Елена Чутская
Легкими шагами

I

По субботам у Тимохиных пекли пироги. С самого утра дрожжевой дух медленно растекался с третьего этажа по лестничным маршам вниз и ближе к обеду преображался в дразнящий запах равномерно пропеченной сдобы с нотками слегка подгоревшего варенья. Летом, когда поспевала ягода, варенье заменяли свежим ассорти, обильно посыпали сахаром, и от такой подмены запах делался совершенно невыносимым, вырывался из распахнутого окна на свободу, заставлял прохожих вдыхать божественные благоухания и сглатывать обильную слюну.

Пироги пекла бабушка Тимохиных, а ее зятю, Артему Сергеевичу Журавлеву, все соседи наравне с дворничихой Грушей завидовали черной завистью. Такой тихой, покладистой тещи во всем подъезде никто больше не имел. Мария Васильевна отличалась интеллигентной скромностью, кротким нравом и глубиной восприятия жизненных неурядиц, дарованной не всем, а исключительно благонадежным. Но в этом семействе все были благонадежны, и тем таинственней оказалось происшествие, в одночасье изменившее и статус семейства, и общественное мнение.

В октябрьский погожий день, именно в субботу, у Тимохиных пропала девочка Лиза. Вышла из дома, а назад не вернулась. Соседки с постными лицами несли соболезнования, шептались по углам о назревавшем конфликте, частых ссорах и давнем грехе самой Марии Васильевны, но сказать точно ничего не могли. С чьих-то слов, оброненных по недомыслию, заговорили о похищении. Детей целую неделю не выпускали во двор, в школу провожали по часам, по часам и встречали. Дворничиха Груша с пушистой метлой блюла напряженную обстановку, с утра до вечера мела у подъезда окурки и зорко примечала подозрительных элементов, праздно шатающихся по дворам.

Большого смятения в самой семье Тимохиных почему-то не происходило, а должно было – случай неординарный, из ряда вон выходящий, – пропала девочка, и никто пальцем не пошевелил, чтобы ее разыскать. Вечером первого дня Мария Васильевна все-таки побежала по дворам-подворотням, два раза зачем-то забегала в жилищное управление, просила ключи от подвала. Дочь ее Юля с малолетним сынишкой на улицу не показывалась, поочередно названивала мужу на работу и в милицию. В последней инстанции просили успокоиться, подождать, чего – непонятно, и через три дня прийти в отделение с заявлением о пропаже ребенка.

От ярости у Юли синели губы. С большим усилием она вызвонила мужа, вырвала его из лап научного совета, и через полчаса ошарашенный новостью и бездействием правоохранительных органов Артем Сергеевич вместе с тещей бегал по соседним дворам, осматривал подъезды и рвался в подтопленные подвалы, по три раза уже проверенные Марией Васильевной.

На вторые сутки объявилась милиция. Двое мужчин с серыми лицами в прокуренных кожанках не торопясь прошли по квартирам, поспрашивали соседей и предполагаемых подруг, долго всматривались в виноватые лица. Ничего. Никто не видел, никто не слышал. На третий день обученная собака по кличке Пальма, обнюхав девичий ботинок, метнулась от подъезда влево, затем вправо и с разочарованием присела возле огромной лужи под домовой аркой.

Ровно за неделю перед странным происшествием коммунальщики вспомнили об отопительном сезоне и, воспользовавшись безмятежностью выходного дня, решили проверить годность ржавых труб. Трубы давления не выдержали, благополучно потекли. Прямо на выходе со двора собралась грандиозная лужа, правда, мелкая, но по ширине от стенки до стенки, обойти невозможно. Мальчишки пускали в ней бумажные кораблики, крушили целые флотилии, и кто-то из активистов кирпичами выложил мостки. Ходили по ним, как по болотной гати, не надеясь на скорое осушение. Потому что все трудовые резервы во главе с управдомом латали трубы. Вот-вот ждали первые заморозки.

По кирпичам Пальму водили до самого вечера, но собачье дефиле себя не оправдало. След обрывался возле лужи, а возле трансформаторной будки, где Лиза остановилась всего на секундочку, след ее за три дня успели залить мочой дворовые коты и бомжи из соседнего сквера. Спросить пятилетнюю Люсю из двенадцатой квартиры никто не догадался, а если бы спросили, то Люся с удовольствием бы ответила, что с пропавшей Лизой она столкнулась именно возле трансформаторной будки и даже поинтересовалась: «Куда бежишь?», но неопределенный ответ «на кудыкину гору» мало чем мог помочь оперуполномоченным и Пальме в частности.

– Легкие шаги у девочки, – сокрушался младший сержант опергруппы, подбадривая собаку. – Ну, Пальмуша, милая, ищи, ищи…

Невольно чувствуя за собой вину, овчарка смотрела преданно и печально. Поздно спохватились, если бы сразу, а через три дня – какие следы!

После неудачных розыскных мероприятий по всему району волонтеры с ответственными лицами расклеили нежные, трепещущие на осеннем ветру листки с лицом приятным, овальным, с чуть раскосыми глазами и глубокими ямочками на щеках. «Разыскивается… 13 октября… ушла и не вернулась… 1989 года рождения… всех, кто видел, кто знает…»

Никто не видел. Никто не знал. Как в воду канула, в дворовую зловонную лужу, из которой бродячие псы лакали оголтелыми стаями, а потопленные кораблики превратились в грязную жижу…

Шестой «А» лихорадило три недели. Профилактические беседы о собственной безопасности вел сам директор в надежде, что нестандартная ситуация скоро сама собой разрешится, беглянка вернется под сень родного дома, и нарекания со стороны общественности школа, возможно, избежит. Как только на гранитный пол вестибюля ступила лакированная туфелька инспектора из отдела народного образования, директорское упование сменилось тихим отчаянием. Все ожидали наказания, чувствовали – виновны без вины. Кто-то слышал, как в учительской бабушка Лизы кричала с сердечным надрывом: «Сделайте же что-нибудь!». Сделать хотели, но что именно, никто не знал. Шептали соболезнования, пожимали плечами, с чувством исполненного долга расходились по кабинетам.

Дети остро чувствовали смятение взрослых. Пубертатный период давал им особую привилегию, когда нервные окончания телесных оболочек жадно улавливали слабые колебания чужих душевных волнений. На уроках все сидели прилежно, на переменах по углам сбивались в стаи и шепотом обсуждали жуткое происшествие. Девочки убедительно доказывали, мальчики философски опровергали. Взрослые, чувствуя подвох, нахрапом пытались сломить выстроенную стену недоверия. Что-то просочилось, но сущая ерунда, никак не связывающая волнения с дисциплинарным взысканием.

В присутствии следователя кто-то вспомнил один момент, увиденный краем глаза второпях, но и малого было достаточно, чтобы любопытные взгляды полетели в сторону высокого, красивого мальчика в белом поло фирмы Lacoste. Новенького звали Влад Дроздов. Был он из приличной семьи, а в новую школу попал из-за переезда в новую квартиру. В этой семье все, включая мебель, ремонт и кредит в круглую сумму, было абсолютно новым и дорогостоящим.

Исключительная индивидуальность новенького чувствовалась во всем, в манере держаться, в развитой речи, начитанности, в способности думать прежде, чем говорить. Такой феномен потряс не только одноклассников. Уставшие от ученической тупости педагоги, особенно гуманитарии, храбро расправили плечи и наивно предлагали Влада в пример. Такое не прощалось. Но все попытки подловить его после занятий заканчивались провалом. Кто-то успевал Влада предупредить, хотя и так было понятно – кто. Девочки по естественным причинам скорейшей акселерации питали к новенькому особую слабость, и в ту минуту, когда произошло первое знакомство, освещенное его учтиво-наивной улыбкой, пара-тройка сердец дрогнула в любовном предчувствии, предательски учащая пульс. Класс разделился на два лагеря: одни хотели с Владом дружить, другие – избить до потери этого самого пульса из-за собственного бессилия составить ему конкуренцию.

