moon light and vodka, takes me away», чем вызывали недоумение учителей в школьных коридорах.

25 января температура понизилась до «– 42», посветлело до ясной прозрачной Луны. Оля мечтательно готовилась к поступлению в Университет. Это стало навязчивым сном, ясной идеей, красивой звездой, мучительным ожиданием, стойким преодолением. Слово «университет» для нее слилось со словом «любовь», а слово «дом» с «конфликтом», и, казалось ей, что перевернется прозрачная Луна в момент ее поступления в Университет.

Начало 1991 года она распланировала по часам и минутам. Уроки, дополнительные занятия, снова уроки. Дисциплина и отвага делали эту девочку красивой. Система школьного образования СССР предписывала учащимся школ РСФСР «быть достойными гражданами своей социалистической Родины, выполнять заветы Ленина», что означало «учиться, жить и работать по-коммунистически; участвовать в самообслуживании; заниматься физкультурой и спортом, закаляться; готовить себя к защите социалистической Родины; быть нетерпимым к аморальным антиобщественным поступкам; беречь и приумножать народное добро; на занятия приходить в форме и без украшений; овладевать богатствами культуры и искусства». Так было прописано в школьных дневниках.

В новой школе Сережи и Оли был лучший кадровый состав учителей города из бывших директоров школ, а директор из Горрайсполкома, что само по себе являлось признанием места. Биологию преподавала Нелли Фёдоровна, бесстрастным голосом транслируя матричные знания, подкрепляя примерами, которые, казалось бы, не имели отношения к самому предмету, но делали понятным и ясным весь материал. На уроках Нелли Федоровна показывала обучающие фильмы. Габаритный киноаппарат производил магический шум вращающейся пленки на бабинах. Класс замирал в черно-белой, как кадр, оторопи, и фильмы о генетике казались лучшим событием дня. В предмет влюблялись все. Оля ходила на факультатив по биологии. Однажды она взяла с собой Сережку смотреть кровь лягушки в микроскоп. Мальчишка увлекся так, что сломал экземпляр с кровью, крутя и крутя увеличитель, пока тот не уперся в стекло. Обращение к биологии не первое в семье. Двоюродная сестра Оли Иринка, препарировала лягушек не первый год на любимом БХФ (биолого-химическом факультете) университета. Радостью и светом в глазах исполнялся только кот, который сжирал высушенных, набитых ватой и подколотых английскими булавками, лягушек, выплевывая на ходу вату и булавки.

Примеры мудрой, большой, неуклюжей, но необычайно обаятельной Нелли Федоровны, убеждали любого. Разный взгляд на мир был представлен следующим образом. Взрослая дочка Нелли Федоровны говорит: «Смотри, какое платье», а Нелли Федоровна отвечает: «Смотри, какая бабочка!» Как часто мать и дочь являют пример разных сторон монет и платья. Шелковая лицевая и изнаночная холщевая, светлая и темная, они уравновешивают в семье весы противоречий. Гармония природы устанавливается в генетической спирали.

В советских школах строго следили за подобающим внешним видом учащихся. За внешний вид учащихся в школе Оли и Сережи отвечал строгий рыжий учитель физики. Его густые брови в половину лба делали лицо внимательным. Он выхаживал по светлым коридорам широким шагом, бодрой походкой и взглядом орла всматриваясь в юных особ. Серёжки в ушах вызывали громкий глас на весь коридор: «От горшка два вершка и туда же!» Серёжки моментально снимались с ушей, а руки с накрашенными ногтями прятались в карманы фартуков. Лак в то время достать было сложно: выдавали по заводским талонам или привозили из Москвы. Оля красила ногти лаком для дерева, добавляя туда чернила, – получался дизайнерский синий глянец. В 1991 году уже не измеряли длину подола юбки, чтобы от колена было не больше 10 сантиметров, школьную форму постепенно отменяли. Стало проще, свободнее, и физик уволился.

