Биньямин Таммуз
Минотавр

Published with the support of The Institute for the Translation of Hebrew Literature, Israel and the Consulate General of Israel, St. Petersburg

Published by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature

Copyright © by the Estate of Benjamin Tammuz

© ООО «Издательство К. Тублина», 2021

© А. Веселов, оформление, 2021

Часть первая. Тайный агент

1

Тайный агент припарковал свою взятую напрокат машину и, изрядно промокнув под дождем, сел в автобус, направлявшийся в центр города.

Ему исполнился в этот день сорок один год, и, опустившись на первое попавшееся сиденье, он предался размышлениям на эту далеко не радостную тему. Отвлек его шум открывающихся на следующей остановке дверей, и когда он поднял глаза, то увидел двух девушек, усаживающихся на свободные места прямо перед ним. У той, что села слева, были волосы цвета меди, темной меди, отливающие золотым блеском; они были схвачены на затылке черной бархатной лентой, завязанной перекрещенным узлом.

И от ленты и от волос исходило ощущение какой-то особой первозданной чистоты и свежести, словно их никогда не касалась человеческая рука. Чьими же стараниями был завязан этот узел на ее затылке, задумался человек, которому исполнился в этот день сорок один год. Он стал ждать, когда она повернет голову и он увидит ее профиль, и девушка, говоря что-то подруге, действительно повернулась к нему в профиль, и он увидел ее лицо. Ему удалось сдержать ладонью едва не вырвавшийся из горла крик. Или крик, задушенный в самом начале, все-таки прозвучал? Так или иначе, люди в автобусе никак на это не отреагировали.

2

«Сегодня мне исполнился сорок один год. Не в первый раз приходится мне отмечать свой день рождения записью в дневнике в гостиничном номере. Завтра я пойду в посольство, где меня будет ждать поздравительная телеграмма от жены и обеих дочек. Еще одну пришлет мне из интерната сын. Он тоже уже давно не живет дома, и, если ему это нравится, он наверняка пойдет по моим стопам. Если да – одной причиной поставить на всем этом точку будет больше. Так я думал до последнего дня. Но сегодня вечером случилось нечто, из-за чего все это может измениться.

Не знаю почему, но я был уверен: перед нашей встречей мне будет дан какой-то знак, некий сигнал, предупреждение, намек… В любом случае я не думал, что это произойдет так внезапно. Но именно так все это случилось. Я увидел ее в тот момент, когда она села в автобусе прямо передо мной. И я сразу узнал ее. Сразу. Когда она вышла из автобуса, я вышел тоже и пошел вслед за ней. Теперь я знаю ее адрес, а завтра мне станет известно, как ее зовут. Она живет в приличном доме, там селятся люди с достатком. Она получила хорошее образование – я понял это, прислушиваясь к ее разговору с подругой. Ее голос, он тоже ее выдавал, она, вероятно, пела в хоре. Речь ее свидетельствовала о хорошем воспитании, одета она была со вкусом, дорого и просто, и никаких безделушек и украшений – ничего, кроме бархатной ленты, строгой черной бархатной ленты, повязанной с вызывающей тщательной небрежностью, которую я сразу отметил. Мне удалось разглядеть цвет ее глаз – карий, глубокий, не слишком темный. Ее подбородок выдавал характер решительный и сильный, способный с легкостью отбросить все лишнее и ненужное, лицо ее говорило о максимализме, готовности к полной самоотдаче и при этом – восторженности натуры. Чистые черты, выступающие скулы, как похоже на мою мать, нежная бело-розовая кожа, и только чуть припухлые алые губы, сочетание было безупречным, а эти ровные белоснежные зубы; я обидел бы Создателя, предположив, что они даны ей лишь для того, чтобы пережевывать пищу, – для подобной цели не стоило так стараться.

И мне сорок один, а ей на вид семнадцать. Двадцать четыре года разницы».

3

«Теа!

Это письмо, как видишь, отпечатано на пишущей машинке и не подписано, потому что мы, скорее всего, никогда не увидимся, хотя я, конечно, видел тебя, а ты – ты тоже видела меня, не догадываясь об этом. Шесть недель прошло с того дня, когда я прошел мимо, глядя тебе в глаза, но ничем себя не выдав; ты тоже скользнула по мне взглядом, я был человеком, шедшим в толпе тебе навстречу среди многих других. Ты меня не узнала. Но это не имеет никакого значения, ибо ты – моя, ты мне принадлежишь. Отныне и навсегда.

У тебя никогда, понимаешь, никогда не будет возможности задать мне ни единого вопроса, но мой голос будет настигать тебя в письмах, которые – я уверен – ты прочтешь. Я знаю, что ты будешь их читать. Откуда? Не могу объяснить, но ясно одно: с тех пор, как я себя помню, именно тебя я искал и ждал. И я никогда не сомневался в том, что ты – есть, я только не знал где. Пока волею обстоятельств, а точнее, благодаря моей работе я не попал в этот город. Я написал: «Благодаря моей работе…» Давай сразу покончим с этим. Это тяжелая, непрерывная, неблагодарная, часто безнадежная, еще чаще неопределенная и не допускающая никаких ошибок работа. Я выбрал ее сам, потому что никогда никого не любил – никого, кроме тебя, – при том, что всю свою жизнь пытался кого-нибудь полюбить, другими словами – пытался изменить тебе. Я связал свою жизнь с этой тяжелой и неблагородной работой именно потому, что хотел любви. Итак, я люблю страну, на благо которой работаю, я люблю ее холмы, ее долины, ее пески и отчаянье, ее дороги и ее тропинки. Я сделал этот выбор из-за отсутствия выбора, я ведь не знал, встречу ли я тебя когда-нибудь. А сейчас, когда мы встретились, уже слишком поздно, произошла ошибка, какое-то несовпадение дат, дней рождения, несовместимость паспортов. И в небесной канцелярии ведь неразбериха, как и во всех остальных конторах. Как бы то ни было – все слишком поздно и неосуществимо.

Я знаю, где ты учишься сейчас. Знаю, в какой университет записалась на будущий год. Знаю, что любишь музыку. Вот, пожалуй, и все, что я пока знаю. На сегодняшний день. Но не сомневаюсь, со временем я узнаю о тебе много, много больше.

А теперь послушай: вслед за этим письмом ты получишь посылку. Ты найдешь в ней проигрыватель и пластинку. И я прошу тебя вот о чем: в следующее воскресенье ровно в пять часов вечера поставь эту пластинку – а я, я сделаю то же. В своем номере. В гостинице, неподалеку от тебя. Мы будем слушать одну и ту же музыку в одну и ту же минуту; так произойдет наша первая с тобой встреча. Я узнаю о том, выполнила ли ты мою просьбу. На самом деле я и сейчас уже знаю, что ты сделаешь все, как я прошу.

Я тебя люблю. Я любил тебя всегда, всю мою жизнь. Мне тяжело смириться с мыслью, что, встретив меня на улице, ты меня не узнала. Но это не твоя вина. Произошла ошибка – с датами, странами. Тотальная ошибка. Поиздеваться наверняка намеревались надо мной, не над тобой.

Бережно снимаю я туфли с твоих ног и целую твои пальцы, один за другим. Я знаю их так же, как я знаю всю тебя, каждую черточку, каждый изгиб твоего тела. Не сердись. И ради всего святого, не жалей меня. Я не знал, что такое счастье, до тех пор, пока не нашел тебя».

4

«Смешной человек!

Я сделала то, о чем ты просил: в это воскресенье, ровно в пять часов вечера. Откуда ты знаешь, что я люблю классику? Откуда ты вообще обо мне знаешь? У нас есть общие знакомые? Скажи правду – есть? А может быть, мы просто знакомы и твои письма (скажу сразу, они мне симпатичны) – это всего лишь шутка? Я долго ломала над этим голову, перебирая одного за другим всех своих знакомых, и мне кажется, что я угадала, точнее, вычислила тебя. И если это так, обещай честно признать свое поражение и перестань играть со мною в прятки, договорились? Так вот, я думаю, что ты – Г. Р. Мы встречались с тобой на вечеринках у Н. Я несколько раз перехватывала твои взгляды, а потом мне сказали, как тебя зовут.

Вообще-то, я пишу в никуда. Но пусть так и будет. Чтобы потом, когда мы встретимся, я смогла бы тебе это письмо показать. И вообще, не кажется ли тебе, что даже из простой вежливости человек, получивший письмо, обязан на него ответить. Тем более (я уже призналась) твое письмо мне нравится. Хотя не скрою, многого я в твоем письме не поняла, и если ты не Г. Р., то ты человек очень таинственный.

Ну вот и все. Я кладу свой ответ в шкатулку, на которой написано: «Письма незнакомцу». И ты будешь им, пока мы не встретимся. И все-таки лучше бы все это оказалось розыгрышем.

До свиданья,

Теа».

5

«Неизвестный мой друг!

Я продолжаю получать твои письма. К сожалению, у меня скоро выпускные экзамены, и я просто не в состоянии регулярно писать в ответ. Ведь письма приходят ежедневно, а иногда и дважды на день. В этом своем письме я отвечаю на все твои предыдущие разом и боюсь, что до конца сессии больше писать не смогу. Думаю, ты меня поймешь и не обидишься, не так ли?

