Остров Надежды
Дара Преображенская

© Дара Преображенская, 2022

ISBN 978-5-0056-5995-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«ОСТРОВ НАДЕЖДЫ»

Дара Преображенская «Остров Надежды», роман, 2020 г., Глазов.

«Если вдруг жизнь заведёт тебя в глубокую яму судьбы, никогда не отчаивайся, а поднимись и иди дальше.

Помни, судьба в твоих руках».

(Неизвестный).

Содержание:

Пролог

«Где-то вдали в тёплом море

Лазурном

Сказочно ярок и необитаем,

Есть островок,

Где в закате пурпурном

Праздник любви мы вдвоём

Отмечаем».

(Из стихотворения Бориса Терушкина «Остров любви»).

……

….Тучки, напоминающие собой стаю маленьких барашков, подгоняемые ветром и его порывами, наконец, разбежались, кто куда, дав место Его Величеству Солнцу.

На небосвод выступило солнце – жизнедатель и всегда желанный гость здесь. Смотреть на забавные тучки-барашки оказалось очень забавным, проходили минуты, часы, а глаза не уставали от подобного созерцания Природы.

Где-то совсем невдалеке раздаётся стук топориков – мужики заняты заготовкой дров, а дрова – вещь, даже очень необходимая и нужная, и чувствуется это особенно остро, если Остров погружается в тень, и наступают холодные дни, которые длятся и длятся, и которым, кажется, совсем нет числа. Поэтому они тянутся и тянутся….

Остров вышел из тени, и со всех сторон осветился Солнцем. У людей поднялось настроение, возникла надежда, радость, желание жить, творить, действовать….и улыбаться.

Слишком давно не было улыбок на лицах людей, и вот они появились. Людские глаза: голубые, карие, серые – они такие разные, и всё равно они так похожи. Через них на тебя смотрит Душа и Сам Бог, и ты это чувствуешь временами. Иногда в этих глазах возникает ненависть, иногда любовь, тревога, радость, надежда….., и ты знаешь, что с помощью этих многочисленных глаз, множества взглядов, сам господь бог общается с тобою; Сам Господь Бог общается с тобою с помощью этих знакомых и незнакомых глаз.

Только не видишь ты этого, не разумеешь. Но однажды в тишине, когда ты способна слышать стук, биение собственного сердца, в такие мгновения ты осознаёшь такие простые истины, ты их начинаешь понимать, всё глубже и глубже входя в состояние инсайта, Прозрения. Ты смиряешься с существующим Бытием, хотя раньше восставала против него, ибо тебе казалось, что мир полон предательства и несправедливостей.

Ветер усиливался, вновь разгоняя в разные стороны упрямые барашки-облачка, и вновь тотчас Остров Надежды освещается золотом Его величества Солнца…..

Глава 1
«Одна»

«Одиночество всегда отталкивает,

Всегда пугает.

Но не бойся его,

У тебя есть время подумать на досуге,

Сосредоточиться на своей душе

И понять,

Что же ей действительно нужно…..»

(Мысли на досуге).

……

….Остров Надежды – маленький, забытый Богом и людьми с Большой Земли клочок земли, со всех сторон окружённый Океаном. Поблизости ничего нет, никаких ориентиров. Ближайшая цивилизация – Курильская Гряда, отстоящая от нас на сотни и сотни километров. Иногда в туманной дымке при освещении солнцем ты вдруг начинаешь видеть очертания этой гряды, но доплыть до неё – не так уж близко.

Наш Остров Надежды даже не на всех картах отмечен, в Географическом Обществе, обществе Геодезии и Картографии до сих пор ведутся споры о том, существует ли в Океане этот затерянный остров Надежды – самая крайняя восточная оконечность Государства Российского. Или нет. Чем закончится этот спор неизвестно, но Остров Надежды, всё же, существует. И доказательство этого – наше маленькое поселение в глубине острова.

Обычно русские поселения всегда как-то назывались, было название и у нашей небольшой деревеньки, как это значилось по истории.

Историю я знала всегда хорошо даже в школе всегда у меня пятёрки были; мне нравилось представлять себе все исторические события во всех красках и во всём цвете. Поэтому воображение у меня было всегда хорошее. Деревенька наша называлась Степановкой, только вот доподлинно неизвестно, от кого, какого человека пошло это название.

Пожилые жители, охочие до разных легенд и сказаний, говорили, что деревня названа, якобы, в честь какого-то приближённого самого Ермака, который после гибели своего друга в водах Сибири дошёл-таки до конца своего пути, освоил восточные земли русские и пустил корни свои здесь вместе с теми казаками, что сопровождали его в великом походе. Звали казака Степаном Еремеевым, был он человеком верующим, как и всякий русский в то время. Построил он крепкий дом «о пяти стенах», церквушку имени Архангела Михаила, женился на тунгуске.

Ходили слухи том, что Степан Еремеев очень влюблён был в прекрасную тунгуску, покорён её необыкновенной красотою.

Постепенно деревенька разрослась, прибывал туда торговый люд, а многие бежали от гнева Ивана Грозного, а затем позже от Смутного времени, когда на Большой Земле царствовал голод, и некуда было деться простому люду, как податься в бега от безысходности.

Торговали пушниной с тунгусами, китайцами, покупали шелка, бумагу, фарфор. Но тут приключилась беда – заболела прекрасная тунгуска и умерла от неизвестной болезни. Долго горевал Степан Еремеев, велел похоронить свою жену по русскому обычаю со всеми почестями, так как, выходя замуж, тунгусская красавица приняла православие.

Возле Побережья холм есть, а на нём – большой валун. Говорили, что валун этот был поставлен в честь жены Степана Еремеева – красавицы тунгуски. Имя её не сохранилось в памяти народной, но валун этот действительно стоит на холме, и я сама часто прихожу туда, прислоняюсь головой к ровной сероватой поверхности камня, мысленно общаюсь с ним, и как-то на душе легче становится.

