Арслан Хасавов
Диалоги о главном

© А. Д. Хасавов, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Предисловие

Все, что мы узнаем о жизни, тех, кто нас окружает и даже о самих себе, случается в диалогах. С людьми, текстами, населенными пунктами, с природой, наконец, с самими собой.

Став главным редактором «Учительской газеты», я начал все больше работать в жанре интервью. Их героями становились известные писатели, общественные деятели, актеры, победители конкурса «Учитель года России», ректоры вузов ну и конечно руководители системы образования страны.

В этих материалах я старался раскрыть личность героев, не споря с ними и не переубеждая в вопросах, в которых возможно был с чем-то не согласен. Я прислушивался, пытаясь наиболее полно представить позицию своего собеседника, действуя, как мне казалось, в интересах читателей. Под одной обложкой мы решили собрать прямую речь ярких, энергичных и успешных в разных сферах людей, чьи слова переплетаются в замысловатый узор динамично меняющейся жизни. Тема образования и науки, пусть и не центральная для многих из них, является связующей нитью сборника. Ведь все мы, как известно, родом из детства, а воспоминания о школьных годах нередко – одни из самых светлых.

Некоторые герои сменили место работы. Так, например, Ольга Васильева покинула пост министра просвещения страны, затем став президентом Российской академии образования. Многолетний ректор НИУ «Высшая школа экономики» Ярослав Кузьминов, как известно, уступил свое кресло, став научным руководителем вуза.

Некоторых героев, к сожалению, нет среди нас. В возрасте 100 лет ушел из жизни выдающийся археолог Василий Любин, два года назад свой земной путь окончил писатель и политик Эдуард Лимонов, а от COVID-19, несмотря на усилия врачей, скончался отец и тренер прославленного спортсмена Хабиба Нурмагомедова-Абдулманап.

Каждый из нас по-своему одинок. Мне бы хотелось, чтобы мои собеседники стали вашими и как бы парадоксально это ни прозвучало – поддержали в наше непростое время.

Василий Любин: настоящий успех приходит благодаря целеустремленности и большому труду

6 февраля 2018 года

13 января исполнилось 100 лет Василию Прокофьевичу Любину – старейшему действующему археологу в мире[1], доктору исторических наук, профессору, основателю целой научной школы, занимающейся изучением раннего и среднего палеолита Кавказа и юга России, Любин – первооткрыватель раннего палеолита в Армении, ученый, проведший в экспедициях более 60 лет, ветеран Великой Отечественной и Советско-Японской войны.

В начале 50-х он защитил диссертацию под научным руководством Бориса Борисовича Пиотровского и с тех пор занимается любимым делом.

О юбилее, современном человеке и колонизации Марса Василий Любин рассказал в интервью «Учительской газете».

– Василий Прокофьевич, не так давно Вы отпраздновали 100-летний юбилей, получили многочисленные поздравления, в том числе от президента и премьера страны. Значит ли для Вас что-нибудь весь, не побоюсь этого слова, ажиотаж вокруг данного события?

– Внимание ко мне, конечно, было приятно, хотя ажиотаж, как вы правильно выразились, показался излишним.

– Вас называют патриархом палеолита – первого периода каменного века. Какими были люди более двух миллионов лет назад? Можно ли их хотя бы отчасти сравнить с Homo sapiens?

– Уже около двух миллионов лет назад, в раннем палеолите древнейшие люди приобрели остаточные способности, чтобы делать разнообразные каменные орудия. Изучая их орудия, мы видим, что они отбирали подходящие породы камня и понимали, как лучше их обрабатывать. Однако объем мозга и его возможности были тогда не столь развиты, как у современных людей. Ранние люди еще не владели всеми способами обработки камня и их орудия сделаны довольно грубо. Они также не знали огня и не строили жилищ. Все это, а также язык и зачатки искусства появились много позже, когда в процессе эволюции сформировались, наконец, люди современного физического типа, или Homo sapiens.

– Каким, по-вашему, будет человек через сто, тысячу, миллион лет?

– Эволюция, безусловно, продолжается, но предсказывать ее направление я не берусь, так как это зависит от слишком большого количества факторов.

– Вашей главной находкой считается открытие стоянки древнего человека в юго-осетинской пещере Кударо, возраст которой исчисляется пятью сотнями тысяч лет.

Специалисты утверждают, что эта находка перевернула представление о жизни древних людей. В чем особенность этой находки и почему, на ваш взгляд, одним везет совершить прорыв в деле жизни, а другим нет?

– Открытие стоянки древних людей в пещере Кударо в Южной Осетии не то, чтобы кардинально перевернуло прежние представления об их жизни, но существенно их обогатило. Благодаря обилию там костей животных и пыльцы удалось реконструировать природную среду, которая окружала пещеру в разные периоды. Установлено также, на кого люди охотились. Большой набор каменных изделий позволил судить о технологиях их изготовления и о предназначении. Возможно, что мне повезло сделать это открытие в самом начале карьеры, но оно не было случайным. Несколько лет я в одиночку искал стоянки древних людей сначала в предгорьях, а потом в глубине гор, проходя каждый день многие километры с флягой и рюкзаком. Тогда в начале 50-х годов из еды я мог позволить себе только хлеб и сыр, а под вечер, совсем измотанный, шел проситься на ночлег в осетинские селения, где всегда очень хорошо принимали русских. С таким же упорством работал и дальше, что приносило новые открытия. Я думаю, что удача порой помогает, но настоящий успех приходит благодаря целеустремленности и большому труду.

– Считаете ли Вы себя азартным человеком? И, если да, простирается ли этот азарт вне Вашей профессиональной деятельности?

– Азарт – это, скорее, вера в удачу, причем не всегда оправданная. Я, пожалуй, сказал бы, что очень увлекаюсь своей работой, но обычно стараюсь действовать обдуманно и ответственно, тем более что в экспедициях работаю вместе с коллегами и студентами.

Других серьезных увлечений не имею, так как археологические исследования для меня интереснее всего на свете и заполняют всю мою жизнь. Моя жена – тоже археолог и фанат нашей науки.

– Как вообще совершаются археологические находки, ведь культурный слой надежно скрывает всякую информацию от любопытных глаз? Должно ли быть какое-то, быть может, животное чутье или в археологии достаточно опыта и знаний?

– В основе поисков лежат знания и опыт. Во-первых, нужно опираться на данные геологов. Они указывают на своих картах отложения разного возраста, благодаря чему мы можем посмотреть, есть ли в конкретном районе слои периода палеолита. Важно также, чтобы в исследуемом районе были те породы камня, которые древние люди использовали для изготовления своих орудий (кремень, кварцит, некоторые вулканические породы).

Далее, когда ведем разведки в поле, то ищем любые обнажения древних слоев в карьерах, оврагах, на краях террас и т. п. и проверяем, нет ли в них каменных изделий. Ищем также пещеры с земляным дном, то есть с накопившейся там толщей древних отложений. Если древний человек заселял данную пещеру, то в этих слоях остались его каменные изделия.

Чтобы узнать это, нужно выкопать шурф (От редакции: Шурф – вертикальная горная выработка квадратного, круглого или прямоугольного сечения, проходимая с земной поверхности). При выборе пещер для шурфовки прикидываем также, насколько она была удобна для обитания.

– Известно, что вы не сразу пришли в археологию. Важную роль сыграла, как нередко бывает, случайность, а именно – находка во время прогулки наконечника древней стрелы и топорика. История не терпит сослагательного наклонения, но думали ли Вы, как могла бы сложиться Ваша жизнь, если бы вдруг Вы тогда ничего не нашли?

– Думаю, это не была случайность. Как историк я не мог не заинтересоваться историей Южной Осетии, где я поселился и учительствовал после войны. В местном музее я увидел, что здесь находили изделия бронзового и железного века, поэтому старался найти что-то подобное во время своих прогулок в окрестностях Цхинвала. Потом я познакомился с приехавший в Южную Осетию научным сотрудником из Эрмитажа Евгенией Георгиевной Пчелиной и попросил ее взять меня в археологическую экспедицию. Эта работа мне так понравилась, что я видел свое будущее только в археологии и решил учиться ей дальше, хотя мне уже был 31 год и я возглавлял школу.

– Действительно, после двух войн, в которых вы принимали участие, вы некоторое время учительствовали в школе для беспризорников в Цхинвале, потом в женской школе. Что это был за опыт для вас? Продолжаете ли общаться с кем-то из своих учеников?

– В Закавказье я попал после войны, когда искал место, где можно устроиться в то трудное и голодное время. Поначалу никак не мог найти работу в качестве учителя, так не знал местных языков. Наконец, мне повезло попасть в трудовую колонию для детей-беспризорников в городе Цхинвале. Я стал работать там начальником школы и преподавателем истории и географии благодаря приглашению начальника учебной части колонии Семена Афанасьевича Калабалина.

Он – бывший ученик А. С. Макаренко, который вывел его в «Педагогической поэме» под фамилией Карабанова. Семен Афанасьевич был удивительно ярким, талантливым и жизнерадостным человеком и педагогом от бога, который обладал настоящей харизмой и вносил в свою работу артистизм и юмор. Беспризорники, которые жизнь научила хорошо разбираться в людях, его бесконечно уважали и боготворили. Этот человек сам достоин быть героем если не поэмы, то статьи или книги. Мне тоже хотелось бы как-нибудь написать о нем несколько страниц. Работать в колонии под началом Семена мне очень нравилось. Ребята с улицы могли порой нашкодить, но Семен умел находчиво развенчать таких «героев». Зато дети, выдержавшие скитания по стране, были стойкими, способными и предприимчивыми.

Когда я решил стать археологом и стал готовиться к поступлению в аспирантуру, то пришлось перейти на работу учителем в женскую школу, чтобы иметь больше времени для своих занятий. С девочками было работать очень легко, поскольку они были послушными, старательными и любили мои уроки. Они относились ко мне с симпатией, закладывали в классный журнал записки со стихами, а однажды даже устроили для меня спектакль по мотивам античных мифов. Ни с кем из колонистов мне более общаться не довелось, а вот с двумя ученицами я через много лет все же повстречался. Около 15 лет назад получил письмо от Дианы Абаевой, которая стала преподавателем Лондонского Университета. Вскоре мы с женой даже ночевали у нее, когда ездили на конференцию в Ньюкасл. Позже в наш питерский дом однажды зашла Джульетта Остаева, которая стала преподавателем и даже проректором Юго-Осетинского Государственного Университета.

Заключая, скажу, что хотя преподавателем я был недолго, но вспоминаю об этих годах с удовольствием.

– Как проходят ваши дни сегодня? В материалах прессы проходила информация о том, что вы сели за мемуары. Правда ли это и, если да, на каком этапе эта работа сейчас?

– Сейчас из-за ухудшения зрения мне стало сложно читать книги, что не позволяет полноценно заниматься научной работой. По этой причине решил писать воспоминания. Это тоже непросто, но потихоньку дело движется.

– Следите ли вы за новостями, открытиями в науке и технике? Как оцениваете работу известного американского новатора Илона Маска и его планы по колонизации Марса в самом обозримом будущем?

– За подобными новостями я специально не слежу, но они меня интересуют. Маск – молодец, желаю ему успеха. Я бы и сам к нему присоединился, если бы был помоложе и если бы там можно было надеяться найти каменные изделия эпохи палеолита.

– Вы не раз повторяли, что буквально боготворите камень и испытываете желание расшифровать все, что он может рассказать. Вопрос возможно парадоксальный, но относите ли Вы себя к какой-либо религиозной конфессии?

– Нет.

– Время в представлении современного человека редко когда выходит за пределы последних двух-трех тысяч лет. Ваш диапазон мысли и интересов – сотни миллионов лет. Как в такой ситуации выглядят страсти сегодняшнего дня? Вникаете ли сами в мелкий сор жизни или понимаете, что, как нередко выражается молодежь, «всё тлен»?

– Не вполне понимаю, что имеется в виду под «мелким сором жизни». Я слежу за тем, что происходит в стране и в мире, но интересуюсь в основном событиями в политической, экономической, военной и научной областях. По телевизору, который мы завели только два года назад, смотрю исключительно новости – «Вести» или «Время», а также хорошие фильмы. Всякими ток-шоу, юмористическими и кулинарными передачами не интересуюсь. Еще недавно мы с женой любили ходить в театры и на концерты, но сейчас мне это стало трудновато.

– Василий Прокофьевич, снятся ли вам сны? Если да, то что вы в них видите?

– Сны порой снятся. Еще недавно летал во сне, а сейчас что-то перестал и ничего интересного не снится. Однако, может быть, еще полетаю.

Сергей Рязанский: надо сделать жизнь наших детей интересной

20 февраля 2018 года

Если вы когда-нибудь решите представить себе космонавта, то, скорее всего, в голове всплывет образ Гагарина – подтянутого, улыбчивого сверхчеловека. Общаясь с космонавтом-испытателем Героем России Сергеем Рязанским, я несколько раз поймал себя на странном видении – образы накладывались один на другой так, что в голове возникала отчасти потусторонняя праздничная иллюминация. Чтобы не упасть, я хватался за руки стоявших рядом и, прислушиваясь к голосу, излагавшему стройный ряд мыслей и наблюдений, выплывал из тумана лишь для того, чтобы задать следующий вопрос. Кто знает, быть может, причиной тому было холодное дыхание космоса, которым во время очередного полета (пятимесячная экспедиция завершилась в декабре) мой визави должен был пропитаться насквозь, или же меня выбило из колеи скорее детское осознание тотальной невозможности повторения его подвигов.

Вернувшись на Землю, Сергей Николаевич вновь окунулся в свои проекты – выпустил увесистый альбом фотографий, придал новый импульс деятельности Российского движения школьников, которое он возглавляет, и, кажется, задумал что-то еще. Обо всем об этом и о многом другом он согласился рассказать в эксклюзивном интервью «Учительской газете».

– Сергей Николаевич, мы более или менее понимаем, как можно стать, скажем, учителем, журналистом, полицейским и так далее. Но как становятся космонавтами?

– Если говорить обо мне лично, то я еще в первом классе заявил своей маме, что буду поступать на биофак МГУ. Уже не помню, с чем это было связано, но в конце концов я его и окончил. То есть я биолог и единственный ученый, который попал в российский отряд космонавтов, более того, единственный ученый в мире, которого назначили командиром космического корабля. Похоже, что космос был моей судьбой, и как только появился шанс заявить о себе, я тут же за него зацепился.

