Павел Данилов
Орден святых ищеек

Глава 1

Реактор атомного дирижабля остановился. В один миг прекратились все ядерные реакции, словно отчаявшийся командир запустил режим самоуничтожения, боясь попасть в плен к врагу. Но капитан Хим сидел с приоткрытым ртом и изумленно глядел на приборную панель. Наполовину скуренная сигара выпала из зубов и продолжала дымиться на полу.

– Четыре, три, два, один, – сиплым шепотом посчитал помощник капитана мастер Сми́бдорт.

Ни пожара, ни резкого скачка мощности не произошло, дирижабль «Незримый» просто потерял тягу, отдавшись на милость морским ветрам.

– Какого ша́за творится?! – вскакивая, проорал капитан. Не дождавшись смерти в течение пяти секунд, он моментально вернул себе привычное агрессивное самообладание. – А, Смиб?

Смибдорт надавил на рычаг, включая динамики по всему дирижаблю.

– Ремонтная бригада, атомогенетик, инженер…

– Каждый сраный умник! Бегом к реактору! – перебил его капитан.

– Приборы показывают, что ядерные реакции прекращены, – спокойным голосом продолжал вещать мастер Смибдорт.

– Не хотите отрабатывать деньги Хора, подумайте о своих паршивых задницах! – рявкнул Хим, подобрал с пола еще тлеющую сигару и крепко затянулся. Плевал он на советчиков, что велят набирать дым только в рот. Полумеры он не любил. Курить, так чтоб пронимало до печенки.

– Медленно теряем высоту, нагнетатели остались без питания, – сообщил Смибдорт и отпустил рычаг вещания. – Пойду тоже посмотрю.

– Мастер, вы опережаете мои приказы, – хмыкнул капитан. – Попробую удержать нас в воздухе подольше. Ветер ни к шазу.

Смибдорт кратко кивнул и вышел из рубки. Из-за двухметрового роста он комфортно себя чувствовал только там, по остальному дирижаблю приходилось передвигаться полусогнутым. Сверхпрочный, легкий, не пропускающий радиацию и чудовищно дорогой ковмарил, из которого был сделан дирижабль, диктовал свои условия при проектировании машины. Зеленовато-белый, отталкивающий все виды красок, он соединялся только ковмари́ловыми болтами, словно брезговал прикасаться к другим веществам. Смибдорт ненавидел этот цвет плесени, но он был мастером, потому относился к своей ненависти доброжелательно, в тайне радуясь, что в копилке его души остались иррациональные чувства.

Послышался топот, умники, как и было приказано, бежали. Хотя даже самый недалекий матрос сейчас должен был понимать: они которую минуту живут взаймы. Смибдорт прислушался к себе, страха не было совсем, никакой паники или желания объявить подготовку к всеобщей эвакуации.

Сбросить ядерный реактор в океан – такого не было даже в мыслях. Хор тысячи голосов, сколько бы правители федерации не грызлись между собой, подобного не простит. В этом вопросе полифония обеспечена. Смибдорт вспомнил писклявый голос самого болтливого и безвластного вещателя, тысяча первого участника Хора: «Технологию могут подобрать агенты Властителя или ищейки из Ордена по частному заказу». Мастер мысленно ответил: «Реактор лежит под трехкилометровой толщей воды, и даже мы не знаем координаты». «Плевать! Неоправданный риск!» Смибдорт изобразил на лице усмешку: он знал – так и будет.

Мастер вошел в приборную зону реактора, атомогенетик А́льред с унылым посвистыванием двигал разноцветные рычажки. Смибдорт узнал его по извечной сетчатой накидке из ковмари́ла, но даже закрой он глаза, все равно угадал бы атомогенетика – столь минорную мелодию на судне мог выдать только Альред.

Ядовито-красные, ярко-синие, спокойно-желтые рычаги десятками торчали из полукруглой приборной панели. «Сам шаз не разберется!» – обычно ворчал капитан Хим. А сам – разбирался.

– Я и без выкриков Хима почувствовал остановку сердца, – оглянувшись через плечо, сообщил Альред. – Даже не остановку, а как будто наш дирижабль превратился в воздушный шарик. На все возбудители реактор не реагирует, будто его законсервировали.

– Могли это сделать твои… коллеги? На расстоянии? – спросил Смибдорт, хотя заранее знал ответ. Остановить ядерный реактор, установленный на «Незримом», главном дирижабле военных сил Хора, под силу разве что объединению из тысячи атомогенетиков. А столько может не найтись и на всей планете. Уникальные люди, атомогенетики, во время транса могут управлять, корректировать, запускать и останавливать ядерные реакции. Когда-то Смибдорт мечтал стать и мастером, и атомогенетиком, и святой ищейкой, а потом стал мастером и прекратил мечтать вообще о чем-либо.

Альред качнул головой. Даже выдавил из себя усмешку. Если сильнейший атомогенетик Миллиона в чем-то был уверен, то он – улыбался.

Открылась вторая по толщине дверь на дирижабле. Вошли трое в ковмариловых доспехах поверх теплоизоляционного скафандра, только глаза блестят через мелкую сеточку, да слышится тяжелое дыхание. По уставу в приборный зал ремонтная бригада должна входить в полной экипировке, вдруг там есть пробоины. Чтобы не быть убитыми ни радиацией, ни температурой. Сейчас становилось холоднее, темнее, душнее. Инфракрасные отопители отключились, экономя энергию аккумуляторов, принудительная вентиляция, ожидая либо команды капитана, либо датчиков загрязнения, взяла с них пример. Аргоновые лампы работали в полсилы.

Следом вхромал главный инженер в мешковатой, растянутой на локтях и животе бежевой тунике. По-детски помахал всем ладошкой и без всяких средств защиты направился к самой толстой и мощной двери на дирижабле, ведущую в смотровую окружность реактора.

– Какого шаза там чинить? – буркнул ремонтник из-под шлема.

На тупой вопрос никто не ответил. Инженер пошел по кругу, осматривая реактор и на ходу отдавая приказания спустившейся почти в самое сердце реактора ремонтной бригаде: тут подергайте, тут пните, туда загляните.

Теплоносители забрали всю энергию остывающего реактора, потому хлопковая туника инженера была лучшей одеждой для осмотра. Все остальные нещадно потели.

– Вся механика работает, – сообщил он через динамики всему кораблю, хотя должен был докладывать только капитану, – и топлива полно. А реактору как будто – полный ипце́д, уснул дракоша.

«Все знают, что мы над океаном, приближается шторм, от которого мы пытались улететь. Он позвал на судно панику», – рассудил и даже немного осудил Смибдорт. Мастер и без приборов чувствовал, как медленно, но неуклонно возрастает атмосферное давление – «Незримый» терял высоту. И как едва уловимо поменял оттенок ковмарил, перестав захватывать и нейтрализовать радиационное излучение.

– Попробуешь запустить? – спросил он Альреда.

– Помоги войти в транс.

Дирижабль клюнул носом, потом качнулся в сторону, задрал нос, один из ремонтников не устоял на ногах. Это капитан Хим пытался подстроиться под ветер и сохранить высоту? Или же шторм уже начал смертельную игру с человеческой машиной? Эластичные тросы гасили колебания корзины, разбивая их на вибрации, жесткий ковмарил, наоборот, передавал каждый толчок, сбивая людей с ног, ударяя о стенки кают и коридоров. Главный инженер упал на приборную панель, неловко вывернув руку, раздался хруст, вскрик, затем дирижабль снова тряхнуло, и на тунике, под визг на одной ноте, разрослось кровавое пятно. Увидев оголенную кость и порванные сухожилия, инженер потерял сознание.

– Мне нужно войти в транс! – напомнил Альред. – В таком шуме даже с тобой это будет сложно.

– Наложите жгут! – приказал Смибдорт ремонтникам. – И не сломайте ему шею, пока несете в медотсек. Как очнется, пусть сразу идет в капитанскую рубку.

Смибдорт сел напротив Альреда, тоже пристегнулся и, почти упершись лбом в лоб, посмотрел в глаза. Атомогенетик смотрел, не мигая, на серо-зеленую радужку, мастер начал двигать глазными яблоками из стороны в сторону, монотонно считать, наполнил мозг белым шумом, не давая пробиться ни единой мысли.

– Всем надеть утепленные спасжилеты! Взять недельный экстренный паек! – проорал капитан. – Облегчить экипировку! Весь ипцедский хлам – за борт!

– Голос Хима мертвого разбудит, выключи здесь динамики, – усмехнулся Альред.

Смибдорт почувствовал, как дирижабль сделал несколько скачков вверх – не иначе из грузового отсека сбросили тяжелые сухопутные машины. Значит, у них было еще немного времени. До этого не было совсем.

Помогая атомогенетикам войти в транс, мастера отдавали им часть своей силы и получали, как вознаграждение, роль стороннего наблюдателя в ядерном мире.

Это не было похоже на первый залп горящих стрел на поле средневекового боя, когда вылетают первые нейтроны. Это не было похоже на современную террор-войну на уничтожение, когда запустилась цепная реакция. Это не было похоже на грызущуюся свору собак с единственной сучкой с эструсом, когда в ядерное топливо прилетает возбудитель. Это было похоже на притон с седативными наркотиками, словно все втянули дым э́жроха. Они потенциально могли жить как прежде, но не хотели и не будут, внутри уже что-то «сломалось».

У Смибдорта разболелась голова, давно такого не было. Альред пытался расшевелить, запустить ядерный мир, промелькнуло что-то вроде искры, почувствовалось движение… безуспешно, частицы сбежали, чтобы их не трогали. Атомогенетик сделал несколько движений, выходя из транса.

По щекам обоих мужчин, от перенапряжения, текли слезы.

– Это не передать, не понимаю…, словно они устали взаимодействовать, словно у них депрессия… шаз знает что! – Альред был вне себя.

– Как остывшие звезды, – глухо сказал мастер. – Пойдем к Химу.

В капитанской рубке было не продохнуть. Один огрызок сигары дымился на полу, половина зажженной второй лежала возле показаний состояния оболочки дирижабля, третья чадила в зубах Хима. В минуты крайнего напряжения он часто прикуривал новую сигару, забыв о том, что где-то рядом лежит ее дымящаяся сестра.

Пепел снова напомнил Смибдорту об увиденном в микромире. Новое направление? Новая проблема? Депрессия микрочастиц? И сколько прошло времени, раз Хим успел столько скурить, а на стуле сидел главный инженер, пристегнутый двумя ремнями поверх спасжилета и белой накидки. Рука была загипсована и прижата к груди.

– Что с распорками внутри главного баллона?! – рявкнул Хим.

– Давление оболочки критическое, выше тестируемого, и в два раза выше рекомендованного, – занудил бледный инженер, лишившись от перелома и румянца и бежевой туники, которая так раздражала капитана.

– Шаз ипцедский! Сколько у нас времени?! Как уменьшить нагрузку?! Или ты тут сдохнуть решил? А выживем, до могильной плиты не расплатимся с Хором.

– Особенно вы, – спокойным голосом обратился к инженеру Смибдорт, – вы ведь официально не военный. Своих псов Хор как-нибудь простит.

Глаза инженера лихорадочно блеснули, к щекам вернулся румянец – мотивационная речь подействовала.

– Рад с вами служить, мастер Смиб, – нашел время сказать капитан. – Не вышло?

Ответил Альред:

– У «Незримого» больше нет реактора, стал балластом.

– Который нельзя сбрасывать, – проворчал Хим.

– Разве корзина удержится на плаву с реакторным отсеком?

– Должна.

– В спокойной воде, – прошептал мастер, но даже за свистом ветра его услышали все присутствующие.

Капитанская рубка – герметичная капсула внутри дирижабля, сама по себе была с высокой положительной плавучестью. Также «Незримый» без предварительного сброса матросов-швартовщиков мог использовать для посадки озера и спокойные полноводные реки. Но что будет, если придется отстегнуть оболочку, наполненную сотней нагнетателей и газовых мешков? Или же попробовать потягаться со штормом вместе с нею? Этого не мог просчитать инженер, и не мог проинтуичить мастер. А на учениях такие маловероятные и, самое главное, пораженческие ситуации даже не рассматривались.

Хим отключил три четверти нагнетателей, пытаясь балансировать между возможностью покинуть зону шторма и экономией крупиц энергии в аккумуляторах.

– Матросы-швартовщики все целы? – надавив на рычаг связи, спросил капитан.

– Да, – ответил командир квартета.

– Нужно перераспределить газовые мешки внутри оболочки, половину – в носовую часть, а в хвостовую бросьте десяток неработающих нагнетателей, для веса и жесткости, – приказал Хим. – Быстро! Быстро!

– Слушаюсь!

– Если сможем держать задницу к ветру, а нос хоть немного приподнимется…

– Если бы не шторм, – вздохнул инженер, не прекращая высчитывать угол основного направления ветра, сравнивая скорости вращения всех флюгеров.

– Если бы реактор не отключился, – в тон ему пробурчал Альред.

– Отключился? Или диверсия? – прищурился капитан и выпустил практически непрозрачный шар дыма. – Я не мастер, но нутром чую, будто его кто-то отключил.

– Там творится что-то невообразимое, – покачал головой Альред, – вряд ли такая технология вообще вписывается в…

– «Незримый» тоже не ядерный трехколесник, который может себя позволить каждая вторая семья Миллиона! – перебил его Хим и плюнул на пол табаком – мундштуком он не пользовался.

Не будь ситуация смертельной для техники и экипажа, Смибдорт поспорил бы с капитаном. Трехколесники – транспорт с необслуживаемым микрореактором, топливно рассчитанным на пятьсот мотодней. Но у каждой третьей семьи он давным-давно отмотал больше тысячи мотодней, проехав «вокруг планеты» с десяток раз. С опасным, заправленным подпольно реактором, который запаивали непонятными материалами – дорогой ковмарил оттуда обычно вытаскивали. Именно такой первый транспорт приобретали осчастливленные бедняки, и возили на нем своих детей. Да, так получалось дешевле и комфортнее, чем на общественном. Но это всегда была лотерея, где главный выигрыш не умереть от лучевой болезни.

– Если б отключили, значит, можно было б и включить, – попробовал сумничать инженер.

– Сломали! Пусть будет сломали! – вызверился на него Хим. – Что с ветром? Что с оболочкой? Нос поднимается?

– Пока нет.

– Матросы! Вы внутри баллона?

Ответа не было, как и связи в целом.

– Ипцед, – выругался Хим, – антенна для связи с Хором тоже не работает.

Хотел взять новую сигару, но коробка оказалась пуста. И повторил еще более расстроено:

– Ипцед.

Снова отвел рычаг.

– Медотсек, что у вас? И живо ко мне матроса!

– Трое с переломами рук, но продолжают выполнять обязанности, двое с сильным сотрясением, один – погибший, водитель бронетехники, не вовремя решил перекусить.

– Прискорбно. Всем за работу, и пристегнуться ко всему чему можно! Нужно спасти «Незримый»! Чтобы попрощаться с погибшим и быть достойными чести, которую нам оказал Хор тысячи голосов. Не лишайте свою страну, великий Миллион, лучшей боевой машины!