Лиза стояла за правду. Ей удавалось сохранять нейтралитет и в то же время сдерживать мальчишескую ярость. Два раза его пытались подловить за соседними гаражами, но в короткой записочке, так ловко и незаметно вложенной в руку, советовали задержаться после уроков на факультативе по истории, и Влад из чувства самосохранения охотно следовал совету. В джентльменском порыве он пару раз проводил Лизу домой. Поэтому двенадцатилетние ревнивицы нелогичными, только им известными умозаключениями, связали пропажу одноклассницы с Владом и поговаривали о каком-то совсем уж невозможном инциденте, произошедшем между ними то ли в раздевалке, то ли на заднем хозяйственном дворе, но без свидетелей. Утверждали наверняка, клялись-божились, разрисовывали подробностями, украшали деталями. Влад сохранял ледяное спокойствие, вел себя предельно вежливо, только зеленый логотип поло скалился зубатой крокодильей пастью.

В учительской без посторонних ушей три раза его допрашивал следователь. Директор вызывал родителей на откровенный разговор, намекал на известные факты, но мама Влада резко отмела беспочвенные подозрения и убедительно пригрозила скандалом. Новенького оставили в покое. Нелепые слухи подавили в зародыше, не дав буйной детской фантазии переродиться в немыслимую фантасмагорию. Спустя месяц волнения улеглись окончательно.

Следствие замерло в той наивысшей точке амплитуды, когда ожидаемая развязка сама съезжала по графическому изгибу прямо в руки, но график резко оборвался. Выученную брать след Пальму человек разумный не превзошел, с похожей растерянностью просидел он над стопкой опросных листов, и где-то на третьем десятке личных анкет логическая цепь замкнулась. Всё. Тупик. Следователь покидал школу с уверенностью через месяц-два сюда вернуться, слишком крепкое директорское рукопожатие внушило ему эту мысль.

Лизу считали пропавшей без вести. Назвать ее умершей не решался даже директор, но кто-то в информационную доску возле учительской вдавил кнопкой распечатанную на принтере, любительскую фотографию с затушеванным черным углом вместо траурной ленты. Многие поверили, понесли к стене цветы, но вовремя опомнились. Листок сорвали.

Расстроенная вопиющей выходкой географичка Людмила Павловна, милая, добрейшая женщина, не могла подавить рыданий, сидела в секретарской возле фикуса и каждому поясняла:

– Чудовищно! Какая жестокость! И не смешно ведь, совершенно не смешно. Какие черствые души…

В суете никто не заметил исчезновение настоящей Лизиной фотографии с доски почета, цветной, двадцать на пятнадцать, где Лиза улыбалась широко и радостно еще два года назад, когда в начальной школе была первой ученицей, круглой отличницей. Два взбитых в суфле банта святым нимбом оттеняли наклоненную головку. Покатый лоб, косая челка, глаза торжественно печальны. Вместо фотографии на доске зияло пустое место.

Ее давно следовало снять. Фотографию. Пятый класс Лиза закончила с двумя четверками по русскому и физкультуре. Такое несоответствие дисциплин у многих вызвало глупые вопросы: а по физкультуре почему четыре, русский-то понятно, но физкультура почему? Пожимали плечами, удивлялись. Не понимали. Из отличниц Лизу безжалостно вычеркнули, а с доски почета снять забыли.

Место ее возле окна на третьей парте пустовало до ноября. Потом класс уплотнили двумя новенькими девочками, и пустое пространство, напоминающее об исчезновении целой физической единицы под номером восемь в журнале успеваемости, заполнилось и потеряло свою тревожность. К концу второй четверти, как раз перед новогодним торжеством, о Лизе ничего не напоминало. После зимних каникул появился новый журнал в зеленой обложке из кожзаменителя. Каждый, кто туда заглядывал из любопытства, Лизину фамилию уже не находил. Она тоже исчезла. Пропала без вести.

О Лизе вспоминали редко. Класс зажил буднично, и ни одна живая душа не знала, что после воскресных занятий с репетитором по английскому языку Влад садился на трамвай, проезжал две лишние остановки и, минуя ряд широких многоэтажек, нырял под дворовую арку, где от осенней лужи остались одни кирпичи. Подъезд встречал гостя протяжным эхом скрипучих петель. Глухо отзывались ступени. Тонко дребезжало в оконной раме треснувшее стекло. Влад и сам не знал, какая сила влекла его на третий этаж к коричневой двери, за которой его ждали покрасневшие от слез глаза, уступчиво-ласковый голос с трелью в верхней октаве и чуть теплые пирожки с яблочным повидлом, для него слишком сладкие. Подчиняясь ритуальным действиям, всякий раз он убеждал себя, что больше сюда не придет. Слишком долго тянулись минуты вежливого визита, слишком навязчиво предлагали ему чай и альбом, хранивший память детских лет.

Мария Васильевна завладевала гостем единолично. С порога вела в свою комнату, где на письменном столе, заставленном иконами пополам с внучкиными фотографиями, лежала ажурная, вышитая гладью салфеточка, и чашки с круто изогнутыми ручками сияли голубизной, томясь в ожидании воскресной церемонии. Случались такие дни, когда к ним заглядывала молодая женщина, удивленно интересовалась: что за мальчик, откуда? Но Мария Васильевна резко закрывала перед ее узким носом дверь, и покой их больше не тревожили. Знакомиться с Лизиными родителями Влад не спешил. Вполне хватало и того, что он был вхож в семью Журавлевых через бабушку, с удовольствием и некоторым долгом проводил с ней короткие встречи. От них светлело на душе.

Воспоминания о раннем Лизином детстве подтверждались потертыми фотокарточками, бережно вклеенными в толстый альбом. Их было много, и все они, подписанные точными датами, несли память о той, которая осталась для него загадкой, виной и острой занозой одновременно.

Мало чем могли помочь Владу эти снимки. Худая девчушка с огромными глазами то в костюме снежинки, то в русском кокошнике в обнимку с куклой, то с такой же девчушкой, только пухленькой и выше на полголовы. Лиза по сравнению с ней сама казалась куклой с точеным фарфоровым личиком, узкими плечами, в платье с пояском в горошек и оборочками по воротничку.

– Красавица наша, – вздыхала бабушка.

И Влад соглашался. Лиза, действительно, притягивала взглядом настороженных глаз, неулыбчивая, упрямая, звонкая как струна. Стойкий оловянный солдатик.

– Она вернется, обязательно вернется, – уверяла Мария Васильевна, подливая в широкую чашку густую заварку.

И Влад снова соглашался. Должна вернуться! Иначе как он будет жить с феноменальной способностью говорить одну сплошную правду и одновременно лгать, стоило лишь кому-нибудь из ребят в классе напомнить о Лизе Журавлевой. Они не верили ему и правильно делали.

В светящихся витринах он ловил свое вытянутое лицо, скользящее в отражении, и ненавидел себя за трусость. Материнские слезы связали его по рукам и ногам. Он обещал матери, что ни одна живая душа не узнает о том, что он натворил. Глупое, случайно вырвавшееся слово по существу разрушило две жизни – его и Лизину.

Первое время он верил, что повстречает ее прямо на улице, оглядывался на каждую девочку, примечал легкое сходство, и моментами его сердце обмирало. Прежде чем заснуть, долго смотрел в черный квадрат окна и представлял, как узнает ее в толпе или в трамвае, на автобусной остановке или у входа в кинотеатр. Вцепится в тонкое запястье и силой приведет домой, а потом попросит прощение у всех и, в первую очередь, у Марии Васильевны.