Сейчас я уже уверена, ты не Г. Р. Недавно он ко мне зашел, приглашал в кино и в кафе и вообще всячески давал мне понять, что я ему очень нравлюсь. Он вполне хорош собой. Но он – не ты. Я отказываюсь впредь от своих попыток угадать, кто же ты есть на самом деле. Но я все больше и больше нервничаю из-за этих твоих посланий, которые становятся все более печальными. Временами мне даже делается страшно. Это уже не игра. Но что же это тогда? Иногда я думаю, что ты слишком серьезно меня воспринимаешь. Может быть, ты ошибаешься, вознося меня до небес. Это лестно, но… Вероятно, это вскружило мне голову…

В последнее время я часто ловлю себя на том, что стою перед зеркалом. Стою, всматриваюсь и стараюсь увидеть в себе то, о чем ты так часто и так красиво пишешь. Я пытаюсь увидеть себя твоими глазами, понять, что тебе так нравится и так ли я красива на самом деле. Боюсь, что ты меня избалуешь. Да это уже и происходит: после твоих писем комплименты, которые я слышу от своих поклонников, кажутся мне пресными и пошлыми. Мои друзья и приятели сильно проигрывают по сравнению с тобой. И все-таки, все-таки… от твоих слов мне все больше и больше не по себе. Иногда я ощущаю себя героиней какого-то романа. А может быть, ты и вправду писатель? Или поэт? Ты ведь так необычно пишешь.

Послушай… Вот еще одна вещь, которая меня тревожит. Почему ты говоришь, что можешь в любой момент умереть? И как это совместить с твоими словами о любви ко мне, словами, которые повторяются в каждом письме? Разве ты не согласен с тем, что любить могут только живые люди? И еще одного я не в силах понять – почему бы тебе просто не появиться. Может, ты боишься, что не произведешь на меня впечатления? Это несерьезно, ты согласен? К чему эта таинственная, эта странная игра? Ты все время на что-то намекаешь. Ты, кажется, хочешь, чтобы я сама о чем-то догадалась, что-то поняла. Но я не понимаю. Вот тебе и пример того, как ты во мне ошибаешься, – я вовсе не так умна, как тебе кажется.

И конечно, я тебе очень благодарна за две новые пластинки, которые ты прислал. Похоже, что ты помешан на Моцарте. Он восхитителен, я согласна.

Как ты и просил, каждое воскресенье ровно в пять вечера я ставлю пластинку. Видишь, я веду себя как послушная девочка. Будь же и ты хорошим мальчиком. Согласись, пришло время – хотя бы для того, чтобы я получила твою фотографию.

Буду ждать ее с нетерпением.

До свиданья,

Твоя Теа.

P. S. Это письмо тоже отправляется в шкатулку с надписью: “Письма незнакомцу”. Сколько же времени ты намерен им оставаться?»

6

«Милый мой незнакомец!

Вот и закончились все экзамены. Я свободна и теперь могу сколько угодно слушать все твои пластинки. Знаешь, мне кажется, что ты все-таки не слишком вежлив. Вот уже которое письмо подряд я отправляю в шкатулку, и все потому, что не знаю твоего адреса. Ты что же, нигде не живешь?

Да и вообще, я знаю о тебе сейчас не намного больше, чем тогда, когда получила первое твое письмо. При этом, если бы твои письма перестали вдруг приходить, в моей жизни образовалась бы пустота. Ты удивлен? А может быть, именно этого ты и добивался – приучил меня, что для кого-то (для тебя) я являюсь идеалом, чуть ли не королевой. Но, кроме тебя, никто во мне не видит того, о чем ты мне все время пишешь. Иногда я думаю (не сердись): «А может, он просто сошел с ума?» Он – это ты, конечно. Ну согласись, это ведь просто ненормально – то, что ты не хочешь со мною встретиться. Пусть это письмо будет последним из тех, что отправляются в шкатулку.

На часах – ровно 17:00. И я ставлю пластинку. Надеюсь, ты в эту минуту делаешь то же самое. Может быть, музыка прояснит тебе, как я хочу тебя увидеть. У нас с тобой друг перед другом нет никаких обязательств, не так ли? И все-таки я о тебе думаю непрерывно. Стараюсь представить, как ты выглядишь. Может быть, я тоже потихоньку схожу с ума?

Появись, прошу тебя.

Твоя Теа».

7

«Tea!

Прости меня. Я имею в виду два последних письма. У меня нет никакого права ни на жалобы, ни на твое сочувствие. Мне стыдно, и я обещаю тебе впредь так не поступать.

Этой ночью я видел тебя во сне. Не в первый раз, признаюсь. Я стоял на балконе, один, и вдруг увидел тебя: ты стояла у открытой двери и смотрела на меня, улыбаясь. Я повернулся к тебе, ошеломленный, а ты проплыла по воздуху и оказалась рядом. Не обняла меня, не прикоснулась даже. Но потом опустилась на пол, подошла вплотную, поднялась на носки и поцеловала в губы. И я, с детства не уронивший слезы, вдруг заплакал. Я чувствовал, как слезы текут у меня по лицу. Ты смотрела на меня очень внимательно, а потом сказала:

– Не плачь. Все хорошо. Я твоя. Возьми меня.

– Как? – спросил я. – Как я могу тебя взять?

– В воздухе, – ответила ты. – Возьми меня в воздухе.

Что ты имела в виду, Tea?

Две недели назад я был на твоем выпускном вечере, вам вручали аттестаты. Я сидел в третьем ряду, неподалеку от твоих родителей. Когда ты смотрела на них, твой взгляд скользнул и по моему лицу. Это был словно ожог, но я был так благодарен тебе за это неожиданное счастье. Как ты и просила, я поцеловал тебя. В воздухе. В моих мечтах. Но ты не узнала меня, ничто не подсказало тебе, что это я.

И так суждено быть всегда.

Я должен исчезнуть из твоего города. Не знаю, как долго меня не будет – месяц, два… три. Или пять. У тебя скоро начнутся лекции в университете. Но я там не рискну появиться – человек, подобный мне, смотрелся бы там явно посторонним. Будь проклят твой кампус, он отнимает тебя у меня надолго. Попробую увидеть тебя во время каникул, когда ты вернешься домой.

Что же до моей таинственности… это просто не так. Это не таинственность. Это необходимое условие моей работы. Или даже так: моей жизни, моего существования. Ничего хорошего в этом нет. Но для меня – и, кстати, для тебя – так безопасней, поверь. Дурацкая реальность, которой приходится подчиняться. Другого не дано.

Верь мне. Верь мне всегда.

Я тебя люблю…»

8

«Tea!

Сегодня исполнилось три года с тех пор, как я тебя нашел. И ты – самая большая потеря моей жизни. Виноват я сам, только я сам, больше никто. Ведь я лишил тебя права, которым ты обладаешь более кого бы то ни было на свете, – права писать мне. И, как знать, может, я спохватился слишком поздно. Но все же дай мне попытаться исправить это ужасное по своей глупости упущение. Сделаем так: пошли мне письмо и напиши на конверте: «Мистеру Францу Кафке, до востребования». И опусти это письмо на главпочтамте. На следующий день в пять часов вечера я подойду на почту и заберу его.

Я упоминаю точно день и час, потому что не хочу ненужных для нас неожиданностей. В это время ты должна будешь сидеть в маленьком кафе напротив дома твоих родителей. Я попрошу одного из своих друзей подойти туда и убедиться в этом. Он, в свою очередь, позвонит мне, и только после этого состоится мой поход на почту. Разумеется, я не пойду туда, если тебя в кафе не будет.

Я не исключаю, что затея эта может показаться тебе глупой, даже дурацкой. Тогда – прости…»

9

«Tea!

Девушка, которая пыталась высмотреть меня на почте, в лучшем случае имела возможность увидеть одного из моих друзей. Она так откровенно пялила глаза на всех мужчин, подходивших к окошку с надписью “До востребования”, что лишь абсолютно слепой не понял бы, что она здесь делает. Твоя невинная попытка обмануть меня на самом деле очень трогательна, и я, пожалуй, даже благодарен тебе за нее; она потребовала от тебя определенных усилий, и усилия эти были связаны со мной. Больше всего я боюсь твоего равнодушия. А сейчас я чувствую себя почти счастливым, несмотря на то, что мой мир рушится и я ощущаю приближение катастрофы.

Я прочитал все твои письма. Как я и ожидал, ты у меня умница – это в дополнение к тому, что ты красива. Приятно сознавать, насколько правильно я все разгадал. Ошибки не произошло. В моей работе, Tea (я писал тебе об этом), любая ошибка, особенно ошибка в людях, чревата гибелью, и я не могу себе позволить подобного даже единожды. Но если бы я ошибся в тебе, моя любимая, поверь: смысл моей жизни был бы равен нулю, и меня, скорее всего, давно бы уже не было на свете.

Мне очень бы хотелось ответить на твои вопросы, но я не могу это сделать по причинам, от меня не зависящим. Поэтому скажу лишь следующее: кроме вещей (событий, явлений), поддающихся пониманию, осмыслению, анализу и разбору, существует кое-что (или НЕЧТО) никакому разумному определению не поддающееся. Оно находится на грани разумного бытия и почти целиком основано на интуиции. Вот эта грань и определяет зону моей работы. И если я до сих пор еще жив, то потому лишь, что не перешел эту грань ни в ту ни в другую сторону. Если сказать (попытаться сказать) проще, это как ходить по тонкой проволоке на огромной высоте и без подстраховки. Спасти тебя может только отточенное мастерство, вера в себя и везение, способность предвидеть то, куда приведет тебя каждый твой следующий шаг.