– На всех дирижаблях, на которых я работал, были резиновые поручни, – заметил инженер, когда на пороге появился матрос с разбитой бровью. Левый глаз заливала кровь.

– Умно, – буркнул тот.

Капитан швырнул ему магнитный ключ.

– Живо принеси из моей каюты самую большую коробку сигар! Я без них думать не могу! Вернешься, мастер тебя перевяжет.

– Слушаюсь.

– Слишком сильный ветер, – произнес Смибдорт, почувствовав, как внутри проснулся инстинкт самосохранения, – а газовые мешки скоро перестанут поддерживать каркас. Надо снижаться.

– Смиб, по-моему, в шторм даже у парусной лодки больше шансов. Нет.

– Если кто-то нарочно сломал реактор, – с печальной улыбкой возвестил атомогенетик, – то лучшего момента не найти.

На пороге появился матрос с коробкой сигар, кровь покрыла всю щеку и заливалась за воротник.

– Наконец-то! – воскликнул Хим, но с кресла не встал, поманил к себе подчиненного. – Что с высотой?

– Нос приподнялся, – обрадовался инженер, – стабилизировалась! Даже понемногу набираем!

В следующую секунду каркас главного баллона лопнул и пробил оболочку. Дирижабль ухнул вниз, матрос с коробкой сигар подскочил вверх и, несмотря на самый высокий потолок на судне, размозжил об него голову, превратив ее из котелка в тазик с переливающимися через верх мозгами. Инженер снова потерял сознание – счастливчик.

Хим выхватил коробку, добытую ценой жизни матроса, и оттолкнул тело. Включив герметизацию капитанской рубки, он приготовился ее отстыковывать.

– Оболочка хоть немного парашютит?! – рыкнул он.

– Процентов тридцать скорости точно гасит, – с закрытыми глазами глухим шепотом, который разносился на десятки метров, ответил Смибдорт.

Альред вытер с губ блевотину.

– Раз, два, три, – медленно посчитал Хим. – Отстыковываю.

Капсула капитанской рубки ударилась о край корзины и завертелась. Летала рвота атомогенетика, летали кровь и мозги матроса, летало тело самого матроса, угрожая в любой миг убить еще одного члена экипажа. Неестественно шаталась голова инженера, подсказывая, что вряд ли он снова очнется. Смибдорт, Хим и Альред сидели с ногами на креслах, засунув голову между колен и закрыв затылок ладонями – они ждали удара.

Хотя мастер уже несколько минут пытался спасти экипаж.

Одного матроса-швартовщика через прореху выкинуло в океан, другого разрезала пополам спружинившая во время разлома конструкция. Куски тела разлетелись, заливая все вокруг густой черной кровью. Еще двое пытались найти среди трепыхающихся складок и неверного света налобных фонарей с люминесцентными кристаллами люк в корзину, в панике не понимая, что от удара об воду их ждет неминуемая смерть, и лучше затаиться среди мягких и плавучих газовых мешков. Эта ясная мысль пришла как озарение им обоим одновременно, и они кое-как, помогая друг другу, цепляясь за куски оболочки, проползли в носовую часть.

Корзина летела без вращения. После отстыковки реактора и капитанской капсулы, вес сильно уменьшился, и даже рваная оболочка с мешками и зарывшимися среди них двумя матросами неплохо доигрывала свою последнюю драматическую роль – гигантского полураскрытого парашюта.

Люди, находившиеся в медотсеке – бесполезны. Шокированные, вжавшиеся в кровати и кресла – тоже. Но были и те, кто так сильно хотел жить, что это могло сработать. Они готовы были рискнуть. Ремонтная бригада. В гигантских спасательных жилетах поверх ковмариловых доспехов, они выглядели как карикатуры на младенцев, которых одела неопытная мать на прогулку в первый зимний день. Смибдорт думал. Смибдорт… внушал.

– Рухнем в океан, и рваный баллон может нас перевернуть! – возбужденно проговорил первый ремонтник.

– Если не отстегнем, всем ипцед, – согласился второй.

– Да-да, я тоже об этом только что подумал! – сказал третий, обычно самый медлительный, и оттого радостный, что поспел за товарищами. – Надо уже начинать срезать и отстегивать.

– В баллоне могли остаться живые швартовщики, – напомнил первый.

– Оставим пару строп в носовой части корзины, дадим им шанс.

– Но если начнет тянуть на дно…

– Ясное дело.

Словно альпинисты на особо опасном участке, ремонтники перецепляли карабины страховочных поясов через каждые несколько шагов. Двое с ножами-резаками из орденского металла вышли на правую внешнюю палубу дирижабля, третий, с атомным ножом, собирался резать стропы на левой.

Темно-синие, почти черные воды приближались не так медленно, как хотелось бы. Волны накатывали друг на друга, схлестывались в невообразимом поединке, появлялись водовороты и клинья, а белая пена, словно кровь океана, брызгала во все стороны.

Атомный нож работал как надо, резал прочные стропы почти без напряжения. По сравнению с главным реактором, реакции внутри ножа были комариным писком на фоне грохота тысячи копыт несущегося табуна лошадей. Но Альред «услышал» его, почувствовал, как пристальный взгляд из далекого окна. Ядерный мир жив, и атомогенетик, падая с огромной высоты, с зажатой меж коленами головой, без знания, останется ли он жив в ближайшие минуты и секунды, расплылся в счастливой улыбке впервые за несколько лет.

За миг до падения двое ремонтников срубили последнюю стропу с задней части корзины и распластались на палубе, третий лежал в носовой части и напряженно ждал. Еще никогда, даже когда приходилось чинить судна во время боя, он не чувствовал такого груза ответственности. Он мог погубить всех: и швартовщиков, и экипаж в корзине, а мог и спасти. Он молился, чтобы не пришлось выбирать.

– Скорее, скорее на корзину! – завопил швартовщик, только почувствовал удар об воду.

На всякий случай он поволочил за собой газовый мешок. Второй матрос приземлился не столь удачно, но в сознании остался. Они должны были спастись.

У Смибдорта потекла кровь из десен, но он так же, как и Альред – улыбнулся. Только ощущение, что он сделал чуть больше, чем мог и должен, еще способно было принести мастеру хотя бы призрак радости.

Через три с половиной секунды после слова Хима: «Отстыковываю», высокая волна приняла их на свой гребень, затем окунула под воду, лизнула и отпустила.

– Легко отделались, – прогромыхал Хим.

– Не они, – кивнув на бездыханного инженера, рядом с которым лежало тело матроса, сказал Смибдорт. – Отстегиваться не рекомендую.

– Надо было еще кого-то позвать в рубку, – то ли спросил, то ли осудил атомогенетик.

– В корзине много жратвы, – вздохнул капитан, – а у нас только пайки да вода, которую надо шаз знает как экономить.

– Они обречены, – как всегда пессимистично заявил Альред. Спасибо, что не улыбнулся.

– Нет, если сможем вызвать помощь. До ближайшей базы километров триста, даже на корабле за нами могут прийти в течение полусуток.

– Я бы на их месте сделал бы вид, что не получал сигнала, – сказал Альред.

– Который надо еще послать, антенна тоже не работает, – проворчал Хим, затем сощурившись по очереди посмотрел на мастера и атомогенетика. – И мы не скажем, что «Незримому» конец.

– Капитан Хим, раз вы уверены, что это диверсия, – начал Смидборт, – не разумнее предупредить об этом Хор тысячи голосов? И не наш ли это долг?

– Я считаю, что будет лучше, если я им это расскажу при личной встрече. Альред, приказываю вам вместе с мастером починить антенну и отправить призыв о помощи. И так, чтобы Орден тоже его мог услышать.

– Слушаюсь, – сказал атомогенетик, отстегнулся и на корточках, хватаясь руками за рычаги, сиденья и край стола перебрался на кресло рядом с панелью управления внешней антенной. – Как меня мутит. Я потому и не пошел в моряки…

Смибдорт тоже хотел отстегнуться и перебраться к Альреду, но инстинкт остановил пальцы на защелке. В этот момент капсулу, несмотря на тяжелый пол, трижды провернуло вокруг своей оси. Хим выронил сигару и она сильно обожгла мастеру щеку, Альреда снова вырвало. Со своим гигантским ростом мастер точно сплющил бы себе макушку.

– Ветер стихает, – разрядил обстановку капитан, – кажется, эта шазова волна дала толчок прочь от центра шторма. Надеюсь, повезет и экипажу.

– Мы истратили всё свое везение, – сказал Альред, пытаясь сделать передачу.

– Такого не может быть, – отрезал Смибдорт.

Атомная антенна не работала, точнее, не работал микрореактор. Ядерное топливо, нестабильные атомы просто не реагировали на энергию возбуждения, на бомбардировку частицами, на катализаторы. Будто отключилась сама возможность деления ядер, словно кто-то сломал «природу».

– На корзине кто-то использовал атомный нож, – сказал Альред, – значит, реакции возможны.

Альред начал покачиваться в такт волнам, Смибдорт взял его за плечи и постарался поймать такт, глядя в глаза и одновременно качая из стороны в сторону глазными яблоками. Хим отвернулся, он ничего не мог с собой поделать, все эти махинации выглядели для него как ритуалы умалишенных.

Частицы трепыхались внутри ядер, готовые испуститься, но чем-то сдерживаемые. Словно молодые разгоряченные псы, которым жестокий хозяин приказал «сидеть!» И нет сил противиться, хотя, что может быть проще, сорваться и сбежать? Альред, превратившийся в сгусток энергии с множеством щупалец, шевелил каждое ядро, словно пытался вытрясти монетку, не разбив детскую копилку. Несколько раз это удалось, но реакция не превращалась в цепную, а затухала. И он начал бить всеми щупальцами, сеять хаос, с которого все и начинается в природе. А сам – уменьшался.

Смибдорт почувствовал толчок и оказался в макромире – Альред выбросил его из транса, рассек невидимую энергетическую пуповину, а сам остался в глубоком сне.

Штаны атомогенетика намокли, глаза закатились, полностью превратившись в белки с сетью ярко-красных прожилок, затем, как при сильном отравлении, его начало рвать кровью и желчью. Даже мастер Смибдорт не мог до конца понять процессы, происходящие в организме атомогенетика, эту чудовищную и иррациональную связь биологического макромира с микромиром ядерным. Альред восстанавливал природные свойства веществ в маленьком пространстве ценой собственного умерщвления. И не позволил помочь.

Реактор антенны заработал.

Колебания тысяч корпускул понесли призыв о помощи на экстренных частотах Хора тысячи голосов и Ордена святых ищеек. Приспешники Властителя, по уверениям инженеров-шифровальщиков, должны были принять передачу как свод недешифрируемых помех.

Редкое хлюпающее дыхание атомогенетика прекратилось.

– Альред! – яростным, полным боли голоса проорал капитан. Он успел привязаться к этому унылому, невероятно надежному сослуживцу. Даже как-то раз подарил ему коробку сигар.

Но атомогенетик оставался мертв. Впервые уверенность подвела Альреда: голос Хима его не разбудил.

Глава 2

Снова пустячное дело. Повысили до светлого детектива, а дело все равно – как для младшего. Ипцед как обидно.

Би́я пробиралась по выработанной шахте, закрыв фонарь колпачком, чтобы не спугнуть заказ. В один глаз она вставила инфракрасную линзу, другой защитила кристаллом-увеличителем, от которого в этой шазовой тьме не было никакого проку.

Рельсы для вагонеток почти скрылись под намытой землей вперемешку со шлаком, ползали омерзительные белесые черви, ставшие тут полноправными хозяевами, когда люди выработали все серебро.

До недавнего времени.

Исполнителям, особенно сведетам и младетам, редко называли истинных заказчиков, но для «ускорения расследования» Бия выведала довольно много скользких подробностей. Работа такая. Ей небезосновательно казалось, что и у ее родного Ордена святых ищеек есть свои виды на происходящее в шахте. Заказчик, частный внеправительственный клиент (где они живут такие, кстати?), четко дал понять: приоритетная задача – найти новую лабораторию и уничтожить, побочная – схватить концы ниточек, которые могут привести к другой подпольной группировке, если они работают как сеть. Епископ Ордена Арторий, старик с живым умом, бывший на ранг выше ее куратора – святого ищейки Орти, взял ее за плечо и попросил собрать как можно больше технических сведений о разработках в (откуда он знает?) ковмариловом боксе, хорошенько разглядеть приборы рядом с ним.

Почувствовался ветерок, где-то был еще один ход наружу, а может просто вентиляция. Бия поправила черные волосы с широкой седой прядью, уложенные в жидкое каре. «Зачем я их трогаю? Не на свидание иду», – привычно одернула себя девушка. Быть ищейкой почти низшего ранга – дело одинокое, тем более, она сама отказалась от напарника. Не любила за кого-то переживать, не любила делить с кем-то лавры, и не любила, когда кто-то мешает, советует, болтает. Захочется поговорить – это можно сделать и самой с собой, некоторые называют это «думать».

Смачно чавкнул раздавленный ботинком червяк, наверное, самый большой во всей шахте. Бия с отвращением вытерла подошву о чуть выступающий рельс. Она так сильно боялась микробов, но в каком дерьме ей постоянно приходилось возиться! Ничего не скажешь, выбрала романтичную работку по душе.

Развилка. Впереди и в боковом туннеле рельсы были чистыми. Сразу видно, по ним недавно что-то возили, а шахта заброшена эдак с десяток лет из-за нерентабельности. Владелец и так спустил все заработанные денежки, расширяя и расширяя туннели в поисках новых жил с драгоценными металлами, но так и не выиграл в природную лотерею. Бия перепроверила, никаких сделок по аренде или продаже шахты не было, так что налицо еще одно преступление. Правда, из-за обычного проникновения на частную территорию святых ищеек из Ордена не вызывают.

Бия повернула в новый туннель. В целом обстановка не поменялась: камень, рельсы, черви, только стало уже. Она принюхалась, словно пес. Пахло человеческим жильем, едой и тем, во что она потом превращается. Порядочно обосновались. И сколько их там? Дело из простого резко превратилось в опасное. Присутствие людей всегда все осложняет.

Бия могла передать дело более опытному куратору, святому ищейке, никто бы ее не осудил, но так повышения не добьешься. А сидеть в сведетах даже год не хотелось. Она метила ни больше ни меньше как в епископы Ордена. «Если меня сейчас не прикончат».

Туннель резко вильнул и исчез, раздавшись в огромную пещеру. Там, наверху, была глубокая ночь, около трех, здесь же кипела работа. Ага, часть плана (застать лагерь безлюдным или хотя бы спящим) провалилась.

Миниатюрная Бия вжалась в стену и расстегнула кобуру. Новая разработка Ордена – химический парализатор. Раньше надо было подойти вплотную, чтобы кинуть дротик, теперь игольчатый шарик летел к цели сам, только пневмобаллончики меняй. Бия тренировалась несколько недель, оттачивая стрельбу лежа, стоя, сидя, на бегу, с инфракрасной и увеличительными линзами в глазах. Она не любила ошибаться, испытывая от каждого недочета безумную фрустрацию.