– Вы не так давно вернулись из очередного продолжительного космического полета, сейчас, судя по вашим страничкам в социальных сетях, проходите реабилитацию. В чем она заключается и насколько скорректировалось ваше меню?

– Вы знаете, я очень скучал по пицце, не поверите, но космонавты очень любят вредную пищу. Еще больше скучал по свежим овощам и фруктам, ведь в космосе одни консервы, сублиматы и так далее. Еда, надо сказать, достаточно вкусная, но очень быстро надоедает. Поэтому приходится вновь привыкать ко всему этому. Что касается реабилитационного периода, то здесь все довольно индивидуально. Например, у кого-то есть склонность к полноте, им кроме регулярных тренировок приходится еще и сидеть на диете. Я же просто занимаюсь спортом. Причем и мой врач, и экипажный тренер всегда напоминают, чтобы я не перерабатывал. У меня, честно признаюсь, буквально шило в одном месте. Я всегда очень хочу куда-то бежать, куда-то лезть. Ношусь, к примеру, по терренкурам по 16-17 км каждый день, так в результате тренер бросил со мной бегать, говорит, что сил нет, но все время напоминает, чтобы я не перерабатывал, ведь это чревато травмами.

– Вас наверняка часто спрашивают о внеземных цивилизациях. Видели ли что-то необъяснимое и, как по-вашему, велики ли шансы на то, что мы не одни во Вселенной?

– К сожалению, ничего по-настоящему необъяснимого я не видел. Есть только намеки, и, да, я верю, что где-то что-то есть. Другое дело, что как ученый я верю доказательствам. Необычный шар в небе – это просто шар, еще одно необъяснимое атмосферное явление. При всем при этом повторюсь, что по-человечески мне было бы обидно думать, что мы одиноки во Вселенной. Она ведь огромная и безграничная. Где-то что-то точно есть, и я уверен, оно доброе и пушистое.

– Вы, в буквальном смысле вернувшись с небес на землю, очевидно, продолжили развивать свои проекты. Один из них – Российское движение школьников. Многие наши читатели уже что-то знают о нем, но расскажите, пожалуйста, чем оно занимается на текущем этапе.

– Действительно, я являюсь председателем РДШ. К сожалению, по понятным причинам мне на время пришлось отойти в сторону, но за моими плечами очень большая и сплоченная команда. У нашей организации есть представительства во всех регионах страны, большой офис сотрудников здесь, в Москве. Сейчас многие проекты РДШ – пилотные. В ряде регионов были созданы детские организации, дальше планируем объединить их в единую структуру, чтобы у них был единый ресурс, единый подход, были применены лучшие практики из каждой школы. Мы распространяем бесплатные путевки так, чтобы дети из маленьких деревень и поселков, особенно из малообеспеченных семей, могли поехать в «Артек», «Орленок», другие лагеря. Своими проектами мы стараемся поддерживать будущих лидеров страны.

– Какие у РДШ планы в части дальнейшего развития?

– Мы ставим перед собой задачу войти в каждую школу страны к 2025 году. Я уверен, что у нас это получится. Нас поддерживает Министерство образования и науки. Сейчас мы также запустили пилотный проект по подготовке преподавателей. Мы убеждены, что не может быть школьной организации без взрослого лидера, поэтому надеемся, что в каждой школе будет вожатый РДШ или заместители директора по воспитательной работе станут вожатыми нашей организации. Кстати говоря, даже если какая-то школа пока не вошла в этот проект, любой ребенок может без проблем зайти на наш сайт РДШ.РФ и принять участие в любом проекте, победить в конкурсах, поехать на бесплатные смены в лагеря, пообщаться с другими ребятами. – Помогает ли вам в работе над этим проектом ваша основная профессия? – Безусловно. Профессия космонавта – многофакторная, в ней ты должен решать широкий спектр задач. Ты обязан быть подкованным в медицинской подготовке, программировании, инженерной работе, науке. В общем, надо уметь делать все. Так и в РДШ – каждый ребенок может найти что-то интересное для себя. Нужно сделать жизнь наших детей интересной, именно в этом мы видим нашу основную задачу.

– Известно, что не так давно в дополнение к основному образованию вы окончили магистратуру РАНХиГС по направлению «Государственное и муниципальное управление». Какие планы вы строите на будущее в части развития своей общественной деятельности? Признайтесь, присматриваетесь к депутатским и сенаторским креслам?

– Основная задача для меня сейчас – провести время с семьей, потому что по известным причинам в последние несколько месяцев я не мог уделять ей достаточно внимания. Кроме того, мне нужно реабилитироваться. Через полгода после полета, то есть в мае-июне, я должен буду пройти медкомиссию, которая выдаст заключение, годен ли я к следующему полету. Буду активно работать над развитием РДШ, ведь, когда начальник, что называется, черт знает где, так или иначе возникают сложности. Есть какие-то идеи, поступает немало предложений. Расскажу личную историю: когда я женился, то сказал своей супруге, что два полета будет точно, а перед третьим сядем и поговорим. Так что ее мнение в нынешней ситуации будет одним из главных.

– Сейчас буквально весь мир, который следит за новыми технологиями, говорит об американском инноваторе Илоне Маске и его проектах. Скажите, пожалуйста, как вы оцениваете его достижения? Каково, на ваш взгляд, соотношение настоящих результатов его компании и, скажем так, используемых пиар-технологий для их популяризации?

– Вы зрите в корень! Илон Маск прежде всего шикарный пиарщик. Он не сделал ничего такого, чего не могли бы сделать мы. У России есть все технические возможности, чтобы построить ту же самую тяжелую ракету. Единственное, что, на мой взгляд, его по-настоящему отличает, – это дорогостоящий проект автомобиля Tesla, но и с этим продуктом есть большие проблемы. У Роскосмоса нет задач, которые ставит перед собой Маск, а кроме того, мы попросту не умеем делать пиар из любого своего достижения. У него же это получается превосходно. Маск оперирует безапелляционными заявлениями и нередко руководствуется неподтвержденными фактами. Но именно они и привлекают инвесторов и подстегивают интерес обывателей, нередко перерастающий в настоящий ажиотаж вокруг его персоны.

– Давайте представим, что он выходит с вами на связь и предлагает поучаствовать в колонизации Марса – своем самом, пожалуй, амбициозном проекте. Отнеслись бы вы к этому предложению серьезно?

– Само собой, я буду смотреть, из чего состоит проект, так как у каждого человека есть свои планы на жизнь. Вообще же главным в такой ситуации будет условие вернуться назад. Как говорят наши психологи, только больной человек согласится лететь на Марс в одну сторону.

– Необходимость вернуться в вашем конкретном случае связана с семьей или с чем-то еще?

– Конечно! С семьей, с друзьями, привычным миром, дорогими моему сердцу людьми.

– Вы, простите за сравнение, кажетесь настоящим суперменом, очевидно превосходящим всех киношных супергероев, включая Джеймса Бонда. Есть ли у вас какие-то слабости и что-то, за что вам по-настоящему стыдно?

– Во-первых, я периодически нервничаю, обижаюсь или вспыльчиво отвечаю в социальных сетях, особенно когда меня, что называется, «троллят» по поводу плоской Земли. Есть внутреннее неприятие идиотов, и, когда человек начинает этим бравировать, хочется, извините за прямоту, просто дать ему в лоб. Надо быть толерантнее к людям, но у меня не всегда получается. Другой мой недостаток – я хватаюсь за все. У меня очень много проектов, идущих одновременно. Нужно научиться останавливаться и расставлять приоритеты, но и на это у меня не всегда хватает времени. Мне всегда кажется, что вот я закончу это дело, а потом решу, что делать дальше, но к тому времени меня накрывает новый вал проектов, идей, командировок и так далее. С другой стороны, благодаря этому моему качеству жизнь очень интересная, мне по-настоящему интересно проживать каждое ее мгновение.

– Простите за, быть может, неприличный вопрос, но верите ли вы в Бога?

– Верю. Как-то один батюшка, с которым я имел философский спор, сказал запавшие в душу слова: «Сын мой, людям вашей профессии ни от какой помощи отказываться не надо».

– Ваше интервью выйдет в преддверии Дня защитника Отечества. Вы Герой России, как будете праздновать?

– 23 Февраля я буду отмечать на работе, скорее всего, продолжу готовить послеполетный отчет.

– Сергей Николаевич, часто ли вы слышите от детей, что они хотят стать космонавтами?

– К сожалению, нет. Хотелось бы, чтобы таких ребят вокруг становилось больше. Я искренне надеюсь, что и в том, что я делаю, есть какая-то искорка, которая западет в их души. Так, чтобы они по-настоящему загорелись космосом.

Александр Проханов: «в дни рождения человек становится беззащитным»

27 февраля 2018 года

Мы встретились впервые, но казалось, что знакомы всю жизнь. Писатель и журналист Александр Андреевич Проханов, сидевший на небольшом низеньком диване, казался каким-то искрящимся камнем, переливавшимся различными оттенками. Всклокоченный и подвижный, он будто бы только что закончил новую книгу, передовицу для одиозной газеты «Завтра», сокрушил идейного врага в телевизионном шоу или же придумал новый мир – божественно одухотворенный и одновременно еще более ужасающе несправедливый, В редакции возглавляемой им газеты, расположенной в жилом доме на Фрунзенской набережной, здесь и там висят иконы, картины современных художников. Я тайком заглядывал в окна, пока дожидался условленного часа, и, кажется, увидел на одной из стен огромный портрет генералиссимуса Сталина. В руках у меня бумажный пакет, в нем, как говорил в одном из своих интервью сам Проханов, несмотря на изменившееся время, лучший подарок – книга ну и пара бутылок коньяка. – Не знаю, пьете ли вы, – на всякий случай уточняю, передавая пакет. – Когда же я не пил? – сокрушается он и продолжает: – Что там, коньяк? Мне иногда кажется, что в груди моей матери был именно дагестанский коньяк. Следуя его приглашению, я сажусь напротив и, сверившись со списком вопросов, начинаю интервью.

– В посвященной вашей жизни книге Лев Данилкин говорит, что ваша мама называла то сложное, тяжелое и очень опасное время, в которое жила, великой эпохой. А как вы можете охарактеризовать наше время? Правильно ли называть его эпохой безвременья?

– Не совсем. Я дорожу нашим временем и вообще дорожу тем, что мне достался переход от одной эпохи к другой. Я застал величие предшествующей страны. Замечал ее дряхление, симптомы ее увядания. Я был вместе с ней, когда она умирала и разрушалась. Я закрыл ей глаза. Когда она умерла и я осиротел, я стал замечать, что появилась другая страна. И эта другая страна на моих глазах и с моею, может быть, помощью, взрастала и взрастает. Поэтому сегодняшний день – эпоха взрастания нового государства Российского. И к этому процессу я отношусь религиозно и молитвенно. Я видел, как это древо в виде крохотного росточка, черенка, саженца было посажено в жестокую почву русской истории и как это древо на моих глазах пускало побеги, на нем появлялись бутоны, первые цветы. Поэтому я чрезвычайно благодарен Господу, что он продлил мои дни до появления вот этой новой страны.

– Вы сравнили нынешнюю Россию с древом, и вообще символ дерева в вашем творчестве не случаен, он кочует из одной книги в другую. С каким именно деревом вы бы сравнили нашу страну?

– Я бы сравнил ее с древом познания добра и зла. С древом, которое корнями уходит в небо, а его крона спускается к нам, грешным. И мы, вкушая его плоды, одновременно питаемся соками очень высоких русских небес. Это дерево распространяется на весь лес русских времен, в котором я мечтаю как-нибудь заблудиться и исчезнуть бесследно.

– Вы, думаю, как никто, знаете о лесе, ведь в нем прошла значительная часть вашей жизни. Весь ваш путь, начиная с юношеского побега из Москвы, выглядит поиском сперва себя, затем своего места в мире, а теперь непосредственно нового мира. Вы пытаетесь описать его, возвестить о нем. Куда, в какое светлое будущее вы нас зовете?

– Во-первых, я не хочу занимать ничье место. Если я вижу, что занимаю слишком большое пространство, уверяю вас, я потеснюсь. И на этой скамье, где я сижу, найдется место Эдуарду Лимонову, а также Александру Дугину. Не сомневаюсь, что на этой скамье нашлось бы место, да и находилось место, Гейдару Джемалю. И даже Сергею Кургиняну. А также Федору Михайловичу Достоевскому. И уж, конечно, старцу Филофею. И уж, разумеется, Матфеюшке Болящему. И Василию Блаженному. И вообще всем праведникам, а также безумцам, а также бандитам и благоразумным разбойникам, к числу которых я и вас отношу. Так что я зову вас усесться на эту скамейку, и, повторяю, если на ней будет мало места, ткните меня локтем в бок, я потеснюсь.

– Признаюсь, довольно лестно… Мы с вами встречаемся накануне вашего юбилея. Как вы вообще относитесь к дню рождения и будете ли праздновать эту круглую дату? Планируете ли подводить предварительные итоги?

– В дни рождения, особенно в часы рождения, человек становится беззащитным. У него оживает пуповина, которой он когда-то был связан с матерью, а до этого со всею остальной природой и миром. И поэтому в эти дни я бываю крайне осторожен. Я боюсь потревожить эту пуповину. Именно по этой причине несколько своих дней рождения я отмечал в Афганистане, одно рождение – на войне в Чечне, другое – в Сирии, а это я даже не знаю. Как раз думаю, не улететь ли мне на военно-воздушную базу Хмеймим в Сирии? И там, в тишине, среди тихих, кротких людей, в окружении мирных садов встретить мое восьмидесятилетие. Это было бы правильно, потому что кто-то назвал меня «певцом боевых колесниц», а ведь колесницы бывают разные. Вот я и раздумываю, не встретить ли мне там свое рождение. Мне так тихо и безопасно. А то знаете ли, пупок-то вещь дорогая очень для человека. Не всякому покажешь.

– Кстати, Александр Андреевич, я был на авиабазе Хмеймим в феврале прошлого года. Пересек ливано-сирийскую границу и явился туда фактически пешком, постучался в запертые изнутри ворота. Но давайте перейдем к вашей литературной деятельности…

– Так вот сразу от пуповины к литературе?

– Думаю, в вашем случае их можно смело связать. Складывается мнение, что у вас много книг, но мало читателей. Как вы живете с этим и что заставляет вас продолжать заниматься творчеством с такой неистовой активностью?