Наша Степановка действительно небольшая деревенька. Раньше до революции там было двадцать хозяйств, а сейчас – и того меньше – всего двенадцать. Люди разъехались на Большую Землю искать лучшей участи, зарабатывать деньги. Так и осиротела наша Степановка.

Во время Отечественной Войны много добровольцев ушло из Степановки и почти никто не вернулся с полей боёв. Никто кроме нашего деда Михея. Он даже летом надевает на голову ушанку и пилит доски, рубит дрова, что-то по хозяйству поделывает.

– Дед Михей, почему ты в ушанке-то своей? – спрашивали односельчане.

Он пожимал плечами, затягивался папироской, испускал густое облако дыма, аж до слёз продирающее, и говорил, похлопывая себя по бёдрам:

– А что, контузия это старая. Вот до сих пор и страдаю. Мёрзну шибко.

Дед Михей знает много басен, анекдотов, особенно связанных с войной. Он один остался, как перст на всей земле. Местные бабы иногда захаживают к нему, приносят кто продукты, кто – что-нибудь из одежды. Тётка Мария штопает ему регулярно. А дед помогает по хозяйству – кому что-то смастерит, кому мужскую работу сделает в меру своих сил.

В последнее время дед Михей сдал очень, похлопывает себя по бороде и приговаривает:

– А что, старость – не радость. Всех своих схоронил уже давно, вот и самому уже скоро на Тот свет собираться пора. Там ужо меня ждут мои.

Я думаю, грустно станет в Степановке, если дед Михей помрёт.

После Перестройки сельцо наше ещё меньше стало. Молодёжь разбежалась, устроила свои жизни на Большой Земле. Кое-кто даже Большим Человеком сделался. В последнее время насчитывалось в селе семь дворов, но мы все, как одна семья. Раньше у нас даже школа была, но теперь её закрыли, дети учатся на Большой Земле, живут там же в городке под названием Усолье, их раз в неделю привозит катерок или какой-нибудь сухогруз, если очень скучают. Однако сейчас детей у нас уже не осталось. Они лишь на каникулы приезжают к старикам с Большой Земли, а то и вообще их не видно по многу лет.

Из молодёжи на Острове осталась я и моя младшая сестра Анна, но она тоже два года назад окончательно перебралась в Хабаровск, работает там адвокатом. Мы с ней регулярно переписываемся, но давно я её не видела. Аня училась в единственной школе на нашем Острове Надежды; я преподавала тогда живопись, потому что недавно закончила художественное училище, а будущем собиралась поступать в институт Искусств в Санкт-Петербурге. Собиралась, но не сложилось как-то…..

Хоть школа у нас и была небольшая, но я скажу так, образование в ней давалось хорошего качества, потому что учителя здесь все свои, и каждый любил свою работу, преподавал с любовью к школе, к своему предмету. Таких преподавателей на Большой Земле очень мало, чтобы с такой любовью учить детей. Но теперь уже школы нет, всё ушло; Степановка живёт своей жизнью. Аня пишет из Хабаровска, что очень скучает, я скучаю ещё больше.

Тётка Мария вот на днях приболела, но я-то знаю, что не болезнь это вовсе, расстраивается она из-за своего непутёвого племянника Сергея. Сергей запил, хотя раньше был председателем совхоза – очень ответственный мужик, да и руки у него золотые – он из любой уже старой, казалось бы, ненужной вещи может смастерить отличную вещь. Вот, например, шкаф в моём доме с зеркалом – его рук дело. Такой шкаф на рынке за хорошую цену продать можно, а зеркало овальное с тончайшим узором из проволоки – его работа. Я часто любуюсь этим шкафом (да, много в нашей Степановке талантливых людей).

А затем совхоз развалился во времена Перестройки и «лихих девяностых». Денег нет, работы нет. Подался Сергей на Большую Землю, но с бизнесом у него как-то не сложилось.

– Не умею, – говорит, – я спекулировать. Советской Властью не приучен.

Вернулся обратно в Степановку ферму поднимать. Жена его, пока он искал заработка, в Хабаровске загуляла не то с каким-то бизнесменом заезжим, не то с милиционером. А затем они поспешно уехали на Большую Землю, а затем ценным письмом пришли документы на развод – Сергею Ильичу нужно было лишь подписать, и все дела. Подписал Сергей, хотел даже сначала ехать разбираться, показать неверной жене «кузькину мать», да потом рукой махнул.

Я много трав знаю. Бабка моя Егорья была травницей народной, от неё я и получила этот дар. Собрала на росе травку («конский хвост» называется), заговорила её и отдала тётке Марье.

– Лечи, – говорю, – Сергея. На будущую Пасху поправится.

Курс лечения я вычитала в бабушкиной тетрадке с уже пожелтевшими страницами и кое-где истёршимися записями, сделанными рукою самой бабушки Егорьи.

Местами я не могла разобрать её аккуратный почерк, но в памяти сохранилось живое общение с бабушкой. Когда я была совсем маленькой, она будила меня спозаранку, ещё темно было, и даже ни одна собака нигде не лаяла. Я с ленцой потягивалась, зевала. Мне, как беззаботному ребёнку, конечно же, хотелось спать аж до полудня, а затем отправиться купаться и перебирать гальки и гравий на берегу. Среди этих природных камушков встречаются и красивые экземпляры. Однажды я нашла размером с яйцо камень, весь голубой, а в центре, словно лента, будто, полоса белая.

Такие необыкновенные экземплярчики я, естественно, копила, собирала, а затем, разложив их, внимательно рассматривала на солнце. Созерцание было моим любимым занятием. Бабушка Егорья целовала меня, тормошила.

– Вставай, вставай, соня! Ещё ночная роса не просохла, нужно успеть, а иначе поздно будет. Травки потеряют свои целебные свойства.

– Но, бабушка, а можно я ещё немного поваляюсь, совсем, совсем немного? Можно, бабушка?

– Нельзя, дитятко. Я, ведь, не из праздности и назидания тебя бужу. Если мы хотим людям помочь, то нужно поспешать.