Бия начала водить глазами по огромной пещере, выхватывая важные фрагменты, чтобы постепенно сложить их в общий пазл.

Двое лежали в палатках, ворочались, не спали, третий жарил мясо (извращенец, в три-то утра!), в дальнем углу около бокса из ковмариловых пластин, как и обещал епископ Арторий, стояли скамья и длинный металлический стол, поблескивающий стеклами вмонтированных приборов и целой россыпью стальных рычагов. Не надо быть атомогенетиком, чтобы догадаться, женщина и двое мужчин, сидя на скамье, проводят нелегальные ядерные исследования.

Бия вздрогнула, но не издала ни звука, когда внутри бокса что-то неслабо бахнуло. Тройка людей за столом захлопала в ладоши и начала друг друга поздравлять и хвалить.

– Даже все живы остались! – визгливо заметила ученая и заливисто рассмеялась.

«Это ненадолго», – мрачно подумала светлый детектив, собираясь застать их врасплох, пока они заняты бахвальством друг перед другом. Оружия Бия не разглядела даже с увеличителем.

Вдохнув поглубже, Бия шагнула обратно в туннель. Стоп. Мясо. Успех. Ночь. Может, они пропустят по стаканчику-другому? У Бии у самой была маленькая традиция: после каждого задания – выпить. Много или мало, пива или вина, одной или в компании – по настроению, но – выпить. И выкурить сигариллу.

Ей дали на задание неделю, шел второй день, ничего, если она немного подождет. Тормозить Бия не любила, но спешка – еще большее зло. Бия легла на живот и немного проползла, цепко просматривая каждый метр пещеры. Шесть человек, и ни шаза непонятно на кого они работают.

Из грота напротив вышел худой и невысокий мужчина в очках, судя по зеленоватому оттенку лица и места, откуда он вышел, ему нездоровилось. Или «празднует» он весьма давно и несдержанно. Хотя из мужчин только он был гладко выбрит.

– А вот и наш руководитель, – засмеялся мужик около нагревателя, на котором шкварчали жирные куски мяса. – Может вам палатку туда переставить?

– Приготовь мне что-нибудь полегче, – приказал он повару, совершенно игнорируя насмешки, – суп какой-нибудь.

Семь, и все молодые. Закончили сложнейшую учебу, попробовали применить свои таланты и знания, но оказались никому не нужны, и вот, здравствуй, подполье. Уже и в Орден, начинавшийся как бизнес и прибежище для изгоев, брали не всех. Да и не все хотели, слишком много тайн и правил.

– Может лучше пивка? – спросил повар.

– Еще одно слово и пойдешь туда, – сказал Главный и согнутым указательным пальцем показал на ковмариловый бокс. – Нам бы не помешал эксперимент с людьми.

– Получилось! – Визгливая, как ее сразу обозвала Бия, подбежала к руководителю и обняла его.

– Я слышал, – улыбнулся он и без энтузиазма ответил на объятие. Просто дотронулся ладонями до спины. – Какая мощность?

– Чуть выше, чем договаривались.

– Не уверен, что даже в ковмариловых доспехах можно такое пережить, а у террористов они редко бывают.

«Так, хорошо, себя они террористами не считают. Информации много не бывает. А у мертвых и парализованных с этим не очень».

Слежка, ожидание, ничегонеделание – вот половина жизни ищеек среднего и низшего ранга. Бия, снова скрывшись в темноте, села, прислонилась к прохладному камню и вставила усилитель уха.

Ядерную энергию обуздали двести лет назад, мир расцвел, появились ядерные корабли, дирижабли, население стало увеличиваться и перемешиваться. Век назад и Орден святых ищеек, и Властитель, и Хор тысячи голосов пытались превратить ее в оружие, но, потерпев неудачу, в первый и последний раз заключили сделку, условия которой соблюдали неукоснительно: никаких исследований, никаких испытаний, никакого финансирования, никакого, шаз возьми, ядерного оружия. Кроме атомных ножей и импульсников. Но они работали как микрореакторы и были полностью управляемы, как трехколесник. И вот сейчас Бия слышала, как что-то взорвалось. А ковмариловый бокс, сам по себе стоящий сотню тысяч рундов, подтверждал: взрыв с радиацией.

Шикнуло, чпокнуло, зашипело, звякнуло – звуки незатейливой алкогольной радости. «Ну пусть отпразднуют, в последний раз», – великодушно разрешила Бия.

Прошло три часа.

Визгливая уже напилась и несла полную околесицу, а то, что Главный оставался трезв, явно их не сближало. Зато повар, судя по голосу непьяный, подсел к ней вплотную и постоянно шутил. «Так или иначе, кто-то ее сегодня трахнет».

– Всем спать, – съев целую кастрюлю супа и окончательно заскучав, приказал руководитель. – Повторим эксперимент и получим деньги. Я уже сообщил, что в течение суток все будет готово.

«Как они умело, даже выпив, обходят имя заказчика», – мысленно посетовала Бия.

Появилась соблазнительная возможность взять заказчика, хотя такого задания в Ордене ей не давали. Приедет кто-то важный, с вооруженной охраной. Бия не питала иллюзий: выбрав такой план она останется в серебряной шахте навсегда. Здесь их и так семь, хотя предполагалось, что разработки уже закончены, людей нет, просто следы не подчищены и шахту оставили уже не как лабораторию, а место будущего производства. В этот раз скорость и энтузиазм поставили ее в опасное положение. Орти как чувствовал, яростно уговаривая взять напарника. А может, предполагал такой расклад.

Трехметровый столб с кристаллом-фонарем, который стоял около стола, закрыли затемняющим колпаком. Бия снова вставила инфракрасную линзу и вошла в пещеру, держа в левой руке парализатор. Она не испытывала к этим людям даже неприязни, но знала, что при необходимости пойдет до конца.

В дальней палатке повар трудился над Визгливой, которая как по волшебству стала тихой, и лишь томно постанывала. Главный сидел на длинной скамье перед ядерным передатчиком спиной к светлому детективу и печатал сообщение. Бия подошла почти вплотную и выстрелила в поясницу.

Мужчина конвульсивно дернулся назад, зацепился ногами за стол перекрутился и упал на лицо. Очки разбились и острый осколок вошел в глаз со звуком лопнувшего пузырька. Парализованный обычно моментально терял возможность говорить, но боль была настолько сильной, что ученый утробно вскрикнул. Словно конь заржал с закрытой пастью. Наверняка все подумали, что это кончил повар.

– Твою мать, – не сдержалась Бия.

Кровь быстро заливала пол, Главный делал последние вдохи. Когда защищаешься, когда тебя хотят схватить или уничтожить, убийство дается легче, срабатывают инстинкты, но сейчас Бии потребовалось время, чтобы восстановить ясность ума: такого чудовищного поступка она не совершала никогда.

В большой палатке спали четверо, вонь стояла неимоверная. Четыре выстрела – пусть выспятся получше. У одного изо рта пошла обильная пена, он задыхался, пучил глаза, и не мог пошевелиться: яд с алкоголем дали страшную аллергическую реакцию. «Да что за шаз!» – теперь подумала Бия и поспешила выскочить из палатки.

Повар даже не полностью ее раздел. Красный бюстгальтер закрывал грудь, смятое в гармошку платье осталось на животе, Визгливая лежала прикрыв глаза и периодически постанывала, точно совпадая с ритмом проникновения. На крыше палатки висел фонарь и светил слишком ярко для столь интимного дела. Что ж, кому-то нравится смотреть, кому-то заниматься, а повару и то и другое.

Бия дважды выстрелила в повара, в ягодицу и под лопатку. Тот с удивлением повернулся, подумав, что под землю залетели шершни. Яд на него не подействовал.

– Дерьмо, – прошипела Бия, врубила на полную мощность надствольный фонарь и попятилась из палатки. Она начала вытаскивать кинжал. Ей нравилось любоваться кинжалом из лучшей орденской стали, пользоваться – нет.

Голый мужчина буквально выпрыгнул с колен и ударил Бию кулаком в лицо, в глазах потемнело, боль пронзила скулу и подбородок. Небольшой рост сыграл в этот раз против нее, хорошо зубы держала крепко сцепленными, а то вывих челюсти был бы обеспечен.

Визгливая моментально, как огромная змея, выползла из палатки и бросилась прочь, к туннелю, даже не помышляя помочь любовнику.

«Куда, сучка?!»

Бия совладала с собой, на нетвердых ногах отбежала от палатки и выставила перед собой кинжал. Бросив взгляд в сторону, она, не целясь, нажала на рычаг спуска. Черный шарик с иголками ударил в белую ляжку, ноги по-детски заплелись, и Визгливая грудью шлепнулась на каменный пол. «Как же у нее будут болеть сиськи, когда очухается».

Повар медлил, и Бии это не нравилось. Выскочи он вслед за ней, она стреляла бы по глазам, а острый кинжал не дал бы противнику приблизиться. Соваться в палатку – рискованно, хоть Бия и видела силуэт благодаря инфракрасной линзе.

Сейчас Бии помогло бы их изобретение. Она бросает тяжелый шарик, и палатка взрывается, по крайней мере, так ей это представлялось. Бия присела и погасила фонарь.

Повар возился с полминуты, затем разрезал палатку с другой стороны от входа и вышел наружу. На нем были надеты толстая кожаная куртка, ботинки, плотные штаны и, шаз возьми, ковмариловые очки. В одной руке он держал нож и явно был готов нарезать Бию на кусочки. Повар все-таки.

– Что тебе нужно?! – спросил он.

– Информация, – Бия сделала шаг назад, показывая, что готова к разговору, – кто заказал эксперимент? Как вы смогли создать взрыв? Что вам за это пообещали?

– «Кто» – знал только он, – повар показал на труп около стола, – я взрыв не создавал, я по части снабжения, но знаю, что он – ядерный, и обещали деньги, что ж еще, по сто тысяч рундов. Ты из Ордена?

– Брось нож, заведи руки за спину и повернись ко мне спиной, – приказала Бия, – мне нет смысла тебя убивать. Я стреляла из парализатора.

– Я член сломал бы, если б вырубился.

Повар совсем оправился, отдышался. Гад, тянет время шуточками.

– По-во-рачивайся, – медленно и как можно угрожающе сказала светлый детектив.

Он не спешил. Бия вскинула левую руку и выстрелила. Шарик остался на лбу, повар вскрикнул, струйка крови тонким, но бурным ручейком заливала бровь и стекала под зеленоватые очки. И снова яд не подействовал. «Надо взять образец его крови, в Ордене такое любят».

Кинжал был вчетверо длиннее ножа, и нож был явно не метательный, но все равно при броске мог доставить неудобства, несовместимые с жизнью. В парализаторе остался один заряд, и Бия на миг замешкалась, приберечь его или выстрелить в губы.

Повар попятился, перехватил нож и швырнул. Бия отпрыгнула, сделав в полете четверть оборота, и даже дотронулась кончиком кинжала до рукоятки. Нож штопором полетел вниз, и высек из камня искры. Бия сразу рванула с места за поваром, который вместо того, чтобы бежать сразу, используя мгновения, пока нож в полете, ждал результата. Типичная ошибка непрофессионалов. Он успел сделать десять шагов, набрал скорость и получил кинжалом между лопаток. Бия отошла и отвернулась.

«Люди все усложняют, – вздохнула она, – мерзкая вышла работка, прости совесть».

Бия понимала, что остальные четверо, скорее всего, тоже не жильцы, но разбираться с ними будет их заказчик. Либо прихлопнет по-тихому, либо, если шибко милосердный, оставит на полгода-год под наблюдением, приказав не высовываться.

Она достала из поясной сумочки шприц и набрала из бедренной артерии еще теплую кровь. Вытащила кинжал и вытерла об штанину убитого. Задание еще не выполнено: ни основное, ни побочное. Светлый детектив, отбросив мысли о тройном убийстве незнакомых людей, зашагала к ковмариловому боксу.

Даже не бросив взгляда на труп Главного, Бия уставилась на стол. Приборы, приборы, приборы… стекляшки, рычаги, цифры, ни шаза непонятно. Бия была далека от атомной энергетики, но все же много раз видела стандартные измерители энергии и указатели ядерного баланса. Тут все было непривычно, и вдобавок ни единой надписи, шпаргалки, подсказки – явно не для массового производства. Из букв были только единицы измерения. Их Бия и записала. Секунду подумав, зарисовала и шкалы, тем более на трех из них стрелки застыли не в нулевом положении. Орден любил подробности.

Сама Бия кроме линз, усилителя уха и перископа, пользовалась только часами со встроенным датчиком радиации. Распахнув ударом ноги дверь бокса, она услышала предупредительный писк. Заглянув туда, Бия увидела два цилиндра выше нее ростом и таким диаметром, что у нее едва хватило бы рук, чтобы их обхватить. Один был закрыт покореженным колпаком из темной, практически лишенной блеска орденской стали, вокруг лежала россыпь осколков. Во втором, из прозрачного стекла, Бия разглядела на дне площадку из серебристо-белого глянцевого металла, из центра шла трубка, а сверху на нее был насажен еще один блин из того же металла, а над ним большой сосуд, выглядевший точно также как пневмобаллон из ее парализатора, увеличенный в сотни раз.

Бия поспешила захлопнуть дверь бокса, догадавшись, что перед ней две бомбы, и лишь одна из них взорвана. И как ее устранить? Жать на все кнопки подряд? А не разорвет меня на кусочки, если на нее не будет надет стальной колпак? Надо поднять дела кузни в родном Ордене, очень уж необычное изделие из столь дорогого материала. «Могли раскошелиться и на два колпака, сильно упростили бы мне жизнь». Сама Бия закрывать стеклянную бомбу не согласилась бы, даже если ее тут же повысили бы до епископа, она и так получила нешуточную дозу излучения.

Что ж, придется здесь задержаться.

Бия зашла в палатку, трое дышали и оставались в тех же позах, в которых их застиг яд. Лицо четвертого лежало в луже, вонь стояла, словно он умер два дня назад. Бия по очереди поволокла всех до стола с приборами. На парализованных и людях без сознания сила притяжения явно работала по-особенному, они всегда казались вдвое тяжелее. Подтащив к трем мужчинам Визгливую, Бия поправила растрепавшееся каре, поморщилась, потерев ушибленную скулу. Связав всех ремнями и веревками, светлый детектив, из женской солидарности, набросила на голую ученую, с покрасневшими от удара грудями, простынку.

Бии не хотелось решать, кто пойдет переставлять колпак. Первые двое, которые очнутся, отправятся в ковмариловый бокс. Она перезарядила парализатор и стала ждать.

– За что? – спустя час спросил один из мужчин и начал качать головой, разминая шею. – Кто ты?

– На кого вы работаете? На Хор, на Властителя?

– Мы не знаем, – ответил второй кандидат для похода в бокс, – но нас заверили, что это не для террористических сект.

Бия хмыкнула и с досадой добавила:

– Вы создаете бомбы неизвестно для кого. А если потом взорвут ваших близких?

«Я сама выполняю задание неизвестно для кого, отправляя все вопросы совести к кардиналам Ордена и Сияющему Отцу».