– Она непременно отыщется, – шептала бабушка на пороге, провожая гостя.

И Влад свято верил в теорию случайных совпадений.

Напоследок Мария Васильевна касалась его руки, и теплая волна проходила через все тело, связывала их одной болью, объединяла общей тайной. Ни он, ни она в похищение не верили, а то, о чем знали, произнести вслух боялись, уступая друг другу первенство признания. Каждый нуждался в сочувствии и утешался воскресным чаепитием с мыслью о том, что в следующий раз будет вознагражден радостным известием. Время шло, а известие запаздывало.

В семнадцатую квартиру Влад ходил всю весну. Летом родители увезли его в Ригу, к морю, к родной бабушке, а осенью его ждала новая школа с математическим уклоном. Наконец-то Влад нашел равных по духу. При университете открылись курсы юных программистов. Ноутбук с четырехъядерным процессором и тонкая брошюра Джеймса Гослинга круто завернула линию жизни по восходящей спирали, и ничего кроме языка Java с новейшими дополнениями Влада больше не интересовало.

Образ сероглазой девочки постепенно стерся, как стирается проливными дождями летняя грязь на оконном стекле. Одним снежным вечером, когда из-за непогоды трамваи торопились в депо, безжалостно высаживая пассажиров на произвол судьбы, на углу театрального сквера, где всегда многолюдно, он столкнулся с худенькой девочкой в широком пуховике с чужого плеча и Лизу в ней не признал. Лишь мелькнули колючие серые глаза с легкой насмешкой.

Ночью он долго ворочался в смутной догадке. Что-то едва уловимое почудилось в случайном взгляде.

На следующий день с легким беспокойством Влад вошел в знакомый подъезд.

Дверь открыл маленький мальчишечка с жиденькими завитками светлых волос на голове, подмышкой огромный грузовик. Открыл и уставился не моргающими глазами. В коридор выходило три двери. Одна, распахнутая настежь, освещала сумрак прихожей дневным холодным светом. На шум вышла знакомая женщина, подхватила ребенка на руки, но тот закапризничал и вместо того чтобы залить материнское плечо слезами, укусил его. Началась тихая борьба. Влад стоял перед дверью, не решаясь сделать шаг, ждал появления Марии Васильевны.

– Вы к Артему Сергеевичу? – Вопрос прозвучал слишком резко.

Его не узнали. И хорошо. Он хотел сказать, что ошибся дверью, хотел извиниться и уйти, но подготовленные заранее слова вырвались:

– Здравствуйте. А Лиза дома?

Уже по тому, как женское плечо безнадежно уткнулось в полосатые обои, ища твердую опору, а руки сильнее прижали к груди малыша, Влад почувствовал ответ прежде, чем его услышал. Догадку подтвердил отрешенный взгляд, застывшее лицо, а слова повисли в воздухе огненным сгустком, слишком маленьким, чтобы испугаться, и слишком горячим, чтобы принять.

– Лизы нет.

– Разве ее так и не нашли?

– Нет.

От невидимого жара в его груди нарастал такой же горячий ком, подступал к горлу и грозил разорвать изнутри. Опомнился Влад на улице. Далеко не пошел, забился в укромный уголок за трансформаторной будкой, жадно глотая ртом морозный воздух, и разрыдался громко, протяжно, по-девчачьи. Слезы утешения не принесли.

II

Дочь Марии Васильевны, Юленька, скромная, усидчивая лаборантка с кафедры тропических растений, после аспирантуры так в лаборантках и осталась. В судьбе Юлии сыграла важную роль диссертация о повышении урожайности цитрусовых в средней полосе России, применить которую на практике было невозможно. Апельсины под Брянском или Самарой без теплиц не росли. Но смелые проекты поддержал заведующий кафедрой Артем Сергеевич Журавлев. Сначала одобрил провальную диссертацию, а через время и всю Юленьку в целом, заверив девушку в искренности чувств и серьезных намерениях. Злые языки пророчили профессору скорую отставку, но время выдалось новое, беспринципное, на старые постулаты все плевали, а кто плевать отказывался, того в научный совет не приглашали.

Разница в возрасте молодых смущала только тех, кто о ней знал наверняка, остальные, непосвященные, просто завидовали. Юленька в свои неполные двадцать пять за модой не гналась, одевалась простенько, совсем без вкуса. Косметикой не злоупотребляла, разве что губки немного подкрашивала польской неброской помадой и глаза подводила черным карандашом, оживляя бесцветные ресницы. Волосы ради практичности собирала в тугой пучок, частенько теряя шпильки в оранжерее. Стройная, гибкая, в белом лаборантском халате совершенно неприметная, она жертвовала собой ради науки, и бессонные ночи незамедлительно проявлялись на миловидном лице темными кругами. Первая молодость уходила от Юленьки стремительно, словно за нею кто-то гнался. На смену заступала ранняя зрелость. Лишь халат оставался неизменным, в двух местах проеденный серной кислотой. Тем не менее, шестнадцать разделяющих лет незаметно между ними сократились, когда Артем Сергеевич сменил деловой костюм на джинсы и легкий пуловер из кашемировой пряжи. Бледно-палевый цвет нежно оттенял его первую седину.

Отношения между свекровью и невесткой с первого дня знакомства ступили на зыбкую почву, хотя ради мужа Юля изо всех сил старалась разногласия сгладить. Материнский эгоизм Киры Львовны оказался стойким, а главное, вредил обеим сторонам. По ее мнению, Юле полагалось незамедлительно с наукой распрощаться и заняться мужем, домом, будущими детьми – вить гнездо, кормить птенцов. На таких неоспоримых условиях Кира Львовна и отдавала единственного сына в чужие руки. Артем был для нее смыслом одинокой жизни и чаянием надежд, которым еще предстояло сбыться. Но после шестидесяти желания матери странным образом раздвоились, хотелось и внуков понянчить, и бразды правления из рук не упустить.

Мать пророчила обожаемому сыну увлекательную, насыщенную мировыми открытиями судьбу. Остальное виделось побочным дефектом слабой мужской физиологии, в том числе и жена с детьми. Однажды от такой обузы Кира Львовна спасла Артема самым натуральным образом, но для этого в срочном порядке им пришлось переехать из Екатеринбурга в Краснодар.

Большой грех лежал на материнской душе, но Кира Львовна несла его стойко в надежде, что семейное благополучие все оправдает. Страница мимолетного романа, едва не запятнавшего репутацию сына, перевернулась легко и быстро позабылась. В дальнейшем ни сын, ни мать ни разу о ней не вспоминали, а если и вырывалось лишнее слово, то с явным раздражением.

Усилия, потраченные на сохранение душевного покоя, пошли прахом, когда сын привел домой для знакомства новую лаборантку. Пока пили чай, Кира Львовна тщательно взвешивала все «за» и «против». Положительного набралось больше, и самой козырной картой, выпавшей из колоды в утренний пасьянс, оказалась Юленькина молодость. Если катастрофу нельзя было предотвратить, из нее стоило извлечь наибольшую выгоду, – решила Кира Львовна. Юля принесла свекрови полное разочарование.

К сорока годам Артем Сергеевич достиг определенной житейской мудрости и обладал редким умением обходить в семейных отношениях подводные камни. Он был добр, отзывчив, занимался любимой наукой, и вся другая параллельная жизнь, с наукой не соприкасаемая, отходила во владения Киры Львовны. Материнские условия повергли Артема Сергеевича в легкий ступор. Он хорошо представил, как вечерами будет метаться между двумя любимыми женщинами, каждой угождая, постепенно теряя собственное лицо и самоуважение. Перспектива не радовала.