– Цель моей литературы – это свести число моих читателей до нуля. Я охочусь за своими читателями и уничтожаю их своими книгами. Я успокоюсь только тогда, когда исчезнет последний мой читатель. Тогда я совершу обряд погребения и, может быть, на этом оставлю свое литературное дело. Но что касается менее возвышенных целей, чем та, о которой я вам поведал, то, скорее всего, я являюсь жертвой, которая за какие-нибудь мои грехи побудила природу вселять в меня вот эти вот непрерывные мечтания, грезы, ожидания и фантазии. Я не могу от них отвязаться. Я отталкиваю их от себя пятками, даже отстреливаюсь от них, а они все равно лезут на меня и заставляют писать жизнь, которая кипит, бушует, рвется, взрывается, стенает и молится вокруг меня. Поэтому не я пишу мои книги, а они пишут меня. Причем они не дают мне покоя. Одна книга, казалось бы, вот напишет меня, и я думаю: все, я остановлюсь. Нет. Вторая книга тут же возникает и дописывает меня, дописывает. Я сам какая-то странная книга, чьи страницы, по-видимому, не разрезаны. Не знаю, прочитает ли ее кто-нибудь, да и нужно ли это делать? Во всяком случае, мне кажется, что костяной нож для разрезания страниц этой книги уже припасен у какого-то убийцы, слава и хвала ему.

– То есть все-таки вы считаете, что в перспективе ваши произведения будут прочитаны и в должной степени оценены?

– Я считаю, что в перспективе смерть неизбежна.

– Наибольший резонанс получила ваша книга «Господин Гексоген», став в уже далеком 2002 м победителем премии «Национальный бестселлер». Какую свою книгу вы сами считаете главной в своем творческом наследии?

– То, что касается «Господина Гексогена», то это одна из, как вы правильно заметили, многих моих книг и далеко не самая лучшая. Победа в премии – это стечение обстоятельств. Просто так сошлись звезды, такая была погода, так кончался век Ельцина и начинался век Путина. В это же время взорвалось несколько домов в Москве. Появилось издательство Ad Marginem, которое решило ее выпустить. Но это далеко не самая любимая моя книга, а любимая – «Иду в путь мой». Она является книгой моего завета, в ней я написал все, что знал о мире. А дальше просто переписывал ее на разные лады. Так что именно «Иду в путь мой» – книга моего счастья, моей веры, моей молитвы и моей любви. И одновременно с этим она является могильной плитой, на которой русским языком написано мое имя.

– Предисловие для этой книги написал классик советской литературы Юрий Валентинович Трифонов. Он же, к слову, открыл вам дверь в большую литературу, дверь, в которую вы на протяжении нескольких лет до этого упорно стучали. Можете ли вы назвать его своим учителем и шире – кто ваши учителя в литературе и жизни?

– Трудно сказать. Сейчас, когда прожита такая жизнь, когда прочитано такое количество великолепных русских книг и пропето столько божественных русских народных песен, все это сливается в один неразрывный псалом, и неизвестно, кто в нем лидирует. Баратынский или Гумилев. Тексты старца Филофея или Николая Федорова. Набокова или Бунина. Я не знаю. Для меня русская литература является моим огромным учителем и огромным спасителем, и я, когда бывает уж очень худо, накрываюсь этой епитрахилью и там, под этим покровом, спасаюсь, живу и учусь по сей день.

– Вы упомянули о пении. Известно, что у вас два хобби – коллекционирование бабочек и как раз то самое хоровое пение. Бабочек вы, насколько мне известно, продолжаете собирать, а вот поете ли?

– Конечно! Стоит мне поймать какую-нибудь бабочку, я запеваю песню. Я ведь не просто ловец бабочек, но и их певец. Поэтому иногда, если можно наблюдать мои прогулки по русским лугам и восхитительным дорогам, где расцветают цветы – сначала красные, потом белые, потом золотые, вдруг слышится мое пение. И люди уже знают – Проханов поймал бабочку. Поэтому эти две страсти по-прежнему преследуют меня, сопутствуют мне, они нераздельны.

– Речь прежде всего о народных песнях?

– Да, это народные песни про бабочек. Кстати, знаете такую песню? (Напевает.) «Пой ты, бабочка моя, бабочка залетная». Слыхали?

– Кажется, слышал по радио, пока ехал к вам.

– (Смеется.) Да-да-да, на «Эхе Москвы».

– Вы возглавляете Изборский клуб экспертов, у которого есть отделения едва ли не по всей стране. Выполняет ли он те задачи, которые ставил перед собой в момент создания? Нет ли в самой его идее некой подмены знаменитого Южинского кружка, члены которого собирались, чтобы побеседовать обо всем на свете, помечтать о светлом будущем и так далее?

– Подмены или продолжения? То есть вы спрашиваете, не являются ли наши изборские посиделки имитацией тех мамлеевских?

– Именно. Южинский кружок, как ни крути, все-таки дал глобальный выхлоп. Во всяком случае, это отразилось на судьбах тех, кто в него входил. Дает ли что-то подобное Изборский клуб?

– Мамлеевский кружок и результаты его деятельности интересны прежде всего тем, что все, кто в него входил, состояли на учете в психдиспансерах. И в этом смысле это многих объединяло. Это, видимо, и был главный результат, который вносил в нашу достаточно разумную и рациональную советскую жизнь элемент этой психиатрии. Что касается Изборского клуба, то за ним практически нет никаких достижений, кроме, может быть, самых мелких. Таких как, например, присоединение Крыма к России, восстание на Донбассе. Ну а больше нам, пожалуй, и нечем похвастаться.

– Вы считаете, что это заслуга прежде всего этого клуба?

– Я считаю, что да, это, конечно, наши клубные дела.

– Сейчас многие молодые люди не могут найти себе адекватного применения – нет ни больших идей, ни грандиозных проектов. Представьте, что мы с вами меняемся телами и соответственно возрастом. Так вот окажись вы тридцатилетним мужчиной в сегодняшнем дне, чем бы вы занялись?

– (Задумчиво.) Я бы, наверное, поехал в Ливан и через долину Бекаа мотанул бы в Сирию. Побывал бы в замечательной мечети Омейядов, посмотрел бы, кстати, на тот минарет, откуда должен сойти во время второго пришествия Иисус. Да начнется новое человечество, новый мир! А потом сел бы на маршрутку и поехал на военную базу Хмеймим, и стал бы ломиться в дверь. Попробовали бы они меня не пустить. Я вот в литературу ломился и прошел, что же я не пройду на военно-воздушную базу России? Вот этим бы я стал заниматься, если бы мне было столько, сколько вам.

– И, Александр Андреевич, вероятно, пришли бы взять интервью к моему восьмидесятилетию?

– Конечно, пришел бы вас немного помучить, старца такого. Но старец, он тоже такой, знаете, не лыком шитый, он тоже умеет молодежь-то дурить.

Сергей Шаргунов: опыты питают литературу

20 марта 2018 года

Сергей Александрович Шаргунов – человек молодой, но успевший и продолжающий успевать немало. Он автор нескольких заметных книг, включая биографию Валентина Катаева, вышедшую в знаменитой серии «Жизнь замечательных людей» и удостоенную главной литературной премии страны «Большая книга». Яркий публицист, возглавляющий популярный интернет-портал «Свободная пресса». А еще депутат Государственной Думы. По приглашению «Учительской газеты» Шаргунов вошел в состав редакционного совета издания и, конечно же, не смог отказать в эксклюзивном интервью.

– Сергей, мы встречаемся на своего рода пике твоей формы – литературной, журналистской, политической. Чувствуешь ли ты себя счастливым? Уже достиг той точки, к которой стремился, или все еще нет?

– Я ощущаю себя на перевале. Ни к какой точке я никогда по-настоящему не стремился. Высшее счастье для меня – в самом процессе. Когда ты чувствуешь, что занят творчеством или когда помогаешь людям, точнее также находишься в процессе этой помощи, тогда ощущаешь радость.

– Со стороны может показаться, что ты живешь в каком-то космическом ритме. Как проходят твои будни?

– Мы встретились в моем кабинете в Госдуме, на столе, как ты видишь, накопилась целая стопка запросов, которые мы подготовили с моими помощниками в ответ на многочисленные обращения из всех уголков страны. Например, к нам обратились люди из Волоколамска, у которых буквально уничтожается целая сеть библиотек. Безусловно, я буду за них сражаться, уже сегодня готовлю тексты на эту тему. И, уверен, мне удастся им помочь. Несколько дней назад я вступил в борьбу и за ижевские библиотеки.

– Все, кто обращается к тебе, наверное, безумно благодарны за такую активную поддержку?

– Как бы это ни показалось странным, но не всегда реакция людей, которым помогаешь, оказывается положительной. Например, не так давно в одном алтайском селе удалось выбить полмиллиона рублей на спасение школы. Когда я туда приехал, увидел, что буквально березовые поленья подбивали гниющую крышу. Все это могло обрушиться на детей едва ли не в любой момент. Так вот, все село вышло ко мне, и люди чуть ли не со слезами на глазах просили заступиться. А когда я вывел эту тему в эфиры федеральных телеканалов, написал статьи, депутатские запросы, пришел сигнал из села: «Пожалуйста, больше не приезжайте к нам, а то нас уволят. Деньги выбили – спасибо, но главное – не появляйтесь!» Вот такие парадоксы нашей реальности.

– Твои публицистические заметки в последнее время в большей степени походят на отчеты о проделанной работе – кто обратился, кому удалось помочь, что планируешь сделать. Хотелось бы поинтересоваться: питает ли тебя как художника твое регулярное столкновение с людским горем, бессилие человека перед обстоятельствами и системой?

– Взлом скорлупы, выход из кокона – это всегда правильно. И эти бесконечные полеты в Сибирь, встречи – тоже. Буквально завтра я улетаю в Бурятию, там традиционно будет большой поток посетителей. Это все настолько полезно, что я даже подумываю написать повесть о Сибири. Очень много нового узнал для себя в этих поездках, как краеведческого, так и психологического. Много интереснейших типажей – рыбаки, шаманы, рабочие разгромленных заводов, как, например, в Рубцовске или Бийске, где градообразующие предприятия превратились в своего рода некрополи. Ходишь там по огромному пространству, где торчат эти стены и сваи. Я написал на эту тему рассказ, который вошел в новый сборник прозы под названием «Свои». Это признак того, что опыты питают литературу.

– Сергей, ты упомянул о своей новой книге – сборнике «Свои», который должен выйти уже этой весной в издательстве «ACT». Судя по тем рецензиям, которые начали появляться, в ней ты исследуешь свою родословную, возвращаешься к истокам. Почему у тебя возник интерес к этой теме?

– Это своего рода промежуточная книга. Совсем скоро я надеюсь взяться за серьезный роман. Ну вот мы здесь говорим, а на стене у меня висит портрет Владимира Русанова – знаменитого арктического исследователя. В какой-то момент мне захотелось обратиться ко всем своим предкам, среди которых были и простые крестьяне, и воины, и интеллектуалы, и красные, и белые. В «Своих», в сущности, половина, связанная с обращением к роду. Там есть текст об отце, о моем сыне, там есть рассказ о знакомстве с моей женой Анастасией под названием «Ты моя находка» – новый рассказ. Одновременно с этим там половина текстов, написанная о других. Например, рассказ «Аусвайс» о толстяке-депутате. Или рассказ о простом человеке, статисте телевизионных шоу, который так и называется – «Человек из массовки». Так что эта книга не случайно названа «Свои», она многообразна. Но в каком-то смысле это действительно промежуточная книга по дороге, надеюсь, к крупной форме.

– Ты сказал, что в том сборнике есть рассказ о твоей супруге. Наверняка самый популярный вопрос, который тебе в этой связи задают, как вы познакомились, но я бы хотел спросить о том, как вы живете. Как тебе семейная жизнь?

– (Смеется.) Иногда поколачивает меня. Скоро надо будет заявить о жестоком харассменте в семье…

– В Комитете по международным делам эта тема сейчас особенно актуальна… Ну а если серьезно – гладит ли Анастасия твои рубашки?

– Она мне сегодня посоветовала надеть этот золотистый галстук. Несколько часов назад мы с ней позавтракали яичницей. У меня очень заботливая жена, мы с ней доверительно и нежно относимся друг к другу. Вчера я весь день провел в командировке в Дагестане. Вернувшись, рассказывал ей в ярких деталях о своих впечатлениях, о том, что видел, что узнал. Мы много общаемся, что, мне кажется, очень важно в отношениях. Мы все проговариваем, рассказываем друг другу много интересного. Настя специалист по русской литературе, и, я скажу честно, она мой первый читатель. Помимо прочего, Настя очаровательная девушка. Мне, кстати, нравится, что она в очень хороших отношениях с моим сыном от первого брака Ваней.

– Иван учится в одной из столичных школ. Но, насколько я знаю, не только это связывает твою семью со школой. Расскажи, пожалуйста, об этом.

– Да, действительно, мой отец был учителем, преподавал в школе английский язык. Моя бабушка, писательница Валерия Герасимова, начинала как учительница в Ярославской губернии. Я и сам постоянно преподаю в разных школах. Для меня это всегда большая честь и радость. Особенно я люблю 31-й лицей Челябинска, куда привозил многих заметных писателей. Скоро направлюсь в Казань на встречу со старшеклассниками, которые в рамках олимпиады писали сочинение по одному из моих рассказов. Тема образования для меня очень важная, и, когда ко мне обращаются из школ, я никогда не отказываю. Кстати, я был среди тех, кто настаивал в разговоре как с Владимиром Путиным, так и с Дмитрием Медведевым на возвращении сочинений в школьные программы. Слава Богу, что нам удалось вернуть этот жанр.

– Вернемся к твоей политической деятельности. Ты как-то говорил, что система старается не впускать в себя ярких людей, но тебе удалось просочиться сквозь это сито. У тебя еще свежий, что называется, незамыленный взгляд. Как ты считаешь, правильно ли отлажена работа государственной машины?

– Ты знаешь, многое можно и нужно менять. У меня много законопроектов разного толка: и в поддержку образования, и в поддержку тех, кто сидит в тюрьмах и лагерях, и много других. Я надеюсь, что мои коллеги по Госдуме поддержат меня. Это системная работа, идущая рука об руку с ежедневной помощью простым людям в рамках моих депутатских возможностей. Как минимум это Дума, несмотря на довольно узкий коридор, позволяет. Я сам поставил себя в такие условия, что должен держать отчет перед людьми, иначе можно легко расслабиться. Чего скрывать, некоторые депутаты не очень серьезно относятся к обратной связи и необходимости лично реагировать на людские обращения.