Твое появление в моей жизни, которое я предвидел, предчувствовал, в котором был уверен задолго до того, как ты предстала наяву, – лучшее доказательство того, что интуиция меня не подводит.

Этим объясняется и моя осторожность, которую ты называешь таинственностью. На самом деле это всего лишь основанное на опыте знание того, что всего один лишь непродуманный шаг может оказаться роковым. Для меня – бесспорно, но не исключено, что и для тебя. Все может рухнуть в одну секунду. И тогда уже точно мы никогда не встретимся, разве что в иных мирах. Может быть, все это покажется тебе отговоркой или оскорбительной и ненужной предосторожностью; может быть, тебе даже придет в голову назвать это трусостью. Что ж… Я не боюсь в этом признаться. Да, мне страшно. За тебя. Но в одном, я уверен, ты не сомневаешься. В моей любви.

Больше об этом ни слова. Я и так уже сказал много лишнего. А это, повторяю, опасно для тебя.

Я люблю тебя, Tea. И если есть Бог, то Он позаботится о нашей встрече, о которой я мечтал еще в то время, когда ты не появилась на свет. Если же наша встреча не состоится, то одно из двух: либо Его нет, либо под этим именем существует и действует какая-то контора, быть может, и небесполезная, но абсолютно равнодушная к судьбам людей.

Я склоняюсь к тому, что Бог есть. То, что ты существуешь, – лучшее тому доказательство. Каждый вечер я мысленно покрываю тебя поцелуями, всю, с головы до пят. Я делаю это медленно, не торопясь, растягивая удовольствие и смакуя каждый переход, как настоящий гурман. Надеюсь, что когда-нибудь… рано или поздно, я коснусь губами твоих щек… твоих глаз…

Я ложусь в постель с единственной надеждой – увидеть тебя во сне этой ночью…»

10

Через четыре года после того, как незнакомец впервые увидел девушку по имени Tea, ее приятель, которого она обозначала в письмах буквами Г. Р., явился к ее родителям и попросил ее руки. Родители были согласны, Tea тоже. Свадьба была назначена на начало зимы. За месяц до назначенного срока Г. Р. погиб в автомобильной катастрофе. Тогда же Теа закончила свою дипломную работу. После защиты она уехала с родителями в Гештадт; и там в гостинице портье вручил ей огромный букет роз и роскошную коробку шоколадных конфет. К букету было приложено письмо.

«Теа!

Самою судьбой ты предназначена для счастья. Я знаю о том, что случилось. Это – испытание, которое ты должна выдержать. Ты прекрасна, молода и умна. Ты правильно сделала, что приехала именно сюда, здешняя природа даст тебе то, в чем ты сейчас нуждаешься более всего, – покой.

У меня, как и прежде, нет на тебя никаких прав и, конечно, нет права заставлять тебя задумываться над вещами, которые могут показаться трудно объяснимыми. Такими, например, как появление букета роз, конфет или этого письма. То, что нам порой кажется очень сложным, непонятным, на самом деле может оказаться совсем простым. Наверняка ты пыталась понять, как удается мне узнавать о событиях твоей жизни, твоих планах и перемещениях. Открою тебе эту тайну. Мне помогают в этом люди, которых я о такой помощи прошу. Некоторые мне чем-то обязаны, кому-то я просто плачу, причем щедро. Я плачу им за хлопоты и беспокойство. Помнишь того высокого старика – официанта в кафе, что напротив твоего дома? Он умер недавно. Так вот – он был одним из тех, чьими услугами я пользовался. Он помогал мне, а я ему. Он был беден и очень одинок… и это лишь один пример, а я мог бы привести другие примеры, еще и еще… Я с благодарностью и не колеблясь принимал помощь этих людей – так же, как и они мою.

Ты смущена? Или возмущена? Нет, я не слежу за тобой. Я люблю тебя, и у меня нет иного способа не потерять тебя окончательно, не потерять твой след. А это случилось бы непременно, полагайся я только на счастливый случай. Достаточно было уже того, что я встретил тебя.

Не грусти, любимая. Даже если у тебя тяжело на душе – заставь себя улыбнуться. Ради себя. Ради меня. Помни, что, несмотря на все ужасы, жизнь все-таки полна чудес.

P. S. В следующее воскресенье я окажусь неподалеку. Если тебе что-то нужно или если ты просто захочешь написать мне, зайди на здешнюю почту и оставь мне письмо – до востребования, как всегда. Я заберу его ровно в 17:00. Прошу тебя сидеть в это время в кафе рядом с вашей гостиницей. Как видишь, я не в состоянии придумать ничего нового…»

11

«Неизвестный и единственный друг мой!

Спасибо за цветы и конфеты. Я сказала родителям, что это от университетских друзей. Ты видишь – из-за тебя мне приходится им лгать, и уже не в первый раз. Никто в мире не в состоянии был бы понять то, что происходит между нами; порой и я сама не могу. Но ты не оставляешь мне никакого выбора…

Ужасная смерть Г. Р. На самом деле все во много, много раз ужасней. Я усмотрела в ней кару небес. Но наказан был не тот, кто заслуживал кары, наказан был Г. Р., который ни в чем не виноват. Вся вина за случившееся на мне, и только на мне. Я собиралась выйти за него замуж без любви, вернее, не любя так, как любят, когда хотят жить вместе до самой смерти. Я писала тебе, что он мне нравился, и это правда. Но разве этого достаточно для свадьбы? Ты как-то писал мне о путанице, которая царит наверху, в небесной канцелярии, и вот снова кто-то перепутал виновного с невиновным, снова кто-то ошибся адресом. За то зло, что я готова была совершить, расплатился, и так страшно, ни в чем не повинный Г. Р. Теперь, мой невидимый друг, ты видишь, насколько все же ты во мне ошибся. Не такая уж я и умница, как ты меня уверяешь. А что до остального… поверь, если бы мы увиделись сейчас, перед тобой предстала бы несчастная маленькая уродина, на которую никто, включая тебя, никогда не обратил бы внимания. Как тут улыбаться? И чему?

Ты ведь знаешь, свою дипломную работу я написала о творчестве Луиса де Гонгоры[1]. И вот в минуту, когда я смотрела на мертвого Г. Р., мне пришли на память стихи. Две строчки:

Вот тело. Что в нем? Лишь немного крови…
Но могут жить два сердца в нем… —

и в тот момент я подумала – холодно, без сожаленья, без стыда, – что это написано давным-давно обо мне и бедном Г. Р. Если бы я знала, что в нем бьются два сердца… может быть, все было бы иначе, может быть, я с радостью отдала бы ему свое сердце, может быть…

Это письмо я пишу тебе, сидя в том самом кафе возле гостиницы, где я буду снова сидеть в воскресенье, в 17:00. Как ты велишь. Но меня не оставляет мысль, что, может быть, именно в эти минуты среди людей в этом кафе находишься и ты. И даже сидишь рядом. А если нет – то разглядываешь меня, прильнув к витрине, снаружи. И сердце мое начинает бешено биться. Видишь, мой неведомый и таинственный друг, во что ты меня превратил. Как это все же жестоко. Но ужаснее всего то, что я тебе не верю. Не верю, что мы можем не встретиться. Страшно и другое: если, встретившись, я пойму, что ты не тот, кого я нарисовала в своем воображении и своих мечтах, я не прощу тебе этого никогда…»

12

После окончания университета Tea получила место преподавателя испанской литературы в одном равнинном городке на юге страны. К этому времени познания ее неизвестного корреспондента в испанском весьма углубились, и в каждое письмо он вставлял несколько испанских фраз или строк. Одно из писем он начал, перефразировав известное стихотворение Федерико Гарсиа Лорки «Баллада морской воды»:

– Девушка с бронзовой грудью,
что ты глядишь с тоскою…[2]

И продолжил:

«Теа, дорогая, я не знаю, ждет ли меня “смерть – у ворот”[3], одно я знаю совершенно точно, что она не ждет меня в твоих объятьях. Когда настанет мой последний час, я буду далеко от тебя, но в самый решающий миг я буду к тебе так близок, как никогда раньше.

Пусть даже это произойдет на самом пороге смерти. Ты всегда была моим ангелом, ангелом жизни. И ничто, даже сама смерть, здесь ничего не изменит.

Мои письма кажутся тебе грустными, Tea, и потому ты решила, что я человек, склонный погружаться в печальное состояние духа. Это не так, уверяю тебя. Согласись, надо быть полным идиотом, тупицей, чтобы предаваться грусти, зная, что у меня есть ты. Когда ты весь заполнен любовью, в сердце только радость. И нет места для иных чувств.

Ты помнишь – у твоего любимого Гонгоры есть строки. Я настолько осмелел, что перевел их. Посмотри, что получилось:

Красавицы Куэнки в лес
Отправились гулять.
Одни – чтоб шишки собирать,
Другие – танцевать.

Я выбрал эти строки не случайно, Tea, любимая. Вчера, когда ты отправилась в лес, я подумал вдруг, что ты закружишься сейчас среди молчаливых темных деревьев. Но я не угадал. Прислонившись к стволу, ты долго стояла не шелохнувшись, а потом закурила сигарету. Ты ведь раньше никогда не курила, Tea. И я прошу тебя, моя любимая, оставь эту привычку. А чтобы помочь тебе, с этой минуты я тоже бросаю и больше не выкурю ни одной сигареты. Договорились?»