Отцами они были обделены одинаково с той лишь разницей, что отец Артема Сергеевича умер от сердечного приступа, а Юлин, когда ей не исполнилось и пяти, ушел к другой. Такой существенной детали за давностью лет Тимохины не вспоминали. Свое мнимое вдовство Мария Васильевна несла степенно, и все в него верили. Но с практической стороны тещин характер оказался мягче, уступчивей. Счастье дочери виделось Марии Васильевне в той хрупкой гармонии обоюдного согласия, где любовь не терпела вмешательства и пошлой диктатуры. Юленьке она так и предложила: «Места хватит, живите». Назавтра с чемоданом, тяжелой связкой книг и с легким сердцем Артем Сергеевич переехал к жене и теще.

У Марии Васильевны и без высшего образования хватило ума не лезть в молодую семью. Зятя она немного побаивалась. Из рассказов Юленьки он выходил человеком умным, со всех сторон уважаемым. Профессорское звание добавляло священному союзу твердый гарант. Материнское сердце, млея от счастья, грелось у любовного костра и с благоговейным трепетом откликалось в ответ, если от него требовали посильной помощи. Когда Юля засиживалась в лаборатории, Мария Васильевна выручала с ужинами. Творожная запеканка на пару получалась у нее просто изумительно.

Работа в газетном киоске «Союзпечати» давала Марии Васильевне хоть и малую, но финансовую независимость, до выхода на пенсию оставалось три года с небольшим. В сокровенных мечтах, наполненных предчувствием радости, виделась ей тихая старость с внуком, а Бог даст, и с двумя.

Все устроилось чудесным образом. К большому недовольству Киры Львовны втроем Журавлевы-Тимохины зажили дружно, одной семьей на тещиной жилплощади в ожидании собственных квадратных метров. В конце восьмидесятых Артем Сергеевич успел вступить в жилищный кооператив. Университетская очередь на квартиры продвигалась жутко медленно.

Замужество пошло Юленьке на пользу, но исследовательский пыл за всеми амурными делами не угас. Первую половину дня она просиживала на открытых лекциях по скрещиванию цитрусовых сортов, вторую – вертелась в лаборатории с готовностью служить на благо науки, а вечерами под настольной лампой корпела над фолиантами биологических исследований и мечтала о будущих открытиях, тем более что биология как наука не имела ни конца, ни края.

Молодую жену Артем Сергеевич из должностных соображений перевел на кафедру животноводства. И пока проворные девичьи руки перемывали пробирки, пузатые колбы, чашки Петри и всякую стеклянную дребедень, Артем Сергеевич своими холенными белыми руками планомерно притворял в университетскую жизнь авантюрный план. Всеми правдами и неправдами пристроил лаборантку в опытно-экспериментальную группу по свиноводству. И хотя ботаника с зоологией точек соприкосновения практически не имели, спустя год Юля доросла до заведующей лабораторией, а диссертация о кормах, подтвержденная кропотливыми опытами, преподнесла первую ученую степень. Глубокие знания о клевере все-таки пригодились.

Но ровно через год Юлю интересовали пеленки-распашонки, сцеживание собственного молока, а не коровьего, и время стерилизации стеклянной тары для прикорма. С той же усидчивостью, с которой она корпела над пестиками марокканских мандаринов, профессорская жена принялась выпестовать трехкилограммовый приплод и немало в этом деле преуспела. Спустя полгода Артем Сергеевич прогуливался с коляской вдоль университетской липовой аллеи и с гордостью являл миру упитанную девочку с соской в алом бантике кукольного рта. Девочку назвали Лизаветой.

В декретном отпуске, разрываясь между ребенком и домашними делами, имеющими исключительную особенность не заканчиваться, а лишь копиться, Юля завидовала мужскому превосходству. Распоряжаться собой она была уже не вправе. Дни и ночи летели под откос гружеными составами, пронзительно скрипя на крутых поворотах. Зависимость от орущего существа она ощущала остро, под вечер даже болезненно, а бессонными ночами мечтала выспаться. Толстые книги по селекции пылились на подоконнике без надобности.

Юля скучала по работе. Раз в неделю вырывалась из домашнего ада в оранжереи, чтобы надышаться влажным тропическим воздухом. Там она по очереди обходила зеленых питомцев, удивлялась результатам своих же опытов, а посмотреть на новый гибрид цитрона, доставленный из подмосковного хозяйства, прибежала прямо с коляской. Лизушкина зубная температура ее не остановила.

В тот же день удивительный гибрид завладел научными помыслами декретницы, обещая диссертацию с солидной надбавкой к зарплате, если удастся повысить его урожайность. Через два месяца, когда Лиза уверенно стояла на ножках, Юля упала перед матерью на колени и запросилась на работу. Мария Васильевна отказать не смогла.

С годовалого возраста Лиза отчетливо запомнила детсадовский запах горелой каши и кроватный ряд, разделенный ровным частоколом перегородок. Границы дозволенности в казенном заведении и определялись теми самыми перегородками, ступенями, цветочными клумбами, ясельной беседкой от дождя, но Лиза желала большего. Пошла она рано и ходила сама без чьей-либо помощи, смело открывала двери, не спрашивая на то разрешения. Говорить Лиза не хотела, на согласие кивала, на отрицание выставляла вперед руку, а голову отворачивала, капризно гримасничая, кривя губки. Плакала редко, исключительно, если не исполнялись желания, и к двум годам странным образом все ее понимали без слов. По взгляду.

Юля чувствовала перед дочкой вину. Но на подоконнике множились горшки с привитыми черенками, на балконе в эмалированной зеленой кастрюле благодарственно тянулся к солнцу Cítrus médica Sarcodáctylis, наклевывались первые бутоны. Некоторые подопытные экземпляры заведующая брала домой под личную опеку, не доверяя тонкие привои безразличным лаборантским рукам.

Вечерами после работы Юля по привычке надевала серый халатик и подолгу возилась с лимонами, словно мало ей было целого дня на исследование свежих срезов семядоли, на определение количества витамина C, лиметтина, бергаптена и той химической чепухи, не имеющей к трехлетнему ребенку никакого отношения. На дочь времени всегда не хватало. Домашние заботы забирали те крохи, что оставались после наглых лимонов. Но Лиза не роптала. Ходила за серым халатом по пятам и глубоким взглядом серых глаз пыталась пробудить материнскую совесть.

Иногда совесть просыпалась, и тогда кружились по кругу лошадки, на палочку вилась сахарная паутина, а ванильное мороженое нежно таяло во рту. Счастье приходило по воскресеньям, с солнечными лучами врывалось в окно, а исчезало под вечер, когда лимоны просили полива.

Родительская любовь к ботанике Лизе не передалась. В три года она знала своих врагов в лицо. Летом те нежились на южном окне, зимой благоухали под фитолампами, а главный враг в зеленой кастрюле занимал половину застекленной лоджии и молча сносил ее подлые шалости. Оголение стеблей вызывало у Юлии особое беспокойство. Листок не успевал набрать полную силу, как оказывался на полу. Цветочные почки завязывались и на второй день опадали, хотя органика вносилась регулярно. Никто не мог застать Лизу на месте преступления, но на нее и не думали.

Любовь отца отчасти замещала материнскую. Перед сном Лиза с дозволения липла к отцовскому боку, вдыхала свежий запах земляничного мыла и, пока мягкая рука поглаживала ее упрямую головку, сосредоточенно рассматривала возле родных глаз морщинки, глубокую бороздку на лбу и слушала. Рассказ был всегда один и тот же. Как сядут они втроем на электричку, как поедут к синему морю, к белому солнцу. Мечты усыпляли бдительность и быстро забывались. Через день новый листок облетал с ветки.

С трех лет Лизу водили по врачам. Из всех знакомых детей молчала только она. Такая особенность вызывала у взрослых открытое сочувствие. Врачи разводили руками, выписывали лекарства, но Артем Сергеевич выбрасывал рецепты в первую попавшуюся урну.