– Не могу в этой связи не спросить о политическом и жизненном выборе твоего соратника, коллеги по порталу «Свободная пресса», который ты возглавляешь, известном писателе Захаре Прилепине. Он, думаю, при желании вполне мог бы сидеть в соседнем кресле в зале Государственной Думы, но в настоящий момент с оружием в руках воюет на Донбассе. Многие после этого считают его, мягко скажем, «нерукопожатным». А каково твое отношение к нынешней деятельности Захара?

– Прежде всего Захар Прилепин мой близкий друг, человек, с которым связана моя жизнь, и мне понятна его логика, этот порыв. Где-то это напоминает тех наших соотечественников, кто ехал в Сербию или Приднестровье, напоминает о Байроне, поехавшем поддержать греческое антитурецкое восстание, или о Хемингуэе, участвовавшем в гражданской войне в Испании. Знаю, что именно так воспринимает это сам Захар. Я и сам был на Донбассе с первых дней возникшего там восстания. Сегодня Донбасс подвешен на мясной крюк, люди оказались в заложниках у большой игры и войны, и этих людей очень жалко, для меня лично вся эта ситуация – личная боль. А что касается Захара, то у него очень яркая биография…

– Не возникало ли у тебя желание встать с ним вместе под ружье?

– Лично у меня пока нет настроения брать оружие в руки именно в этой истории. Но, ты же знаешь, я много раз был под обстрелами и видел, как погибают люди. И мой низкий поклон всем павшим и в память о них. Я потерял там многих друзей, и для меня это, повторюсь, боль. А вообще все это наталкивает на определенные мысли о странностях нашего времени. Мы живем в эпоху торжествующего постмодерна и отсутствия всякой самостоятельности у кого бы то ни было. Более того, проявление любой самостоятельности превращается в нечто карикатурно-маргинальное, локализуется в социальных сетях и маленьких группках. В этом смысле вообще загадка, что за время мы переживаем, когда в людях, с одной стороны, возникает какое-то самосознание, с другой – ощущение тотального двоемыслия. Очевидно, мы живем в необыкновенно лицемерное время, не замечать его торжества просто невозможно.

– Скажи, в чем оно, на твой взгляд, проявляется?

– Да во всем! Мне, к примеру, приходится много общаться с чиновниками из 90-х, которые все вдруг сделались суперпатриотами, но я знаю, что их патриотизм ограничен красными флажками. Драма состоит в том, что они готовы признавать только то, что спущено сверху. Я не верю в патриотизм большинства тех, кто его проповедует на официальном уровне. Большинство из тех, кто ораторствует на различных ток-шоу, ни разу не побывали на Донбассе. Это ведь очень показательно, что они боятся даже минимального риска, в том числе для своей репутации. Захар в этом смысле, конечно, принимает огонь на себя – он рискует и физически, и в грядущем, потому что политика нашей страны на самом деле очень зыбкая. И позиция по Донбассу тоже зыбкая, все двояко, многогранно, цинично. Есть люди, которые впадают в экзальтацию, подчиняясь моторике ток-шоу. По-хорошему современной России нужен психоаналитик, чтобы разобраться, что здесь искренне, а что фальшиво. Думаю, некоторые уже и сами не в силах разобраться внутри своей черепной коробки, это ужасно.

– Сергей, буду честен, многие обвиняют и тебя в тех же грехах. Ты довольно ярко выступал на Болотной площади, протестовавшей против результатов выборов в Государственную Думу предыдущего созыва, теперь ты государственник, член фракции КПРФ все в той же Думе. В какой момент произошел этот перелом в твоем сознании?

– Это вечный разговор, да к тому же довольно бессмысленный. Я продолжаю критиковать государство там, где должно, причем эта критика бывает жесткой, кинжальной. И при этом я стараюсь его, это государство, менять в рамках своих собственных возможностей. Так было всегда. В 2008 году, будучи всюду запрещенным, находясь в черных списках всех СМИ, я ехал в Цхинвал, чтобы поддержать Россию.

– Давай напомним читателям, почему ты был запрещен?

– Ты же знаешь, что власть мало кому прощает протест против себя. Но если коротко, то речь о выборах в Государственную Думу, когда я со скандалом был исключен из федеральной тройки одной из парламентских партий. Все это при желании можно легко отыскать в Интернете. Так вот, в 2014-м, после воссоединения Крыма с Россией, я сразу же поддержал государство в этом, но на самом деле еще до этого сразу же поехал туда, когда многое еще было неизвестно и неясно. Поэтому я остаюсь последовательным патриотом и не отказываюсь от своей критики ни по одному из вопросов. Стоит внимательнее присмотреться к этим деятелям, которые то кормятся с руки власти, то эту руку кусают. Они, пользуясь поддержкой лишь одного процента населения, бесконечно наглы. Кто все эти судьи? Я бы на самом деле при желании мог быть гораздо более близким к власти, более официозным, но я сознательно выдерживаю эту дистанцию, порой в ущерб себе, именно потому, что я за справедливость.

Александр Архангельский: весь мир школьного образования в кризисе

8 мая 2018 года

Мы встречаемся с писателем, телеведущим и ординарным профессором НИУ «Высшая школа экономики» Александром Николаевичем Архангельским в одном из корпусов вуза на Мясницкой улице. Именно здесь проходят собеседования – финальный этап отбора лучших абитуриентов из числа рекордных для «Вышки» более, чем десяти тысяч человек, подавших документы.

Спускаемся в студенческое кафе с окнами едва ли не во всю стену и, заказав кофе, начинаем разговор.

– Александр Николаевич, вы с коллегами только что провели ряд собеседований со вчерашними выпускниками школ. Какое впечатление они на вас произвели сегодня? Меняются ли они год от года?

– На выходе мы имеем следующее: конкретных знаний меньше, а умение думать и превращать свои знания в компетенции – значительно больше.

Я очень хорошо помню себя на выпуске из школы. Так вот, я был гораздо сильнее во всем, что касалось отвлеченного, и несопоставимо слабее во всем, что касалось конкретного. Я тогда не понимал, как буду применять свои знания – честно говоря, даже не думал об этом.

Теперь же жизнь изменилась: отвлеченное знание перестало быть ценностью. Ценностью стало знание примененное. Сегодня старшеклассники и выпускники школ думают об этом – это, без преувеличения, очень ясные головы. А насытить их объемом знаний можно.

– Связываете ли вы эту трансформацию с теми преобразованиями, которые происходят в сфере образования в целом и в средней школе в частности?

– Здесь нужно понимать, что высшее образование практически становится всеобщим. Первые два курса вуза – это и есть завершение реальной средней школы, вторые два курса бакалавриата – это начало высшего образования, а два курса магистратуры – это, по сути, полное высшее.

На выходе мы получаем чуть более позднее социальное созревание, но зато многократный опыт. Молодые люди очень рано начинают работать на различных площадках и быстро осваивают разные жизненные стратегии. Это их преимущество.

– Эксперты все чаще стали говорить о том, что век традиционной школы подходит к концу. Следите ли вы за этими процессами, и если да, как вам видится школа недалекого будущего?

– Мне кажется, что весь мир школьного образования находится в кризисе. И это хорошо, потому что кризис – это состояние живого организма: мертвое тело не болеет. Болезни роста возможны только тогда, когда есть сам рост.

Что касается традиционной школы, то, если совсем грубо, классно-поурочная система образования возникла в эпоху Яна Амоса Коменского, потому что перед человечеством стояла задача достичь всеобщей грамотности. Классно-поурочная система полностью соответствовала решению этой задачи. Но мир давно уже поголовно грамотный, а мы все по-прежнему пользуемся классно-поурочной системой. Методика преподавания, выработанная под эту систему, – это когда учитель объясняет содержание нового урока. Линейная. То есть учитель сначала проверяет домашнее задание, потом объясняет новую тему, задает вопросы, потом ученики приходят домой и выполняют очередное задание. И снова по кругу.

А может быть в современной школе все должно быть наоборот? К примеру, ребенок предварительно знакомится с завтрашним материалом – так, как он его понимает, а на следующий день они в классе этот материал осваивают совместно с учителем. Делать это можно не в депрессивно-контролирующей, загоняющей ребенка в бесконечный ступор, а в игровой форме.

– Но ведь большая проблема в том, что детей сложно мотивировать на самостоятельную работу…

– Это дискуссионный вопрос. Мы нередко говорим, что новое поколение стало меньше читать и писать, но ведь это же неправда. Оно стало читать и писать в разы больше, только не то, что нам бы хотелось. Количество написанного в сетях и прочитанного в сетях составляет колоссальный объем, только мы не согласны считать это чтением.

Может быть, мы и правы. Тогда мы должны задать себе вопрос – а что сделать, чтобы они читали что-то другое? Может быть, мы им что-то не то предлагаем? Может быть, мы по привычке несем им в клювиках то, что приносили в клювиках нам в детстве? А время при этом изменилось.

Есть современные методики, которые школа должна втянуть в себя, но для этого она должна понять, что эпоха закончилась.

– Это как раз многие понимают, но что делать дальше?

– Если говорить об учителе, то он должен учиться у своих учеников тому, что они могут дать ему. В ответ он может дать им то, что знает и понимает лучше.

Приведу примитивный пример. Вы попробуйте человеку моего поколения или, тем более, чуть старше рассказать, что такое блокчейн, «интернет вещей» и криптовалюты. Если он не вовлечен в современные процессы, он этого не поймет. Попробуйте начать рассказывать об этом городскому старшекласснику – он ведь вас просто засмеет, потому что знает больше.

Должны быть школы взаимного обучения – наподобие тех Ланкастерских школ, которые существовали в XIX веке.

Новой модели школы нет, заимствовать не у кого. Но во всем мире есть попытка вернуться в прошлое, которого тоже уже нет. Нет ни экспериментов 90-х годов, ни застоя позднесоветской школы, ни дрессировки классической гимназии. Есть будущее с его вызовом. Мы либо ответим на него, либо нас спишут в утиль, и наших детей, к сожалению, тоже.

– Мрачный сценарий… Возможен ли поиск новых путей со старыми кадрами? Вы когда-то писали о «золотозубых методических дамах» – так вот, как, по-вашему, должен в этом контексте решаться кадровый вопрос?

– Сразу скажу, что являюсь противником поколенческого расизма и считаю, что замена одного поколения на другое сама по себе ничего не даст. А что даст? Давайте выйдем за пределы школы и зайдем в библиотеку.

Типовая библиотека конца 90-х – это такой застойный осколок советского мира. Фикусы, тесные уголки, решетки на окнах, «гавкающие» на подростков библиотекари и так далее.

Так вот, те же самые люди, когда жизнь поставила их перед выбором – либо вписываются в изменившуюся реальность, либо исчезают, – вдруг начали в эту реальность втягиваться. И за ними уже потянулось следующее поколение.

Так и в школе – не поколенческая зачистка, тем более, что это невозможно из-за отсутствия кадров, но сочетание старого и нового перед общей задачей в очень жестких условиях.

Модернизация вообще начинается только тогда, когда деваться некуда. Дойдем до края – модернизация начнется во всех сферах.

– Не так давно вы с вашим соавтором Татьяной Смирновой объявили об окончании семилетней работы над комплектом учебников по литературе для 5-9-х классов. Расскажите, пожалуйста, об их судьбе, а также о том, в чем была ваша собственная мотивация в этом проекте?

– Мы, прежде всего, пошли на апробацию этих учебников в пятидесяти регионах, она начнется в этом учебном году. А пока шла работа, мы обкатывали класс за классом в подмосковной православной гимназии «Образ» с одной стороны, и в столичной Европейской гимназии с международным бакалавриатом с другой. Для нас было важно, чтобы он не вызывал отторжения ни там, ни там, потому что у нас одна страна – для верующих и неверующих, для ориентированных на европейский путь и на консервативный, архаический, с точки зрения социальных практик и традиций.

Что касается моей мотивации, то первое и самое существенное – это представление о том, как литература должна функционировать в школе. Причем я не настаиваю на том, что наше с моим соавтором представление – единственно правильное. Я – убежденный сторонник вариативности.

– Что сейчас вообще происходит с рынком учебников в России?

– Рынок учебников довольно большой, дорогой, действует он по определенным правилам. Сейчас происходят некоторые не всегда понятные изменения, в связи с чем Ассоциация издателей учебной литературы в полном составе, за исключением лишь «Просвещения», даже подала жалобу в Федеральную антимонопольную службу. Дело в том, что, вопреки указанным ранее срокам, не подводятся итоги экспертизы новых учебных линий и когда будут подведены – доподлинно неизвестно.

В июле на сайте Министерства образования для общественного обсуждения были вывешены обновленные требования к использованию стандартов, над которыми работали разного рода комиссии. И это кое-что меняет в устройстве учебных линий.

Хорошо, что государство в лице министров не просто осознало, но и сформулировало то, что учитель и его методическое творчество – главный элемент учебного процесса. Плохо, что при этом возобновились разговоры о едином учебнике по каждому предмету. Невозможно в одно и то же время делать ставку на учительское творчество и на тотальное единообразие учебников.

Нужна общественная дискуссия – это повод для серьезного, неспешного разговора в учительской среде, среде методистов, авторов учебников, министерских работников. Этот разговор должен начаться, но он не совместим со спешкой. А дальше будем говорить о том, как мы видим эту ситуацию с разных точек зрения – с точки зрения государства, с точки зрения бизнеса, с точки зрения методистов и так далее.

– Вы давно работаете в системе образования, но при этом никогда, даже в пору учебы в педагогическом университете, не хотели быть школьным учителем. С чем это связано?

– У Пришвина есть замечательное выражение: «Надо найти хомут по шее». Я всегда хотел заниматься педагогикой, но я слишком своеволен, чтобы вписаться в школьную систему. При этом, надо сказать, что еще при поздней советской власти я вел занятия в различных кружках.

Советская система образования была монолитной, но она сама прорубила, может быть, не понимая, какие будут последствия, двери в этом бетоне. Я имею ввиду сеть дворцов пионеров и домов юного техника. Там уже абсолютно вариативно, по воле преподавателя, в соответствии с его представлениями о направлении пути, выстраивалась индивидуальная траектория для одаренных детей.

– У многих, кто так или иначе следит за вашей жизнью, возникает вопрос – как вы все успеваете? Художественные произведения, работа на телевидении, преподавательская карьера… Что для вас главное?