– Бабушка, а почему травки целебные нужно по росе до рассвета собирать? – спрашивала я, ещё раз потягиваясь, затем окончательно просыпаясь, так как меня начинало раздирать любопытство.

В дороге к холму и старому Дубу, где росли бабушкины травы, она рассказывала мне всё, что сама знала.

– А это потому нужно собирать так рано наши травки, Светланка, что за ночь они впитали энергию луны. Если до рассвета успеть, то эту энергию мы сохраним в травинках, и она никуда не рассеется.

– А если на солнышке собирать?

– Солнце – Отец наш, а Луна – Мать. Солнце создаёт травы, напитывает их силой, но она неполная ещё, если нет энергии Матери.

Бабушка Егорья доставала из своей котомки чистые льняные мешочки и давала мне часть их.

– Прежде, чем собирать травы целебные, помолись, попроси разрешения у Неба и у Травного мира. Если тебе позволено будет, почувствуешь тепло в сердце и успокоение. Радость посетит тебя. И только тогда собирай. А иначе травы не поделятся с тобой своей целебной силою. Всё в этом мире живое, у всего есть Душа, ибо так Господь Бог повелел. Никогда не собирай травы с нечистыми мыслями или если у тебя есть беспокойство на душе.

– Почему, бабушка?

– Ну, как же? Если твои мысли не наполнены чистотой и радостью, ты свои грязные мысли и беспокойство передашь травам, и это не поможет болящему.

Но больше всего меня поражал Старый Дуб, который рос на холме чуть поодаль от Степановки. Никто доподлинно не знал, сколько лет этому древнему Дубу, только он всегда казался эдаким могучим богатырём, словно воин он охранял Остров Надежды. Летом в его раскидистой тени можно было жару переждать. Одинокий путник мог прилечь в его тени и уснуть, а затем, отдохнувшим, пойти дальше. Зимой Дуб смотрелся особенно живописно, и я не раз рисовала его и запечатлевала на своих картинах. Бабушка кланялась Древнему Буду, крестилась, обращалась к Нему, шепча слова молитвы.

– Бабушка, а почему ты разговариваешь в Дубом? – спрашивала я.

– А как же, дитятко, ведь, это – не просто Дуб, Он же – Хранитель острова, Он здесь – хозяин. Как же мне к нему не обращаться? Он, будто, отец мой родной, родовое Древо, и ты, Светланка, приходи к Дубу, общайся с Ним, если тебе станет тяжело на душе, а не с одним живым человеком ты не сможешь поделиться. Сама тогда почувствуешь и ощутишь, что тебе станет легче.

Если б знала бабушка, как она была права! Когда я выросла, спустя много лет, я, действительно, приходила к Дубу и разговаривала с ним. И все мои сомнения рассеивались, и спокойная я уходила обратно в дом.

Бабушка рассказывала много о каждой травке, о каждом деревце и кустике, о каждом цветке, говорила об их целебных свойствах. А я, молча, запоминала, потому что бабушка рассказывала очень интересно и увлекательно.

– Вырастишь, тоже будешь помогать людям, в тебе этот дар есть, – говорила она.

Глава 2

«Жизнь прожить – не поле перейти»

«Свет струится сквозь листву
Древнего Дуба
И проникает в каждую мою клеточку.
Неужели не радоваться этому Свету?
Неужели замкнуться в себе
И страдать?
Страданье продлевает
Душевную боль,
Прозрение исцеляет».
(Мысли на досуге).

……

….Нет, я совсем не хочу думать об этом. Любое воспоминание об Олеге приносит мне страдание, и тогда я начинаю понимать, насколько неизмерима человеческая боль.

С Олегом я познакомилась на школьной вечеринке в день выпускников на школьном балу. Высокий плечистый красивый черноволосый с большими карими глазами – наши внешности были противоположны, хотя душами мы оказались близки. У меня светлые волосы и голубые глаза.

– Ты на Снегурочку из сказки похожа, – сказал как-то Олег.

– Неужели, я такая же холодная? – удивилась я.

– Нет, такая же красивая и необыкновенная.

Он сказал, что всегда представлял себе Снегурочку такой же, как я. Да, я была смущена, но старалась не показать всего этого, правда, наверное, щёки у меня заалели и запылали. Не помню, что я ему тогда ответила, но мы проболтали с ним всю ночь после выпускного. Говорили обо всём, о жизни, о наших мечтах, о будущем.

– Куда ты пойдёшь после школы? – спросил меня Олег.

– Поеду на Большую Землю, хочу поступать в художественное училище. Я всегда любила рисовать.

– Знаю, я наблюдал за тобой, ты ходила с мольбертом к Старому Дубу и целыми днями там пропадала. Покажешь свои картины?

– Угу.

Он долго разглядывал Дуб, написанный в спокойных тонах и старый колодец (я нарисовала его художественной пастелью), и куст малины в бабушкином огородике.

– Нравится? – едва решилась я на вопрос.

Он кивнул, улыбнулся (боже, боже, до чего ж он красиво улыбался), лицо его сразу, будто, освещалось, и хотелось смотреть до бесконечности на это удивительное лицо с карими глазами. Затем взгляд карих глаз остановился на мне и долго-долго наблюдал за моими волосами. Я была смущена.

– Послушай, Свет, а ты не пробовала устраивать выставки?

– Выставки?

– Ну, да, выставки. Ты – же настоящий талант. А выставки твои, я уверен, пользовались бы большим успехом.

– Но, ведь, к этим картинам нужно рамки делать, стёкла. Я видела, так обычно выставляют в галереях. А потом, нужен выставочный зал и ещё столько много трудностей.

У Олега загорелись глаза.

– Ну, рамки я, допустим, сам сделаю с дядей Степаном, а выставочный зал и не один, есть во Владивостоке. Я, как раз, еду на три года на Большую Землю. Я всё узнаю.

– Ты уезжаешь на Большую Землю?

– Да, кстати, Света, я же в военное училище поступаю.

– В военное?

Его слова огорчили меня и в то же время вызвали гордость.

– Да нужно же, чтобы кто-то защищал тебя и….всех.