– Такими таблетками только печень гробить.

С ним не спорили.

Волнения улеглись, когда Лиза проявила любопытство к азбуке. Два дня рассматривала она картинки, затем взяла оранжевый карандаш и обвела весь алфавит. С того дня Артем Сергеевич каждый вечер приносил новую книжку, и Лиза с огромным удовольствием ее размалевывала.

Знакомый доктор, с которым Мария Васильевна была на короткой ноге, заверил однажды, что причину стойкого мутизма следует искать внутри семьи, намекал на противостояние и лечить советовал не таблетками, а словесным общением. Но от долгого разговора у бабушки кружилась голова, а пустословие заводило ее в такие непролазные дебри фантазий, что однажды подслушав у дверей, Артем Сергеевич предложил теще читать книжки. На семейном совете выбрали Пушкина.

После ужина Мария Васильевна подхватывала свою немую кровиночку на руки, сажала в сбитые подушки и читала незабвенные строки. Через месяц все сказки Лиза знала наизусть, но такую особенность не знала бабушка и продолжала нашептывать на ушко старушечьи желания, а золотая рыбка неплохо с ними справлялась.

Одним зимним вечером свершилось чудо. Вернее, сразу два. Cítrus médica Sarcodáctylis самоопылением завязал первый плод, а Лиза произнесла первое слово. Вернее, тоже два. В тот вечер бабушка со вздохом закончила в сотый раз сказку о золотой рыбке и невольно посетовала:

– Вот бы и нам, Лизушка, рыбку такую заиметь.

На что внучка ответила:

– Хорошо бы.

И через межкомнатное окно показала Cítrus médica язык.

Наутро Мария Васильевна поставила опару, весь день на радостях пекла пироги с яблочным вареньем. На праздник позвали и бабушку Киру. Та пришла с дорогими подарками, много разговаривала о политике, в которой ничего не смыслила, но благодаря телевидению сыпала очевидными фактами и восхищалась кулинарным талантом хозяйки. Лиза видела вторую бабушку так редко, что принимала ее за участкового терапевта, немного куксилась и пряталась за спину отца. Разговор протекал в ее присутствии, но по существу без нее. Все попытки добиться хоть одного слова ради подтверждения положительной динамики провалились с треском.

Прощаясь, Кира Львовна изрекла уж совсем странную фразу: «Бог не Тимошка, видит немножко», и с крестным знамением поцеловала сына в лоб. У Юли после ухода свекрови случилась тихая истерика, а Лиза – без вины виноватая – впервые почувствовала материнскую беспомощность и отчасти свою исключительность. Вечером она засыпала с новой куклой в кружевном чепце, в белых носочках. Кукла моргала глазками, говорила слово «мама», пахла дорогими духами, очень приятными. Куклу Лиза окрестила Кирой.

Недолго у Тимохиных длилось праздничное настроение. Лиза оказалась ребенком не болтливым. Все ждали от нее миллион вопросов: что, как и почему. Но тот возраст, когда рот у малышей не закрывался, а родительская голова пухла от нудных приставаний, Лиза спокойно перешагнула. Разговаривать она не любила, больше слушала и много думала. Раздумья проистекали из наблюдений. Куда бы Лиза ни попадала, всегда находился объект, достойный ее внимания, и наблюдать за людьми было всего интереснее. Она и в детском саду играла с детьми исключительно интересными.

Минуя ранее младенчество, ставшее к пяти годам смутным воспоминанием, в средней группе Лиза открыла для себя всю прелесть коллективного общения. Первым делом она завела знакомство с нянечкой – опрятно причесанной женщиной с особенной походкой. Няня Клава волочила левую ногу, переваливалась с боку на бок, и широкие бока ее напоминали лодочные борта. В приготовлении обеда Лизина немота только помогала, сосредотачивала на главном. На каждый стол раскладывала она хлебницы, вилки-ложки, тарелки с котлетами и картофельным пюре, и компот разливать половником по кружкам ей тоже позволялось, а больше никому. В саду Лизу любили за спокойный нрав, молчаливую рассудительность и некоторую взрослость, которая моментами в ней просматривалась. На прогулку она одевалась первая и помогала одеться последним, медлительным. Первая брала в руки мяч, скакалку, мелок и разрисовывала асфальт, чтобы другие девочки становились в очередь на «классики». Первая в кроватку на тихий час ложилась, первая вставала и в новогодний хоровод становилась тоже первая, только не пела, стихов не читала. Подарок ей и так вручали первой.

Мнимую немоту Лиза с удовольствием выдавала за настоящую. Польза от этой детской шалости была немалая. Заручившись от воспитателей особой благосклонностью, Лиза пользовалась некоторой привилегией, заключавшейся в дозволенности, в безнаказанности. Наказывать-то ее было и не за что, но изъян выделял ее среди других – одинаково развитых.

Все девочки из группы ходили у Лизы в подружках, но самая любимая – болтливая, немного бесноватая, – отрывала куклам головы и воспитателям дерзила прямо в глаза, а за глаза так и матерно. Звали ее Махой. Имя Мария не шло ей совершенно, а «Маха» подходило по всем параметрам. Лиза подружке завидовала, подражать не подражала, но всякий раз, когда бунтарку ставили в угол, одобрительно подмигивала. Дружбе их все удивлялись, особенно бабушка.

– И что ты, Лизушка, в ней нашла! Другие девочки куда лучше.

Но профессорская дочка горой стояла за нажитую под пьяную лавочку дочь торговки с колхозного рынка, уступать и не думала. Маху из детского сада вечерами забирал отец – стеснительный мужичок средних лет с красными глазами от постоянного пьянства. Один раз пришел с кровавым синяком промеж глаз и виновато жался у дверей, пока дочь надевала пальто, шнуровала ботиночки.

– Итить мясо вчерась проворонил, сгорело все, так мамка ему противиняком по харе… у-у-у, нелюдь…

Лиза знала, что Маха на самом деле на отца не злилась, а всего лишь повторяла материнские угрозы. Сама же сильно его любила за ту бессловесную доброту, которая проявлялась в его стыдливой покорности, и про себя жалела. Побои в семье были частым делом, но дралась всегда мамка, а папка все терпел из-за большой любви.

Отличалась Маха грубоватыми повадками. Руки ставила, как штангист перед подъемом стокилограммового веса, широко, с упором, локтями наружу. При этом плечи выступали вперед, а на шее вздувались крупные прожилки вен. Мериться с Махой силой никто не решался, даже мальчишки. Рядом с ней Лиза казалась тростинкой, дунь и переломится.

Маха все делала с первородной жадностью, с некоторым азартом. Сравнивала, как у других, и обладала нескромным желанием победителя, но победы ей перепадали редко. Пела Маха грубо, в ноты не попадала. В танцах отставала, наступала партнеру на ноги, а карандаши в ее руках сами ломались от сильного нажима. В одном никто не мог Маху превзойти – в аппетите. Лиза, зная за подругой такую слабость, картофельного пюре накладывала ей больше, полнее наливала компота, а в кармашек платья прятала лишний пряник. Маха слыла сладкоежкой, ела жадно, запивала взахлеб, жуя быстро и быстро глотая. Повадки ее бабьи Лиза поначалу пыталась даже перенять, до того у Махи выходило все ловко и слаженно, по-хозяйски. Но дома заметили странность, вовремя пресекли.

– Что ты, Лизушка, ложку всей пятерней ухватила. Пальчиками, пальчиками возьми…

Вдвоем им было хорошо. Дочки-матери разыгрывали как по нотам. Маха легко вживалась в роли сложные, требующие емких монологов с нецензурным добавлением. Лиза играла роль покорную, уступчивую, где слова были совершенно не нужны. Вдвоем им было весело, и смех часто обоюдно-радостный благословлял их союз. Многие детишки просились в игру, но в закуток, отгороженный стульями, посторонних не допускали. Маха ревностно следила, чтобы никто не увел у нее Лизу – единственную девочку, с которой она подружилась.