– Это не бомба, это компактный одноразовый реактор с огромным импульсным запасом энергии! – задетый фразой про близких, начал оправдываться ученый.

– Да-да-да, и никто никогда не будет использовать «одноразовый реактор» для убийства или запугивания. И вы, конечно, чтобы успокоить совесть, дружно в это поверили. Тем более за такое количество рундов, – скепсис в голосе Бии зашкаливал. – Даже ученые не могут быть настолько наивными. Эти реакторы, шаз возьми, ипцед как взрываются! Для чего они еще пригодны?

– Скажем, для моментального разгона машины…

Бия улыбнулась.

– Я не ученая, но не тупая. Это какая же амортизирующая прокладка должна быть между корпусом и вашим «разгонителем»? А внутри, если люди не переломают шеи, все должно быть обшито ковмарилом.

Визгливая очнулась, но помалкивала, словно надеялась, что так про нее забудут. Умно не вступать в глупый спор.

– Вы двое, идите переставьте колпак на следующую бомбу, – снова доставая оружие, приказала Бия.

– Там радиация! – в один голос воскликнули мужчины.

– А тут кинжал, – ледяным тоном произнесла светлый детектив. Затем не смогла подавить смешок: – а там всего лишь шазов разгонитель.

Еще раз поглядев на трупы, все поняли, что пощаду нужно заслужить. С завязанными ногами, словно стреноженные кони, они, оглядываясь на дуло парализатора и острый кинжал, зашли в бокс.

– Дверь! – проорала Бия сильно нервничая из-за писка радиационного датчика. Бия не любила невидимые опасности. И инстинктивно отошла еще дальше, хотя умом понимала, что толку от этого ноль.

Из бокса послышалось сдавленное кряхтяние, звон рассыпающихся осколков, затем удар стали о камень. Через несколько секунд мужчины прыжками выбрались наружу. Один споткнулся и рухнул на пол, быстро откатился, второй ударом локтя захлопнул ковмариловую дверь.

Бия связала упавшему руки, а второму приказала:

– Взрывай.

Три малых рычажка, один большой и явно очень тугой перешли из одного крайнего положения в другое. Гигантскую пещеру снова поразил громовой взрыв. Словно они попали в эпицентр грозовой бури, летя на дирижабле. Все вздрогнули.

– Что показали ваши стекляшки?

Выслушав, и снова зарисовав, Бия взяла камень и начала разбивать приборы. Затем разрезала все провода и расковыряла кинжалом все шкалы и внутренности. Достала небольшой пузырек чистого спирта, облила им стол и бросила спичку. Горело, плавилось, удушающе воняло – с задачей уничтожить светлый детектив справилась. И довольно много разузнала о технологии, но о нанимателе ученых – ни слова.

– Ты чудовище, – прошипела Визгливая, – ты марионетка в руках консервативных тупиц. Ты – в миллион раз хуже нас, убийца людей и прогресса.

Краска прилила к лицу Бии, она скрипнула зубами, лед профессионализма треснул, растаял и моментально вскипел до иррациональной, первобытной ярости. Хотелось выкрикнуть, что создатель оружия несет даже большую ответственность, чем тот, кто его применил. Хотелось вдолбить, что Орден святых ищеек не зря так называется, и да, бывают жертвы. Вместо этого Бия пять раз нажала на рычаг спуска. Все моментально потухли, двойная доза яда досталась женщине. Пора было убираться.

***

От всего пахло старостью. Бия сидела за потемневшим, тысячу раз покрытым лаком столом втрое старше нее. Напротив, на другом конце и страшно далеком расстоянии, сидел епископ Арторий – ровесник стола. Запах старости пропитал весь огромный кабинет, не помогала даже открытая дверь. Словно дышишь протухшим песком.

– Ты уверена, что на приборах были именно эти значения? – спросил епископ, отвечающий за ядерную энергетику Ордена, и не дал ей ответить. – Лавинообразно ускорив цепную реакцию, соединив два куска топлива предкритической массы, буквально уничтожив ядерный баланс, они могли добиться взрыва.

– Я слышала взрыв собственными ушами, дважды, и слышала, как подпольные ученые друг друга поздравляют, и слышала от допрашиваемых, что им заказали сделать именно взрыв: одноразовый реактор, – монотонно, в третий раз устно после письменного отчета, повторила Бия. Самая поганая часть работы: бумажки, отчеты, допросы от коллег. Хуже чем убийства, прости совесть.

– Спасибо, Бия, ты снова превзошла наши и без того высокие ожидания. Если что-то вспомнится еще, любая мелочь, ты знаешь, я с интересом выслушаю.

– Благодарю, епископ, – сказала Бия, встала из-за стола и на миг склонила голову.

Она отправилась в свою малую, но комфортабельную келью. Переехала в нее в тот же день, как стала светлым детективом. Широкая кровать, шкаф, небольшой холодильник, раковина и унитаз, даже небольшое настоящее окно, а не вентилируемый плакат-имитация.

«Если буду выполнять задания за два дня – сопьюсь», – весело, и не без гордости, подумала она. Вспомнился Главный, повар и тот, с пеной изо рта, не удостоившийся даже прозвища в ее голове. Да, сегодня она выпьет в одиночестве. И покрепче. Возможно, даже выкурит сигариллу до фильтра, а не как всегда до середины, надеясь, что так убережет себя. После такого дня четко понимаешь, что дожить до старости не так-то просто. Это психический и физический подвиг, а еще доказательство, что всю жизнь ты был осторожен и удачлив.

Дело оказалось совсем непустячное. Да, выследила их она быстро, слишком уж явными оказались поставки в поселение, где толком ничего нет. Раньше там был городок, живущий за счет шахты, а теперь лишь сельхозугодия. Большинство отправились искать лучшей жизни, а те, кто остался – приспособились. И зачем в таком селении ковмарил, орденская сталь и, шаз возьми, уран. Ведь ясно, что нужно везти все на личном транспорте, но… снова шаз возьми! Они сделали так, что их было возможно найти. От такой абсурдной загадки разболелась голова. Надо поделиться ею с Орти. Он был не только ее куратором, но и мозговитым парнем. Всего на пару лет старше нее, а уже, казалось, целую вечность назад стал святым ищейкой. И получил максимальное генное улучшение всех органов чувств.

Выйдя из административного квартала, Бия остановилась, глядя на разветвление улиц с жилыми домами-сотами. Кельи тесные, зато у всех. И так хочется в кроватку.

«Все равно не усну из-за этой недосказанности», – вздохнула Бия и развернулась.

По пути она начала анализировать, что сделала не так. Нужно потренироваться над речью, сделать ее более убедительной. Если повар поверил бы ей, то не пришлось бы уклоняться от ножа (не второй, так десятый может и ранить) и добавлять в копилку души еще одно убийство. Большая оплошность с Главным, надо было его придержать, подойти на пару шагов ближе, а потом – взять его как языка. Что ж, когда она станет рангом выше, опыт не даст ей повторить подобные ошибки.

Большинство святых ищеек, как и светлые детективы, бывали здесь лишь для того, чтобы получить задание, либо отчитаться о выполнении. Да и то не всегда. Часто все материалы приносил курьер прямо в келью, а если их толком не было, задание могли дать и вовсе по телефону. А у Орти был собственный кабинет, и это в соседнем здании от приемной Сияющего Отца и семи кардиналов!

Правда, там его Бия не застала. Подошла к висящему неподалеку телефону и набрала номер дома и кельи Орти. Сигнал есть, ответа нет, значит, где-то у епископов или даже кардиналов, получает новое задание для нее и других курируемых сведетов и ищеек.

Может, рассказать епископу Арторию? Он хоть и нудный старик, башка у него работает – любой молодой позавидует.

Бия улыбнулась: Орти был у епископа Артория. Стучаться не пришлось, дверь, как всегда, была распахнута, словно у епископа Ордена не было ни единого секрета от коллег.

– Входи, Бия, – моментально среагировал Арторий, – что-то вспомнила? Садись.

Бия кивнула Орти и села через два стула от него.

– Я про документы с транспортировкой… я так сильно обрадовалась, найдя их, что сразу не подумала. Будто кто-то хотел, чтобы шахту нашли.

– Во-первых, все кажется легким, когда получается быстро, во-вторых, все совершают ошибки, а мы ведь не знаем, кто проводил эти исследования, и насколько он хорош в конспирации. Ведь так?

– Да, все верно, – только и смогла согласиться светлый детектив.

Еще один вопрос пришел совершенно не вовремя. Бия уже о нем задумывалась вскользь, но если б подумала получше, то не стала бы его задавать. Шазова усталость и желание доделать дело до конца и с хвостиком.

– Откуда вы знали про ковмариловый бокс?

Орти и Арторий многозначительно переглянулись.

– Есть реактор, – хмыкнул епископ Ордена, – есть ковмарил.

– Да, конечно, – как можно непринужденнее засмеялась Бия, – идиотский вопрос. Простите, что потратила ваше время. Очень устала.

– Нет-нет, что ты, ты помогла кое-что решить, Бия. Иди, отдыхай, выспись хорошенько.

До самой кельи Бия шла в подавленном настроении. «Надо было завтра поговорить с Орти наедине, подумаешь, ночку не поспала бы».

Бия взяла пижаму и сходила в душ в конце коридора. Легче не стало. Она подошла к холодильнику и налила в бокал двойную порцию невыдержанного рома. Страшная мерзость, если успеть распробовать вкус. Бия резко опрокинула стакан, вливая напиток прямо в горло. Огненный ком пронесся по пищеводу, растекся по груди и упал в желудок.

«Интересно, епископам тоже хочется выпить? – подумала Бия, забралась в кровать, расслабленно потянулась и закурила, выдыхая струйки дыма в сторону окна. – Обязательно проверю».

В следующую секунду кто-то начал открывать дверь ее кельи дубликатом ключа.

Глава 3

Хор тысячи голосов в полном составе собрался в круглом правительственном здании, больше напоминающем театр для богачей. Обычно его называли Круг. Тысяча отдельных лож расположилась амфитеатром, а внизу – сцена. На ней застыли глашатай, капитан Хим и мастер Смибдорт.

Круг представлял собой апогей безвкусицы, ведь каждый чиновник обустраивал свою ложу по своему усмотрению. Где-то виднелась зеленая кожа, где-то старая потертая черная, с ней соседствовали оранжевый бархат и серо-белая обивка из хлопчатой и льняной ткани. Все это косвенно или явно использовалось на выборах каждые три года: кто-то не менял интерьер после предыдущего хозяина ложа, кто-то отделывал их «народными» дешевыми материалами, а кто-то, молча, не желая отказываться от роскоши, переделывал все по последней моде богачей.

Хима и Смибдорта, дав им только напиться воды, прямиком из отбуксированной капсулы-рубки доставили в Круг, чтобы успеть их наказать, пока совершает свой ежедневный, тяжелый четырехчасовой труд Хор тысячи голосов.

– Капитан Хим и мастер Смибдорт, ваше дело было рассмотрено сразу после получения сообщения о необходимости эвакуации. Вы обвиняетесь в убийстве экипажа и уничтожении лучшего дирижабля Хора «Незримый».

– Что с экипажем?! Скольких удалось спасти?! – громогласно спросил Хим. – Их вины в произошедшем нет! Уверен, что на нас напали!

– Уверены, потому что сделали это сами? Почему мертвы инженер и атомогенетик?

– Шазовы тупицы! Мы летели, когда отказал реактор! – заорал Хим громче глашатая даже без подключения к динамикам. – Инженер сломал шею при приводнении! Альред жизнь отдал, чтобы послать вам сигнал бедствия и передать, что у врагов есть невероятное оружие! Да и я что, похож на идиота, чтобы отключать реактор над океаном во время шторма? – Хим набрал полные легкие воздуха, было видно, как ему тяжело без сигары. – Ответьте! На! Один! Вопрос! Что! С моим! Экипажем!?

Глашатай как всегда замер, когда слушал команды, транслируемые ему прямо в ухо, если что-то шло не по сценарию. Затем посмотрел в записи.

– Двадцать семь человек спасены, шестеро пропали без вести, семнадцать мертвы. Ковмариловую корзину тоже удалось спасти, реактор, естественно, не найден. Вы двое не справились с основной задачей и не смогли уберечь технику, нанеся непоправимый урон вооруженным силам Хора и планам нашей страны. На восстановление «Незримого» уйдут миллионы рундов и не меньше года времени.

– Сожалеем, – сказал Смибдорт, – но реактор не реагировал ни на один способ запуска и заглох, словно двадцатилетний трехколесник.

– Вы и должны решать нестандартные ситуации, помощник капитана, – глашатай сделал долгую паузу.

Из-за того, что в Хоре не было главных и подчиненных, казалось, что правит всеми эта самовлюбленная кукла в руках чревовещателя. Начиналась предвыборная кампания, и каждому чиновнику, и правительству в целом, требовались громкие резонансные дела. В федерации Миллион от каждой тысячи выборщиков в Хор попадал один человек, и какими только способами это место не захватывалось: угрозами и обещаниями, подкупом и скупердяйством, талантом и блатом, и даже юмористическими выступлениями. Такая система позволяла обновлять элиту, и у каждого микрорайона был «свой» человек в правительстве.

– Мастер Смибдорт, вы – изгнаны. Из уважения к предкам-мастерам, которые основали федерацию Миллион, мы разрешаем вам остаться жить на территории страны. Вам запрещено пересекать границу владений Властителя и служить любым правительственным организациям по всему миру.

– Я положил всю жизнь на служение Хору, – спокойно проговорил Смибдорт. – Меня ничего больше не интересует, и я ничего не желаю, кроме как спасать людей Миллиона и имущество Хора.

– Вы не справились. А смысла давать второй шанс мы не видим.

– Дайте мне поручение не столь высокого уровня, – без единой эмоции попросил мастер.

– Все задания Хора тысячи голосов неимоверно важны, – едко сказал глашатай, – и еще одной неудачи мы не потерпим.

– Хор успел и это обсудить? – переспросил мастер. – Или это мнение голосовых связок и языка без обращения к мозгу?

«Ого, кажется, я вышел из себя. У меня есть личная неприязнь к глашатаю».

– Ваше дело закрыто. Капитан Хим, вы заслуженный военнослужащий, и Хор в большинстве проголосовал за смягчение приговора. Хор лишает вас всех званий и привилегий и приказывает отправиться для работ в закрытый военный город Ко́мо на десять лет, в случае военного положения…

Капитан Хим резко оторвал верхнюю пуговицу и закинул в рот. Со словами «Прости, Смиб» хлопнул мастера по плечу, затем закрыл глаза и разгрыз пуговицу. Смибдорт услышал шипение, из носа Хима вырвалось облачко фиолетового дыма, а следом за ним потекла кровь. В глазах лопались сосуды, покрывая их красными прожилками, на миг взгляд стал безумным и тут же застыл. Громогласный, жизнелюбивый капитан дирижабля «Незримый» упал замертво, напоследок ослушавшись приказа Хора.