– Если говорить глобально, то моя жизнь поделена на три части. Одна, начну с самого примитивного, посвящена заработку, потому что я должен кормить семью и трезво оценивать ситуацию с будущей пенсией (точнее, с тем, что у нас называется пенсией). Треть времени я трачу на то, чтобы самореализоваться и, как правило, это плохо сочетается с первым, потому что обычно дело приносит либо средства, либо дает эмоциональную отдачу. И, наконец, последняя треть – раз уж жизнь так распорядилась, что у меня есть некоторая известность, значит, я должен каким-то образом отплатить за это обществу. Так вот, я участвую в общественных проектах – это правозащитная деятельность в классическом смысле, не связанная с борьбой за личную власть, но связанная с отстаиванием прав другого, как священных и незыблемых.

Но чем бы я ни занимался, я занимаюсь словом. Так что кормит меня и поит, и радость мне приносит слово. Я литератор во всех возможных проявлениях. А дальше это может быть связано с телевизионным говорением, лекционной работой, написанием книг и так далее. В общем, все это разные проявления одного и того же.

– В одном из своих интервью вы говорили о том, что ваши дети учатся в обычных школах. Как вы подбирали для них учебные заведения?

– По географическому принципу. Когда росли старшие, мы жили в районе Октябрьского поля, была школа у метро, куда удобно было ходить из дома. Это была обычная школа с хорошими человеческими отношениями, незлобная. В части образования они добирали с преподавателями, которых я брал на поздних этапах, когда уже нужно было готовиться к поступлению. Эта школа дала ощущение социальной вовлеченности. Не избранности и не гетто для «золотой молодежи», а ощущение социальной среды.

Когда в школу пошли мои младшие дети, мы уже жили в другом районе, и они стали ходить во французскую школу на Арбате. Это спецшкола – одна из множества спецшкол.

– А что вы думаете о российских частных школах?

– Я не против частных школ, но в России их очень мало – чуть более 700, порядка 150 из которых находится в Москве и Санкт-Петербурге. Это так мало, что эти частные школы поневоле превращаются в сгустки золотой молодежи. Не потому, что они так хотят, а потому, что избранность поневоле заложена в их статус.

Если бы их были тысячи, десятки тысяч, тогда другое дело. Нормальная частная школа – это когда родитель платит за чуть более качественное, чуть более штучное, но такое же образование. И там дети – не дети миллиардеров, или дети абсолютной политической или какой угодно другой элиты, а просто дети среднего класса, родители которых способны заплатить.

Здесь мы снова вернемся к разговору о том, почему компетенции важнее знаний – знания всегда можно добрать, а компетенции сформировать в разы сложнее. Так и с опытом социального общения в разнородной социальной среде – он, на мой взгляд, важнее, чем идеальные знания.

Владимир Узун: я получаю колоссальное удовольствие, заходя в школу

10 июля 2018 года

Президент группы компаний «Просвещение» Владимир УЗУН о современном образовании и о достижениях московских школ.

– Владимир Ильич, «Просвещение» уверенно удерживает лидерство на рынке российских учебников, активно включается в региональную повестку развития образования. Возглавляемая вами группа компаний строит новые школы, создает профильные классы, поставляет современное оборудование. Что для вас это значит – ответ на вызов времени и запрос общества или выгодное с точки зрения бизнеса развитие компании?

– Сегодня нельзя говорить о системе образования прямолинейно. Современное образование – сложный комплексный процесс. «Просвещение» почти 90 лет неразрывно связано с российской школой. В разные исторические эпохи у школы были разные задачи и потребности, и всегда «Просвещение» отвечало вызовам времени. Были нужны учебники для ликвидации неграмотности – мы издавали учебники. Нужны были книги по экспериментальным подходам в образовании – мы выпускали такие издания. А еще учебники на национальных языках, для детей с ограниченными возможностями здоровья, пособия для подготовки к экзаменам и многое другое. Сегодняшнее требование образовательного стандарта предполагает наличие целой учебно-методической базы, где учебник лишь ядро этой системы, он общая основа для обучения всех учеников в классе. Но к каждому ученику нужен индивидуальный подход. Поэтому для занятий необходимы дополнительные материалы: рабочие тетради, пособия, контурные карты, атласы, цифровые продукты по диагностике, обучению и аттестации учителей, по подготовке к ГИА и ЕГЭ. А еще для организации учебного процесса нужны оборудование, новая архитектура учебных классов и школьного пространства. Так что одно не мыслимо без другого. Для достижения образовательного результата каждого ребенка необходимо комплексно решать все эти вопросы. Это определяет наши новые направления, выход в новые сферы бизнеса.

– Из ваших слов понятно, что дополнительные учебные пособия помогают делать школьное обучение индивидуальным, то есть направленным на раскрытие потенциала конкретного ученика. Но в то же время это требует некоторой корректировки общего образовательного процесса. Как можно этого добиться в рамках государственных стандартов образования, которые в том числе жестко регламентируют выбор учебников образовательными организациями?

– «Просвещение» стремится к достижению необходимого образовательного результата. Причем каждого из 16 млн школьников надо обеспечить необходимыми условиями для индивидуального обучения. Школа – это коллектив, но каждый ученик этого коллектива должен чувствовать себя уникальной личностью. Когда мы работаем над учебно-методическим комплексом, включающим в себя самые разные учебные пособия, мы сотрудничаем с Академией наук, профильными министерствами, ведущими организациями образования, культуры и науки. Создание новых пособий – это всегда ответ на потребности педагогов, директоров, специалистов и, конечно, самих учеников. Если мы будем ограничиваться только учебниками, по которым занимались сами и предыдущие поколения, то неизбежно откатимся в прошлый век. Нашим детям нужен уже другой подход, поэтому для нас ключевое не только поставки учебников, но и та надстройка, которая приводит к индивидуальному результату. Именно этот аспект в приоритете у каждой российской семьи. Удовлетворение интересов семьи для нас одно из основных направлений развития бизнеса. Использовать дополнительные материалы помимо учебников – это свободное право родителей, профессиональные рекомендации учителей. Поэтому иногда существующие искусственные административные препятствия их использования выглядят по меньшей мере странно. Вам же не запрещают готовить ребенка к ЕГЭ с помощью репетиторов. Так что рабочие тетради и другие материалы – это вопрос выбора семьи. Мы видим понимание и поддержку родителей и учителей в вопросах свободного выбора рабочих тетрадей, методических пособий и прочих материалов, необходимых для того, чтобы индивидуально подготовить каждого ребенка к экзаменам, олимпиадам и дать ему путевку в профессиональную жизнь. И готовы предоставить это право выбора. Пока такой индивидуальный подход к ученикам развивается в российских школах не повсеместно. Если же это станет общим явлением, мы обгоним Европу и войдем в десятку государств с самой развитой системой образования.

– Вы отдельно сказали о надстройке, которую возводите на фундаменте традиционных школьных учебников. Какие еще аспекты деятельности компании (и шире – сферы образования) вы могли бы выделить?

– На повестке дня вопрос оснащения школ необходимой техникой и оборудованием – школа становится предпрофессиональной. С 8-го по 11-й класс у школьников проходит обучение в профильных классах, и здесь требуются различные IT-полигоны, технопарки, аудитории для занятий робототехникой. Современные медицинские и инженерные классы предполагают новое оборудование, новейшие компьютерные технологии. Мы формируем программы, соответствующие требованиям тех вузов, куда будут поступать наши выпускники. Кроме того, мы заключаем соглашение с работодателями – крупные поликлиники и больницы, предприятия ждут наших выпускников школ и вузов на ведущие должности. Подобное образование – часть жизни такого мегаполиса, как Москва. Сегодня требуется образование, не вырванное из контекста современной жизни, образование, которое эту жизнь двигает вперед. Вы представляете, насколько быстро трансформируется современная школа, которая должна соответствовать запросам современного рынка труда, новых технологий.

Само по себе издание учебников – это хорошая и нужная вещь, но без остальных сфер и составляющих образовательного процесса не достичь необходимого результата. Стратегия развития воспитания в России на период до 2025 года утверждает, что важен результат каждого ребенка. На достижение высоких результатов отдельно взятой личности сегодня и настроена группа компаний «Просвещение». Меня радует, что такой же настрой и у российских школ.

– На Петербургском международном экономическом форуме-2018 вы подписали ряд соглашений с главами регионов и сказали, что цель этих соглашений – создание единого образовательного пространства. А какое, на ваш взгляд, это пространство сегодня?

– Президент назвал создание такого единого пространства одной из важнейших задач. Речь идет о единстве образовательных программ, подготовки профессиональных кадров и условий обучения детей. Сегодня ответственность за результаты образования – это сфера ответственности субъекта, точнее – муниципалитетов. Но ведь школы разные – зачастую соседние школы обладают разными ресурсами для обучения, образования и воспитания детей. Например, в одной есть бассейн, а в другой – нет. Эти школы находятся в разных муниципалитетах, и перевести детей через улицу в бассейн целая история для чиновников, кто за это берет на себя ответственность. Финансирование тоже разное, потому как в разных субъектах разное количество административных работников.

Или проблема в единстве образовательных программ, точнее, его отсутствии в разных частях страны. Когда-то в Советском Союзе выпускники армянских школ великолепно работали на автомобильных заводах разных республик, а выпускники ингушских школ трудились на золотодобывающих приисках страны, и программы всех школ соответствовали запросам рынка труда в той или иной сфере. Сегодня программы разные, но требования рынка труда единые. Сегодня есть большой объем работы: создать единое образовательное пространство с учетом современных реалий и возможностей современных технологий, обеспечить равные возможности всем регионам, обязательно принимая во внимание этнические, культурные, климатические и другие особенности каждого из них. Но при этом задача сохранения единства общероссийской школы. Различия не должны мешать главной задаче – единство достижения результатов.

– Вы последовательный сторонник государственно-частного партнерства в развитии образования. Что дает государству такая форма сотрудничества и какую обещает отдачу крупному бизнесу?

– Если уж мы заговорили про бизнес, я отвечу на языке бизнеса. Мы думаем о том, что получат наши клиенты, насколько мы удовлетворим их нужды и воплотим ожидания. А на языке вашей газеты я отвечу, что превыше всего – создать лучшие условия обучения для детей. Дети растут, они все время растут. И вот скажите, пожалуйста, какая связь между проблемами взрослых с финансированием образовательного процесса и детьми, которые в каждом возрасте, начиная с трех лет, должны получать определенный набор знаний, прежде всего современных знаний? Я убежден, что Россия может стать лидером в образовании. Мы можем конкурировать с ведущими мировыми государствами при одном условии – имея отлично оснащенную по мировым стандартам предпрофессиональную старшую школу во всех регионах страны. Если есть нехватка средств у государства, мы предлагаем силами частного бизнеса инвестировать в создание и строительство таких школ, насыщение их необходимым оборудованием, содержанием.

Как показала практика, мы работаем дешевле и с более высоким качеством, потому что мы изначально заточены на требования не строительных компаний, а образовательных учреждений. Мы можем спрогнозировать, каких выпускников и для чего та или иная школа будет выпускать – исходя из этого, необходимо строить школу. Существующая потребность, скажем, двух тысяч школ может составлять порядка двух триллионов рублей. Понятно, что таких средств у регионов нет, поэтому мы предлагаем, чтобы часть этих проблем взял на себя бизнес. Я уверен, что такое решение вопросов финансирования можно назвать наиболее эффективным.

– В бизнесе важен вопрос окупаемости тех или иных инвестиций, прибыль. За счет чего и в какие сроки она предполагается?

– Что касается строительства, мы ведем переговоры с регионами и министерствами о том, что берем на себя все расходы, но единственное – нужно будет вернуть процент, который идет на инфляцию, комиссию банков. В зависимости от условий – три, пять, десять лет. В целом мы рассматриваем проекты окупаемостью до десяти лет. Мы заинтересованы в комплексном обслуживании школьного процесса на протяжении 20-30 лет. В этом наш интерес. Это время требуется на формирование и поддержку самых передовых компьютерных, инженерных, медицинских, других полигонов; нужно постоянно покрывать расходы на оборудование и материалы. Запланировав строительство школ, мы считаем, что они должны оставаться государственными, то есть, построив школу, отдаем ее на баланс региону или муниципалитету. А наш интерес – обеспечение этой школы ресурсами, необходимыми для обеспечения современного образовательного процесса на длительную перспективу. Сам процесс обучения организует государство, а обеспечение этого процесса в соответствии с задачами, которые мы закладывали при строительстве этой школы, осуществляем уже мы. Получается комплексная услуга – мы не просто проектируем здание и закрываем потребность в строительстве новой школы, но сразу говорим о долгосрочных перспективах этого образовательного учреждения. Мне кажется, что это очень важно для родителей, работодателей, а самое главное – для самих детей, потому что они должны понимать, что даст им эта школа не только здесь и сейчас, но и какой потенциал на будущее она закладывает.

– Владимир Ильич, вы отмечали, что для перехода на предлагаемую модель есть ряд законодательных ограничений. Насколько близок переход от традиционного расходования средств в области образования к предлагаемой вами инвестиционной модели? И когда вы планируете преодолеть эти имеющиеся на законодательном уровне противоречия?

– Прежде всего нужно понимать, что речь не идет о замещении одной системы другой. Наряду с существующей должна появиться иная, инновационная. Последние несколько лет государство выделяет на строительство школ порядка 25 млрд рублей в год. Соответственно предусматривается софинансирование самих регионов. Это порядка 50 млрд рублей. Но если мы сопоставим эти цифры с потребностями в школьных местах до 2025 года, мы увидим, что есть большой разрыв между решаемыми этими средствами проблемами и той потребностью, которая есть. Я сейчас говорю о том, что бизнес должен закрыть эту потребность, на которую у государства не хватает средств. Дети должны прийти в современную школу, в современные здания, они не должны учиться во вторую или в третью смену, им нужно обеспечить полноценную и интересную внеурочную деятельность и дополнительное обучение. Само собой, должна остаться существующая система государственного финансирования, но она, повторюсь, не закрывает всех потребностей.

Кроме того, очевидна потребность в новом качестве образования, об этом говорит президент, нужен переход на цифровую школу. Необходимы новые технологии, иная профориентация в начальной школе и для дошкольников. Все это очевидно, объемы финансирования и разница между тем, что есть, и тем, что нужно, тоже понятна. Где искать новые источники? Логичный ответ – бизнес должен взять это на себя, и тогда будет осуществлен крупнейший инфраструктурный проект на много лет. Необходима связь между инфраструктурными проектами, которыми занимается государство, и инвестициями бизнеса. В системе образования эти вещи смыкаются.