13

«Santa, Santissima Thea![4]

Десять месяцев ты не получала от меня ни строчки. Что за мысли посетили за это время твою красивую и умную головку? А теперь я возвожу тебя в сан святой, Tea, нет, даже святейшей, или даже наисвятейшей, если такая иерархия существует среди святых, и ты вполне вправе предположить, что твой и без того сумасшедший возлюбленный спятил на этот раз окончательно.

Десять месяцев назад в меня стреляли, и обе пули попали в цель. Я уверен, что в этот момент на лице моем появилась удивленная улыбка, улыбка, конечно, глупая. Я точно помню, что подумал: неужели мы действительно встретимся? Потом, правда, все заслонили боль и шок, ведь телесный кошмар требует для себя это вульгарное издевательское право первенства…

Если я все еще пребываю среди живых, то ты, Thea, Santissima, прими это как еще одно доказательство, как некое техническое дополнение всех твоих достоинств и заслуг.

У нас есть прекрасные врачи, и они не дали мне умереть. Меня заштопали и вернули к нормальной жизни, но с точки зрения профессиональной эта история означала катастрофу. Люди, отвечающие за меня, спросили, не хочу ли я поменять профессию. Я не колебался ни секунды. Согласись я на их предложение – на долгие годы, если не навсегда, нас разделяли бы многие тысячи километров. Я остался. Но чтобы иметь возможность продолжать свою работу, я должен был пройти несколько операций, после которых я стал совершенно неузнаваем.

Но нет худа без добра: теперь я могу выполнить твою просьбу многолетней давности. Снимок в этом конверте покажет тебе, как я выглядел год назад. Мне почему-то кажется, что ты сразу узнаешь меня, – ведь все эти годы я попадался на твоем пути не раз и не два: на улицах, в театре, филармонии и множестве других мест.

Я люблю тебя еще больше, чем раньше. Я не думал, что такое возможно.

В последний день этого месяца я буду в твоем родном городе, и ты можешь послать мне письмо “До востребования”. Ты останешься все это время в своем университете, хорошо? Как обычно, в 17:00 я его заберу…»

14

«Мой дорогой и, наверное, единственный!

Какая ирония судьбы: через семь лет я могу наконец увидеть тебя, твое лицо… лицо, которого больше не существует? Задумывался ли ты, посылая мне эту фотографию, о том, какую боль ты мне причиняешь?

Я говорю о себе и своих чувствах, понимая, что по сравнению с тем, что происходило с тобой за этот год, это всего лишь жалкий эгоизм. Только после того, как день за днем я ждала твоих писем, которые так же день за днем не приходили, я поняла наконец в полной мере, что они значили для меня все эти годы. Ведь они были единственным материальным подтверждением того, что ты вообще существуешь. Пользуясь твоим выражением, я весь этот год думала, что вот, некая контора писала мне и вдруг по какой-то причине писать перестала; может быть, думала я, эта контора просто закрылась, как это иногда случается с конторами. Смотри, чему я научилась от тебя – повторяю твой стиль. Ведь ты склонен был и Бога считать конторой. Но здесь, мой дорогой, ты ошибся. К счастью, Бог – не контора. И он вернул мне тебя. Но вернул не тебя сегодняшнего, а того, каким ты был. Ну не ирония ли это? И вот я сижу сейчас в своей комнате, смотрю на твою фотографию на письменном столе, смотрю и думаю… думаю. Мне двадцать пять лет. А те-бе? Снова вглядываюсь в твое уже не существующее лицо. Год назад, сказал ты. Сколько же тебе год назад было? Тридцать пять? Сорок? Больше?

Не скрою, ты красив (не хочу даже писать “был”). Да, мой дорогой. Если бы мы встретились в обычных обстоятельствах и ты стал бы ухаживать за мной, я думаю, что ты добился бы моей любви; может быть, не сразу, но вряд ли я устояла бы перед твоим обаянием. На этой фотографии ты даже слишком красив; таких мужчин называют сердцеедами. Жаль, что на фотографии не видно твоих рук; руки о многом говорят. Но достаточно и глаз. Твои напоминают мне глаза тигра. Задумывался ли ты об этом, говорил ли кто тебе, что у тебя тигриный взгляд, от которого цепенеет душа, переполняясь ужасом и восхищением? Но мне почему-то кажется, что, когда тигр влюблен, он смотрит на свою подругу взглядом властным и нежным одновременно. Этого взгляда пугаешься, но ему хочется в то же время покориться, противостоять ему невозможно. И в то же время этот взгляд – взгляд могучего хищника, предназначенного Создателем для убийства. Если можно соединить несоединимое, тигр – это невинный убийца. Он таков. Ибо он – тигр. Мне кажется, что у тигра (и у тебя) глаза цвета темного меда. Я угадала? По фотографии трудно, увы, понять, какого цвета у тебя волосы, есть ли в них седина? Но все это несущественно. Это детали. Ты просто очень хорош собой, и я вполне могу себе представить, сколько девушек с удовольствием раскрыли бы тебе свои объятья. И все-таки (хотя ты это и отрицаешь) вид у тебя довольно грустный, никакого победного торжества в тебе я не заметила. В чем дело? Только не заставляй меня вновь поверить в это фантастическое твое утверждение, что всю свою жизнь ты только ждал и предчувствовал встречу со мной, из-за чего отказывался от радостей жизни, от возможностей, которых у тебя было предостаточно.

Я права? Но и это несущественно. Если в том, что ты пишешь, есть хотя бы пятьдесят процентов правды, ты просто сумасшедший.

Нет, нет, нет… Ты не сумасшедший, мой дорогой. Все что угодно, только не это. Но что же ты на самом деле?

А теперь еще и это. Выясняется, что ты меняешь свой облик подобно облаку. Ты пишешь, что у тебя теперь другое лицо. Ну а глаза? Глаза ведь никакие врачи поменять тебе не могли, не так ли? А потому я уверена: даже с твоим новым лицом я теперь узнаю тебя, если встречу. По глазам, по взгляду. Слушай, я никогда не просила тебя ни о чем. Но я больше не могу. Не раскрывая себя, сделай так, чтобы хоть на миг оказаться рядом. Ведь если я поняла тебя правильно, в прошлом ты уже не раз оказывался рядом со мной. Сделай это снова еще раз. Прошу тебя! Ты увидишь, сердце мне подскажет, что это ты. И я упаду в твои объятья, на твои ладони. Без тени сомнения и без оглядки.

Не хочешь раскрывать себя – не раскрывай, пусть это выглядит как случайная встреча. Но потом, потом… Когда мы окажемся наедине, ты скажешь мне одно только слово: “Теа…”

Один раз. Прошу тебя об одной-единственной встрече. Пусть она даже будет первой и последней. Не бойся, я не выдам тебя, никогда и никому. Клянусь своею жизнью. Один раз. Случайная встреча двух людей… Может же такое случиться с мужчиной и с женщиной, любыми мужчиной и женщиной. Мы пойдем рядом, просто прижавшись друг к другу, болтая о пустяках, ни о чем. Зайдем в какой-нибудь ресторанчик, где играет музыка. Ты прислал мне за эти годы так много пластинок, но ни разу не догадался записать на одной из них свой голос, хотя возможности для этого у тебя, я уверена, были. Ты мог это сделать много лет назад. Но ты боялся нарушить конспирацию, да? Теперь ты уже ее нарушил, пусть чуть-чуть. Фотография передо мной, присоедини к ней, пожалуйста, свой голос.

Почти восемь лет я читаю твои письма. Временами мне хотелось, чтобы эта страница в моей жизни вообще отсутствовала. Но это в прошлом. Теперь я хочу, чтобы это никогда не прекращалось. Я не сомневаюсь в том, что однажды – когда-нибудь – мы встретимся, невзирая на все обстоятельства, настоящие и будущие. Кстати, сейчас самое время тебе объяснить, почему все мои письма я отправляю на имя Франца Кафки. Равно как и почему все пластинки, которые ты присылаешь, – одного-единственного композитора.

Я принадлежу тебе, видимо, так же, как жертва принадлежит избравшему ее тигру.

Твоя Теа».

15

«Любимая моя!

Твое письмо открыло мне глаза на еще одну сторону твоей личности. Ты не только прекрасна и умна, но и очень проницательна. Этого я в тебе не угадал, и поверь, мне стыдно. Как профессионал я не имел права позволить себе такой просчет; более того, помню, я не раз хвастал перед тобой своей способностью разгадывать и правильно оценивать людей. По правилам той игры, в которую я вызвался играть, мне просто положено читать в людских душах, раскрывать их с первого взгляда и делать это безошибочно, поскольку плата за ошибку – жизнь. И вот выясняется, что в человеке, о котором я думаю беспрестанно, я так и не разобрался до конца.

То, как ты расшифровала мою личность, имея под рукой одну лишь фотографию, – поражает. Прими мои поздравления, дорогая. Кое-что из того, что ты поняла, я предпочел бы скрыть от тебя; сейчас это сделать уже невозможно. Перед тобой был некий текст, требовавший расшифровки. И ты отлично справилась с задачей. К счастью (моему), ты не пошла дальше по пути всеобъемлющих (и опасных) выводов.