Почти вся тысяча чиновников подскочила на ноги, кто хотел рассмотреть получше, кто – почтить капитана. Если кто-то хотел ослабить федерацию Миллион, у него получилось. Реактор построят заново, экипаж обучат, но столь профессиональных капитана, мастера, инженера и атомогенетика, научившихся работать в команде, найти будет трудно.

– Дело капитана Хима закрыто, – обалдевшим голосом произнес глашатай. – Мастер Смибдорт, покиньте Круг.

Смибдорт опустился на колени и опустил веки другу. Внутри росла досада и что-то, отдаленно похожее на страх.

– Мастер служит стране и правительству, которое ею управляет и защищает, – громко, по-прежнему стоя на коленях и выгнув спину в огромном знаке вопроса, сказал Смибдорт. Затем показал на тело капитана. – Но вы не цените даже лучших и самых преданных. Спасибо за данное мне вознаграждение: за освобождение от лживой службы, от которой сам бы я не отказался никогда.

– Ты ответишь за свои слова! – выкрикнул бородатый мужик в третьем ряду.

– Только попробуй повторить эти слова за пределами Круга! – погрозив, как ребенку, наманикюренным пальцем, остервенелым голосом произнесла молодая женщина.

– Ты мастер, но не бессмертный! Уходи, пока разрешили!

– Кто дал тебе право судить нас, избранников народа?

Смибдорт отключил восприятие, слыша только гомон негодующих выкриков и совершенно не различая смысла. Он поднялся и пошел к выходу, поняв, откуда появился страх. Он думал, что боялся незнания своей дальнейшей судьбы, что страшился того, что больше не нужен. Но нет, наоборот. Он испугался, поняв, чем займется дальше.

Один из стражников, сощурившись, смотрел на Смибдорта, но даже не шелохнулся. Второй, рьяный безмозглый патриот, многие годы мечтал врезать кому-нибудь из мастеров, проверить, чувствуют ли они боль. Слыша гневные выкрики правителей, он был уверен, что сегодня ему сойдет это с рук. Бросив взгляд снизу вверх он ударил. Смибдорт подставил ладонь, едва касаясь поверхности черной дубинки с сердечником из металла, и отвел руку практически с той же скоростью на полметра, понемногу амортизируя удар. Затем он крепко сжал пальцы и дернул. Охранник не удержался на ногах и плашмя полетел к мастеру. Смибдорт не стал калечить глупца и просто добавил боковой удар коленом в скулу, когда тот почти упал на мозаичный пол. Мастер бросил дубинку на спину всхлипывающего стражника, перешагнул через него и вышел из Круга.

Микрорайоны, в каждом из которых жила тысяча граждан с правом голоса, расходились от здания правительства, как круги на воде от брошенного камня, и чем дальше от центра – тем паршивее и беднее выглядели дома, дороги, транспорт и одежда граждан. Смибдорт жил в пятом круге в двадцать шестом микрорайоне, или как их еще называли – тысячнике. Ему предлагали перебраться в первый круг, но он отказался, попросив отдать жилье какой-нибудь семье с детьми. Он-то почти все время проводил на службе. Сейчас он решил дойти до дома пешком. Никогда в жизни у него не было столько свободного времени.

В небольшой по территории федерации Миллион жилищный вопрос, в отличии от Империи Властителя, был решен давно через контроль рождаемости. Если семья хотела завести второго, третьего, четвертого ребенка, то он должен был в шестнадцать лет стать либо военнослужащим Хора, либо один или оба родителя лишались права голоса, когда их дети достигали двадцати двух лет – совершеннолетия. Перед запланированной войной или же после нее правительство часто делало послабления в этих двух пунктах, стимулируя рождаемость. И потом все равно вербовало людей в армию. Семьи тасовались как гигантская колода карт, переезжая из малых квартир и домов в жилища побольше в зависимости от заслуг, количества военных и выборщиков. «От размера взяток, – со вздохом додумал Смибдорт, – страна бездомных, хотя каждому есть где жить».

Смибдорт отворил дверь маленьким потертым ключом, внутри пахло нежилым застоявшимся помещением. Мастер открыл окно и улегся на пол. Он всегда так делал, когда нужно было крепко подумать. При его росте это точно лучше, чем горбатиться за столом, позвоночник неизменно «говорил» спасибо.

Пыльный потолок весь зарос паутиной, на плите с двумя конфорками пованивала немытая кастрюля – мастера вызвали на срочный рейд на «Незримом». Одно из крайних государств Империи хотело устроить бунт, попытаться выйти из-под гнета Властителя, и дирижабль должен был незаметно доставить им оружие и боевые машины, а также разведать обстановку на будущее, насколько это дело может выгореть, и стоит ли Хору вбухивать в чужую войну деньги.

И вот как получилось. Он – изгой. И на плите впервые в жизни стояла немытая кастрюля. Желания отомстить или пожалеть себя не появилось. Желания не для мастера. Но появилось четкое понимание, что судьба дает ему шанс по-другому послужить Миллиону – сделать в Хоре прополку. И среди баллотирующихся, ведь выборы состоятся через несколько месяцев.

Потолочный кристалл тревожно мерцал желтовато-белым светом. Но мастеру-изгою, потеряв хозяев, не за что переживать, он обрел безграничную свободу и впервые в жизни был волен сам распоряжаться собственным талантом.

Смибдорт поднялся, поменял пропитанные потом и извалянные в пыли рубашку и штаны, и отправился в банк. Встречные люди махали ему рукой или кивали, но никто не заговорил. Стоило выйти из своего тысячника, как он растворился среди толпы. «Спасибо клеймо на лбу не ставят, – подумал мастер, – ни к чему, чтобы меня узнавали».

Вернувшись на два круга ближе к центру, Смибдорт зашел в огромное белое здание. Банк перекрашивали каждый год, деньги у них были, и плевать, что они не их.

– Мастер Смибдорт, – представился он свободному клерку, – мне нужно в хранилище.

– Да-да, мы как раз готовили курьера, чтобы отправить вам письмо. С сегодняшнего дня условия вашего обслуживания поменялись, если вы и дальше хотите хранить свои сбережения у нас, то…

– Мне нужно в хранилище. Я не был там семь лет, давайте после поговорим. Надеюсь, вы исправно выполняли свою работу, – голос Смибдорта был как всегда спокоен и безэмоционален. Людей это сбивало с толку, и они старались не спорить со сверхуверенными мастерами.

– Да, конечно.

Смибдорт бросил взгляд на двери и направился к той, что вела в подземелья. Как будто и не было этих семи лет после смерти учителя, две с половиной тысячи дней службы начались и кончились. Клерку пришлось перейти на трусцу, чтобы поспеть за быстрым шагом длинноногого клиента.

Земля для нежилых помещений в Миллионе стоила дорого, тем более в третьем круге от центра, потому банк, словно гигантский крот, вырыл обширные подземелья, настоящий подземный город, где жили сокровища людей, которые им, почему-то, сейчас были не нужны.

Услуги банка за мастера, как и все остальное, до сегодняшнего дня оплачивало правительство. Потому хранилище было небольшим и очень дальним, клерку и Смибдорту пришлось добрых пять минут ехать на двухместном трехколеснике.

Мимо проплывали бронированные двери с десятком замков или небольшие ячейки-отверстия в камне, закрытые железной решеткой с навесным замочком. Камень выглядел влажным, а по краям дороги собирались лужи и текли ручейки. Может подземные воды, может неполадки в городской канализации. Запах стоял спертый и неприятный.

– Никак не доделаем вентиляцию и осушители, – словно Смибдорт что-то спросил, оправдался клерк.

– Главное в хранилищах сухо. Людям-то здесь не жить.

– Я почти живу, – печально ответил работник банка.

Дверь в хранилище была круглой, размером со сверло бурильной машины. Смибдорту пришлось согнуться пополам и пройти метр, чтобы оказаться внутри. Тут находилась природная полость, потому ни о какой геометрической красоте речь не шла. Посредине лежала немалая гора серебра – жалование мастера за семь лет.

Хор тысячи голосов по традиции платил мастерам серебром, зная, что после смерти вернет все до грамма. Эдакая защита от инфляции. Да и зачем деньги людям без жен, детей и желаний? Хотя попадались, кто начинал заниматься благотворительностью, но Хор их быстро осаживал, посылая в горячую точку, где деньгами пользоваться не получалось. Раньше Смибдорт не задумывался, насколько мелочному правительству он служит.

В дальнем углу хранилища, на уступе, стояло главное сокровище – меч учителя. Уникальный, даже можно сказать противоестественный, созданный союзом навыков и гениальности мастера, кузнеца Ордена и атомогенетика. Лезвие было обоюдоострое, с одной стороны – темная орденская сталь, с другой – зеленовато-белый ковмарил. Меч немало лет служил учителю Огги, семь лет пролежал в хранилище и ни на йоту не изменился. Ковмарил его не разрушал. Атомогенетику удалось что-то поменять в ядерном мире этого лезвия, и ковмарил принял сталь, как родную сестру, ни капли не потеряв в собственных свойствах. Никаких заклепок, иголок или стягивающих ниток. Венец человеческого мастерства в изготовлении холодного оружия. Как-то учитель, любовно поглаживая эфес меча, обмолвился, что в кузне был еще один человек, воительница из бескрайней тайги, что граничит с Империей Властителя и с федерацией Миллион.

– И что с ней стало? – спросил Смибдорт, он впервые видел хотя бы тень эмоций на лице учителя. По сути – ошибку мастера.

– Погибла во время изготовления от моей руки, – с грустью ответил Огги, – единственное убийство за мою жизнь, которое я не могу оправдать. И всегда появляются странные ощущения, жуткая боль. Мастера не должны чувствовать, но я думаю, что это мое наказание за недостойный поступок.

Смибдорт тогда испытал любопытство, но учитель больше никогда не возвращался к этой теме.

– Мастер не может быть эгоистом. Смибдорт, служи и никогда не иди на сделки с совестью. Интуиция и беспрекословное служение стране – наша жизнь. Мастер – мастер навсегда, – закончил отповедь учитель Огги.

Клерк покорно ждал, пока мастер предавался воспоминаниям.

– Ты напоминал мне о смерти учителя, потому я заключил тебя здесь, – сказал Смибдорт мечу. А затем додумал: «Но теперь пришло время послужить мне. И я не вижу ничего зазорного, чтобы немного погоревать по человеку, которого уважал и которому с благоговением подражал».

Смибдорт повесил ножны за спину, с его ростом и длиной рук он смог бы вытащить любое оружие. Рукоятка легла в ладонь как влитая. Меч, наполовину состоявший из ковмарила, был невероятно легок      . Смибдорт сделал круговой взмах-подсечку, тут же рубанул сверху – былые тренировки не прошли даром, но скорость подводила.

– У вас нет среди знакомых опытного мечника? – спросил мастер, затем махнул рукой на гору серебра, – я заплачу.

Клерк выпучил глаза и быстро-быстро помотал головой, словно клиент попросил у него найти поставщика наркотиков. Смибдорт неумело засунул кончик меча в ножны и резким движением продвинул его до самой рукояти. Получил по пояснице, немного потянул плечо. «Да, прийти в боевую форму не мешало бы», – поморщившись от боли, подумал мастер. Полеты на дирижаблях его расслабили. Смибдорт решил начать с дел, где можно справиться еще более грозным оружием – словами.

– Так вот, об условиях вашего обслуживания…

– Я закрываю хранилище, – перебил мастер и до отказа набил сумку серебром, которое принимали по всеми миру без обмена на местную валюту. Еще половина монет осталась лежать. – Обменяйте на рунды.

Клерк принялся пересчитывать монеты, затем заполнил три бланка и сказал:

– Жаль, что вы отказываетесь от наших услуг. За вычетом комиссии за обмен и оплаты за день обслуживания, вам полагается сто двенадцать тысяч рундов. Точно не хотите оставить часть в банке?

Клерк громко сглотнул слюну и вздохнул, когда мастер покачал головой и молча сел на трехколесник. Смибдорт сидел, как лом проглотил, ножны мешали согнуться. «Нужно будет повозиться с ремешками и застежками». Расстроенный работник банка, будто мастер забрал его деньги, с места рванул на полной скорости. Смибдорт вцепился в боковые поручни, опасаясь уронить меч или самому свалиться за невысокие перила, окаймляющие узкую дорогу. Инстинкт самосохранения у всех мастеров работал на отлично.

Рассовав пачки денег в самых крупных купюрах по внутренним карманам, Смибдорт, как всегда гигантскими шагами, вышел из здания. Возле входа набрал с десяток газет и брошюр, посвященных предстоящим выборам в Хор тысячи голосов.

Он не хотел мыть ту оставленную кастрюлю, потому решил снять себе новое жилье. Дом, где он будет ночевать и читать, и о котором как можно дольше не узнает Хор. Хотя мастер не удивился, если узнал бы, что к нему уже приставили святую ищейку. Тем более филиал Ордена или, как его называли сами орденцы, бизнес-посольство, мрачное черное здание, как раз соседствовало с банком. Видимо, чтобы ближе ходить за деньгами, которые им платят. У правительства было множество своих соглядатаев, доносителей и просто верных псов, готовых на все, но если хочешь, чтобы работа была сделана идеально и о ней никто не узнал – просто заплати за свой грешок Ордену. А сколько денег несли ищейкам граждане? Проследить за женой или мужем, узнать, что старик написал в завещании, или, Смибдорт скривил уголок губ, узнать, что задумал кто-то из баллотирующихся на выборы. Да, возможно и он воспользуется их услугами, если не справится сам.

После смерти учителя Огги, гибели Альреда и самоубийства Хима, Смибдорт мог поговорить только с двумя людьми. Оба были атомогенетиками, один служил еще вместе с учителем, другой только с ним, пока Смибдорт не ушел вверх по военной карьерной лестнице, чтобы потом спрыгнуть с нее и провалиться в подвал. Но сейчас он хотел побыть один и убедиться, что не навлечет беду на старых друзей.

Ходить пешком порядком надоело, да и искать жилье не в конторе Хора – дело непростое. Зайдя в автопарк, Смибдорт купил подержанный двухместный трехколесник, хотя мог купить десять новых. Но выделяться там, где он собирался жить, просто-напросто было нельзя.

После пятого круга трехколесников становилось меньше, а коней – больше. Сколько бы Хор тысячи голосов не утверждал, что вся страна в равных условиях, закон природы работал и среди людей. Чем дальше от центра, тем круг слабее. Будь то волна от упавшего в воду камня или внешний энергетический уровень атома металла со свободными электронами. Владельцы трехколесников всегда жаловались на налипшее на спицы дерьмо. Может, когда оно лежит в поле его получается назвать конскими каштанами, но когда оно летит из-под брызговиков, то говно и есть говно. А убирали его только дождь да моющая машина, пару раз в неделю заезжающая в каждый круг.

Найдя в тридцать третьем тысячнике восьмого круга дом с надписью на двери «С», мастер зашел внутрь, на всякий случай вкатил за собой трехколесник, благо крыльцо было с одной ступенькой. Дом был не совсем свободен, Смибдорт сразу услышал под полом мышиный скрежет. Что ж, с такими соседями он уживется, а цену это собьет.