Правда, здесь есть один нюанс. Образование – зона ответственности муниципалитетов, и потребности школ сильно раздроблены по территории регионов. Единое образовательное пространство равных возможностей для всех школьников страны сложно реализовать, потому что невозможно договориться со всеми муниципалитетами. Когда мы говорим о создании модели государственно-частного партнерства в образовании, мы имеем в виду, что нужно взаимоувязать как минимум две вещи – дефицит финансирования и потребность в школьных местах.

Кстати, есть содержательный доклад Центра стратегических разработок, НИУ «Высшая школа экономики» «12 решений для нового образования», где четко говорится об эффективности сотрудничества регионов и частного бизнеса, в частности, насколько эффективным с точки зрения госзатрат – значительного их сокращения – может быть участие бизнеса в решении существующих проблем на принципах ГЧП.

В силу того что заинтересованность различных сторон и потребность в решении комплекса этих вопросов велика, я думаю, что в течение года мы найдем вариант решения и с субъектами, и с федеральным центром, и в разработке соответствующих нормативных документов.

– Несмотря на очевидно высокую занятость по основному месту работы, вы возглавляете управляющий совет московской школы № 1409, входящей в межрайонный совет директоров № 33. По словам директора школы Ирины Викторовны Ильичевой, вы очень активны на этом посту, всячески поддерживаете школу, реализовываете различные совместные проекты. Как вы считаете, нужны ли подобные управляющие советы в других регионах?

– Вы знаете, для меня эта работа как отдушина, я получаю колоссальное удовольствие, заходя в школу, погружаясь в жизнь конкретной московской школы с ее проблемами и радостями. Все глобальные вещи, которые мы декларируем и делаем как группа компаний на уровне страны, мы внедряем в конкретных школах. И такой школой является школа № 1409. У школы много ярких результатов – она входит в Топ-200 лучших школ страны, ее ученики неоднократные победители международных олимпиад, практически все выпускники поступают в вузы. О победах этой школы можно говорить много, но все они результат каждодневного, грамотного, терпеливого труда педагогов, которые ведут детей, начиная с трех лет. Конечно, закономерно воспитать победителей престижной олимпиады по английскому языку, если вы с трех лет начинаете с ними заниматься по программе международного бакалавриата IB. Хорошо, что закон позволяет такой выбор и родители выбрали именно это направление. Я вдохновлен результатами кадетских классов – грамотных, воспитанных, умных, образованных молодых людей, я даже уже не назову их просто школьниками. Это вопрос не только обучения, получения знаний, но именно воспитания. Управляющий совет формирует стратегию такого образования и воспитания, и важно, что в это вовлечены родители, они хорошо понимают, что происходит в современном образовании, и помогают своим детям. Их вовлечение приводит к таким замечательным результатам. Зачастую родители навязывают своим детям то, что самим не удалось реализовать, не задумываясь, насколько это интересно им и насколько окружающие условия изменились, тем самым мешая раскрытию и развитию своего ребенка. Здесь же они понимают, что мир изменился, технологии тоже, надо расширять возможности для ребенка, дать раскрыться всем его качествам. Мне кажется, это основное – сделать так, чтобы педагоги и родители создавали условия развития детей совместно. Безусловно, управляющие советы необходимо создавать и активно развивать во всех регионах страны.

– Как, на ваш взгляд, изменилась московская школа за последнее время? Кто они – директора и учителя сегодняшних московских школ, какими вы видите их завтра?

– Школа – традиционный и особый архаичный институт. Изменения происходят медленно. Но я хочу выделить достижения московских школ. Тут дело даже не в финансировании – это ошибочная привычка говорить, что в Москве финансирование больше, чем в регионах. Поверьте мне, я живу реальными цифрами. Расходы на содержание одного ребенка в Москве и регионах практически равные. Но в столице сумели выстроить очень умную систему управления. Она сильно меняет учителей и директоров, а нынешние московские директора стали современными руководителями – они, среди прочего, в совершенстве освоили цифровые технологии. Система оценки эффективности московских школ насчитывает 119 показателей, а семь лет назад их было три.

Кроме того, несомненно, значительное влияние на качественные перемены в столичном образовании оказывают постоянное внимание и поддержка Правительства Москвы – организационная, финансовая. Это позволяет не только рождать новые идеи и проекты, но и успешно их претворять. И тому примеров немало.

Если вы готовите победителей с дошкольного возраста, объединяете детские сады и школы в образовательный центр, занимаетесь по единым программам, вы и достигаете таких высоких результатов. Если говорить о специализациях в старшей школе, то здесь очевидны невероятно высокие результаты работы инженерных и медицинских классов. Мы видим, что ребята, которые оканчивают медицинский класс в московской школе, поступают в медицинский институт и на первом курсе по уровню подготовки порой выше, чем некоторые региональные студенты более старших курсов. Вот что дает ранняя профориентация – они уже точно знают, чего хотят.

По многим специальностям удалось достичь стопроцентного поступления. Идет колоссальная работа, изменение самой системы. Но эти результаты достигнуты не за счет финансирования школ – норматив на ребенка, как я уже сказал, не изменился, но у системы образования появились внутри другие, дополнительные возможности, которые позволили создать предпрофессиональную старшую школу высшего класса. Группа компаний «Просвещение» активно в этом участвует, и мы всячески способствуем распространению московского опыта в регионах. Многие главы регионов, их замы по социальной политике, министры уже посетили московских коллег: некоторые заключили прямые соглашения с мэром Москвы, с Департаментом образования города. Москва передает свой передовой опыт. Признаюсь, пока сложно во всех региональных школах внедрить такую систему управления, но главы регионов над этим задумались – эффект колоссальный и финансово обоснованный.

– У вас активно работает Академия «Просвещение». В чем вы видите перспективы этого направления вашего бизнеса?

– Технологии и сервисы в современном мире будут развиваться. Но скорость их развития и внедрения в школы зависит от того, насколько учителя будут готовы их воспринимать, насколько они открыты новым идеям и возможностям. Когда вы задумываете обеспечить образовательные учреждения новыми технологиями, вы должны подготовить учителей соответствующей квалификации с учетом их уровня, условий работы. Поэтому в академии есть определенное количество обучающих модулей, которое растет в зависимости от запросов. Сначала нужно подготовить людей, а потом внедрять новые продукты. Можно действовать по-другому, но тогда темп развития основных инвестиций будет медленнее. Если, например, в современный медицинский класс вы приведете обычных учителей химии, биологии, то ученики не будут их в должной степени воспринимать. А если вы подготовите настоящих профессионалов в соответствии с требованиями современности, тогда будет колоссальная востребованность медицинского направления среди школьников. Это справедливо для всех специальностей. Детям нужны ориентиры, и указать им верные ориентиры должны учителя.

– Вы как-то сказали, что до 2025 года у вас определена стратегия, вы движетесь в ее реализации активными темпами. Как вы себе представляете «Просвещение» через семь лет?

– Это должна быть гигантская система, которая любую потребность любого участника образовательного процесса сможет обеспечить. Поэтому в этом плане у нас активно развиваются различные направления как образовательного интегратора. Есть высокая востребованность в информационном, цифровом контенте, в оборудовании, в развитии инфраструктуры современного образования. Мы прогнозировали, но реальность оказалась намного оптимистичнее, насколько востребована современная система профессиональной подготовки учителей. Вы не представляете, какова потребность в получении новых знаний даже у «консервативных» учителей, они хотят освоить современные технологии, современные методики. Нас это вдохновляет и способствует новым достижениям.

Руслан Салимгареев: я не понимаю, как результаты экзаменов связаны с дальнейшей жизнью

17 июля 2018 года

Московский подросток – выпускник 179-й школы Руслан САЛИМГАРЕЕВ – без преувеличения стал настоящей звездой очередного сезона ЕГЭ. Он сдавал экзамены по биологии, химии, профильной математике и русскому языку… И набрал 400 баллов. С таким впечатляющим результатом Руслана поздравили, кажется, все – от мэра Москвы Сергея Собянина и главы Рособрнадзора Сергея Кравцова до писателя Дмитрия Быкова и поп-певицы Ольги Бузовой. Сам школьник заметно устал от внимания публики и в одном из многочисленных интервью даже выразил надежду, что «эта волна хайпа скоро уляжется». «Учительской газете» удалось связаться с Русланом и его мамой – кандидатом биологических наук, старшим научным сотрудником факультета почвоведения МГУ Ольгой Алексеевной Салимгареевой. В телефонном разговоре она рассказала о том, что гордится сыном и верит в его дальнейшие успехи, особенно подчеркнула, что в основе всякого достижения – «правильная атмосфера в семье».

«Очень важно, чтобы родители и другие члены семьи могли поддержать ребенка в нужный момент, – говорит Ольга Алексеевна. – Даже если просто плохая погода, плохое настроение, нужно найти добрые слова, как-то поднять настроение ему. В смысле практической помощи, решения каких-то задач или выполнения заданий мы давно ему не помогали. Разве что в начальной школе, и то в первом классе он делал все сам, но говорил: «Мама, а посиди рядом со мной». То есть ребенок сидит за столом, делает самостоятельно уроки, мама находится рядом, читает книгу, и он уже чувствует себя увереннее, ему проще выполнить задание». Вскоре Ольга Алексеевна передала трубку Руслану. Спросив разрешения обращаться к нему на «ты», начинаю разговор.

– На своей странице В Контакте ты несколько дней назад опубликовал статус: «Это пройдет. Будет смысл». А есть ли смысл сейчас?

– Сейчас? С каких сложных вопросов мы начали…

– Я имею в виду во всем том, что сейчас происходит вокруг тебя.

– Да, безусловно. Это скорее про локальные жизненные цели. Вот, например, через неделю у меня вступительное испытание в МГУ, сейчас есть некоторый смысл в том, чтобы готовиться к нему. Это наполняет жизнь и смыслом, и назначением, и не дает времени размышлять, сомневаться в том, что я, может быть, делаю что-то не так. Все так, пока есть куда стремиться.

– Насколько известно из сообщений прессы, ты подавал документы еще и в МФТИ. Так ли это?

– Да, я отнес туда копии документов, завтра собеседование, но пока все-таки склоняюсь к МГУ, потому что мне больше хотелось бы посещать курсы, связанные с биологией, нежели с физикой.

– Ясно. А связывались ли с тобой ректоры вузов, чтобы предложить какое-то сотрудничество, льготное поступление?

– Да, мне звонил проректор МФТИ Артем Анатольевич Воронов, уточнял, достаточно ли у меня информации, не хочу ли я что-то дополнительно узнать о вузе. Я признался, что больше склоняюсь к изучению биологии, на что он ответил, что тогда действительно лучше поступать в МГУ.

– Здорово, что он проявил такую заинтересованность. В интервью «Медузе»[2] ты сказал, что жить сейчас страшно. Не мог бы ты пояснить, что имел в виду? Мне лично и, уверен, читателям интересно узнать, почему сегодня у подростка может складываться такое впечатление от жизни.

– А можно мы сейчас не будем на эту тему?

– Давай я все-таки попробую дожать этот вопрос, если ты, конечно, наотрез не откажешься на него отвечать. В том интервью «Медузе» ты, в частности, обратил внимание на клип Take Me To Church («Приведи меня в церковь») ирландского музыканта и исполнителя Hozier, в котором содержатся гомофобные сцены с отсылкой, как тебе показалось, к России. Это единственная причина, которая тебя страшит, или есть еще что-то важное?

– Одна из… Просто иногда бывают такие новости… Сложно об этом говорить, особенно когда ты несовершеннолетний. Есть законы о защите детей от нежелательной информации. Ощущаешь себя так, как будто тебя пытаются оградить не только от чего-то опасного, но и важного для тебя. И на самом деле непонятно почему.

– Ты имеешь в виду, например, блокировку Telegram или любой информации в Сети?

– История с Telegram тоже, конечно, неприятная, но еще ничего. Это, безусловно, неправильно, но как-то можно переварить.

– Давай, прежде чем мы перейдем к более позитивной повестке, все-таки попробуем понять: такие явления, на твой взгляд, имеют место только в нашей стране или повсеместно в мире?

– Конечно, не только в России есть проблемы, но в каких-то странах на Западе их уже пытаются решить. И решают, мне кажется, по-разному. Везде возникают новые политические вопросы, но все это хотя бы обсуждается. А у нас в России не очень понятно, можно ли обсуждать эти вопросы или это запрещено?

– Поводом к нашему общению и к десяткам других интервью стали твои рекордные показатели на ЕГЭ. Что это для тебя – в большей степени случайность или та высокая планка, которую ты хочешь выставлять для себя на протяжении всей жизни? Если второе, что дальше – красный диплом вуза, высокооплачиваемая работа, какие-то профессиональные достижения? Иначе говоря, планируешь ли ты быть всегда номером один, в том числе и по формальным признакам, или для тебя весь этот антураж не имеет такого значения, как, скажем, самоощущение?

– Я в первую очередь стараюсь равняться на себя именно по внутренним ощущениям. И вообще, если честно признаться, я не понимаю, как результаты экзаменов связаны с дальнейшей жизнью, потому что они, как мне кажется, скорее связаны лишь со школьным курсом. Я думаю, это все-таки формальная оценка, такое единичное событие, которое никак не отразится на будущем. Просто я хорошо подготовился, у меня и раньше получалось неплохо выступать на олимпиадах.

– Несмотря на то что ЕГЭ стал частью жизни российских образовательных учреждений, постоянно совершенствуется, все же находятся люди, которые говорят, что до его введения все было гораздо лучше. А что об этом экзамене в целом думаешь ты, как человек, буквально только что прошедший через его сито?

– Мне кажется, что ЕГЭ работает очень хорошо, потому что это своего рода централизованные испытания. Моя мама в свое время поступила в МГУ, потому что там экзамены были раньше, чем в остальных вузах. Теперь же ЕГЭ позволяет поступать куда хочешь и подавать документы сразу в несколько мест. А так бы мама не стала и пытаться, потому что поступить в МГУ было трудно. А так у нее был второй шанс, если бы она не справилась со всеми экзаменами, которые в те времена проводил факультет. Она могла бы попробовать поступить в другие вузы. С ЕГЭ все по-другому: ты сначала знаешь результат, а потом подаешь документы во все вузы, на которые рассчитываешь.