Мы молчали, где-то в темноте было слышно пение соловья, а там чуть дальше – звуки ещё не окончившейся дискотеки.

– Свет, а ты….будешь меня ждать? – осторожно спросил Олег. Вот так сразу и задал такой серьёзный вопрос. Но я ответила, не раздумывая:

– Конечно, буду, Олег.

Он крепче сжал мою ладонь.

– Свет, а можно я буду считать тебя своей девушкой? У каждого солдата, отправляющегося на войну, всегда есть та, что ждёт его.

– Война? – моё сердце сжалось.

– Тише. Только ты пока никому не говори. Не хочу родителей расстраивать. Говорят, вторая чеченская на Кавказе вот-вот начнётся.

– Вторая чеченская? Люди, как маленькие дети, не навоевались ещё. Жить да жить мирно.

– Всё это будет потом, а сейчас там серьёзная проблема. Терроризм. Надо в корне уничтожить его. Так ты….ты будешь моей девушкой? Свет?

– Да, буду.

Краска смущения прилила к моему лицу, никто ещё из парней не задавал мне таких вопросов.

– Я буду, только поскорей возвращайся, Олег.

……Вскоре он уехал. Начались военные сборы, и было объявлено о начале Второй чеченской. Я поступила в художественное училище и регулярно получала письма от Олега – порою грустные задумчивые, порой весёлые с описанием солдатского быта. Он проучился три месяца, и тотчас в училище из новобранцев был сформирован отряд, их переправили на Кавказ на нашу военную базу. Письма были трогательными, и я с нетерпением ждала их. А в одном из них Олег написал следующее:

«Свет, ты бы согласилась выйти за меня замуж?»

Замуж….замуж….. Я долго вчитывалась в этом слово.

«Я согласна», – написала я.

Шутка ли, с Олегом я была знакома давно, но общаться начала только на выпускном, и вот уже говорю о замужестве. Я подумала ещё тогда, как были бы счастливы мои родители, если бы….если бы они были живы.

Родители погибли в автокатастрофе ещё очень давно, когда мы с Анькой были ещё совсем маленькими. Они уехали на Большую Землю на заработки. Их автомобиль столкнулся с наехавшим на них джипом. За рулём, говорили, сидел сын начальника полиции. Говорили, он находился в состоянии сильного алкогольного опьянения. Бабушке предлагали большие деньги, чтобы она только забрала заявление из полиции, она упорно отказывалась.

– Никто не вернёт мне детей, никакие деньги не стоят человеческой жизни, – говорила бабушка.

Однако суд решил иначе – виноват оказался мой покойный отец, который управлял автомобилем и, якобы, выехал на встречную полосу. Соответственно суд вынес оправдательное решение.

– Ну, вот, если бы не артачилась, получила бы деньги, а теперь твои внучки в интернате окажутся, – сказал начальник полиции.

Бабушка вытерла слёзы им на следующий день пошла в центр опеки написать заявление на опеку над внучками.

Вырастила нас бабушка, я помогала ей во всём, заботилась о своей младшей сестрёнке Анне.

Когда бабушка умерла, вся ответственность о судьбе Ани и о моей собственной судьбе легла целиком на меня. Соседи, кто чем мог, помогали: кто советом, а кто – вещами или едой, или деньгами – так и выросли.

Бабка Степанида хорошо готовит, она когда-то поваром работала в нашей местной школе (когда ещё школа была). Нам её стряпня всегда нравилась, потому что была приготовлена с душою. Она и меня научила кое-каким хитростям по части кулинарии, и я с удовольствием перенимала эти тонкости и хитрости. Я же лечила травами её больное сердце и гипертонию, и была счастлива, когда видела, что бабушкины сборы ей хорошо помогают.

Могилки родителей и бабушки Егорьи находятся за Степановкой, я часто туда наведываюсь. А недалеко от них – могилка моего Олега.

…..Он был тяжело ранен во Вторую Чеченскую, рана была тяжёлой, но никто не мог сказать, выживет ли он после такого ранения – были повреждены все органы в животе. Помню, Олега привезли во вторник уже после госпиталя, и то выпросили родители, так как было понятно, что в больнице ему лучше не становилось – только ухудшение с каждым днём.

– Дома и уход хороший, и я ему молочка свежего давать буду.

Так рассуждала Маргарита Семёновна, мать Олега. Отец всё время молчал, перенося это горе внутри своей души, но видно было, что каждый стон Олега отражался и на хрупком здоровье Сергея Сергеевича (после смерти сына у него случился инфаркт – спасти тоже не смогли, и теперь рядом две могилки стоят, словно, два богатыря – отец и сын).

Все соседи согласились с доводами Маргариты Семёновны, и Олег был помещён в чистую побелённую комнату. Я взяла академ-отпуск в училище, чтобы ухаживать за Олешкой. Большую часть дня он находился без сознания – бледный, только карие глаза, словно два уголька, горят, когда он открывал их и смотрел как-то задумчиво на меня.

– Что ты, Олеженька, – я вздрагивала под этим задумчивым и упорным взглядом, – лежи, лежи спокойно, я сейчас тебе поесть принесу.

– Не надо, Светик.

Его голос был слабым.

– Олег, что ты так смотришь на меня? Олежек…..

– Умру я, наверное, Свет. Ты это….не губи свою жизнь на такого….калеку, как я. Я уже не оправлюсь. Выходи замуж, я сам хочу этого, сам хочу твоего счастья, чтобы мог я с неба смотреть на тебя и радоваться, что всё у тебя хорошо.

Слёзы потоком накатывали на меня.

– Да что ты такое говоришь, Олег! Как ты можешь так говорить! Или нет у тебя сердца….! Никуда я не уйду, буду здесь с тобой, и замуж я не хочу, не хочу!

– Прости. Только….только я, действительно умру, не оправлюсь уже.

– Разве можно наверняка знать такое? Это только Господу Богу угодно знать такое.

Он, вроде бы, соглашался со мною. Но всё равно на своём настаивал.