Физики менялись в школе раз в год. Дети их любили, мужчин преподавателей было мало. Программисты (информатики), физруки, трудовики, к сожалению, быстро спивались. Так, Юрий Андреевич, бывало, обопрется на широкий и длинный стол для экспериментов в кабинете физики, очки в квадратной оправе пальцем на переносице поправит и говорит: «Знаете, волшебство – это когда картошку варишь. Пузырьки приклеиваются к ней, поднимаются со дна кастрюли, вот чудо». Дети смеялись, но каждый в будущем хоть раз вспомнил фразу про чудо пузырьков в момент закипания воды.

Кроме общего, Оля получала классическое для воспитанных девиц из заводской семьи образование: хоровое пение, фортепиано, музыкальная литература, сольфеджио. Сережка учиться музыке не стал. У него было дзюдо, для улицы хорошо, да и тренер Яныч стал авторитетом для пацанов.

А вот дисциплина в музыкальной и спортивной школах была схожа. Уроки по 2 часа, летние лагеря, поездки и гастроли, новые города и люди добавляли характеру юных певцов и спортсменов выдержанности и сдержанности. Подавленная чувственность девочки восполнялась на уроках фортепиано, где мудрая Валентина Николаевна заставляла учениц играть с повязанными шарфом глазами. Девочки играли на фортепиано, а Валентина Николаевна на их спинах, пальцами вжимая стаккато и легато глубоко в нерв и память тела.

Экзамены и зачеты проходили в разных вариациях: «Технический зачет», «Классический репертуар», – итого три раза в год. Ученики волновались, Оля в особенности. Она понимала, что особого таланта к инструменту у нее нет, особой тяги к музыке тоже. Хор привлекал ее дисциплиной и бесконечными музыкальными штудиями, позволял отпустить чувства в серебряном голосе. С переходом в старшие классы солирующее звонкое сопрано сменилось сопровождающим партии бархатным альтом.

Как-то в пятом классе перед экзаменом Оля выпила валерьянку и уснула у теплой батареи в низком классе перед выходом к роялю на экзамене. Это был красивый ритуал. Каждый ученик торжественно вставал в центр зала, объявлял произведение, вытирал холодные влажные пальцы хлопчатобумажным платком и садился за рояль. Невероятно, но в маленьком городе был рояль фирмы «Stainway & sons» под наблюдением того же настройщика. Чтобы привыкнуть к его звучанию, учителя с учениками записывались в график репетиций за несколько недель. Рояль придавал значимость и благородство звучания классическим произведениям.

Гаммы в течение 8 лет стоили больших усилий Оле и всей семье Милоевых. Алексей Леонидович не мог спать после ночной смены, Сережка убегал гулять, Кешик не выдерживал арпеджио и громко завывал, закинув мордочку куда-то за пределы низкого потолка дома и высокого горизонта. Оля училась «снимать» плавно руки в Ре мажоре и «не нырять» на первый палец в си миноре. Даже кукла из красивого лирического произведения «Болезнь куклы» П.И.Чайковского в исполнении настройщика пианино выздоравливала, в исполнении Валентины Николаевны болела, а в исполнении Оли умирала. Валентина Николаевна, не выдержав, кричала на уроке: «Стоп! Стоп! Умерла уже! Еще раз!»

Оле хватало критического отношения к себе, чтобы осознать, что она способна благодарно воспринимать, но не воспроизводить музыку. При отборе учеников в класс «фортепиано» учителя знали, что Алина Алексеевна уже купила инструмент, как знали и то, что это самая дорогая вещь в доме, потому записали девочку в группу, оценив ее способности к музыке как средние.

В последний день января после уроков Оля и Таня шли неспешно. Солнце было северное, большое и низкое, отчего казалось, что оно свисает тяжелой каплей молока, которая сейчас лопнет и разбрызжется по всему городу маленькими молекулами.

– Ольк, сегодня день счастья!

– Как это?

– Я целый год собирала счастливые автобусные билетики, еще мама и папа помогали, мне отдавали, сегодня пришло время раскидывать счастье!