– С другой стороны, усилилась конкуренция, особенно для жителей столицы. Если раньше просто не все доезжали из провинции до вступительных испытаний в Москву или другие крупные города, то теперь выпускникам из других городов достаточно просто направить результаты ЕГЭ и на равных конкурировать с теми, кто здесь проходит эти испытания. Расскажи, пожалуйста, чем еще кроме учебы ты увлекаешься, как проводишь свободное время?

– Смотрю фильмы. Но не могу сказать, что в этом есть хоть какая-то система. Выбор происходит случайно, например фильм «Хористы». Мы хотели посмотреть его на уроке английского, но не стали. Потом я посмотрел его самостоятельно, на языке оригинала – французском – с английскими субтитрами. Или вот несколько месяцев назад я с интересом посмотрел «Бойцовский клуб». Не знаю, подходит ли он мне по возрастным ограничениям или нет, но я сделал это, и он мне понравился. Финал там такой… Когда плывут титры, испытываешь какие-то невероятные эмоции.

– А кроме фильмов? У тебя есть друзья, компания?

– Вы имеете в виду, как я общаюсь со сверстниками?

– Да. Есть ли у тебя какой-то постоянный круг общения или поводом к товариществу становилась исключительно школа?

– Мы переписывались с одноклассниками, с друзьями по школе, вместе ходили в парки или, например, на каток. Мы общались и в школе, и вне школы будем стараться не теряться.

– Ты с семьей, насколько я знаю, живешь в Химках. Говорят, что ты сомневался в целесообразности перехода в 179-ю школу из-за того, какой длинный путь тебе пришлось бы преодолевать. Как долго ты добирался до школы?

– Около часа в одну сторону. Это еще ничего, потому что в Москве, например, из какого-нибудь района Митино ехать дольше. Арбатско-Покровская линия метро очень длинная. Да и путь легко переносить в метро. Например, можно заниматься чем-то. Там недавно Интернет появился, а когда я поступил, его еще не было. Можно было, например, уроки делать.

– Современный учитель – это, на твой взгляд, кто?

– Я должен как-то одним словом сказать?

– Не обязательно. Разверну вопрос: раньше учитель был проводником в мир знаний, теперь эта монополия на передачу какой-либо информации практически отсутствует. Кто для тебя как представителя нового поколения идеальный учитель?

– Наверное, в первую очередь вдохновитель, если можно так сказать, который должен сподвигнуть ученика не только к усвоению школьной программы, но и к самостоятельному поиску новой информации, более углубленному изучению понравившихся тем.

– А у тебя в школе был такой Учитель с большой буквы или нет, своего рода старший товарищ, который направлял твое развитие?

– Был, но я бы не хотел подробнее это обсуждать, все-таки это личное. Учитель может не только помочь ученику развиваться в науке или заинтересовать какими-то предметами из школьной программы, но и помочь найти свое место в жизни, быть проводником для формирующейся личности в более широком смысле.

– Ты наверняка знаешь известного журналиста Юрия Дудя[3]. Он, переиначив знаменитый вопрос Познера, спрашивает у гостей своей программы: «Оказавшись перед Путиным, что вы ему скажете?» У тебя, насколько можно судить по нашему разговору, есть определенный взгляд на жизнь, на то, что происходит в стране. Оказавшись перед Путиным, что ты ему скажешь?

– Я бы ему сказал: давайте послушаем биологов, популяризаторов науки, посмотрим на нашу политику и поймем, где наши законы расходятся с научной картиной мира, ну и наконец-то исправим это.

Дмитрий Глуховский: я не солдат с промытыми мозгами

24 июля 2018 года

Дмитрий Глуховский – величина в современной литературе нестандартная. Он, вместе со своей фантастической литературной вселенной, всегда был где-то рядом: на витринах едва ли не каждого книжного магазина и газетного киоска, в сюжетах телепрограмм, титрах компьютерных игр, афишах и так далее. Успех его казался многим явлением проходящим, но время шло своим чередом, издавались новые книги, а отзывы даже самой притязательной публики становились все более лояльными. На сколько языков переведены его тексты и какой их суммарный тираж, кажется, уже не помнит он сам…

На встречу на веранде одного из кафе на Новом Арбате Глуховский немного опаздывает. Материализовавшись рядом с новеньким Porsche 911, он выглядит скорее как предприниматель, ненадолго отошедший от дел, нежели чем как писатель, сидящий за столом месяцами напролет. Легкая щетина, мешковатые темные брюки, наподобие ушедших в прошлое реперских труб, массивная кожаная сумка.

Дмитрий, откликнувшись на мое приветствие, все еще держа телефон у уха и, наконец, расположившись за столиком, сбрасывает вызов.

– Дмитрий, не знаю, как вы относитесь к своему успеху, но вы однозначно, без каких-либо оговорок, успешный писатель, каких сегодня мало. Как проходят ваши дни? Вот сейчас, например, откуда вы приехали, что делали с утра, куда планируете направиться вечером?

– Ну как вам сказать? Я приехал из дома. Сейчас лето. «Учительской газете», наверное, не все можно рассказывать?

– Как раз наоборот…

– Правда? Зачем растлевать неокрепшие филологические души? Ну ладно… В Москве лето, а это такое время, когда грань между днем и ночью немножко стирается, и ночь может продолжаться часов до 5-7 утра, а день начинаться вообще в любое время. Тем более что во время проходившего чемпионата мира по футболу атмосфера в городе особенная – хмельная, так что немного хмеля не помешает.

Летом, мне кажется, грех чуть-чуть не погулять до утра в хорошей компании. Гости приходят, или ты куда-то идешь. Вообще Москва располагает к такой social life.

– Вы живете где-то за городом?

– Нет, здесь неподалеку – на Кутузовском. Я там и работаю, и гостей принимаю, и живу, собственно, тоже там. Оттуда же приехал и сюда.

– Это что-то вроде квартиры-офиса?

– Нет-нет, не офис, скорее рабочая студия.

– Над чем сейчас работаете и работаете ли вообще?

– Работаю, но, знаете, в связи с достаточно удачным театральным опытом, который состоялся буквально только что – в мае, меня начинают активнее вовлекать в театр. Речь об адаптации моего романа «Текст», который Максим Диденко поставил на сцене Театра имени Ермоловой. И теперь я придумываю разные постановки, пытаюсь работать с режиссерами, общаюсь со зрителями.

Здорово, что Театр Ермоловой пустил к себе такой странный хулиганский спектакль, как «Текст», но, учитывая, что его играют всего дважды в месяц, это не совсем тот охват, который мне хотелось бы получить. Мне хочется больше обращаться к зрительской аудитории, потому что два раза в месяц – это как-то мало.

– Ну смотря как на это посмотреть…

– Я понимаю, что большинство репертуарных театров работают со спектаклями именно так, но ведь существуют еще и экспериментальные формы, иммерсивные шоу, которые создают больший информационный шум. Мне хочется общаться с более широкой аудиторией. Я считаю, что, если уж ты занимаешься этим, нужно, чтобы люди видели результат.

– Считаете ли вы себя плодовитым автором?

– Меня, к сожалению, посещает не так много идей. Над каждой из них я обычно провожу по нескольку лет. Не штампую, не произвожу конвейерным методом. Каждый проект вынашивается, формируется, а потом и сама работа – это в лучшем случае месяцы, а бывает, и годы. Так что для меня очень важно, чтобы была какая-то отдача, чтобы взаимодействие с читателями и зрителями происходило на максимально широком уровне. Я считаю, что вещи должны отличаться друг от друга, формулировать какой-то жизненный опыт, сумму переживаний. Если эта вещь, скажем прямо, выношенная и выстраданная, не находит свою аудиторию, то тогда этот адский труд ограничивается чем-то камерным. В таких случаях неизбежно должен возникнуть вопрос: зачем все это?

– Вашу позицию по этому вопросу нельзя назвать типичной для современного российского литературного процесса. Для большинства авторов, скажем так, интеллектуальной прозы признаком наивысшего успеха считается тираж в две-три тысячи экземпляров в «Редакции Елены Шубиной» издательства «ACT». Такой выход к публике – признак удачи и профессиональной состоятельности…

– Елена Шубина, кстати, приглашала меня к сотрудничеству, и я надеюсь, что в будущем у меня получится с ней поработать.

– Это уже после выхода романа «Текст» и восторженных отзывов критики на него или до?

– Еще за несколько лет до этого. С момента выхода сборника «Рассказы о Родине». Я, честно говоря, хотел отдать ей «Текст», но меня не отпустила предыдущая редакция.

– Конкуренция за право издать вас, кажется, привычная история. Такой же опыт был с «Метро 2034», когда за роман бились сразу несколько издательств, и вы, если мне не изменяет память, в своем выборе руководствовались исключительно коммерческими аспектами сделки.

– Когда «Метро 2034» готовилось к изданию, я еще мало что знал об устройстве рынка литературы. Я, честно признаться, хотел выпустить эту книгу вообще без издателя. На волне успеха «Метро 2033» я думал, что сам напечатаю ее тиражом в 100 000 экземпляров и отдам в розницу. Тогда еще существовала крупная новосибирская сеть «Топ-книга», они как раз активно заходили в Москву и готовы были взять мой роман на реализацию. Но тогда на меня вышли люди из издательства «ACT», вызвали на разговор и сказали, что есть выбор – чемодан денег или эту книгу, если я буду издавать ее сам, не пустят в Москву.

– Это кто вам такое сказал?

– Я не буду озвучивать, кто это, тем более что человек этот сейчас не у дел. По сути, это было предложение, от которого было невозможно отказаться, потому что положительный и отрицательные стимулы были слишком высоки. Вот так я и вернулся из свободного плавания, но, конечно, не жалею об этом, потому что у издательств есть свои преимущества.

– В самом начале вашего творческого пути отношения с ними у вас не складывались. Известно, что вы долгое время не могли найти издателя для своей первой книги и просто выложили текст в Интернете.

– Это не совсем так, потому что то была первая версия книги. Теперь я понимаю, что она была неформатная. В том варианте герой знает свои задачи, но, вопреки заветам Джозефа Кэмпбелла, ровно посередине сюжета, вместо того чтобы трансформировать мир, проваливает свою историческую миссию и гибнет. Выводы, которые он делал, были неверными, все заканчивалось ничем. С учетом того, что мне было 22 года, этот эксперимент был, с моей точки зрения, хорошей хулиганской выходкой. Но поскольку издатели не понимали, куда, в какую серию такой текст можно помещать, объясняя это интересами читателя, привыкшего потреблять шаблонную продукцию, отказы действительно были.

– Какую роль в вашей карьере сыграл скандальный интернет- и медиапродюсер, депутат Государственной Думы V созыва от «Единой России» Константин Рыков?

– Он в свое время переиздал «Метро 2033», выкупив права у «Эксмо» в 2007 году, и фактически перезапустил книгу. За это я ему благодарен. А расстались мы с ними буквально через год, после того как все это случилось. Все последующие десять лет я нахожусь в свободном полете и продюсеров у меня нет.

– Вы продолжаете общаться?

– Прямо чтобы общаться – нет, не общаемся. Мы друзья на Facebook[4], но, если встречаемся на каком-то мероприятии, я, безусловно, подойду, поздороваюсь. Повторюсь, я благодарен ему за то, что он тогда для меня сделал. Но нельзя забывать, что во время работы со мной он также запустил еще десять проектов. Если бы я тогда к нему не попал, мой путь был бы более долгим. Неожиданная слава, во-первых, развращает, а во-вторых, формирует скепсис со стороны серьезной читающей публики, особенно критики. Этот скепсис мне пришлось довольно долгое время преодолевать, объясняя, что я немного отличаюсь от других персонажей, которых Рыков запускал одновременно со мной и позже. Я человек немного другой судьбы, других взглядов, другой точки зрения на литературный процесс.

К тому же роль продюсера в писательской судьбе переоценивать не стоит. Литература – это рок-н-ролл, а не поп-музыка. Надо помнить, что одновременно с «Метро…» его издательство пыталось запустить еще с десяток проектов, и настоящий успех был только у серии «Этногенез».

– Кто эти другие, скажем так, проекты Рыкова того времени?

– Ну Сергея Минаева, например, он запускал, Эдуарда Багирова. Это люди, с которыми я расхожусь политически. При этом Рыкову я благодарен. Надо сказать, что я достаточно сентиментален. Если в какой-то момент я дружу с человеком, общаюсь и чем-то ему обязан, я никогда от этого не отказываюсь и всегда признаю. И хотя с Рыковым у меня были сложные моменты, конфликты и так далее, все это позади. Он обеспечил мне серьезный старт. Другой вопрос, что ты делаешь с этой популярностью, как ты ею распоряжаешься: есть ли тебе что предъявить после этого твоей вдруг образовавшейся аудитории, чем ты ее дальше будешь потчевать или пичкать, будешь ли ты следовать в этом кильватере или наберешься храбрости и будешь экспериментировать, относишься ты к этому ремеслу как к способу себя прокормить или реализовать себя? Простых ответов на эти вопросы, разумеется, нет. Любой автор, мне кажется, пытается нащупать, будь это я, или Шаргунов, или Пелевин, или Акунин, какой-то баланс между популярностью и признанием публики, тиражами, между популярностью народной и популярностью за рубежом. Конечно, у издателей есть свои позиции: они хотят на тебе зарабатывать. Ты готов на эксперименты, но, может быть, издатель не всегда готов. Нужно понимать, что здесь масса подводных камней.

– Давайте поговорим о вашей семье? О той, в которой вы выросли, и о той, главой которой являетесь. Насколько я знаю, у вас есть дочь…

– О детях я не разговариваю. О детях и жене.

– А почему?

– Потому что личная жизнь личной называется неспроста. Торговать детьми в медиа нужно людям, которые не генерируют никакого контента. Я хочу, чтобы люди обсуждали мою работу, а не мусолили мою семью.

– Но ведь есть немало творцов, которые не только рассказывают, но и показывают свои семьи.

– Это их личное дело, но у меня такое впечатление, что люди, которые часто публикуют в соцсетях и в прессе фотографии своих детей, на самом деле не очень-то часто их видят. У меня противоположная позиция. Вместо того чтобы фотографироваться вместе и слать все это в СМИ, надо просто больше времени с ними проводить.

– Хорошо. Расскажите о своих родителях. Ваш отец Алексей Глуховский – поэт. Повлияло ли это на вашу профессиональную судьбу?