– Всё это правильно, Светик, всё правильно. Но, ведь, я сам чувствую, ты не можешь доподлинно знать, ведь, смерть приходит только к каждому. Прости, что так жёстко говорю тебе об этом. Прости.

Лицо его заострилось, стал каким-то жёстким взгляд, этот суровый образ сильно отличался от того Олега, которого я всегда знала раньше.

Вечерами я и Маргарита Семёновна также и бабушка Егорья стояли на молитве в небольшой церквушке на отшибе. Я смотрела на позолоченные лики святых старцев, на лик Богородицы и плакала.

– Владычица Богородица, спаси, спаси моего любимого, – шептала я тайно внутри своего сердца.

Слезинки блестели и на глазах остальных женщин.

…..Олег умер через два месяца. Помню, был солнечный день, хоть и лето было уже на исходе, а у нас осень обычно тёплая с туманами и редкими дождями. Хоронили его всей Степеновкой, только от Степановки к тому времени осталось уже не так много домов – все почти разъехались на Большую Землю.

Глава 3
«Хашимото»

«Солнце упало на Землю,

И она погрузилась в глубокую ночь,

Но ненадолго это.

Придёт Новый День,

Взойдёт Солнце,

И Новая Радость поселится в сердце моём».

(Мысли на досуге).

……

….Ярко светит солнце, порой светит, но не греет, однако и этого мне бывает достаточно. Здесь я обосновалась – в пещере, таких много на берегу, и тепло, и от ветров шквальных уберечься можно. Спички у меня есть, можно затем будет поленья жечь и сидеть возле огня, впитывая его тепло.

После того, как Остров Надежды продали японцам, все уехали на Большую Землю: кто с сожалением, кто с радостью, потому что поближе к цивилизации. Я не пожелала уезжать навсегда, уезжать отсюда, а, ведь, я вросла глубоко корнями в эту родную землю. И Россия теперь казалась мне чужой и не согревала сердце моё. Одиночество, сплошное одиночество….

И Аню давно не видела. После смерти бабушки Егорьи я осталась её единственной опорой и надеждой. Я её вырастила и проводила во Владивосток, затем она уехала в Хабаровск. Слёзы давно высохли, а пролила я их немало. Что ж, если умереть мне суждено, умру здесь, на Острове Надежды, но никуда не уеду, никуда. Вместе с Олеженькой моим и родителями, бабушкой Егорьей покой найду.

Краски уже были заготовлены, я их развожу олифой и наношу осторожно на холст (а рамы раньше дед Михей делал – он мастер по столярным работам). Где же он теперь, дед Михей? На холсте начали сначала возникать отдельные мазки, затем постепенно появился образ моей Ани, младшей сестры. Я рисовала её по памяти, хотя, вообще-то, предпочитаю работать с натуры, подмечая малейшие особенности внешности, характера натурщика.

Очень часто в наше художественное училище приглашались пожилые люди, ветераны тыла и войны, и мы, молча, с замиранием сердец их изображали. Нине Сергеевне, преподавателю композиции и рисунка, нравился мой стиль, она по обыкновению вставала позади меня и наблюдала за моей работой. Я не замечала её присутствия, а когда, всё же, замечала, отрывалась от работы. Нина Сергеевна улыбалась и тихонько (чтобы не отвлекать других учеников), произносила:

– Работай, работай, Света. Я твои рисунки хочу на выставку в Москву отправить.

– На выставку в Москву?

– Ну, да, ты будешь представлять наше училище. У тебя точные широкие мазки, твёрдые линии. Да и глаза персонажей у тебя получаются живыми, будто, душа там.

– Нина Сергеевна, разве кроме меня больше не у кого рисунки отправить? – спрашивала я.

– Им ещё предстоит только руку набить, – спокойно отвечала Нина Сергеевна.

Выставка и в самом деле состоялась, и я заняла на ней первое место. Помню, тогда мне выслали хороший гонорар (пять тысяч рублей). Деньги я отдала бабушке Егорье, купила чайный сервиз (старый-то давно треснул и имел неприглядный вид).

Холст запечатлел серо-голубые глаза и чуть рыжеватые волосы. Образ моей дорогой Ани становился всё явственней и отчётливей. Она сидела возле окна с раскрытой на коленях книгой. На подоконнике – ярко-красное яблоко. И яблоко, и глаза Ани привлекали внимание зрителя. А там, за окном я изобразила наш древний дуб, без него – никак, он тоже был мне дорог, как и всё здесь, на моём Острове Надежды.

По средам сюда сначала заезжал катерок с Большой Земли, это отец Николай, наш священник, приезжал, чтобы забрать всё необходимое из заброшенной старенькой церквушки, несмотря на то, что всё ценное уже давно было вывезено. Думается мне, просто отец Николай, как и я, скучал по острову, хотел погулять по его родным тропкам, постоять возле Векового Дуба, пообщаться с ним по душам. Даже наш священник отец Николай согласился покинуть остров, правда, не сразу, его долго уговаривать пришлось.

– А что, если японцы, которые прибудут сюда, окажутся православными? – предположил он, обратившись к одной даме с администрации.

Приехала тогда целая комиссия с Большой Земли, аж из Москвы. Ходили по острову, смотрели всё, убеждали оставшихся стариков уехать, сулили большие перспективы. Дама махнула рукой:

– Нет, японцы все буддисты. Не нужен им ваш храм.

Отец Николай сокрушался:

– Зачем продали остров-то? Здесь и природа красивая, и рыбы много, и люди все добрые. Экология чистая.

– Да что Вы, отец Николай. Людям – большая трудность быть оторванными от цивилизации. И разрыв с семьями. Да и государству невыгодно прокладывать дороги, возить топливо, продукты, да и медицинской помощи здесь нет, а за здоровьем наших стариков следить нужно.

– Ясно, наверное, хорошо заплатили японцы, – говорил священник.

– И это тоже. Деньги-то, ведь, никому не лишние, особенно в наше время.

Дама заулыбалась:

– Да Вы не пере6живайте, отец Николай, все жители острова будут обеспечены комфортабельными квартирами. За одинокими установим патронаж службы соцзащиты. Никого не забудем.