Я рад, что прошлое мое лицо тебе понравилось. Я уже начинаю опасаться, достаточно ли поработали надо мною врачи, чтобы уберечь от твоего проницательного взгляда. Будь ты чуть-чуть более тренированной, мои опасения переросли бы в тревогу. И знаешь, что пришло мне в голову (но это всего лишь шутка)? Если бы мы с тобой объединили свои способности (ну, хотя бы в деле международного шпионажа), из нас получилась бы пара, способная войти в историю разведки. Еще раз говорю, это всего лишь шутка, и, может быть, не из самых удачных.

Tea, любовь моя. Лишь тебе могу я признаться: в последнее время моя профессия требует от меня все чаще того, чего я уже выполнить не в силах. Ибо и для самых выносливых существует некий предел. Но если бы я поддался своей так естественно объясняемой слабости (любви к тебе, Tea), я оказался бы недостоин тебя. Ты писала мне как-то, что не выдержала бы разочарования во мне. Вот и ответ. Мы – то, что мы есть. Это и является основой нашей любви.

Об остальном позаботится контора.

Как ты и хотела, посылаю тебе пластинки с записью моего голоса. Это вторая часть фортепьянного концерта. В нем – моя мольба о встрече с тобой. Далее ты услышишь и заключительную треть, в которой я признаю, что никакие мольбы мне не помогут. Вот мой голос. Только он говорит с тобой на языке музыки.

А почему я выбрал Франца Кафку… Это просто. Я хотел бы быть его другом. И я по наивности (а может, просто по глупости) верю, что он бы согласился быть моим другом. Он был великим человеком. Известна его уступчивость и мягкость, он не брезговал общением даже с дураками, так что у меня были бы все шансы. Уместен твой вопрос, почему в таком случае я не назвался именем нашего с тобой любимого композитора. Отвечаю: уверен, он не нуждался в друзьях. Ему вполне было достаточно самой музыки и дружбы (условной) с теми, с кем он играл в бильярд.

Но я в бильярд, увы, не играю. А кроме того, он дурачил бы меня, как дурачил всех. Приходило ли тебе в голову, любимая, что в действительности сам он ничего не сочинял? Все эти дивные мелодии сочинила за него контора, а ему только и оставалось, что записать их по памяти. Таким образом, сдружиться с ним означало бы просто-напросто сдружиться с конторой, а до этого я еще не дорос. Достаточно и того, что каждый звук, написанный (а точнее, записанный) им, напоминает мне о тебе. И рассказывает (иногда с помощью намеков), что может случиться с человеком, не знающим своих границ. Вот почему я не искал бы его дружбы, ограничившись Францем Кафкой.

Почти на год я забросил свой испанский, поэтому на языке Гонгоры и Лорки я напишу тебе одну только, самую последнюю строчку:

Te quiero[5]…»

16

«Друг мой!

Прости мне, если я ошиблась. Прости за то, что я сейчас собираюсь тебе написать. Я хочу тебе задать один вопрос, только один… Ты сам меня к этому вынуждаешь.

Я прочитала твое письмо и прослушала записи – те, что ты назвал своим голосом. Но мой вопрос не об этом. Просто теряюсь, не знаю, как начать.

В своем письме ты никак не обозначил способ, каким я могла бы ответить тебе. С момента последнего твоего письма прошло уже больше двух месяцев. И я вновь и вновь оказываюсь с ним наедине. Я все думала о комплиментах, которыми ты осыпал меня, говоря о моей способности к расшифровке, чтению между строк – особенно это относится ко всему тому, что связано с выражением твоих глаз; помню, что я употребила выражение “невинный убийца”, и вместе с тем ты пишешь, что, к твоему счастью, я не сделала “далеко идущих выводов”.

Сначала я отнеслась к этим лестным словам как к очередному комплименту. Но что-то в них не давало мне покоя, и позднее я вновь вернулась к ним. А еще позднее я стала возвращаться к ним вновь и вновь, перечитала все, что ты мне писал. Поверь, к этим строкам я возвращалась даже во сне…

Это мое письмо, как и те, первые, написанные восемь лет назад, пойдет в шкатулку с надписью: “Письма неизвестному”. Но я надеюсь, что когда-нибудь от тебя придет очередная инструкция и я смогу его отправить…

Вопрос, который мучает меня, звучит так: “Скажи мне, пожалуйста, скажи открыто и честно, потому что до сих пор я продолжаю верить каждому твоему слову… Скажи, не виновен ли ты… пусть даже частично, в смерти Г. Р.?”

Теа».

17

«Мой дорогой, мой неизвестный, мой печальный, мой грустный человек!

Я готова никогда не отсылать те письма, которые положила в шкатулку. Я готова на все, только бы ты написал мне снова. Со времени последнего твоего письма прошло уже полгода. Почему ты молчишь? Что-то случилось, я чувствую… чувствую, что тебе плохо. Прошу тебя, умоляю – не умирай! Не исчезай… Откройся мне… быть может, я смогу тебе помочь. Быть может, пойду за тобой. А может, я захочу покончить со всем этим и порвать твои письма. Ты не можешь поступать со мною так. Я не контора. Я женщина, и мне скоро исполнится двадцать шесть лет. Ноша, которую ты возложил на меня, мне непосильна. Почему ты требуешь от меня так много?

Я не сомневаюсь в твоей любви, но эта любовь мне не по силам. Я чувствую себя твоей вдовой. Но и вдова имеет право знать – ты жив? Ты умер? Ты не вправе исчезнуть вот так, бесследно. Что мне делать? Скажи, что мне делать?»

18

Месяц спустя в город, в котором работала Tea, прибыл гость – лектор из Испании. Он был представлен местному преподавателю испанской литературы, и произошло это в университетской столовой. Увидев гостя, Tea, побледнев, не смогла произнести ни звука. Гость, с восхищением смотревший на красивую женщину, с тревогой спросил, не дурно ли ей. Tea пробормотала что-то невразумительное и быстро ушла к себе.

Учитывая пластическую операцию, сходство между испанским гостем и фотографией на ее письменном столе было поразительным. Непрерывно глядя на снимок, она думала, что эта операция в основном коснулась именно глаз – глаз, которых, как она надеялась, как раз и не тронет рука хирурга.

Глаза, бесспорно, были другими. Другой была их форма, другим выражение. Снимок не давал никакого представления о цвете этих глаз, поскольку был черно-белым. Гость выглядел сорокалетним. Кроме того, что он прибыл из Испании, она не знала о нем ничего. Пока ничего…

Tea подняла руку, чтобы поправить волосы, и увидела в зеркале, что рука ее дрожит. Она приняла таблетку валиума и закурила сигарету. Так и сидела она на диване, молча, не двигаясь. Приближалось время ужина, после которого гость должен был прочесть лекцию. «Не может быть», – сказала себе Tea. И снова: «Не может быть. Это совершенно другой человек…»

На ужин она не пошла. Но вскоре после него в ее комнату постучала пара друзей-коллег. Выглядели они весьма возбужденными и принесли с собою новость, которая, по их мнению, могла заинтересовать Теа: испанский красавец не перестает расспрашивать о ней всех, кого может. Он в восхищении и открыто, как это, очевидно, и принято в Испании, вновь и вновь говорит об этом тем, кто согласен его слушать. Знаешь, дорогая, что он говорит? Вы пожалеете, что пригласили меня сюда. Потому что вы теперь не избавитесь от меня, пока я не увезу с собой вашего преподавателя испанской литературы. Она пронзила мое сердце. С первой секунды и навсегда. Забавно, правда?

Tea почувствовала, что ее начинает трясти, когда возбужденные гости добавили еще одну деталь. Этот человек – не испанец. Он был приглашен в Мадридский университет по обмену около полугода назад… ты, разумеется, тоже заметила, что его испанский выученный, а не родной.

Войдя в столовую, она вздохнула с облегчением, только когда увидела, что гостя разместили вдалеке. Она могла хотя бы поглядывать на него, надеясь, что на расстоянии ее смущение будет не замечено.

Она поняла, что сходство с фотографией, так поразившее ее в первое мгновение, вовсе не было столь очевидным. Но и утверждать, что это сходство вовсе отсутствовало, тоже было нельзя.

Перед началом лекции, поднявшись со своего места, гость отыскал ее взглядом. И только потом обратился к своим записям. Он читал их на местном языке. Он читал их с акцентом, определить происхождение которого она не могла. Одно, по крайней мере, ей было ясно: акцент этот не был испанским.

Tea давно уяснила себе, что всех лекторов можно разделить на две категории: тех, кто начинает свои лекции какой-нибудь шуткой, и тех, что разбавляет научный текст поэтическими цитатами, даже если предметом лекции является экономика или медицина. Она не удивилась, обнаружив, что гость относится именно ко второй разновидности. А поскольку он приехал из Испании, не было удивительным, что между Гоббсом и Кейнсом прозвучали строки из Гонгоры. Удивительно то, что при этом она ощутила озноб, хотя истинной его причиной было, быть может, то, что, цитируя поэта, заезжий профессор поднял глаза от текста и отыскал ее взглядом. Впрочем, он делал это всякий раз, когда отрывался почему-либо от своих записок, а это случалось довольно часто.