Дуэт распался, когда в группу поступил мальчик Виталька. Лизе новенький сразу понравился редкой индивидуальностью: вместо верхней губы – заячья, вывернутая вовнутрь, словно кто ножом вырезал, черная дыра зияла под носом, иногда подтекала. К новичку Лиза присматривалась два дня, на третий сама подошла, взяла за руку и отвела в закуток. Образовалось у них трио: немая, малахольная и юродивый. Ради Витальки девочки пересмотрели игровой репертуар, добавили персонажей, но классика возобладала. Дети копировали взрослых, светлыми душами примечали тонкости семейных отношений, и от этого игра казалась еще интересней.

Маха главенствовала с упоением. Как заправский режиссер перед завтраком распределяла роли и уже дальше строго придерживалась утвержденного сценария. Реплики придумывала на ходу, монологи проговаривала четко, за всех озвучивала тройственное действие, пользуясь всеобщим доверием. В житейском опыте Махи никто не сомневался.

Новый друг оказался щедр на доброту и покорность, как и ее отец. «Женой» Маха старалась быть заботливой и справедливой, намного лучше мамы Любы. Вместе с Лизой она заботливо подтирала «мужу-отцу» слюну, вытекающую из черной дыры, подкармливала припрятанным с обеда белым хлебушком, ревностно опекала от назойливых мальчишек. Моментами Виталька из-под девчачьей опеки взбрыкивался, уходил «в люди», но через время возвращался. Тогда Маха с победоносным видом вручала ему красную машину и на зависть мальчишкам назначала главным пожарным.

Отработанные на куклах, голых пупсах и плюшевых медведях игры понарошку с появлением Витальки утратили первоначальную прелесть. Девочек настолько захватил неизвестный доселе натурализм, что бедный Виталька подчас раздваивался между громкими повелениями «жены» и немым укором «дочери». Тогда он бросал игру, садился на стульчик и дулся. Практичная Маха давала ему время, терпеливо выжидала, потом меняла тактику, и все начиналось сначала.

В игре Лиза забывала о проклятом мутизме. Увлекшись процессом, она иногда вставляла свою немногословную реплику, и преданная Маха в угоду соглашалась. Иногда они о чем-то шептались в уголочке, сидя на корточках, словно заговорщики, чтобы никто не подслушал. Вечером, когда за Лизой приходила бабушка, воспитательница победоносно докладывала:

– Девочка ваша сегодня разговаривала!

По дороге домой на радостях Мария Васильевна покупала любимые внучкины пирожные безе «лимончики», обсыпанные желтым сахаром. И Лиза с удовольствием поедала ненавистные прототипы настоящих в пупырчатой кожуре, созревающих на подоконнике.

Дома Лиза продолжала молчать. Объяснение такой закономерности не могли дать ни родители, ни сама Мария Васильевна, хотя отношения с внучкой у нее были самые доверительные, если не тайные. Укладываясь спать, Лиза шептала бабушке на ухо «спокойной ночи», благодарила за пирожные и чмокала в сухую щеку. Потом в комнату заходила Юля. Приносила с собой запах цветочных духов, легкое смятение и немое оправдание. Нежно касаясь девичьих волос, взъерошенных подушкой, она приглаживала челку и что-то спрашивала, тихо роняя пустые слова. Этих приходов Лиза и ждала, и боялась, всякий раз притворялась спящей.

Весной случилось чудо. В лечебных целях по совету психотерапевта бабушка принесла в дом щенка, вислоухого, потешного, с черным носом и белым хвостом. Принесла самовольно, ни с кем не посоветовалась, когда зять отбыл в Москву на симпозиум, а Юля возвращалась с работы так поздно, что на домашние дела времени совсем не оставалось. Неоконченная диссертация ждала своего звездного часа под грудой отчетности, пока экзотический фрукт привыкал к новому климату, терпеливо сносил экспериментальные издевательства. Повышать урожайность привитые подвои отказывались. Юля билась над естественным опылением, но пчелы, выпущенные в теплицах, по вполне закономерному желанию просачивались наружу, чтобы опылить дикую, ароматную алычу на соседнем поле, и назад не возвращались. Станция несла убытки. Пчелы стоили бешеных денег, а главный бухгалтер отказывался платить по счетам за новые ульи. Все ждали возвращения Артема Сергеевича, за ним, как за главой научного совета, оставалось последнее слово.

Всю неделю, возвращаясь из садика, Лиза самозабвенно возилась со щенком. Живая игрушка доставляла много хлопот, восторгов и того непредвиденного счастья, которого и не ждали, и не просили.

Взрослые отношения детскому разуму не поддавались. Из осторожности Лиза в свое счастье не верила. Бабушка всегда учила слушаться папу и на все в первую очередь спрашивать у него разрешение. Сама же частенько раболепствовала перед собственной дочерью. Иногда ее преданность походила на унижение, естественное для Юли и непонятное Лизе. Бабушка по доброте душевной пыталась угодить всем, временами раздваивалась, даже троилась в угоду семейному спокойствию. Несмотря на все ухищрения Марии Васильевны, Юлино решение оказывалось основополагающим, и такой порядок вещей почему-то всех устраивал. Взрослая игра иногда доходила до абсурда, имела противоречия, но столь незначительные, что их предпочитали не замечать, а на удивленный внучкин взгляд бабушка поясняла:

– Ну так надо, Лизушка, так надо.

Неделя пролетела быстро. Под строгим материнским взглядом Лиза расчесывала щенку чубатый хохолок, кутала в старенький шарф, укладывала в кукольную кроватку, но «сыночек» спать не хотел, грыз коридорный коврик, потешно перебирал кривыми ножками, а куцый хвостик маятником метронома отбивал дареное счастье. Еще щенок ходил мимо лотка, и в последнем материнском слове это сыграло решающую роль. Биология с зоологией в семье Тимохиных не сочеталась. К приезду Артема Сергеевича о суматошном жильце не осталось и следа. Заменили коврик, отмыли паркет, лоток выбросили. На память о тихой радости у Лизы остался клок вычищенной белой шерсти, спрятанный под подушкой.

На этот раз противостояние почувствовали все. По приезде отца Лиза не кинулась на шею обниматься, проигнорировала вкусные гостинцы, новое платье надела и тут же сняла. Весь вечер в родительской спальне звучали голоса, и отцовский бас заметно подавлял материнское сопрано. К соглашению пришли быстро. На следующий день в квартире завелась новая живность – круглый аквариум с тремя рыбками, одна – золотая. Врачебная установка не сработала, как ни старайся, с рыбами много не поговоришь. Вуалевые хвосты плавно мутили воду, игриво струились кислородные пузырьки. Выпуклыми глазами рыбы таращились через стекло, ритмично открывали рты, и самая волшебная из них выполнять желания отказывалась. Домашние лимоны благоухали, отменно плодоносили, а вызревшие нарезали тонкими дольками и по субботам подавали к чаю.

В конце летней сессии в университете произошли значительные кадровые перестановки, но Артема Сергеевича, ожидающего обещанного повышения, они не коснулись. Ему давно пророчили место проректора по научной работе, но из министерства прислали молодого, подающего надежды, и надежды Артема Сергеевича не сбылись. От обиды он запросил отпуск, вполне заслуженный перед наукой и университетом, к отпуску добавили солидную премию, на которую теща сразу же положила глаз. По ее мнению, кухня давно требовала ремонта, хотя бы косметического. Приобретенный во времена семейного благосостояния Тимохиных гарнитур разваливался на глазах, выцвели обои, закоптился потолок. Юля все грозилась достать из чуланчика стремянку и сорвать к чертям блеклые обои, но к тому времени с группой таких же, как она, неугомонных ботаников уехала в Сочи за новыми подвоями.