– А как же Родина, Марья Александровна?

– А что, Родина? Что Вы имеете в виду, отец Николай?

– У многих из них здесь родные похоронены. Я сам их отпевал. Да и связи прочные.

Кажется, администраторша что-то возразила, но отец Николай остался при своём мнении. И всё же, остров ему пришлось покинуть вместе с остальными жителями – нужно было ехать в Епархию, откуда ему пришло письмо. Отцу Николаю, всё же, легче покидать остров в отличие от меня – он родом не отсюда, да и молодой он ещё, у него всё впереди.

Катерок нынче не приехал. Я наблюдала раньше со скалы и видела священника и ещё двух служительниц, женщин средних лет, которые много лет жили и работали при храме нашем – Святого Николая Чудотворца, Св. Варвары.

….Два года назад разговоры только велись о продаже Острова Надежды, но все думали, что это – лишь слух и сплетни с Большой Земли. Дед Михей рукой махал, он не верил этому. А тётка Марья лишь сокрушалась:

– Куда же мы теперь денемся, ежели остров наш чужеземцам продадут?

Многие старики даже плакали. Продавщица Софья только радовалась и улыбалась во всю ширь своего пухлого веснушчатого лица.

– Мне легче торговать в городе-то, и тут и выручка маленькая, и зарплаты – кот наплакал. На Курилах у меня есть брат, к нему подамся, а то, может, и в Хабаровск к сыну поеду. Всё одно – там цивилизация, а, значит, и жизнь ключом бьёт.

– Цивилизация! – иронично передразнивал её дед Михей и закуривал свою цигарку. Остров покидать он никак не хотел, только всё равно уговорили его в пансион устроить во Владивостоке. Одинокий старик заботы требует, а здесь о нём некому будет позаботиться, не откуда помощи ждать.

…….

Затем я увидела на Острове каких-то незнакомых людей. Это были японцы. Раньше я никогда не видела японцев по-настоящему, лишь только по телевизору, который я смотрю не так уж часто. Они обосновались в нашей Степановке. Сначала жили в наших домах, а затем началось строительство нового поселения. Отсюда до моего укромного местечка доносились звуки стройки, я оставляла свою работу и выходила, чтобы наблюдать за тем, что делали японцы. Когда они принялись разрушать мой родной посёлок, моё сердце кровью обливалось. Мне захотелось вдруг выбежать из своего укрытия, наброситься на этих незнакомых странных японцев и кричать:

– Что вы делаете!

Но я не могла, ведь никто не знал, что я осталась на проданном Острове. Меня потеряли из виду, так как накануне сделала вид, что уехала, а сама сошла на берег и сказала дядьке Антону (у него частный катер), что забыла свои вещи в доме, вернусь-де позже со всеми. Я не вернулась, дядька Антон затерялся на Большой Земле, вот и мой след также был утерян. Остров Надежды продан, а я осталась незаконно здесь.

Помню, когда тётка Марья, тётка Степанида собирали свои вещи, я плакала.

– Ну и уезжайте! – в отчаянии сказала я, – я не могу! Не могу! Здесь мои предки похоронены.

– Так, ведь, если тебя здесь обнаружат, тебя депортируют, – возражала тётка Степанида, толстая деревенская баба. Когда-то её коровы давали самое вкусное самое жирное во всей Степановке молоко. В последние годы осталась у неё только одна корова Бурёнка, а в прошлом году она совсем занемогла, и её пришлось зарезать на мясо. Степанида долго горевала по своей Бурёнке, но ничего не поделаешь – такова правда жизни.

– Ну, и пусть депортируют! А я всё равно останусь, не дамся им!

В слезах я дошла до Старого Дуба, долго плакала, приложившись к его толстому стволу, вспоминала отца, мать, бабушку Егорью, Олега. Все они нашли покой на Острове. Дуб молчал, укрыв меня от палящих лучей Солнца своей нежной ласковой листвой. Затем на кладбище пошла, сидела возле могилок, говорила с теми, кто был близок мне, но кто ушёл.

Вернувшись в своё укрытие, я развела огонь, вскипятила воду и заварила вермишель быстрого приготовления, поела. Портрет Ани я решила дописать там, возле Дуба, там и вдохновение бывает, и невидимая поддержка Великого Древнего Дуба чувствуется. Лицо получилось какое-то грустное, но такое родное, близкое сердцу. Аня, Аня моя, где же ты? Долго ли я продержусь на Острове среди этих чужих узкоглазых людей? Когда я вернулась в свою пещеру, меня там ждал сюрприз. Едва моё сердце не выпрыгнуло и груди, когда я поняла, что не одна, а чьи-то глаза внимательно наблюдают за мной. Взгляд я почувствовала, поэтому обернулась. Миска с лапшой выскользнула из моих рук от страха и неожиданности и тут же очутилась на уже нагретых камнях пещеры.

У него были чёрные волосы и узкие глаза и одет он был в яркую оранжевую футболку и джинсы. Стройный худой.

– Ой!

Я побросала со страху кисти, мольберт с портретом Анны и принялась бежать, куда глаза глядят.

«Господи, богородица, помоги, спаси от погибели!»

– Эй, эй! – кричал он вдогонку.

Сердце моё едва не выпрыгнуло из моей груди, я отчётливо слышала, как оно билось где-то внутри, будто, о рёбра, затем замерло. Я чувствовала предобморочное состояние, но всё-таки заставила себя обернуться назад. Всё случилось слишком быстро, слишком неожиданно, а мне было жаль оставлять свой мольберт с дорогим мне лицом. Я видела издалека, как японец (он был довольно молод, и, наверное, по-японски хорош собой), поднял мой мольберт, взял неоконченную картину в руки и долго-долго разглядывал её. Я чувствовала себя осквернённой, поэтому всё пытливее и пытливее вглядывалась в пещеру и фигуру незнакомца. Что он собирался сделать с картиной? Я так нуждалась в защите в тот момент, но все, кого я знала, кого любила, покинули остров несколько дней назад. Я чувствовала себя преданной ими всеми.