Лекция была общедоступной и довольно забавной; такую мог прочесть любой не лишенный оригинальности старшекурсник с хорошо подвешенным языком – качества, которыми заезжий лектор был наделен в высшей степени, кроме того, он оказался человеком веселым, лишенным псевдонаучного занудства, открытым и хорошо воспитанным; похоже, он был способен на самые неожиданные сюрпризы, будь тому возможность. Постепенно Tea чуть-чуть оттаяла – не исключено, что под воздействием транквилизатора; после лекции она подошла к человеку из Мадрида и сказала:

– До меня дошли слухи, что вы всем здесь рассказываете о некоей любви с первого взгляда. Такой большой мальчик должен был бы осторожнее относиться к словам…

Улыбка коснулась губ испанского гостя:

– А мне показалось, что мое присутствие вам неприятно. Я был бы рад ошибиться. Очень рад…

Теа было нечего терять. Она взглянула приезжему прямо в лицо:

– Я скажу вам то, что говорят обычно подзагулявшие кавалеры девушкам, которые им понравились: вам не кажется, что мы с вами уже где-то встречались?

Ей показалось, что по его лицу пробежала тень разочарования. Тем не менее он ответил вежливо и достаточно сердечно, подчеркивая при этом каждое слово:

– Моя дорогая и прелестная слушательница. Мне кажется, что я знаю вас с того самого мгновенья, что я помню себя самого.

Tea с каким-то отчаянием вглядывалась в его лицо, не думая о том, что это может показаться невежливым. Она не смогла обнаружить никаких следов операции. «У нас хорошие врачи», – вспомнилось ей. Так или иначе, не было ничего – ни подтяжек, ни шрамов на подбородке или на шее, равно как и за ушами; кожа вокруг глаз, чуть в лучиках морщинок, выглядела совершенно свежей и натуральной, какой она и должна быть у красивого и здорового человека сорока лет. И сходство этого живого лица с изображением на фотографии показалось ей в этот миг почти несуществующим.

Она почувствовала, что в ней подобно волне поднимается гнев. Гнев на себя, за то, что она позволила себе увлечься иллюзией, питавшей ее все эти долгие восемь лет. Поневоле сойдешь с ума. Каждый хлыщ может сказать: «Я знаю тебя с тех пор, как помню себя». Что может быть более банальным и пошлым? Человек, который стоял перед ней, мог быть кем угодно. За одним исключением. Он не мог быть неизвестным. И тем не менее у нее не хватило мужества отказаться от самой невероятной, самой призрачной надежды, надежды вопреки всему – а вдруг… вдруг… И потому она сказала:

– Пожалуйста… уделите еще несколько минут этому милому обществу, которое вы успели очаровать, а потом зайдите ко мне. Мне совершенно необходимо задать вам несколько вопросов, личных вопросов. Учтите – они могут вам не понравиться. Если не хотите – не приходите. И не стройте никаких иллюзий, пожалуйста.

– Принято, – сказал гость. И, вежливо поклонившись, отошел. Она не отрываясь смотрела ему в спину. В его походке, во всем его облике она прочитала грусть пополам с покорностью и, быть может, даже с обидой. Это выглядело так, будто он разом как-то устал.

19

Стул, предназначенный для гостя, Tea поставила напротив фотографии. Когда он вошел, она усадила его за стол и вышла в кухню, чтобы приготовить кофе; сдвинув чуть-чуть занавеску, она видела то, что происходило в комнате. Гость не проявил к снимку никакого интереса; он поглядывал по сторонам, разглядывал трещины на потолке и терпеливо ждал возвращения хозяйки.

– Что вы думаете об этом человеке? – спросила Tea, вернувшись с кофе и указывая на снимок.

Он мельком взглянул на фотографию и перевел глаза на нее, словно сравнивая, а затем вежливо спросил, не является ли человек на фотографии ее отцом.

– Не кажется ли вам, что между вами есть сходство?

– Не возражал бы, – сказал гость. – Красивый мужчина, ничего не скажешь.

– Послушайте…

Tea села напротив него и перевела взгляд со снимка на лицо гостя, словно желая объединить то, что она видела, в единое целое.

– Послушайте. Скажите мне… это вы?

– Кто я?

– Тайный агент некоего государства. В вас стреляли полгода назад… два выстрела… после чего вам сделали пластическую операцию… Не говорите ничего… только ответьте: да или нет.

Он не улыбнулся. Он сидел без движения. Никакой реакции. «Может, он решил, что я сошла с ума?» – подумала Tea. Она могла бы его понять. Почему он молчит? Он должен сказать хоть что-то, ведь возможно все же… возможно все же, что это он… О боже!

– Нет, – сказал наконец гость. Слабая улыбка, скользнув по его лицу, погасла.

– Я не собираюсь ничего объяснять вам, – холодно сказала Tea. – Вы были предупреждены. Выпьете кофе?

– Спасибо, с удовольствием… Я вижу, у вас пианино. Вы играете?

– А вы?

– Да, – ответил он.

– Расскажите о себе. Если хотите. Кто вы?

– Мое имя вам известно. Я рад был бы рассказать вам о себе… я очень даже хочу этого… а кроме того… У меня ведь нет права задавать вам вопросы?

– Прав нет. Но вы можете спросить, если хотите.

– Я воспользуюсь вашим разрешением, – сказал гость. – Чуть позднее. А пока – о себе… Мои родители греки. Я родился в Египте, в Александрии. Я был еще ребенком, когда наша семья перебралась в Ливан. Там я закончил школу… и консерваторию. Мой отец хотел, чтобы я стал юристом, он готов был оплачивать мою учебу в каком-нибудь американском университете. Так я и сделал. Около двадцати лет тому назад вся семья перебралась в Европу. Сейчас я живу и работаю в Мадриде… вот пока и все. Если для начала этого достаточно… позвольте и мне задать вам вопрос… один-единственный…

Tea кивнула.

– Те вопросы, которые вы задавали мне… они были основаны на какой-то полученной обо мне информации… или это была попытка установить… или, точнее, попытка найти след человека, которого вы ищите?

– Уточните, пожалуйста, свой вопрос, – сказала Tea.

– Я могу только догадываться… только предполагать. Вас что-то связывает с человеком, личность которого для вас, похоже, не вполне ясна… окутана, скажем так, неким туманом. И вы пытаетесь понять, не я ли это. Я прав?

– А не сыграете ли вы что-нибудь? – сказала Tea, уклонившись от ответа. – Что-нибудь из того, что вы любите.

Гость вздохнул, улыбнулся и пересел к фортепьяно. Играл он первую часть сонаты Моцарта, и играл блестяще. Прервав игру, он с каким-то отчаянием повернулся к Теа.

– Извините, – сказал он. – Я играл плохо. Без постоянной практики техника пропадает. В консерватории, в юности, я лучше всего играл концерт для фортепьяно с оркестром. Но это было давно.

– А имя Франца Кафки вам ничего не говорит? – спросила Tea. Она чувствовала себя совсем разбитой. Ей было о чем подумать, более чем достаточно для первого раза.

– По-моему, всем известно это имя, – ответил гость. Улыбнулся ли он, или это ей уже померещилось? – Мне тоже, конечно.

– Не сердитесь на меня, – сказала Tea. – Но я прошу вас уйти.

– Я пришел, ибо вы меня об этом попросили. Точно так же я ухожу по первому вашему слову. Единственная просьба, с которой я обращаюсь к вам, – это дать мне еще две минуты. Прошу вас… сразу после этого я уйду. Но только выслушайте меня и ничего не говорите.

– Я слушаю, – сказала Tea.

– Вы самая красивая женщина, какую я когда-либо видел в своей жизни. В этом нет ничего нового для вас, я уверен. Уверен, что вы слышали это бесчисленное количество раз. Но я прошу вас… я прошу – дайте мне возможность видеть вас. Хотя бы один раз в день. Просто видеть. Спокойной ночи.

С этими словами гость встал и вышел из ком-наты.

20

Через два месяца наступала пора летних каникул, и Tea в сопровождении мадридского гостя поехала в свой родной город. В квартире ее родителей гостю была отведена отдельная комната, там ему предстояло прожить две недели, до возвращения в Мадрид. На третий день после приезда Tea, ее родители и гость сидели за вечерним чаем в большой гостиной. Было еще светло – долгий день плавно перетекал в светлую северную ночь; окна на улицу были открыты, наполняя комнату шумом уходящего дня, гомоном возвращавшихся домой, к своим очагам, людей. Мерный гул машин был внезапно прерван звуком выстрела, затем еще одним. И тут же все перекрыли скрип тормозов и громкие возбужденные голоса, потом все перекрыл вой сирены.

Поставив чашки на стол, все поспешили к окнам. И вовремя: оттеснив возбужденную толпу, двое дюжих полицейских пробились ко входу в кафе напротив и вошли внутрь. Еще одна сирена – на этот раз карета скорой помощи проложила себе дорогу в толпе; водитель и санитар выкатили носилки и тоже скрылись за дверью. Они пробыли там недолго. Очень скоро они вышли, неся покрытое простыней тело.

Tea стояла у окна. Ее била лихорадка, на вопросы она не отвечала. С трудом ее удалось уложить в постель. Дрожь все не проходила, пришлось вызвать врача, который сделал ей укол. Через какое-то время снотворное подействовало и Tea погрузилась в сон.

На следующий день, проснувшись, она отказалась выйти из комнаты, запретила кому бы то ни было себя беспокоить и попросила, чтобы ей принесли сегодняшние газеты. Она лежала в кровати и рассматривала снимок убитого вчера человека. У него были усы и борода, глаза его были закрыты.