Чтобы не заниматься ремонтом, Артем Сергеевич занялся Лизой. С тещиного благословения отпуск его завертелся на парковых каруселях. Сначала на лошадках, затем на жирафах. Посетили новый зоопарк с гиппопотамом, покатались на лодке с веслами, покормили уточек, объелись сладкой ваты, мороженого и даже умудрились сгореть на солнце, позабыв дома панаму. Сходили в кукольный театр.

В просторном фойе перед спектаклем миловидная тетенька завлекала ребятишек воздушными шарами, расписными матрешками и куклами. Одна кукла сильно отличалась от других. Узкие ножки и ручки в ромбовом трико, курточка с бубонами вместо пуговиц, на голове пестрая треуголка с настоящими колокольчиками. Звали куклу Арлекин. Улыбка ее хамоватая и огромные черные глаза с хитрым прищуром чем-то напоминали Маху.

Прозвучал третий звонок, а Лиза от витрины не могла оторваться.

– Хочешь? – спросил отец.

– Хочу! – выдавила дочь.

Инструкция к странной кукле прилагалась.

С длинными запутанными нитями к сочленениям колен, локтей и плеч Лиза разобралась без посторонней помощи. Голова крепилась к крестовине неподвижно, но при желании кивала, какой-то невидимый рычажок этому способствовал. По росту Арлекин доходил до Лизиного плеча. Марионетка оказалась самой настоящей – паркетной. Управлять такой было неудобно даже с приподнятыми руками, но с табуретки все выходило замечательно. Арлекин взмахивал ручками, топал ножками, содрогался в немом хохоте, с ним смеялась и Лиза.

Новый друг появился кстати. Он заменил и детский сад, опустевший в летние месяцы, и Маху, которую мать отправила до осени в деревню к родне. Оставшись самой себе предоставленной, Лиза, к удивлению взрослых, проявила небывалую ответственность, и пока бабушка вела с отцом тихую борьбу, настаивая на побелке кухонного потолка, с утра до вечера упражнялась с куклой.

С виду ничего особенного не происходило. С куклами Лиза играла и раньше, прилежно одевала, кормила, в хорошую погоду выгуливала в песочнице, вечером укладывала спать. Куклы четко исполняли все требования, беспрекословно повиновались желанию хозяйки, хлопали жесткими ресницами, пухлыми ротиками улыбались в ответ. Вздумай хоть одна из них взбунтоваться, тут же получила бы строгий выговор, но гладкая пластмасса равнодушно мерцала розовым теплом штампованных лиц. Куклы быстро надоедали.

С Арлекином выходило все по-другому. Эти подвижные ручки и гибкие ножки составляли иллюзорную целостность живого существа, причем нижняя губа ходила ходуном, а черные пуговки мельтешили в стеклянных глазницах. Лизе приходилось постоянно приноравливаться к марионеточному настроению. Главенствовать в столь неравном дуэте не получалось. Кукла попалась ей такая капризная, что требовалась немалая сноровка в преодолении спорных моментов, когда Лиза ножку в ромбовом трико направляла вправо, а она, словно назло, ступала влево.

Они испытывали терпение друг друга. Когда путались нити, узелки выскакивали из прорези, а ручки выкручивались в ключицах, Лиза ненавидела куклу всем сердцем и всем сердцем жалела, чувствуя ту боль, которую сама же нечаянно порождала. Раскрасневшись от напряжения, она бормотала под нос безобидные ругательства, больше порицая свою неуклюжесть, чем проделки Арлекина. Если ссорились, то ненадолго. Мирились конфетами. Лиза съедала за двоих. В этом странном союзе ребенок мог бы главенствовать по праву превосходства, но Лиза всегда уступала по праву той святой дружбы, зародившейся в минуту знакомства, и уступчивость считала обоюдной. Спали они вместе под одним одеялом. Лиза на своей пуховой подушке, Арлекин на лиловой подушке-думке с бабушкиного кресла. Ворочаясь в тревожном сне, Лиза задевала куклу, и тогда в ночи тихо звенели бубенчики, навеивали покой, прогоняли страхи.

Образ незабвенной Махи тускнел день ото дня. В отличие от настоящей подруги поролоновый человечек вел себя достаточно скромно, ничего не требовал, отдавался девичьим рукам доверительно, возможно, в благодарность за бескорыстную дружбу. Когда же дурашливая улыбка начинала тяготить, Лиза подвешивала Арлекина за крючок на шкафчик, и старый недруг Cítrus médica Sarcodáctylis, заметно опережающий в росте, лишался очередной завязи.

Талант перевоплощения давался Лизе особенно легко. Подражание выходило естественно, непринужденно, с детской непосредственностью и даже наивностью. И тогда куклы с плюшевыми собачками согласно купленным билетам занимали места и в немом восторге исполняли роль зрителей. После спектакля звучали бурные овации, три раза неслось многоголосое «браво». Актеры выходили на поклон, непременно требовали автора, и он являлся перед публикой, благодарно принимал цветы.

– Что там за шум в детской? – спохватывался вечером Артем Сергеевич.

– Ничего, ничего, играет наша актриса, – успокаивала теща. – Лучше не мешай.

Арлекин сотворил невообразимое. Спустя неделю Лиза заговорила. Просто, без лишнего стеснения, ярким, насыщенным для пятилетки языком, будто изъяна никогда и не было. Слово «хочу» повторялось чаще всех.

– Бабушка, хочу компота! Папочка, хочу новые туфельки! Те, беленькие, красивые, но эти красненькие я тоже хочу!

Странное дело, волшебное слово работало безотказно. К нему полагалось «пожалуйста» с «большим спасибо», но вежливость звучала в интонации, и лишний раз подтверждать ее словами Лиза порой забывала. Зато целовала бабушкины щечки, ручки и смеялась от восторга. Смеху вторили бубенцы.

Трудно было устоять перед соблазном и не заглянуть в детскую, когда там творилось светопреставление. Один раз Артем Сергеевич заглянул и пришел в неописуемый восторг. Его идея посадить вместо плюшевых зрителей настоящих так соблазнительно предстала перед Лизой, что в тот же вечер она загорелась взаправдашним спектаклем с распределением ролей, театральной занавесью и большой афишей на целый лист ватмана. С нее и начали. Лист разрисовали вдоль и поперек, повесили в прихожей на шкаф, из фантиков нарезали билеты. Роли Лиза сочиняла сама, в репетициях рождались идеи порой наивные, но трогательные, только успевали записывать.

Дату появления в доме Арлекина Артем Сергеевич обвел на календаре красным цветом. Случилось это 12 июля. Дня ждали пять лет, уже не надеялись, но чудо свершилось. День совпал с праздником Святых апостолов Павла и Петра, и только Мария Васильевна, увидав в нем промысел божий, не поленилась, съездила в Екатерининский собор и в благодарность небожителям поставила свечу, за Лизушкино здравие заказала молитву…

До конца отпуска Артема Сергеевича оставалось три дня. Кухня сияла новой побелкой, немного пахло глянцевой краской, в чистом окне играли солнечные зайчики, а над раковиной важно изгибался мельхиоровый кран – отцовская гордость – в тотальном дефиците доставленный по знакомству из далекого города Прага. На подоконнике колосилась тещина герань. Со дня на день ждали возвращения Юленьки. Командировка ее подходила к концу. Все семейство в легком волнении наносило последние штрихи генеральной уборки в ожидании оценки свершений: Артем Сергеевич – в безупречности выкрашенной поверхности, Мария Васильевна – в удачно подобранной цветовой гамме новых занавесей, а Лиза ждала мать с уверенностью, что на сей раз в соревновании с Cítrus médica Sarcodáctylis она одержит победу. К появлению главнокомандующего все фронты находились в полной боевой готовности, даже расчистили чулан от ненужного хлама, сдали макулатуру, заодно и бутылки из-под любимого боржоми.