– Дарить счастье! А как?

– Вот, смотри, сейчас мы пойдем по ветру, день сегодня морозный, северный, будем подбрасывать вверх билетики, а они сами и улетят.

– Давай!

И девочки от школы в сторону дома стали подкидывать билетики. Те лететь не хотели, вальса не получалось. Таня расстроилась.

– Нет, не так, это будет не так, – искала Таня выход, – сейчас мы поднимаемся ко мне на балкон и с 6 этажа выбрасываем их в открытый полет!

– Может, их сделать легче? Ну, чтобы они кружились?

– Да, – подхватила Таня, – рвем их на кусочки и подбрасываем в ветер! И будет счастливая метель!

Девочки рвали билетики и подкидывали вверх. Кружение получилось, счастье походило на снегопад или манну небесную, которая сыпалась с 6 этажа.

– А представляешь, сейчас счастье кому-нибудь на голову свалится?

– Ага, скажет этот кто-то, вот счастье то привалило!

И был счастливый январь.

Крылатый февраль

Февраль. «Достать чернил и плакать». Анюта боялась сумерек. Глаза не видели, мысли засыпали. Страх сумрака, мрака и смерти сливались для нее в одну опасную тень, с которой она встретилась в возрасте восьми лет. Как только на стрелку часов садился мрачнеющий лиловый горизонт, с 16 часов она не находила себе места. Плакала, ложилась спать, но не засыпала, видела обрывки снов, но не склеивала их. Анюта спасалась бегством от зимнего заката.

В те белые дни Бог взбивал подушки с пухом. Хлопья снега наполняли глаза непроснувшихся зимних людей маленького провинциального города, попадая внутрь тела и сознания. Неметеные дорожки протаптывались заводскими рабочими. Уверенные в своем дне, они шли на рабочую смену, а после смены, уверенные в своем вечере, шли в Рюмочную отметить окончание трудового дня. Это повторялось изо дня в день с точностью до минуты утреннего подъема, грамма вечернего объема жидкости и угла наклона бутылки к краям стеклянной граненной стопки.

Алексей Леонидович снова запил, в доме слышалась брань. Страх перед возвращением отца с работы накалял детское сознание подобно спирали электроплиты. Семья определяла количество выпитого спиртного по манере открывания ворот и походке отца. Утренние и вечерние скандалы становились своеобразным ритмом дня, без которого не игралась мелодия повседневности.

Дети в классе Оли были из типичных рабочих семей. Алкоголизм отцов считали обстоятельством, с которым нужно жить. Каждая семья переживала этот факт биографии по-разному. Одни прятались у друзей и родственников в ожидании, что отец проспится, другие вступали в открытую войну с алкоголизмом. То и другое тяжело отражалось на психике детей и воюющих сторон. Дети ходили друг к другу в гости и знали, что трезвые отцы делали экспериментальную пиццу с картошкой и какой-то мелкой рыбешкой, готовили салаты, много шутили и читали. Алексей Леонидович, к примеру, был записан в городскую библиотеку и раз в неделю брал книги про советскую деревню. С отцом Наташи Волковой вся семья смотрела фильмы Тарковского по телевизору, и Виктор Валерьевич комментировал и объяснял символику и ассоциации фильмов. Оля боялась актеров «Сталкера». Они казались бывшими или настоящими алкоголиками, непредсказуемыми в отношении к другим. «Солярис» ей показался красивым, особенно сцена прощания сына с отцом и его возвращение в дом. Ее девичья память уложила, что в тот февральский вечер было в квартире Волковых тепло и хотелось, аж сил не было, сладкого чая. Димка, Наташин брат, спросил: «Мам, я вытащу сгущенку, которую ты в диване прячешь?» Наташина мама рассмеялась, она вообще была хохотушка, и все стали пить чай под фильм Андрея Тарковского. Сгущенное молоко нежилось на языке, утверждаясь в юном сознании со вкусом «зоны» Океана Соляриса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.