– Его поэтический расцвет пришелся буквально на последние несколько лет, потому что он всегда хотел этим заниматься. Но раньше, когда я был маленький, он работал журналистом на радио и переводил на русский сербскую поэзию. Вместо того чтобы по вечерам со мной играть, когда он приходил с работы в восемь часов вечера, он садился за пишущую машинку и начинал строчить. Этот человек за пишущей машинкой произвел на меня колоссальное впечатление. Так что, как вы, наверное, поняли, именно пишущая машинка стала моей любимой игрушкой.

– Отец позволял вам к ней приближаться?

– В основном я играл, когда отец уходил на работу, мог достаточно много времени проводить с ней буквально в обнимку. Сначала была механическая, по ней было классно барабанить. Я печатал и иногда промахивался, а палец застревал между клавиш.

– Ваш отец – поэт, многие, если не все, прозаики тоже начинали со стихов. А вы?

– Конечно, я писал стихи в школе, но это немного другое… Поэтом я себя не ощущаю. Поэзия в правильном исполнении – это, безусловно, более тонкое и сильное искусство, чем умение писать прозу. Я бы сказал, что писать прозу – нечто, идущее от ума, а поэзия – какое-то оперирование образами, исходящими не от ума, а от чувств, от души, от сердца, проникающее от поэта к читателю, минуя все заслоны. Умение нагромоздить образы, выстроить их, туго натянуть эти поэтические струны – то, чего я в себе не ощущаю.

– А кто ваш любимый прозаик и – шире – кто сейчас самый сильный российский автор?

– Я не знаю…

– Может быть, вы?

– Нет, точно не я. Я со временем прогрессирую. Может, однажды стану приличным писателем. В отличие от футболистов и моделей у писателей в 40 все только начинается. Мне почти 40, и я надеюсь, что буду как-то в профессиональном смысле укрепляться. Из современных произведений в свое время на меня произвела впечатление книга Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом». Очень понравился «Лавр» Водолазкина. Думаю, их можно включить в школьную программу. Хочу прочесть роман Алексея Сальникова. Если говорить про нашумевшую «Обитель» Захара Прилепина, то там на всю эту огромную книгу есть две сильные сцены, достойные Варлама Шаламова, а все остальное какой-то Фенимор Купер. Неровная вещь, избыточная и очень тенденциозная, с моей точки зрения, написанная по политическим мотивам. А уж то, что такие книги получают ведущие литературные премии, говорит о состоянии литературных умов. Само собой, я уважаю творчество Владимира Сорокина. Это настоящий панк, несмотря на свою величественную седую гриву, любовь к белым костюмам и так далее. И понятно, что человек изобрел троллинг за десятилетие до того, как это слово вообще появилось в нашем обиходе. Он достиг высот в стилистическом искусстве, а сюжетно это всегда было умелой и тонкой провокацией. Это было намеренным оскорблением чувств читающих, но долгое время все эти тексты были, как мне кажется, бесцельны. Однако последние его произведения в некотором смысле даже пророческие.

Пелевина, кстати, я очень любил. Это, наверное, единственный писатель, которого можно назвать культовым.

– Разлюбили?

– Ну а сколько можно? Хватит! Честное слово, это почти как поднять мертвых из могилы. Один и тот же текст, один и тот же инструментарий. Все хвалили его последнюю книжку, а я прочел чуть больше половины и отложил – скучно. Буддизм или какое-нибудь эзотерическое учение, наркотики и перечет политических событий за последний год – ингредиенты коктейля всегда одни и те же. В принципе это, конечно, сатирик. Если вдруг кто-то не может определить жанр, в котором работает Пелевин, – то это чистая русская сатира.

Он, безусловно, автор, который хулиганит. Авторов, которые бубнят, я не люблю.

– Дмитрий, вы упомянули о школьной программе. Не могу в этом контексте не спросить, есть ли в вас пафос творца. Многие литераторы рассчитывают на признание после смерти. Думаете ли вы, скажем так, о вечности?

– Я еще не такой уж старенький. Моя первая книга вышла 13 лет назад, с тех пор как люди читали, так и читают. Молодежь любит мои тексты. Я знаю, что и в школах, и в библиотеках, и в тюрьмах их читают. В отличие от работ художников, которые могут получить посмертное признание, с писателями такого практически не бывает. Может быть, Кафка, больше никого и вспомнить не могу, чтобы прямо вот так при жизни человек был неизвестен, а потом его вдруг открыли. Все те, кто популярен сегодня, как правило, остаются и завтра.

– Вас устраивает ваше место на современной литературной карте России?

– Вы знаете, чем больше жизнь меня лупит, тем меньше я на это реагирую. Когда-то я хотел понравиться критике, получить какую-нибудь существенную премию. Этот период закончился совсем недавно. Мою последнюю книгу «Текст» прокатили все крупные литературные премии. Сначала я, конечно, расстроился, а потом решил: хорошо, что не дали. Я уже не в том возрасте, когда нужно ждать чьего-то одобрения.

По сути, сегодня и премии эти ничего не значат, так же как и их отсутствие, потому что все это превратилось в соревнование между оргкомитетами, это наш автор, а это не наш, политически правильный или наоборот. Идеальная ситуация, когда ты перестал рассчитывать на одобрение и делаешь то, что кажется правильным тебе. Конечно, и тут важно не утратить адекватность.

Вот возьмем пример Льва Данилкина, который стал лауреатом «Большой книги». Ну и что – стал он после этого прямо известным автором? Выиграл путевку в вечность? Завоевал сердца читателей? Вошел в большую литературу?

Пора перестать оглядываться, чего-то ждать, вчитываться, волноваться. Некоторые критики вообще выражают исключительно свои собственные амбиции. Да практически все, за исключением разве что Галины Юзефович.

– Она хвалила ваш «Текст»…

– За что ей большое спасибо! Она человек читающий и нашла в этом романе какие-то достоинства.

– Давайте поговорим о вашем образовании. Вы учились в 12-й московской спецшколе, ныне входящей в состав школы № 1231.

– Да, здесь поблизости.

– Расскажите, пожалуйста, об этом периоде.

– Школа у меня была прекрасная. Что с ней происходит сегодня, я, честно говоря, не знаю. Выбрана она была моей семьей, потому что в ней учился мой отец, а до этого в здании располагалась женская гимназия, куда ходила моя бабушка. Такой, выходит, наследственный вариант. К тому же бабушка с дедушкой жили на Арбате, буквально в шаге от школы. И вот решили меня отправить именно туда, чтобы я мог ходить в школу пешком. Потом родители забрали меня к себе в Строгино, но я все равно продолжал ездить, потому что прикипел. Сейчас, кстати, есть неплохие частные школы, где вместо зубрежки дети работают над проектами.

– Вы, похоже, все же рассказываете о своей семье?

– Нет-нет… Мой друг отдал своих детей в такую школу, где с самых ранних лет преподают актерское мастерство и музыку. Впрочем, и моя школа была очень хорошей. Французский язык мы изучали с первого класса, хорошие учителя были по литературе и русскому. А математику не любил, всегда приходилось заниматься ею через внутреннее сопротивление.

– Высшее образование вы решили получить за рубежом – в Израиле. Почему?

– Когда распался Союз, мне было 12 лет. Кроме того, я окончил специфическую школу – французскую. В моем окружении всегда было много людей, которые куда-то ездили. Кругом было настроение восторга от того, что железный занавес рухнул, Россия открылась миру, а мир открылся для нас. Теперь можно было ехать куда угодно. Все, что было желанным и недоступным, вдруг оказалось на расстоянии вытянутой руки. За все детство я был за границей лишь однажды – в Югославии, и то все это стоило моему отцу огромных усилий. И вот как я в те годы заразился этим глобалистским энтузиазмом, так до сих пор на этой волне и нахожусь. Если мир открылся, то почему бы этим не пользоваться? Когда есть возможность получать образование за рубежом, нужно делать это. Это дает тебе новые перспективы как в части возможностей, так и точки зрения. Меня это очень обогатило.

И вообще Израиль – инопланетное государство. Это какая-то смесь арабского, иммигрантского, советского, социалистического, русского и еврейского в том числе государств. Там религия не отделена от светской власти, поэтому нет Конституции. Туда попадаешь, выросший в Советском Союзе, и просто ничего не понимаешь. Ты вживаешься, какие-то шоры с глаз спадают.

– Чем, на ваш взгляд, это образование отличается от того, которое получали ваши сверстники в России?

– Я рад, что учился в Израиле, потому что там совершенно другой взгляд на все, в частности на журналистику. Нам преподавали социальную психологию, политологию, международное право, эволюционную психологию отношений, которые помогли мне разобраться в сути процессов. Были в нашей программе и такие предметы, которых здесь в принципе нет. Мы обучались по американским учебникам. Нас учили другому взгляду на историю. В частности, на историю Второй мировой войны, потому что у американцев своя версия того, кто победил, из-за чего все началось. Хорошо было узнать, что есть другая перспектива, в которой Советский Союз совместно с фашистской Германией развязал войну. У нас все это подавалось и, думаю, подается однобоко. Я не говорю, что у нас правы или у них, но хорошо получить еще какую-то точку зрения.

– Этот ваш свежий взгляд не помешал в работе на Russia Today, в коллектив которого вы попали по возвращении?

– Наоборот. Когда ты уже работал на Euronews три года, это уже совершенно другой опыт, европейский взгляд на вещи. Общение с коллегами из Испании, Франции, Германии, их взгляд на происходящие в мире события сильно на меня повлияли. Я приехал на Russia Today, когда этот канал решал совершенно другие задачи, нежели сейчас. Напомню, что изначально задача канала – показать, что Россия – это не страна, которая укладывается в стереотипные представления о ней. Что есть всяческие красоты, но есть и проблемы. Есть ночная жизнь, есть культура, музыка. Дать более многостороннюю картину того, что происходило вокруг. Первые несколько лет она этим и занималась.

– Многие считают работу в кремлевском пуле – вершиной журналистской карьеры. Вам все это, кажется, быстро наскучило?

– Моя работа в пуле помогла мне десакрализировать власть. Когда ты постоянно видишь Путина на расстоянии трех метров – не в телевизоре, а в жизни, то это, я считаю, прекрасный опыт. К тому же я поездил, посмотрел, послушал сплетни.

И потом – как ты собираешься писать о судьбе Отечества, если видишь все только с одной перспективы? Например, с позиции либерального мифа или, напротив, патриотического?

– Вам ведь еще довелось пожить во Франции?

– Три года! Это вещи, которые ничем невозможно заменить. Кто не был в такой ситуации, что, он телевизор посмотрит или радио послушает? Давайте начистоту: что реально понимает выпускник МГИМО про международную политику? У него с первого курса промыт мозг, его готовили как бойца, притом что это чаще всего дети очень обеспеченных родителей.

Так что лично для меня видеть мир с разных точек зрения естественно. И именно поэтому, мне кажется, я могу извечные русские вопросы ставить в совершенно другой контекст. Тем авторам, которые не вылезают из окопов, всей картины не видно, а я не солдат с промытыми мозгами, я парю над полем боя, понимаете? И да, я много где жил и много с кем дружил, но у меня нет ни одного опыта, о котором бы я пожалел. Все это помогло мне стать тем, кто я есть. Я бы с удовольствием еще пожил в Японии и в США.

– Будет ли такая возможность, как думаете?

– Наверняка! Вообще, я считаю, нам из телевизора говорят: «Не нравится – вали отсюда» люди, у которых имеются виллы за рубежом. Они учат нас патриотизму, а у самих кондоминиумы в Майами, и у их детей иностранное гражданство. Почему у тебя самого дети в Лондоне, а ты мне говоришь «вали отсюда»? У него на Лазурном берегу какие-то виллы, а вся французская хроника была залеплена его жизнью, и дети там его во Франциях и Англиях, а он запрещает сирот за рубеж на усыновление отправлять. То есть происходит полный абсурд. Я за открытый мир. Слава Богу, что больше нет эмиграции, какой она при «совке» была. Захотел – поехал туда, захотел – вернулся. Там пожил, поучился, поработал, получил перспективы, что-то понял, вернулся домой. И уехать – не значит не быть патриотом. Почему мы должны мыслить критериями, навязанными нам лжецами и лицемерами? Мир открыт, свободен, он развивается. Американский новатор и бизнесмен Илон Маск популярен у нас только потому, что это и есть противоположность замшелой архаике, которая нас окружает.

– Если позволите молодежный сленг, очевидно, что вас просто бомбит от того, что происходит в общественно-политической жизни страны. Совсем недавно прошли выборы президента, население высказывает поддержку действующей власти, система неплохо отлажена. Вы с такими взглядами не чувствуете себя одиноким?

– Это происходит только потому, что все телеканалы контролируются властью, да и Интернет, который должен бы быть свободным, на самом деле сплошь забит проплаченными истерически лояльными баннерами. Даже на нейтральные информационные ресурсы заходишь, кровь из глаз течь начинает – сплошь какое-то токсичное говно. Но это не случайно ведь, это результат чьей-то целенаправленной политики. Это попытка создать агрессивно-лояльный власти информационный фон, который мозолил бы тебе все время глаза, читай ты хоть сайт «Эха Москвы», хоть «Радио Свобода». Это имитация общественного консенсуса по самым важным вопросам, симуляция оргазма 86 процентов населения по Путину. Я понимаю, как это происходит и кто за этим стоит. Я знаю этому цену. Людям просто парят мозг, а они занимаются выживанием. Им подбрасывают какие-то геополитические темы, чтобы просто переключить внимание с текущих проблем. Президента, конечно, выбрали, но как выбрали? Он не принимал участия в дебатах, не представил никакой программы. Вся оппозиция была практически нейтрализована. Собчак, которая якобы бросала ему вызов, – свисток на чайнике, через который выпускают пар. Одиноко ли мне? Да мне в принципе все равно. Давайте все будут называть черное белым, а белое – черным? Почему я должен чувствовать себя одиноким, если я вижу белое в белом цвете? Слава Богу, что пока за это не преследуют, в тюрьму не сажают, на столбах не вешают. Ну вот вы это все наверняка вырежете, ну и что?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Ушел из жизни 14 июня 2018 г.

Вернуться

2

Признано в России иностранным агентом.

Вернуться

3

Признан в России иностранным агентом.

Вернуться

4

Facebook признана экстремистской и запрещена на территории РФ.

Вернуться