Мастер зажег свет и обошел дом. Одна комната и отдельная будка с туалетом и небольшой ванной. Шкаф, стол, кровать, плита, пара стульев – все необходимое было. Смибдорт открыл кран, несколько секунд вода шла ржавая, затем стала прозрачной.

– Неплохо.

Включил плитку – почувствовал идущее от нее тепло.

Хозяин зашел спустя три минуты, опасливо оглядывая Смибдорта.

– Чем могу помочь, офицер?

– К службе правопорядка Миллиона отношения не имею, – как пароль ответил Смибдорт. Сам он родился в одиннадцатом круге, и знал много такого, что людям в первых пяти кругах и невдомек. Те, кто попадал в лучшие условия, старались как можно скорее забыть прошлое, а те, кто оказывался в условиях хуже, выживали обычно с трудом.

– Надолго вам нужно жилье?

– Пару месяцев точно, свободно? Хор никого не поселит?

– Нет-нет, что вы! – мы с семьей сына живем в доме напротив, но вас это никак не стеснит, обещаю.

Давняя нелегальная схема, две семьи съезжались в одно жилье, а второе сдавали тем, кто скрывался от призыва в армию, искал уединения или открывал «безналоговый» бизнес.

– Я здесь буду просто жить.

– Оплата вперед, за месяц. Полторы тысячи рундов.

– Тысяча, – покачал головой Смибдорт. Торговаться он не любил, но это отводило чужие мысли об излишней состоятельности.

Хозяин втянул губы внутрь, отчего его желваки надулись, а глаза сощурились и покачал головой от плеча к плечу.

– Тайный подвальчик, вдруг пригодится, – стал он набивать цену. – Даже такой высоченный как вы, в случае чего, сможет пару часов там пересидеть.

– Вместе с мышами, – хмыкнул Смибдорт. – Слушайте, дам еще тысячу, если вы меня избавите от одной проблемки – еда. У вас семья большая, наверняка постоянно покупаете продукты и готовите. Приносите мне завтрак и ужин. Просто оставляйте на столе.

Хозяин что-то прикинул, добавил в копилку плюсов, что сможет ежедневно контролировать состояние жилья, и кивнул.

– По рукам, две тысячи рундов в месяц за жилье и еду дважды в день, – затем подмигнул, – порция, как у меня.

– Надеюсь, вы любите поесть, – дежурно улыбнулся Смибдорт и протянул две купюры.

– Скоро жена принесет ужин, до свидания.

Мастер встал у окна и открыл створку, уличный воздух с любопытством хлынул внутрь помещения, принося с собой запахи еды: кто-то жарил рыбу, кто-то тушил капусту, кто-то сегодня раскошелился на мясо хряка, воняющее при готовке, как паленая кошачья шерсть. Дорога была чистой и пустынной: ни трехколесников, ни автобусов, ни конных повозок, словно был не ранний вечер, а глубокая ночь. «Что ж, мне это только на руку». В тридцать третьем тысячнике восьмого круга, в отличие от соседних микрорайонов, не было ни рынка, ни крупного магазина, только пекарня да несколько овощных лавок, так что через него практически никто не ездил.

Закатное солнце подчеркивало каждую черточку Смибдорта, стоявшего в оконной раме, как живой портрет. Узкий аккуратный нос, серо-зеленые глаза с внимательным глубоким взглядом, чуть выступающий подбородок, покрытый негустой щетиной.

Не увидев ничего подозрительного, мастер сел за стол и разложил общедоступные материалы о выборах. Тексты состояли в основном из обещаний, предложений, «продолжений» (те, кто был у власти сейчас, уверяли, что продолжат благие дела) и… поливания грязью.

Весь мир исчез, остались только слова. Смибдорт буквально чувствовал, где текст писал сам кандидат, где помогали родственники, а где поработали рекламисты. Мастер делал пометки, полностью доверившись интуиции, потоку непроверенной, но такой понятной информации. Часто чувствовались приукрашивания, но не реже встречалась и беззастенчивая и опасная ложь.

Смибдорт открыл было рот, чтобы спросить у хозяйки о кандидатах в их тысячнике, когда она вошла в дом с подносом, на котором парила тыквенная каша и полдесятка свежеобжаренных ставридок, но по совместной воле интуиции и здравого смысла сказал только:

– Благодарю, пахнет очень вкусно.

– Приятного аппетита, – слегка кивнув, ответила она, – если понадобится какая-то помощь по дому – обращайтесь.

Смибдорт закончил читать в три утра. Весьма полезной оказалась самиздатовская брошюра с комментариями граждан без цензуры. Ее мастер взял в шестом круге в одной из агитационных палаток, когда искал жилье. В ней было много домыслов и недовольства людей, но особо ценно для Смибдорта оказалось одно из имен. Теперь у него было четыре цели. Неплохо для первого дня изгойства.

Смибдорт лег на продавленный матрас, макушка и пятки неприятно уперлись в спинки кровати. «Завтра обязательно сниму изножье», – подумал он и уснул.

В восемь утра Смибдорт открыл глаза и прислушался к себе. Он был полон сил, уверенности и по-прежнему чувствовал себя мастером. Спустя минуту вошла хозяйка, поставила на стол тарелку овсяной каши, большой стакан молока и четверть свежего батона.

– Доброе утро, – увидев, что арендатор не спит, сказала она.

– Спасибо, – отстраненно ответил Смибдорт. Первые две цели были в одном тысячнике, и он думал, как с ними поступить.

Быстро проглотил кашу, запил холодным молоком, а хлеб положил в сумку. Выкатил из дома трехколесник, и сразу получил в спину и грудь десятки завистливых взглядов. Запустил микрореактор и быстро поехал к тринадцатому тысячнику шестого круга. Пробег у трехколесника был небольшой, топливо почти не израсходовано, потому Смибдорт смело гнал на полной скорости. У него было так много свободного времени, что он не хотел терять просто так и секунды.

Агитационная палатка стояла прямо перед домом лидирующего в этом микрорайоне кандидата. Внутри сидели две прыщавые близняшки лет пятнадцати. Одна рисовала листовки, другая что-то на них писала. «И дочки заняты, и на типографии сэкономил». Наверняка людям нравился этот необычный ход, ручная работа, каждая листовка индивидуальна. Еще кто-нибудь их коллекционировать возьмется. Смибдорт никогда не мог понять собирателей, какой толк обладать сотнями похожих и обычно бесполезных предметов?

– Мне нужно поговорить с Ко́ртни, – сообщил девчонкам Смибдорт, – он дома?

– Доброе утро, может, мы сможем ответить на ваши вопросы? Мы для этого тут и сидим.

– Я догадался, но мне нужно обсудить пару вопросов лично с вашим отцом. Очень важно.

– Как вас представить? – нехотя поднимаясь, спросила вторая близняшка.

– Доброжелатель.

Девочка задержала взгляд на рукояти меча, но промолчала. «Предупредит отца. Наверняка у него есть или лучемет, или парализатор или, на худой конец, перцовый баллончик. И, конечно, кинжал». Мода на них в Хоре и среди тех, кто туда стремится, не проходит. Простые люди предпочитали ножи. И сало можно нарезать, и рыбу почистить, и хулигана пырнуть.

– Проходите, – спустя три минуты позвала девочка.

Приземистый мужчина, словно третий близнец, только лет на двадцать пять старше, сонным голосом поздоровался.

– Кортни?

– Он самый. Извините, вчера работал допоздна. А как вас зовут? Вы вроде не из нашего тысячника. Мне повезло жить здесь больше десяти лет без переездов, так что… – он развел мясистыми руками.

– Смиб, – представился мастер. – Я отвечаю за благополучие всей федерации. И уверен, что вы выиграете место в Хоре, ведь действующий чиновник ничего не сделал за три года для родного района и даже несколько раз опозорил его жителей. Но вам тоже нельзя звучать в Хоре, ваш голос еще хуже. Вы их обкрадете. И еще несколько соседних тысячников.

Мастер не знал наверняка, но говорил уверенно, так как интуиция кричала, что он прав.

– О чем вы? – побагровел Кортни и сделал шаг назад.

– Вы же электроэнергетик по профессии? Я о ваших планах по воровству энергии у граждан своего микрорайона, а потом, как благородно, только у соседних тысячников. И передаче ее вдвое дешевле на фабрики. То есть вы хотели плодить преступников и среди руководителей производств.

– Я как-то подвыпил и, гипотетически, похвалился друзьям, что бессовестный чиновник-энергетик легко обогатится, – не стал отрицать Кортни, – сам я так действовать не собираюсь!

– Вы слишком бесхарактерный, не начнете делать сами, вас – заставят. Кое-кто из Хора уже ждет свою долю от вашего предприятия.

– Охрана! – крикнул Кортни и достал, естественно, кинжал. Затем постарался угрожающе прорычать, но дал петуха: – Сейчас мы тебе покажем, бандит, кто тут бесхарактерный.

Выскочил двадцатилетний мордоворот с дубинкой, еще один «близнец». «Он размножается почкованием? Почему все так на него похожи», – подумал Смибдорт, выхватывая меч.

Ковмариловое лезвие всегда производило впечатление на врагов учителя, что-то в нем было, что заставляло людей бояться. Странно, словно удар сталью был менее опасным. Может подсознательно они понимали: раз человек заполучил столь необычное оружие, он точно умеет с ним обращаться. Хотя «дубина» с дубиной остался спокоен и уже замахивался для сокрушительного удара. Смибдорт почувствовал, что он не защищает отца, просто ему нравилось бить людей. Ему бы роту солдат-пехотинцев под командование в какой-нибудь глуши, счастливей не было бы человека.

Смибдорт сделал молниеносный шаг по диагонали назад, дубина пронеслась мимо левого плеча. Мастер ударил кулаком в челюсть, противника развернуло, и правой рукой с мечом ударил долом по пояснице. Парень упал на колени. Следующим движением, почти самым острием, Смибдорт выбил кинжал у Кортни, и тот с упругим звуком воткнулся в деревянный пол у самых пальцев пухлого энергетика.

– Пусть твои девчонки нарисуют еще тысячу листовок, где ты отказываешься от своей кандидатуры в пользу Э́рима Чо́ски. А чтобы это была работа, а не шантаж, я заплачу, – и протянул купюру в тысячу рундов.

– Зачем тебе это?

– Я уже сказал.

– Я так долго к этому шел, хотел сделать наш тысячник лучше.

– Можешь помогать Эриму Чоски, если это правда.

– Это он тебя нанял? Паршивый болтун-финансист… ездит работать в третий круг.

– Нет, он меня не знает. Ты, Кортни, не опустишься до заказного убийства, именно поэтому я оставляю тебя в живых, – уверенно сказал Смибдорт.

Кортни горестно покачал головой и уселся на стул.

– И все равно я не понимаю, на кой шаз тебе это нужно?

– И не поймешь, – открывая дверь, ответил Смибдорт. – Я – служу.

«Что ж, теперь осталось сообщить Эриму Чоски, что он будет чиновником», – с удовлетворением подумал мастер. В следующую секунду он почувствовал, как на него пристально смотрят. Смибдорт резко развернулся, но успел увидеть только мелькнувшую тень. Такой цепкий взгляд мог быть только у святой ищейки. За ним следили.

Глава 4

Бия успела спрятаться за шкаф и схватить кинжал. Парализатор остался в кобуре на штанах. От алкоголя и ушиба на лице побаливала голова, но адреналин быстро прочистил мозги. «Орденец всю жизнь на задании», – вспомнился один из лозунгов. И она застыла неподвижная и напряженная, как перетянутая гитарная струна.

Трое вошли практически бесшумно, если бы Бия успела уснуть, то, вероятнее всего, ее прикончили бы во время прекрасных сновидений. Это на заданиях она умела дремать, приоткрывая глаза, даже если на соседней улице с дерева сорвался листочек, но на территории Ордена, в собственной келье, да еще после невыдержанного рома она привыкла спать как убитая, и чуть ею не стала буквально.

Двое сразу выстрелили из парализаторов в толстое одеяло на кровати, третий подскочил и вонзил в него нож. В момент понимания, что он напал на полиэфир, Бия, упершись спиной в стену, резким движением ног свалила на него шкаф. Хрустнули шейные позвонки, мужчина кратко взвизгнул и оказался на коленях, лицо вмяло в постель, а затылок придавил шкаф. Бия тут же села на корточки, по-прежнему оставаясь в укрытии. Она в пижаме с кинжалом в руке против двух убийц с парализаторами.

Практически мгновенная смерть одного из трио слегка остудила пыл нападавших. Штурм превратился в осаду. Бия открыла нижний выдвижной ящик шкафа на несколько сантиметров, надеясь увидеть там что-то полезное в плане смертоубийства. От наклона все сдвинулось в противоположную от нее сторону, а счет шел на мгновения. Старая массажная расческа с железными зубцами (массажировала так, что вся башка становилась в царапинах), маникюрные ножницы, шкатулка с заколками. Всем этим старьем она давно не пользовалась, но выкинуть было жалко, и вот на тебе – пригодилось. Все эти вещи, словно Бия метала на скорость, полетели в сторону, где ей слышалось дыхание.

Один начал оббегать кровать, другой вскрикнул. Словно десятилетний ребенок, быстро взбирающийся на детскую горку с другой стороны, Бия взбежала по наклоненному шкафу. Выставила себя отличной мишенью, но неожиданность финта дала ей мгновение. Едва не ударилась головой о потолок (спасибо, мама, что была невысокой и не стала искать себе мужа-великана), но успела срезать безвкусную навесную люстру с тремя плафонами (давно пора было поменять), сбивая врагам прицел. Хотя второй не целился. На лбу у него были царапины, а из кровоточащего подбородка торчали ножнички. Тренируйся Бия миллион лет, она не смогла бы метнуть также. Она спрыгнула и, словно какой-то ассасин, выполняющий опостылевшую работу, чиркнула кинжалом по шее. Правда, при приземлении подвернула ногу и неуклюже свалилась на пол вместе со вторым трупом. Тут же над ней пролетело несколько шариков с паралитическими иглами.

Один на один. Дистанционное оружие против оружия ближнего боя. «А-я-яй, Бия, ты не убрала бутылку из-под рома и просто оставила ее на полу», – думая это, она с криком швырнула ее в голову противнику. И попала. Тот выронил парализатор, но каким-то чудом остался в сознании. Осколки фонтаном разлетелись по комнате.

Бия с трудом встала и, подволакивая ногу, направилась к мужчине. Поднимать парализатор он не рискнет. Светлый детектив держала кинжал как шпагу и старалась не думать, что ее сейчас ждет второе тройное убийство за сутки. Все-таки она немного отвлеклась, или мужик каждый день бил башкой стеклянные бутылки, раз так быстро очухался.

Удар по щеке мотнул голову девушки. «Шаз! Дважды в одно место!» Бия, не удержавшись на и без того нетвердых ногах, упала на задницу, в которую тут же вонзился стеклянный осколок. Зато, в отличие от врага, она не выронила оружие. К ее подбородку уже летел стальной носок кожаных, очень дорогих ботинок с мягкой подошвой. Бия выставила кинжал, как шлагбаум на пути несущегося атомного танка. А затем «шлагбаум» двинулся навстречу: Бия второй рукой, раскрытой ладонью, с силой надавила на обух, одновременно толкая от себя и рукоять. Сквозь кость кинжал прошел с трудом, словно светлый детектив резала большой и очень твердый кусок сыра.