Только вековой Дуб – хозяин острова и сама родная земля, куда я, как и этот Дуб, вросла всем своим существом, могли дать мне силы, вселить в меня надежду. Только они одни, ибо сил у меня давно никаких не было.

Затем он посмотрел на меня, так как поняла, что я никуда не убежала, а всё так же внимательно всматриваюсь в него, как и он, в мою картину. Я увидела, как он сделал мне знак приблизиться к нему. Что оставалось мне делать? Я сделала первые неуверенные шаги в сторону пещеры. Желудок нервно урчал от голода, но мне было сейчас совсем не до еды. На свой страх и риск я неуверенно приблизилась к незнакомцу. Он всё ещё был занят разглядыванием моей работы, затем показал на себя и произнёс:

– Хашимото.

– Это что, твоё имя? – спросила я, смотря на него.

Он энергично закивал, как могут кивать только японцы. Я не думала раньше, что они могут быть такими красивыми…… После этого японец Хашимото показал на меня.

– Что? Ты хочешь знать моё имя? – вновь спросила я его, всё ещё сомневаясь в том, что он способен понять меня.

Он вновь кивнул.

– Меня Светой зовут.

– Свэта?

– Да, Света.

Он снова показал на меня.

– А ты хочешь знать, что я тут делаю, и откуда я взялась?

Он закивал.

– Я ниоткуда не взялась, я всегда здесь жила, это – моя родина.

– Нет никого, – сказал он.

Мне стало легче, потому что незнакомец знал русский язык, говорил он с большим акцентом, но, всё же, я понимала его.

– Они….все уехали после того, как…..Остров продали вашей стране.

Он снова показал на меня.

– Я? Ты хочешь знать, почему я здесь осталась?

Он кивнул:

– Хочу знать, Свэта…..

– Не смогла я. Здесь похоронены мои родители, мой жених. Здесь прошло моё детство, здесь я родилась. Здесь бабушка моя Егорья, она….она умерла пять лет назад.

Японец улыбнулся.

– Почему ты улыбаешься?

– Хашимото понимай Свэта.

– А откуда ты русский-то знаешь?

– Хашимото работал во Владивостоке год, – сказал японец.

– Ты работал в течение года во Владивостоке? – спросила я.

– Да.

Он всё ещё держал мою картину, и это смутило меня.

– Я раньше в школе рисование преподавала, когда здесь ещё школа была. А сейчас пишу картины. Так… руки сами тянутся к краскам и кистям.

Я посмотрела на свою работу. Лицо моей младшей сестры Ани получилось живым.

– Тебе что, нравится?

– Да, очень хорошо. Хашимото нравится.

– Это – портрет моей младшей сестры Ани. Она уехала во Владивосток, затем в Хабаровск и живёт там.

Глава 4
«Знакомство с тропами прошлого»

«Он смотрел на меня,

А я пыталась проникнуть в его мысли.

Но тень прошлого мешала мне сделать это,

Я не могла сосредоточиться…..»

(Мысли на досуге).

……

….Хашимото приходил ко мне в пещеру каждый день, и всё чаще и чаще я ловила себя на мысли, что я жду его. Я объясняла это тем, что на Острове больше никого не осталось, кто был бы близок мне, кто понимал бы меня, а Хашимото оказался единственным, с кем я подружилась, и это было неожиданно.

Оказалось, что после продажи Острова Надежды японское правительство намеревалось превратить остров в экологически чистый курорт для японцев, а также для туристов. Начались строительные работы, а Хашимото был хорошим архитектором, и строительная компания специально наняла его для проектирования.

– Два года я не имел постоянно работы, – объяснял Хашимото, в то время, как я была занята портретом Ани. Я хотела непременно, во что бы то ни стало его закончить.

– После смерти Йоко я ничего не хотел.

Он говорил с акцентом, но, всё же, постепенно я научилась его понимать.

– Йоко это кто?

Он, как будто, покраснел, затем лицо его сделалось бледным, посмотрел упавшим взглядом на меня.

– Йоко была моей невестой, – наконец, сказал он, – мы хотели пожениться три года назад, а затем у неё обнаружили лейкоз. Она была совсем слаба. Я думал, что надежда была, но всё оказалось напрасным, моя Йоко умерла в Германии в самой престижной онкологической клинике, куда попасть не так-то просто.

Я отбросила свою работу и долго смотрела на него, вытерла руки и слегка прикоснулась к его плечу.

– Я сочувствую Вам, Хашимото.

Он наспех вытер слёзы, казалось, ему было стыдно показывать их перед женщиной.

– У меня тоже жених погиб во Второй Чеченской. Его Олегом звали. Он здесь на Острове похоронен недалеко от могилок моих родителей и бабушки. Хотите, я покажу Вам?

Он кивнул:

– Да, толко….

– Что «только»?

– Нужно быть очень осторожными. Вас могут заметить и депортировать с Острова.

– Ах, да я и забыла, я, ведь, уже здесь чужая.

– Я… мне нужно идти. В лагере строителей меня тоже хватятся, но… не волнуйтесь, Свэта…. Я приду сюда, когда будет ночь.

Он оставил мне продукты, питьевую воду и собрался уходить, но я задержала его.

– Скажите, Хашимото, Вы, ведь, не хотели бы, чтобы меня депортировали?

Он вновь смутился, затем на его симпатичном лице появилась улыбка, такая же, как у японцев.

– Нет, не хочу.

– Это не может продолжаться долго, Хашимото, однажды это случится.

– Я что-нибудь придумаю, Свэта.

Он удалился, и я снова осталась одна в тёмной пещере. Снаружи слышался неистовый плеск Океана.

…..На следующий день Хашимото принёс мне свою японскую еду и, видя, что я совсем не умею её употреблять, начал терпеливо показывать мне, как следует есть то или иное блюдо. Еда была аккуратно упакована в пластиковые стаканчики. Он вскрыл несколько пакетов, удалив с них защитную плёнку, залил кипятком из термоса. В пещере запахло довольно специфически, и этот аромат чем-то напоминал море, но это был очень тонкий едва уловимый запах.