В тот день, когда к премьере все было готово: разучены роли, из старой занавеси пошита занавесь театральная, а большая афиша из-за частого открывания дверцы шкафа успела поистрепаться, – в дверь позвонили. Лиза на каких-то полчаса дома оказалась одна. Бабушка вышла в магазин за хлебом, отца еще утром вызвали на кафедру. Дверь Лиза открыла.

Незнакомая женщина в цветастой юбке миролюбиво протягивала барбариску, и Лиза ничего странного, кроме полноватой груди в обтягивающей футболке местами мокрой, словно после проливного дождя, в тетке не заметила. От нее шел тяжелый запах пота, но незнакомка благоразумно стояла на расстоянии, устало облокотившись о стену, скомканным платком собирала со лба крупные капли.

Позабыв бабушкин наказ – посторонним дверь не открывать, Лиза по привычке и поздороваться забыла. Опешила от вида незнакомки, но предложенную конфету взяла. Любопытство ее возобладало. Женщина назвалась дальней родственницей и спросила Артема Сергеевича Журавлева. Она изнемогала от жары, и первым делом Лиза вынесла стакан воды.

– Папы дома нет.

– Как жаль! А когда будет?

И тут Лиза подробнейшими предложениями без всякого стеснения поведала многое и такое сокровенное, будто внутри прорвало плотину. Родственницу интересовали некоторые подробности из семейной жизни Артема Сергеевича. За пять минут самым подлым образом она их узнала.

Дальнейшие события едва уместились в Лизину головку. Для осознания потребовался целый год. Быстрее всех с новостью, поразившей семейство Тимохиных, справилась Мария Васильевна, видимо, над интеллигентской щепетильностью возобладал здравый рассудок, во всяком случае, дочери она так и сказала:

– По-доброму надо тут, Юленька, по-доброму.

Известие о внебрачном сыне мужа Юля выслушала молча. Случилось это в день ее возвращения из Сочи. Когда она вносила в квартиру походный рюкзак, в кухне в кругу абажура уже сидела хорошо знакомая Лизе родственница. Пили чай.

Раечка доводилась родной сестрой той, от которой семнадцать лет Кира Львовна сына своего всячески оберегала, даже не зная о ее скорой последующей смерти. С трех лет тетка воспитывала племянника вместе с родными детьми. Было у нее трое душ. Муж после вредного производства никеля остался инвалидом, денег едва хватало, а после девяносто первого у Раечки вместо квалифицированной работы осталась должность уборщицы в управлении. Завод, где она работала крановщицей, развалился быстрее карточного домика.

На судьбу Раечка не жаловалась, растила Сережу как будущую опору, лишние руки в хозяйстве – всегда подмога, если бы не письмо. Хранилось оно неотправленным по счастливой случайности в томике Пушкина много лет. Признания материнские объясняли многое и многое прощали. Адрес на конверте был выведен крупными буквами. Как его раздобыли, так и осталось тайной, хотя подозрения падали на Киру Львовну. Сережа сам нашел конверт, когда по литературе задали «Евгения Онегина». Письмо упало прямо на колени… В божьем промысле Раечка ничего не смыслила, но почувствовала, что перед покойной сестрой осталась она в долгу. Решение племянника – после школы устроиться на работу – отвергла категорически. Как не нуждалась Раечка в лишнем рубле, а ломать жизнь мальчишке при живом отце не посмела, далеко задвинула свою гордость и приехала в Краснодар погашать долг.

Адрес на конверте совпал с адресом Киры Львовны. По ее мнению выдающимися способностями Сережа не обладал, и подготовку для поступления в университет имел удовлетворительную, но предложение поселить внука у себя ей понравилось. В противостоянии Тимохиным она проигрывала в численности, а вдвоем с Сережей шансы увеличивались многократно. Чего именно хотела добиться Кира Львовна этим противостоянием, она и сама осознавала очень смутно, но заполучив в руки такой козырь, надеялась перетянуть сына на свою сторону. Ведь взрослый, воспитанный мальчик для отца куда лучше маленькой, капризной девочки с непонятными отклонениями. Встречу она спланировала тщательно, Раечку в семнадцатую квартиру заслала казачком прощупать почву…

Семейные советы проходили при закрытых дверях, Лизу на них не допускали. Оберегали всячески. В доме часто пахло валерианой, где-то громко стучала створка окна, звенели стекла, содрогались стены. Дом лишился покоя, пошатнулся на сторону, но устоял, и все благодаря пирогам Марии Васильевны, которая с помощью байхового чая и равномерно пропеченной сдобы научилась сглаживать острые повороты судьбы. Брата Лиза видела всего один раз, когда Кира Львовна привела его для знакомства. Высокий, вихрастый, с большими серыми глазами, немного худ. На лбу россыпь прыщей, на впалых щеках синие фурункулы, но лица они не портили. Сережа был застенчив и так же немногословен, как Лиза. Всех удивила его улыбка, добрая, открытая, похожая на отцовскую. Вообще, с Артемом Сергеевичем сходство проглядывало сильно. Но Юля сказала твердое «нет».

Вечерами из родительской спальни доносился сдержанный шепот. Лизу бабушка старалась развлечь чтением, но часто сама замолкала на полуслове, прислушиваясь к разговору.

– Очерствели все, Лизушка, – вздыхала Мария Васильевна. – Сердца просто каменные…

Но Лиза чувствовала: мать боролась за ее счастье. Отец все чаще задерживался после лекций, приходил поздно, по выходным пропадал неизвестно где, от ужина отказывался.

– Не иначе, прикормили нашего касатика, – горевала бабушка. – Ему и так нелегко…

К осени все благополучно утряслось. Лиза краем уха слышала, что бабушка Кира для внука отвела удобную комнату с письменным столом, с окном на запад, прописала. Артем Сергеевич хлопотал с бумагами, с усыновлением и пытался пристроить сына в университет, но Сережа успешно сдал экзамены в монтажный техникум, слишком низкий аттестационный балл не позволил ему замахнуться на более престижное заведение. Артем Сергеевич охотно пообещал поддержку, если Сережа надумает учиться дальше, и сын понимал: с таким отцом перед ним открывались необозримые перспективы.

Лиза впервые почувствовала укол ревности, когда перед сном отец присел к ней на кровать и вместо ее успехов заговорил об успехах Сережи. Отец показался ей чужим и сильно постаревшим. Раньше они могли разговаривать молча, хорошо понимали друг друга, и минуты тишины ценили больше, чем нескончаемое пустозвонство. После суматошного лета они снова вернулись к бессловесному диалогу, и дождь за окном аккомпанировал странному дуэту. Одно осталось неизменным – улыбка Арлекина, как подтверждение того счастливого отпуска, когда Лиза владела отцом безраздельно…

Осенью в детском саду произошли перемены, малоприятные, но закономерные. К танцам, рисованию, хоровому пению и счастливому ничегонеделанию добавилась дошкольная подготовка. Детей посадили за столы как за парты, раздали тетрадки с карандашами, на белой стене, где раньше висел плакат с неунывающим Незнайкой и его верным другом Гунькой, появилась азбука. Дети приуныли, причем все без исключения. Маха, так та и вовсе, на грудь уронила голову, руками обхватила налитые, загорелые плечи и заревела по-бабьи – с неподдельным горем. Еще две девочки присоединились к ее плачу тихими всхлипываниями, но смятение охватило всех. Одна Лиза знала буквы, но ее по понятным причинам не спрашивали. Вернувшись в садик, она продолжала хранить молчание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.