В сообщении говорилось, что на теле убитого не было обнаружено никаких документов и граждан просят помочь полиции в опознании неизвестного. Еще было сказано, что убийца, выстрелив дважды, успел скрыться, не оставив следов. Неизвестный, ставший жертвой покушения, сидел в кафе у открытого окна, выходившего на улицу и глядевшего на дом напротив. Владелец кафе сообщил полиции, что этот человек три последних дня занимал одно и то же место – там, где его и убили, у окна. Он проводил в кафе каждый день по нескольку часов. Из постоянных посетителей никто его до тех пор не видел. Правда, вспоминали, что подобный случай был раньше: несколько лет назад другой посетитель имел такую же привычку – приходить в это кафе и подолгу сидеть на том же самом месте, у того же окна. Удалось также установить, что тот давний посетитель, любивший сидеть у окна, платил, причем постоянно, старому официанту, который, впрочем, уже умер, за какую-то информацию, но за какую именно, узнать не удалось. Владельцу кафе показалось, но он не был в этом уверен, что в этом деле каким-то образом была замешана женщина.

21

Несколько дней Tea не вставала с постели: лихорадка отступала, но затем возвращалась. Иногда она бредила, у нее был жар; врач приходил по первому вызову. Наконец его искусство победило и Tea пошла на поправку. Гость из Мадрида отложил свой отъезд и проводил все время у двери ее комнаты. Родители Теа были очень тронуты подобным вниманием. Они говорили, что его присутствие самым благотворным образом сказалось на выздоровлении их единственной дочери.

Так прошла неделя. В тот день, когда Tea достаточно окрепла, они вышли на прогулку. Парк был совсем рядом. Они немного погуляли, потом присели на скамейку. За все это время не было произнесено ни слова. Они просто сидели, окутанные теплом летнего дня, и молчали. Через некоторое время Tea сказала, что замерзла, и они пошли обратно.

По дороге домой они проходили мимо местной аптеки, и Tea, попросив своего спутника подождать, вошла внутрь. Аптекарь помнил ее совсем ребенком, когда она едва доставала до прилавка.

Она сказала, что ей требовалось, рецепта у нее не было. Аптекарь пожурил ее, посетовав на молодежь, которая – в эти-то годы – не может уснуть без снотворного.

– Если бы я не знал тебя, Tea, – сказал он и улыбнулся, вспомнив, наверное, маленькую девочку, прибегавшую за леденцами, – я ни за что бы не дал тебе это лекарство без рецепта. – И, упаковывая трубочку с таблетками в пакет, продекламировал: – My poverty, but not my will, consents[6].

Аптекарь играл в любительском театре и был большим поклонником Шекспира.

Tea вернулась к терпеливо ожидавшему ее гостю, оперлась на предложенную ей руку и улыбнулась:

– Погуляйте еще. А я вернусь одна. Я очень устала, и мне кажется, что сейчас я усну…

Часть вторая.
Г. Р

1

Когда Г. Р. было около двенадцати лет, его отец оставил семью и ушел к другой женщине. Для матери, которая прежде ни о чем не догадывалась, это оказалось сильнейшим ударом.

Г. Р. и прежде что-то чувствовал, но и само это чувство было ему непонятно; лишь позже, соединив все воспоминания с пониманием того, что случилось в реальности, он, со всей непримиримостью юности, возненавидел отца, хотя очень скоро ненависть эта стала у него перемежаться с тоской и болью.

Мать попала в больницу. Когда ее выписали, казалось, ничто не изменилось в ней; она была такой же красивой. И лишь в глазах ее Г. Р. стал замечать внезапные сполохи непонятного гнева, сменявшиеся долгим, ровным и холодным безразличием. Иногда ему даже казалось, что перед ним совсем другая женщина: та, которую он знал, любил и которой восхищался всю свою жизнь, умерла, а ее место заняла другая, очень похожая на ту, но другая, отличающаяся от первой так, как манекен отличается от живого человека.

И жизнь изменилась. На смену организованному, упорядоченному быту семьи преуспевающих коммерсантов с постоянными гостями, приемами, обедами в клубе и дома, посещениями деревенского бунгало по выходным дням и двумя обязательными ежегодными поездками за границу (в последний раз это были Швейцария и Испания) пришла молчаливая скука, кровати, остававшиеся незастеленными в течение всего дня, кухня, где стол был завален остатками еды, а в раковине громоздились грязные тарелки, радио, которое забывали выключать (и оно хрипело весь день в конце коридора), перегоревшие лампочки, из-за которых половина огромной гостиной вечно оставалась в полутьме, когда наступали сумерки, двери, распахнутые во всех комнатах, и приглушенный, задыхающийся плач, иногда доносившийся из комнаты матери; часто он заставал ее неподвижно стоящей у окна, с глазами, устремленными в пустоту, с опущенными руками. Такой была жизнь Г. Р. весь последующий год.

Вначале, слыша ее рыдания, он бежал к ней и, обнимая, умолял не плакать, шептал нежные слова, гладил ей руки и волосы, но она словно не замечала его, и только ее длинные белые пальцы испуганно и судорожно сжимали край платья. Так продолжалось некоторое время, пока рыдания не утихали. И тогда она, высвободившись из его объятий, находила себе какое-либо неотложное занятие: то собирала и складывала в одном из углов грязные скатерти и салфетки, то переносила пустую вазу с одного места на другое, со стола на стойку буфета и обратно… Г. Р. следил за ней молча. Ему тоже хотелось плакать, но он не осмеливался, стоял, смотрел и, наконец, уходил в свою комнату и садился за уроки. Но если прежде, до всего, что с ними случилось, она тщательно следила за его учебой, теперь, когда он старался изо всех сил, чтобы угодить ей, он чувствовал: ей это было все равно.

2

Через год его мать вступила в какую-то секту и погрузилась в благотворительность, заключавшуюся в заботе о бедняках и раздаче еды по ночам толпам бродяг, проводившим свою жизнь под мостами и в подвалах. На ее лице снова стала появляться улыбка, точнее подобие былой улыбки, руки снова были чем-то заняты, привнося в их жизнь нечто вроде некогда существовавшего порядка, который, неясно почему, вселял в Г. Р. непонятный ему самому страх. Может быть, потому, что у этого тщательно поддерживаемого порядка не было никакой цели и смысла? Огромная квартира блестела и сверкала, но была пуста. Никому не нужен был идеальный порядок в гигантской гостиной, где томился полированный деревянный стол в окружении дюжины стульев; всегда пустовали две комнаты для гостей, и от чистого белья на кроватях исходил запах смерти. Такой же порядок царил и в комнате его матери; половина двуспальной кровати была аккуратно застелена, как некогда, и кончик одеяла маленьким треугольником спускался вниз, туда, где стояли шлепанцы его отца. Они стояли на коврике у кровати так, словно ожидали его возвращения из ванной. На второй половине постели лежала растерзанная и продавленная подушка; она лежала косо и выглядела зло и обиженно.

Мать снова вошла в курс всех его дел, окружая его беспокойной заботой и вниманием. Теперь она часто говорила с ним, говорила сама, не дожидаясь ответа, и разговоры эти были об одном – о людях, ставших жертвами судьбы, о скрытой жалости Бога и необходимости принимать Его приговор со смирением и любовью.

Когда ему исполнилось четырнадцать, отец пригласил его на доверительную беседу в дорогой ресторан, находившийся в деловой части города. Он говорил с ним как со взрослым, делясь своими планами в отношении него самого. Следующей осенью, сказал отец, Г. Р. поступит в престижный и очень дорогой интернат, где и закончит среднюю школу. После того как получит аттестат, сразу пойдет учиться в колледж, куда отец записал его еще несколько лет назад; изучать он будет юриспруденцию. Все четыре года он будет получать материальную помощь от отца. Вместе с аттестатом он получит подарок – машину самой лучшей модели; какую именно, он выберет сам. После колледжа он войдет, разумеется постепенно, в отцовский бизнес: начнет с самой нижней ступени и поднимется на самый верх. Никакого недостатка никогда и ни в чем он испытывать не будет.

Здесь же, в ресторане, Г. Р. получил от отца подарок: наручные швейцарские часы, сделанные из большой золотой монеты; внутри был смонтирован точнейший механизм, а половинки монеты служили корпусом и крышкой. Г. Р. и раньше получал от отца подарки, но такой дорогой и роскошный – впервые. Ему было страшно даже прикоснуться к этим часам. Заметив это, отец взял его за руку, надел часы, ободряюще и дружески похлопал по плечу и спросил: «Ну что, ты доволен?» Затем поправил на нем фрак и завершил встречу словами: «Итак, на сегодня это все».

Вскоре после этого, в один из вечеров, когда он сидел в своей комнате, делая уроки, его отвлек какой-то шум, шлепанье босых ног в коридоре. Он поднял голову и увидел мать. Она только что вышла из ванной, совершенно нагая, хотя обычно всю ее окутывал широкий банный халат. Так или иначе, он увидел ее со спины – она быстро шла по коридору в свою спальню. Ее тело в наступающих сумерках светилось розоватым светом; ягодицы, следуя легкому движению бедер, словно исполняли какой-то таинственный танец; груди мать придерживала обеими руками. Ноги у нее были полные, но двигалась она легко и грациозно, словно огромная кошка. Г. Р. задрожал всем телом и закрыл глаза. Когда он открыл их, коридор был пуст, и он услышал звук закрываемой двери.

Довольно скоро мать вышла из спальни, одетая. Перед уходом она заглянула к нему и напомнила, чтобы он не забыл поужинать – ужин она приготовила, и он ждал его на кухне. Простившись, она ушла. Г. Р. тут же подошел к окну в своей комнате и раздвинул занавеси; он хотел понять, ждет ли ее кто-либо внизу и в какую сторону они пойдут.