Последний наемный ликвидатор безумно громко заорал и держал одну ноту несколько секунд, пронизывая звуком боли и непоправимой утери, все вокруг. Такой крик пронимал не до печенки, а до самой прямой кишки. Мужчина посмотрел слезящимися глазами на обрубок, из которого пульсирующими толчками хлестала кровь, и потерял сознание. Да, ножной апперкот стал его последней в жизни ошибкой, ударь он прямой в нос, Бия точно не смогла бы обезвредить его собственной защитой. В лучшем случае увернулась бы.

Больше Бия ничего не стала с ним делать, понимая, что он в сознание не вернется и вскоре истечет кровью. «Почему до сих пор никто не пришел? Мы ипцед как шумели. А после последнего крика хотя бы любопытные тупицы должны были сбежаться».

Бия затворила дверь (надеюсь, больше дубликатов нет), зажгла второй настенный светильник и стала осматривать трупы, чтобы найти какие-то зацепки. Все эти мертвые мужчины тоже когда-то были детьми, радовались ерунде, вроде длинной палки или замерзшей лужи. Катались на качелях, а родители любили их, гордились и возлагали надежды. А она отправила их всех в черноту, хотя совершенно этого не желала. И с пятью из шести жертв они не перекинулись даже несколькими яростными словечками, она уничтожила их молча. Худший день в ее жизни.

«Стоп, – сказала себе Бия, чувствуя, как на ягодицах намокают штаны. – Как бы ни было жалко людей, которые всегда все усложняют, не хватало еще прилечь рядом с ними в могилу». Острый без зазубрин осколок вытащился легко, было за что схватить, но кровь пошла еще сильнее. Бия наложила давящую повязку и закрепила ультраклейкими пластырями. Натянула облегающие попу штаны, чтобы, так сказать, закрепить эффект.

Проглотив половинку таблетки обезболивающего, чтобы не уснуть и не блевануть от реакции с алкоголем, Бия набрала номер куратора.

– Да-а? – Орти ответил моментально, словно держал трубку в руке и ждал звонка.

– На меня напали! Здесь, в Ордене!

– И где ты сейчас? Куда делись нападающие?

– В келье, обезвредила.

– Я сейчас приеду, никуда не выходи, запри дверь. Будем разбираться.

Голос Орти был полон удивления, но он не спросил, как она: цела или ранена, нужен ли врач. И это его «запри дверь» навело на очень неприятные мысли, будто он знал, что напавшим не пришлось взламывать дверь, они вошли легко и целенаправленно. Со своим ключом. Что-то не так. Да и вряд ли кто-то из ученых или их заказчиков так скоро смог ее разыскать, она не называла имени, и она не столь известный детектив. Даже еще не святая ищейка, без генной модификации, выезжает на природных талантах и трудоспособности, нигде особо не светилась. «Да какого шаза происходит?»

Бия не стала запирать дверь, лишь прикрыла, пусть думают, что она ушла. Болели задница и голова, немного опухла подвернутая нога, но все же она вылезла в окошко и, делая по несколько движений в минуту, кое-как перебралась на карниз двумя этажами ниже. Отпускать одну из рук было страшно, но все-таки Бия засунула телескопический перископ подмышку и раздвинула его на максимальную длину. Вся ее залитая кровью и засыпанная осколками келья открылась как на ладони.

Прошло десять бесконечных минут. Ноги начинали затекать, пальцы на руках устали, но тут послышался голос куратора:

– Бия, это я, открывай.

Девушка вздрогнула, усилитель уха работал слишком хорошо.

– Бия! – повторил он громче.

Орти вломился с четырьмя мордоворотами: такие вряд ли подойдут для работы в Ордене по прямому назначению, но грубая сила по-прежнему котировалась в современном мире.

– Ипцед шазов, что за скотобойня?! – воскликнул Орти, добавляя к свету двух настенных кристаллов яркий луч фонаря. – Бия! Ты тут?

– Шазова сучка, – плаксиво сказал один из громил, – убила моего брата. А я вас просил…

– Заткнись! – прошипел Орти. – А то сейчас рядом ляжешь.

Несмотря на теплую погоду, ночной ветерок редкими порывами пронизывал неподвижную Бию насквозь, пальцы начали замерзать. «Орти опытный, через минуту он обязательно выглянет в окно», – осознала Бия. Спускаться ниже не было возможности – никаких выпуклостей и «впуклостей». Потому она, убрав перископ, пошла по карнизу вдоль здания. Цель основная – уйти из поля зрения, цель побочная – оказаться на земле (но не слишком быстро).

Спасибо жаркому деньку, кто-то из детективов без паранойи, оставил окно открытым. Бия скользнула внутрь, надеясь, что хозяин крепко спит. Подошвы ботинок были толстыми и мягкими (с другими в Ордене и не носили), потому приземлилась она бесшумно, хоть высота была и немалая, шазовы проектировщики, поставили окно без подоконника. Сморщившись от боли в лодыжке, девушка не издала ни звука. На первом же шаге предательски скрипнул деревянный пол, этакая бесплатная сигнализация.

Хозяин, мужчина лет сорока, перевернулся на другой бок и, походя, скинул с себя одеяло. Спал он совершенно голый, и снилось ему что-то весьма приятное… или просто хотел в туалет. «Два голых мужика за день и ни одного секса», – с досадой подумала Бия, испытывая внизу живота пустоту, требующую заполнения. Еще чуть ниже появился зуд, но бальзамом от укусов насекомых с ним не справишься. «Меня хотят убить, меня предал сам Орден, а я расстраиваюсь из-за отсутствия потрахушек». Можно было рискнуть и познакомиться с ним, но синяк на испачканном кровью лице и порез на попе вряд ли возбудят в нем непреодолимое желание.

Бия открыла дверь и вышла в коридор, ноги покалывало, лодыжка распухла еще сильнее и ныла. Сведет (или бывший светлый детектив?) медленно доковыляла до общей душевой и закрылась в одной из кабинок, на вид самой чистой. Умылась, прополоскала рот, затем выпила вторую половинку таблетки. Покопалась в сумочке с походной аптечкой, нашла небольшой пузырек с мазью. Использовала она ее впервые, так как ни разу не подворачивала шазову ногу! С другой стороны, она впервые дралась в тесной келье в одной пижаме с тремя вооруженными мужчинами. Втерла мазь в ногу, стало легче, опухлость спадала на глазах. «Больше такой мази у меня не будет», – убирая пузырек обратно, с грустью подумала Бия, словно жила в Ордене лишь из-за уникальной аптечки.

Все встало на свои места.

Бии подкинули документы о транспортировке (слишком легко она их нашла), сам Орден заказал эту разработку (подсказка епископа о ковмариловом боксе), но узнал, что кто-то уже в курсе, и решили с помощью Бии получить информацию непосредственно об исследовании (те же показания приборов и описание взрыва), замести следы и узнать, насколько эти следы хорошо спрятаны (поискать ниточки к заказчику), и отвести от себя все подозрения (уничтожить лабораторию).

Да, она была всего лишь взрослой девчонкой, ни мастером с их интуицией, ни святой ищейкой с генными улучшениями, и все-таки не сомневалась, что она права.

У нее остался пропуск для таможни Миллиона, чтобы «проследовать к филиалу Ордена святых ищеек». Среди кругов федерации ей легче будет затеряться и по-настоящему взяться за последнее дело, найти виновных, отомстить, разрушив паучью сеть лжи, которую сплела ее бывшая семья. Она не была убийцей в том смысле, что ради собственной мести могла вернуть в черноту епископа Артория и святого ищейку Орти, но попутать их планы, устроить им беспросветную жизнь в постоянном стрессе и страхе – этого она желала всей душой. И неожиданно ей стало плевать на репутацию Ордена, в груди было легко и свободно. Может и хорошо, что она не успела стать святой ищейкой? Вряд ли бы после модификации она хоть раз почувствовала себя так же, если слухи не врут. А теперь ей казалось, что все ужасные слухи об Ордене – бриллиантовая истина.

На двери душевой было накарябано: «Людям без совести легче даже в аду», а снизу приписка корявым выстраданным почерком: «Вот твари!».

«Неужели я тварь, прости совесть? – спросила себя Бия. – Да, фразами: «такая работа» и «мне приказали» можно оправдать что угодно, но кто меня заставлял идти на эту работу?» Бия помотала головой и резко выдохнула, словно отгоняя внезапно налетевших насекомых. «Я могу, хочу, и дела Ордена в большинстве – благие. В душе я – святая ищейка. И пойду дальше».

А теперь в голове вертелись только эти два слова: «Вот твари!» И это обо всем Ордене. Ипцед как обидно почувствовать себя расходным материалом, человеком, не заслуживающим ни доверия, ни жизни.

По достижению подопечными звания святой ищейки, Орден вкладывал деньги в их генную модификацию: улучшал зрение, слух, обоняние. Немного завышал болевой порог и, но это только домыслы противников, вкраплял ген преданности. Ходили слухи, что некоторые епископы и почти все кардиналы, занимающиеся административными делами, убирали часть изменений, возвращались к «природе». Теперь Бия могла надеяться только на свои умения и технические приспособления, никаких «чудо-костылей». Несколько разных линз, усилитель уха, перископ, кинжал, парализатор с сотней патронов, аптечка, бесшумные ботинки, немного серебра и меньше тысячи рундов.

Бия выждала с полчаса, расчесалась, собрав волосы в два хвостика по бокам, только бантиков не хватало, намазала самый светлый тональный крем, хорошенько припудрила, особенно синяки. Хорошо бы цвет волос поменять, но, ни краски, ни парика с собой не было.

Бия спустилась на первый этаж, перелезла через небольшую оградку и оказалась в подвале. Протиснулась между трубами и стеной и поползла, открыв лишь небольшую щель в колпачке фонаря, чтобы никто не заметил даже отблеска. Пованивало, паутина, покрытая пылью, залепляла глаза. Снова грязь и микробы, а когда она в следующий раз примет душ – неизвестно. Если бы светлый детектив делала это в ходе задания, она бы поморщилась и продолжила ползти, но сейчас ее захлестнула такая злость, что перехватило дыхание. Тем более дышать тут было особо нечем. «Твари! Суки! Шазы! Предатели!» Да расскажи они ей все как есть, она в жизни бы не подвела Орден, не проболталась бы и не осудила.

Бия медленно поползла дальше, чтобы не порвать одежду и не попортить вещи. Спугнула мышиную семью и метров через десять оказалась в другом подвале. Повезло, одна из водопроводных труб подтекала. Умывшись и прополоскав рот, Бия скользнула из двери соседнего подъезда и, не сходя с отмостки, оставаясь в тени дома, побежала прочь. Добежав до угла, перешла на шаг, чтобы не привлекать внимания. Одинокий сведет посреди ночи – ничего необычного, расследование может начаться и кончиться в любое время суток.

Хорошо, что она посидела на карнизе с перископом, это лишило ее опасных сомнений оставаться или нет в Ордене. До границы с Миллионом было идти километров пятнадцать. Не будь у нее подвернута нога, Бия даже не подумала бы о транспорте. Мазь убрала припухлость и боль, но девушка была уверена, затем ей придется поплатиться, если она будет дальше бегать и скакать, как здоровая.

Общественный транспорт в такое время не ходил, и Бия решила вызвать частного водителя – они вопросов не задавали. По разным причинам многие хотели жить в городе-государстве, но не имели никаких способностей к детективному делу. И Сияющий Отец, в своей бесконечной милости, принимал дешевую рабочую силу. Люди становились водителями, пекарями, подмастерьями кузнецов (инженеры и кузнецы обычно имели ранг епископов и были весьма уважаемы).

В трех кварталах от собственного дома (прощай моя уютная келья), Бия подошла к уличному телефону. Кнопка вызова водителей была в правом верхнем углу. Светлый детектив зажала ее на несколько секунд и, несмотря на поздний час, сразу услышала приятный дзиньк – вызов принят. В Ордене святых ищеек люди были гордые, но прагматизм побеждал – никто не отказывался от работы. Бия отошла на десять шагов, чтобы не маячить под аргоновым фонарем.

Сонный водитель на длиннющем и уродливом трехколеснике, на котором могли ехать и четверо, приехал подозрительно быстро. Хотя сейчас в жизни Бии все должно было быть подозрительным. Иначе не выживешь.

– К таможне федерации, пожалуйста, – попросила она, сев как можно дальше от водителя. С наслаждением прислонилась к спинке и начала перебирать монетки, набирая названную водителем сумму.

– Срочное дело? – оглядываясь через плечо, спросил водитель.

– Как всегда, – ответила Бия голосом и фразой максимально показывающими, что разговор вести не хочет.

– Поздновато.

– Так и тариф же ночной, – наконец набрав нужную сумму, ответила Бия.

– Что, в филиале не справляются? – без причины хохотнул водитель.

– А вы точно водитель? Или все-таки дознаватель? – вышла из себя светлый детектив. – За дорогой следите. Мне о деле думать надо.

– Разбудили, нагрубили, – пробурчал водитель и поехал вдвое быстрее.

Бия не стала ничего отвечать, обматерила мысленно. Через легкую кофту опустила вниз косточки лифчика (давили даже на последних колечках), и застегнула кожаную куртку, одернула ее до копчика, закрыв поясницу, и подняла воротник, защищая шею от ветра. Покопалась в сумочке, ища дезинфектор и цветные линзы. Брызнула на руки спиртом, который моментально высох на ветру. Водитель малость успокоился и сбросил скорость – берег транспорт. Бия вставила линзы светло-карего цвета (не могла их носить больше часа, хотелось вырвать себе глаза), замаскировав свои голубые глазища, которые всегда все запоминали. «В первом же магазине куплю краску для волос или хотя бы осветлитель». Мыслями и действиями Бия отвлекала себя от неизбежного – проверки на таможне. Апатия, страх, сломанное будущее, сделки с совестью, одиночество – отличный букет эмоций, чтобы впасть в отупляющую депрессию. Бия трижды широко улыбнулась, разминая мышцы лица перед предстоящей встречей. Вся боль осталась внутри и работала как батарейка, как мощный ядерный реактор, день за днем отдающий гигаватты энергии. Бия чувствовала, что это не ее неуспех, а провал всего Ордена, потому фрустрации она не ощущала.

Трехколесник подъехал к широкому и низкому зданию таможни. По краям стояли очереди из грузовиков: одни везли продукты и вещи в Орден, другие пустые или нагруженные орденской сталью покидали его. Бия расплатилась, по привычке буркнула «спасибо», и быстрым уверенным шагом двинулась к отдельному входу для детективов.

– Да, было про вас какое-то сообщение, – сказал сонный таможенник.

Бия застыла, всеми усилиями пытаясь скрыть страх: пробиваться с боем через границу в ее планы не входило.

– Да, очень срочное задание, в филиале не справляются, – соврала она (спасибо за фразочку водителю).