– Это – суп «мисо», – объяснил Хашимото, показывая на стаканчик с какой-то зеленоватой жижей.

– Мисо?

– Это – водоросль такая. В японской кухне много трав и водорослей.

Вкус оказался очень насыщенным, порции были маленькими в отличие от нашей русской кухни с обильными яствами.

– Вы так мало едите, Хашимото? – удивилась я.

Похлёбка с мисо оказалась солёной, но вкус был тоже специфический.

– Буддийские монахи говорят, что трапеза должна быть скромной, – произнёс Хашимото.

– А это что? – спросила я, показывая на миску с полупрозрачной очень тонкой лапшой. Всё, что я видела, вызывало во мне удивление, некоторую настороженность и в то же время интерес.

– Это – фунчоза, лапша из бобовых, – ответил Хашимото.

– А это что?

– Креветки. Ешьте, они очень вкусные.

Я поморщилась, попробовала креветок.

– Жаль, что японцы не знают, что такое борщ.

– Борщ?

– Я бы с удовольствием приготовила его, но…..здесь нет никаких условий.

– На Острове идут работы, – сказал Хашимото, немного помолчав, – все спрашивают, куда я ухожу в одно и то же время.

– А Вы что им отвечаете?

– Говорю, что гуляю по Острову, любуюсь природой.

– Значит, моё пребывание здесь – всё ещё в тайне?

– Да.

– Это хорошо.

– Но долго оставаться здесь для Вас опасно, Свэта.

Я пожала плечами:

– Мне нужно дорисовать портрет Ани.

Вечером, когда огонь разогрел пещеру, и стало тепло, мы рассказали друг другу о наших прошлых жизнях.

– Скажите, Свэта, когда Ваш жених погиб, Вы так и жили в одиночестве столко лет? – спросил Хашимото.

– Нет, был у меня парень год назад. Андреем звали. Он… он даже предложение мне сделал.

– Но Вы так и не вышли за него замуж?

– Нет, он работал техником на пароходе, всё время почти уезжал по работе, да и сам он не здесь родился. Приезжий. А потом я случайно узнала от кого-то, что у него в одном порту на Большой Земле была интрижка с какой-то училкой.

– Вы расстались?

– Угу.

– Вы сочли его предателем, Свэта? – спросил Хашимото.

– Да. Ему нужна была совсем не я, а те перспективы, которые открылись бы перед ним, если бы мы поженились. Он хотел открыть здесь свой бизнес, и потом, я…..я поняла, что не люблю его.

– Не любите?

– Нет.

– А тот второй… Ваш второй человек?

– Олег?

Я быстро смахнула со щеки слёзы, они накатывались на глаза, и я была уже не в состоянии скрыть этот поток.

– Олег, он был совсем другой. Он….он любил меня.

– Любил? А Вы его?

– Я его тоже любила, но теперь жизнь моя кончена. Я осталась совсем одна.

– Почему Вы так говорите, Свэта? Вы ещё молоды, талантливы. У Вас ещё вся жизнь впереди.

– Жизнь? Россия продала ту землю, которая была единственным прибежищем для меня в этом мире. Эти чиновники не посчитали нужным спросить меня и моих земляков, хотим ли мы оставить то, что имели, ради «лучшей жизни» Многие хотели бы, но не я.

– Почему?

– У каждого человека в его душе есть родина, к которой он всегда будет стремиться и стремился в прошлом, и я ничего ничего не могу поделать с собой, я не могу забыть мою родину. Не могу, Хашимото. Не могу!

Видя мои слёзы и судорожные рыдания, он хотел прикоснуться к моим волосам, но затем вдруг передумал, вероятно, решив, что мне будет это неприятно. Мы молчали. В очаге уже тлел огонь, однако несмотря на тление и угасание, было тепло и как-то по-особому уютно.

– Хашимото, – произнесла я спустя какое-то время, – а Вы бы отказались от своей родины? Вы бы отказались навсегда расстаться с тем, что Вам дорого, и что Вы цените?

Он немного подумал:

– Я уже отказался.

– Вам было тяжело решиться на такой шаг?

– Я уехал из Токио, где когда-то жили мои родители, а сейчас живёт тётка. Токио – шумный город, и этот шум мешает сосредоточиться на душе, а я давно не был в тишине, – он вздохнул как-то задумчиво, – этот Остров мне нравится, здесь я бы нашёл свой покой. Я всегда хотел бы жить на таком острове.

– Я знаю, что в Японии много островов.

– Да, Свэта, и всё же…..Волею судьбы я оказался замешан в эту трагедию, случившуюся с Вами, потому что я – японец.

– Хотите, мы пойдём к старому Дубу и на кладбище?

– Пойдём, – согласился он.

Ветер трепал вековые сосны, солнце уже начало свой заход и оставляло ярко-оранжевые следы на этой прекрасной земле. Вечерний ветер нёс с собой прохладу, но не холод.

– Вот это – тот Дуб, который является хозяином Острова, – сказала я, прикоснувшись к коре и обняв дерево. Шум листвы успокоил мои мысли, стало на какое-то мгновение тихо. Он стоял чуть поодаль и наблюдал за мной, однако, я заметила, что японец глядел с уважением на вековой Дуб, и он был для него в тот момент не просто старым деревом, но неким исполином, живым существом.

– Хашимото, подойдите к Дубу, прикоснитесь к нему, – сказала я, обратившись к своему новому знакомому, – Вы тогда поймёте, принимает ли он Вас или нет.

Он подчинился, подошёл ко мне.

– Смелее, – произнесла я.

Он обнял ствол, мы постояли так в течение нескольких минут, едва соприкоснувшись кистями рук. Листва нежно шелестела, солнце таяло в зелени, передавало свой свет душе Острова. Я видела, как Хашимото закрыл глаза, мы молчали.

– Знаете, Дуб принимает Вас, – наконец сказала я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.