Служащий забрал пропуск и махнул: мол, иди. Затем зверски зевнул. Кажется, во время всей процедуры он досматривал сон.

– Куда подвезти? Домик, номер гостиницы, бар?

– Филиал Ордена?

Атомные трехколесники, громоздкие электрокары, гусеничный грузовичок – все хотели отвезти Бию

– Первый автобус только через три часа, и он будет битком, – сказал худой парень на двухместном электрокаре.

«Гений рекламы», – оценила Бия, а вслух произнесла:

– Что по цене? До восьмого круга.

– Сто рундов, – уверенно сказал парень. Затем посмотрел на молчаливую Бию с бетонной миной. – Восемьдесят.

– Шестьдесят пять и согласна.

– Да у меня сорок на топливо уйдет!

– Ты видишь еще возможность заработать двадцать пять рундов? – вскинула брови, спросила Бия. – И я уверена, что ты здесь не живешь и хочешь домой.

Парень оценивающе посмотрел на Бию, на лишний миг задержал взгляд на груди, и сказал:

– Договорились.

Бия не спала больше суток, от усталости и побоев болело тело, обезболивающее почти перестало действовать, а в сон от него клонило шазово, голова тяжелела с каждой минутой. Электрокар был с крышей и нормальным креслом, светлый детектив с наслаждением откинулась на подголовник и вытянула ноги.

Машина двигалась быстрее любого трехколесника, которых обычно «душили», чтобы уменьшить радиационный фон и дать транспорту возможность в любой момент глушить двигатель, закачивая энергию от затухающего ядерного распада в аккумулятор.

Электрокар замедлился и съехал с главной дороги, которая пронизывала все круги Миллиона.

– И куда мы?

– Тут короче, – бросил парень.

– Сомнительно, у вас же страна круглая, – со скепсисом произнесла Бия и тряхнула головой, отгоняя сон. – Геометрию не учил? Все радиусы равны.

Через полминуты колеса покатились по грунту, свет фар выхватил небольшую рощу, электрокар заехал между первых деревьев и остановился.

– Это не восьмой круг, – заметила Бия.

Парень повернулся к ней, сжимая хирургический нож. Бия, как смогла (актрисой она себя считала посредственной, хотя много тренировалась), изобразила на лице ужас и подняла руки. Пусть думает, что она шокирована. «Ночь еще хуже дня», – тоскливо подумала светлый детектив.

– Я тебе покажу, чего я хочу и чему научился. Я люблю трахать молчаливых сучек, и если ты издашь хоть звук, я отрежу тебе язык.

– А если будет приятно? – не удержалась Бия, моментально выпав из роли испуганной девицы. – Стонать тоже нельзя?

– Вылезай.

– Давай я заплачу тебе сотню, но довези меня, куда договорились.

– Вылезай.

«То ли он это делает впервые, то ли ему везло на беззащитных девушек», – шагнув в невысокую траву, подумала Бия.

Левая рука привычно легла на рукоять кинжала, правой она держала парализатор.

– Раздевайся, – скомандовал парень и затем тупо уставился на оружие.

Бия хотела попросить его бросить скальпель, вспомнив, как прошлой ночью осколок разбившихся очков убил человека, но потом подумала: «Какая к шазу разница? Сдохнет – сам виноват». И дважды выстрелила. Один шарик попал в кадык, второй чуть пониже, в верхнюю часть груди.

Две секунды насильник стоял, как истукан, а затем начал заваливаться назад. «Без иммунитета», – выдохнула светлый детектив. Рука с ножом была отведена чуть в сторону, потому обошлось без порезов. «Везет сволочам», – с грустью подумала Бия, но устраивать самосуд с казнью не было никакого желания. Светлый детектив понадеялась, что произошедшее его образумит, а для большей убедительности она заберет его электрокар, хотя бы на денек.

Бия умела пользоваться всеми видами транспорта, но ездить за рулем не любила, с трудом преодолевая какой-то иррациональный страх. Вернувшись на главную дорогу, она проехала еще километров десять и остановилась на обочине. Ей не хватало воздуха. Приоткрыв окно и сняв лифчик, она задышала полной грудью.

Надо вздремнуть, мысли путались, голову словно сжимали тиски, и одновременно изнутри маленький садист постукивал по темечку, будто хотел выбраться из башки на волю. Бия откинулась на кресло и решила, что это были самые трудные сутки в ее жизни. И понадеялась, что труднее никогда не будет.

Очень хотелось в это верить.

Глава 5

Аэ́ль сидела под столом, закусив нижнюю губу, и изо всех сил сдерживалась, чтобы не расплакаться. Родители снова ругались, потому что мама любила папу, а папа – маму. И еще мама постоянно повторяла: «Когда же нас выпустят из этой тюрьмы?» «Это лучший город на планете! У тебя и у Аэль все есть, вы в безопасности, и мы служим своей стране!» – отвечал отец, срываясь на крик. И так миллион раз. Но сегодня Аэль было особенно тоскливо и тревожно.

– Какого шаза ты продлил контракт? Да еще сразу на два года! – орала мама, одновременно размазывая по лицу слезы. – Ты их раб! Нас никогда отсюда не выпустят! А я…, а я… вообще здесь никто.

– Ты моя жена! Ты мать! У тебя огромный дом, которого среди «кругов» у нас никогда бы не было! Даже в глухой деревне, потому что там пахать надо!

– Думаешь, я не смогу работать? Не делай из меня никчемную! Я. Хочу. Отсюда. Уехать.

– Куда? И зачем? – искренне не понимал папа. Покачал головой и без сил плюхнулся на роскошный бархатный диван. – Уедем мы из Комо, и что будем делать? Что за навязчивая идея? Ты забыла собственное детство?

– Пожалуйста, давай сбежим! Я хочу увидеть мир, хочу показать его Аэль.

– Да тише ты, дура! Ипцед! Нельзя бросаться такими словами! А у Аэль ты спросила? Она хочет уезжать? Бросать школу, друзей, дом, в котором живет с рождения? Нет, мы никуда не поедем!

– Тогда я хочу развода!

– На территории Комо разводы запрещены. Ты подписывала бессрочное соглашение, – сейчас Аэль чувствовала, папа не любит маму, он сильно обижается. – Хоть бы дочку постеснялась, говорить такое. Ей скоро двенадцать, а не два, она все понимает лучше нас с тобой.

– А когда и где нам говорить? Мы тебя не видим, ты все время на своей собачьей службе!

– Хорошо, я узнаю, что можно сделать. Но я точно остаюсь здесь, тут мой дом и работа, – лицо папы стало каменным. – Как же жалко Аэль.

Затем он сделал три глубоких вдоха и постарался спрятать боль глубоко внутри. Прямо как Аэль.

– Дочка, хватит прятаться, иди ко мне, – как можно ласковее позвал он. – Как дела в школе? Никто не обижает?

– У меня все хорошо, – гулким, очень сильным голосом для девочки ответила Аэль, на лице не осталось и следа, говорящего, что минуту назад она проглотила слезы. – Мама, а что ты хочешь посмотреть в мире? Мы по географии много чего проходили, я уже все увидела.

– Представь, что тебя закроют дома. На неделю. Месяц. Год. Десятилетие. Среди четырех стен. Какой бы шикарной ни была ванная, спортзал в подвале, вкусной еда, ты все равно будешь мечтать выйти наружу, хотя бы на крыльцо. И если ты окажешься во время холодного дождя, когда кругом морозь, слизь, грязь, без пальто и зонтика, ты все равно будешь счастлива, как никогда, – выдала целый монолог мама, наверняка мысленно репетировала его много раз.

– На десять секунд, на минуту, – с презрением добавил отец.

– Мне не нужно лучше, мне не нужно такого же, мне нужно – другое.

– Другой муж? Другой ребенок?

– Нет.

– Тогда это просто блажь. Ты знала, на что идешь! Ты соглашалась на самую богатую жизнь в Миллионе. Если ты думаешь чем-то заняться, я не против! Тут много работы для женщин, полным-полно творческих кружков, ты просто сама не знаешь, чего хочешь, вот и выдумываешь глупости.

– Ты привык всю жизнь быть на коротком поводке, даже мечтал об этом, – покачала головой мама. – Так что меня ты никогда не поймешь.

– Никогда, – кивнул папа и обратился к Аэль. – Пойдем, прогуляемся по нашему прекрасному городу, который для кого-то – собачья конура.

Девочка посмотрела на маму, та кивнула, мол, иди.

– Что будешь делать? – спросила Аэль, когда они вышли на улицу. После домашней духоты она с удовольствием задышала полной грудью: мама вечно боялась сквозняков.

– А должен? – пожал плечами папа. – У тебя есть идеи?

– Подарок?

– Она сама покупает себе, что хочет.

– А чего она не может без тебя?

– Семейная жизнь оказалась в десять раз сложнее любой службы, – пожаловался отец, – последние лет пять я словно в горячей точке. Я уже ничего не знаю.

Аэль взяла отца за руку, как раньше.

– Может, братика или сестричку мне родите? Вам же можно по статусу второго ребенка.

Отец искренне рассмеялся. Взъерошил ей волосы.

– Какая ты у меня шустрая.

– Маму это займет, хотя б лет на пять, – продолжала рассуждать Аэль. – Я буду помогать. А там и ты, может, все-таки выйдешь на пенсию.

– И умная, – добавил отец. – Знаешь, я скажу маме все твоими словами. Я вот засмеялся, но это способ сохранить семью. Денег и места у нас и на пятерых хватит.

– Про это не говори, – нахмурилась Аэль. – А то мама начнет думать о том, как будет потом, в другом доме.

– Давно понял, что разговоры с женщинами – не мой талант.

– А говорил мне, что всему можно научиться, – поддела Аэль.

– Не всему, – сразу согласился отец. – В парк?

– Только в дальний.

Они отправились на остановку. Когда отец встречал старших по званию, он хлопал себя ладонью по сердцу, а ему в ответ кивали и, наоборот, папа кивал, если рядом младший по званию приветствовал его шлепком по собственной груди. Чаще отец кивал, заметила Аэль. Наверное, он поэтому не хотел уходить со службы, чувствовал себя значимым.

Атомный монорельс с тремя светло-зелеными вагонами пришуршал четверть часа спустя. Маршрут был не очень популярным, к окраине города, потому пришлось подождать. Обычно все отдыхали в центральном парке, но Аэль не любила толпу, и ей нравилось, катаясь на самых высоких каруселях, смотреть на высоченные деревья за стеной, в надежде увидеть там что-то новое. Большую птицу или забравшегося по стволу медвежонка. Где-то в глубине души Аэль понимала мать.

Сценарий был одним и тем же, но дочке с отцом не надоедало. Сначала – пирожные, потом стрельба из воздушки в тире, пока Аэль не выиграет приз, а потом по разу на всех каруселях. Военный город Комо был закрытым секретным объектом Хора тысячи голосов, потому, в соображениях скрытности, самый высокий аттракцион был не выше десяти метров. На нем Аэль всегда каталась дважды, а папа отказывался.

– Меня мутит от него, – каждый раз удивлялся он. – То еще удовольствие.

– Да, пироженку не так-то легко удержать, – хихикнула Аэль.

Девочку подкидывало вверх и резко опускало вниз, вращало, качало из стороны в сторону. В этот раз на аттракционе был еще мальчик лет десяти. Он позеленел, и Аэль крикнула ему:

– Ори! Легче станет!

И, подавая пример, сама завизжала и захохотала. Мальчик тоже засмеялся, выдав длинное «а-а-а-а-а-а».

Трехметровая стена казалась небольшой, по сравнению со стеной деревьев, которая окружала город, на сколько хватало глаз. Самые низкие деревья были впятеро выше бетонного забора. Надо позвать на эту карусель маму, может, она хоть на миг почувствует себя свободной.

Негатив от домашнего скандала отошел на второй план, закрытый пеленой из счастливых эмоций. Отец тоже расслабился и стал гораздо веселее. То, что в семейной жизни появился хотя бы еще один, даже пока призрачный путь к спокойствию, давало надежду. Хотя червяк сомнений не мог не грызть, слишком много пенсионеров жило в городе Комо. А что, если и после окончания службы их никуда не отпустят? Получится, что двоих детей он обречет на существование в огромной, комфортабельной, но все же тюрьме. Он посмотрел на улыбающуюся дочку и постарался выбросить поганые мысли из головы. Хороший день несмотря ни на что.

***

Аэль через три дня исполнялось двенадцать, и она уже понимала, что такие вещи нельзя не то что обсуждать с чужими, а даже шепотом произносить в подушку ночью.

– Чем тут вообще занимаются? – возмущалась мама перед тремя подругами. – Техники больше, чем людей. С кем опять воевать собрались? Сидим тут, производим смерть.

Они сидели на лавочке в торговом центре. Все выпили в кафе по бокалу вина, а мама – два. «За себя и за Аэль», – отшутилась она тогда.

Одна из подруг, Аэль видела ее второй раз в жизни и даже не знала имени, шикнула. Глаза ее округлились, и она начала смотреть по сторонам.

– Из-за вас трусих и сидим тут, ничего не видим, кроме магазинов да мужа раз в неделю.

– У тебя дочка, побереги ее, – сказала другая, вставая, – а мне пора.

– Половину денег воруют, половину вкладывают в армию. Кто-нибудь из Комо попадает в Хор тысячи голосов? Или мы и здесь бесправны? Ничего не решаем, ничего не видим, ничего нового, – забубнила мама, как безумная.

– Мама, пойдем домой, – взмолилась Аэль.

– И ты туда же? Будь ваша с отцом воля, вы меня на цепь посадили бы.

– Неправда, мам, – качнула головой девочка и настояла на своем, – нам нужно домой. Мне надо домой.

***

Все комнаты были украшены шариками. Розовыми, зелеными, в виде сердечек и с надписью «С Днем рождения!» Вчера родители разговаривали до полуночи, мама смеялась, голос был удивленный и довольный.

Сегодня родители не ругались, улыбались, и отец даже поцеловал маму при Аэль. Сутки без скандалов и все дома – лучший подарок на день рождения. «Может сегодня они (фу, фу, ура, ура) займутся… эээ… производством братика или сестрички», – с улыбкой подумала девочка.

Папа жарил мясо, мама и Аэль резали салаты, из пекарни привезли большущий трехэтажный торт. Аэль пригласила четырех одноклассниц, мама с папой – их родителей. Но позавчера все отказались, сославшись на срочные дела, и что сейчас «не до отмечаний». Поначалу Аэль с родителями расстроились, но потом вспомнили, что они так давно не оставались на праздники в семейном кругу, и решили, что так даже лучше. Хотя отказ друзей прийти на день рождения выглядел странно. Все-таки в Комо хождение по гостям было основным развлечением.

Папа подарил взрослый скоростной велосипед. Теперь он гордо сиял белизной на велосипедной стоянке перед домом. Аэль прокатилась и осталась в диком восторге: педали крутишь так же, как на старом, а едешь – вдвое быстрее. Мама вручила набор из шести безопасных красок для волос. Ими можно было либо перекрасить волосы полностью, либо сделать мелирование.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.