Ее никто не ждал – это он увидел. Он смотрел, как она поспешно переходит улицу и поворачивает направо, направляясь к центральному проспекту. Она шла быстро, почти бежала, и, если бы не одежда, люди, подумал он, увидели бы то, что только что видел он сам в коридоре у них дома.

Лежа в постели, он не мог уснуть. Так он дождался момента, когда поздно ночью заскрипела входная дверь и в коридоре послышались шаги матери. Затем раздался шум воды в унитазе, снова звякнула дверная цепочка, и потом наступила тишина. Только тогда он понял, что все это время терзался страхом, завистью и обидой. И чем-то еще. Чем – он не знал.

Наконец он уснул. Ему снилось, что он не спит, а наоборот – встает и идет по коридору, входит в комнату матери и, откинув одеяло, ложится рядом с ней. Она не кажется ему ни испуганной, ни удивленной, но лицо ее безмолвно умоляет его отказаться от того, что он собирается сделать, словно она уже давно знает о том, что именно он собирается сделать, – знает это с самого начала. В то же время он видел и ощущал, что на самом деле она хочет того же, что и он, и так же, как и он, знает, что это противоестественно и запретно. «Не бойся, – сказал он ей во сне, – не бойся. Я сумею сделать это еще лучше, чем папа». И тогда она обняла его, а он со смесью стыда, вины и дикого желания вошел в нее – резко и грубо. На ее лице выражение мольбы и стыда медленно уступало место ласковой, расслабленной улыбке…

Он проснулся мокрый, испуганный и разочарованный тем, что все это оказалось сном. «А что было бы, – спросил он себя, – если бы я сейчас встал и пошел к ней?»

Утром, сидя за обеденным столом, он внимательно всматривался в лицо матери. Он хотел забыть свой сон, но знал, что никогда ничего не забудет – ни сон, ни утреннюю явь.

3

Пришло для Г. Р. время отправляться в интернат, и он с нетерпением ожидал прощания с домом. В конце мая того же года (окна в эту пору не закрывались в квартире с утра и до позднего вечера) он обратил внимание на девушку, жившую в доме напротив, через улицу, на том же этаже. Не раз видел он ее стоящей у раскрытого окна, в то время как ее мать вплетала в ее волосы темную бархатную ленту. Волосы у девушки были цвета темной меди, и вообще она казалась Г. Р. необычайно красивой. Она очень быстро поселилась в его снах, вытесняя мать.

Через раскрытое окно он часто видел, как она надевает пальто, – и тогда спешил на улицу, чтобы посмотреть, как она выходит из дома, и долго еще глядел ей вслед, пока она не растворялась в толпе прохожих, спешащих на главный проспект. Со временем он уже все знал о ее распорядке дня; знал, когда она уходила из дома и когда возвращалась. Теперь ему уже не надо было стремглав мчаться по лестнице, перепрыгивая через ступеньки; он просто выходил немного раньше и усаживался в кафе, располагавшемся на первом этаже его же дома, – оттуда через огромное витринное стекло ему было все отлично видно: и как она уходила, и как возвращалась. Отправившись в интернат, он взял с собой тетрадь, в которой этой девушке с черной бархатной лентой в волосах было посвящено много страниц. Девушке, которую он любил. В день отъезда он сделал следующую запись в этой толстой тетради: «Я не расстаюсь с тобой, любимая. В один прекрасный день я вернусь и женюсь на тебе…»

С момента поступления в интернат на всю его прошлую жизнь словно опустился тяжелый занавес. Новой была сама учеба, жесткими и непривычными – правила и распорядок. Много места занимали разнообразные спортивные соревнования, еще больше времени и сил уходило на изнурительные тренировки, им предшествовавшие. Это был новый мир, отличавшийся от известного ему в прошлом как формой, так и содержанием. Принадлежность к этому новому миру захватила его и наполнила гордостью. Он был увлечен этой жизнью, воодушевлен и переполнен благодарностью. Диктатуру старожилов и их тиранию он принял безропотно, как само собой разумеющееся, – в свою очередь, он усвоил диктаторские замашки по отношению к более слабым или младшим. Вскоре он обзавелся и другом – это был мальчик его возраста с волосами цвета темной меди и светло-коричневыми глазами, такими же, какие были у той, кому посвящались его записи в заветной тетради. В четырехместной комнате их кровати стояли рядом; две другие принадлежали их однокашникам, которые вполне могли уже давно обходиться – и обходились – одной, не скрывая своих отношений.

В первую же холодную зимнюю ночь его лучший друг неслышно скользнул к нему в постель под одеяло; чтобы не замерзнуть, шепнул он, надо друг друга согреть. Они так и заснули, обнявшись. Г. Р. был счастлив.

Назавтра Г. Р. получил письмо от матери, в котором главным было то, что весной она собирается выйти замуж за приличного человека, обладавшего, кроме всех прочих достоинств, замечательным характером. Мать писала также, что отец Г. Р. очень рассердился на нее в связи с этим решением и, хотя дал согласие на развод, предупредил, что денег от него она больше не получит. Но, писала далее мать, он, Г. Р., никак от этих событий не пострадает, ибо своего сына отец намерен всячески поддерживать и впредь. Что же касается нее, то и здесь, писала мать, Г. Р. не должен волноваться – ее новый избранник вполне обеспечен.

Г. Р. прочитал письмо дважды, затем еще раз. Потом закрыл глаза. На его лице как маска застыла гримаса отвращения. Он словно наяву увидел, что «человек с замечательным характером» проделывает в постели с его матерью – то, что делал он сам в своих снах. Видение предстало перед ним в мельчайших подробностях.

Ему понадобились все силы, чтобы преодолеть, победить охватившие его гнев и отчаяние. Никто не мог ему помочь, разве что товарищ по комнате и постели, но и это лекарство не избавляло его от боли. А может быть, лекарства от такой боли не существовало вообще.

И тут откуда-то из глубины всплыло в нем воспоминание о девушке с черной бархатной лентой в волосах; девушке, о которой со дня приезда в интернат он совершенно забыл. Она явилась ему, как наяву – наклонилась, едва не касаясь губами его щеки, и прошептала слова утешения, которые тогда, в ту минуту, он даже не разобрал. Но то были единственные слова, которые ему были нужны, – не просто утешение, но и трезвая, добрая, дружеская поддержка. Эти слова вдохнули в него надежду и даже некий покой, обратив бездонное отчаяние в радость ожидания чего-то необычного, огромного, даже праздничного. Тогда же он дал себе некую клятву.

Этой же ночью, лежа в постели в объятьях своего друга, Г. Р. сказал ему, что больше этого не будет и этот раз – последний. Отныне каждый из них будет спать в своей постели. Почему? Он не может объяснить своего решения, но оно бесповоротно. Единственное, что он может сказать и в чем может даже поклясться, что никто из мальчиков не займет освободившееся место, нет: их дружба навсегда останется в его сердце, и он, Г. Р., никогда не забудет их любви, но вместе они уже не будут. Никогда. Нет, больше он ничего не может ни добавить, ни объяснить. Прошлое отныне должно быть только воспоминанием, отныне и навсегда.

Той ночью оба мальчика долго плакали, обнимая друг друга, а утром Г. Р. попросил перевести его в другую комнату. Директор интерната не впервые сталкивался с подобными просьбами. Разрешение Г. Р. получил.

4

В последний год жизни в интернате, когда Г. Р. было восемнадцать, во время коротких каникул он попал на вечеринку к Н. Войдя в комнату, он увидел девушку с бархатной лентой в волосах цвета темной меди. Она сидела в кресле, разговаривая о чем-то с подругой. Г. Р. с трудом оторвал от девушки взгляд и, подойдя к столу, где стояли подносы с напитками, одну за другой выпил несколько рюмок вина. Затем забился в угол, где, не двинувшись с места, и провел весь вечер, не отрывая глаз от девушки с лентой в волосах. У Н. он спросил ее имя, хотя кое-какие догадки на этот счет у него уже были. Н. сказал, что девушку зовут Tea. Услышав это, Г. Р. ощутил огромную, захлестнувшую его радость. Действительность оказалась прекрасней всяких грез. Когда Н. предложил представить его, Г. Р. поспешно отказался. «Я познакомлюсь с ней сам», – сказал он. Спустя мгновенье он уже жалел о своем отказе, тем не менее он твердо решил выполнить то, что сказал.

Сделать это ему удалось в последний день каникул, накануне возвращения в интернат. Г. Р. ждал Теа у ее подъезда. Он уже знал, что и ей предстоят выпускные экзамены. Когда она вышла, он ей улыбнулся и, несмотря на то что колени у него дрожали, заговорил, моля Бога, чтобы голос его не выдал.

Он сказал:

– На вечеринке у Н. ты видела, я думаю, что я не спускал с тебя глаз. Я видел, что ты видела, и нет смысла, Tea, говорить «нет». Меня зовут Г. Р., и тебе это тоже известно, потому что ты спрашивала обо мне и тебе сказали буквально следующее: «Этого идиота, который молчит весь вечер и пялит на тебя глаза, зовут Г. Р.». И это чистая правда. А сейчас ты мне, конечно, выложишь, что страшно занята и у тебя нет ни одной минуты на то, чтобы зайти со мной сюда, в кафе напротив, и выпить что-нибудь, даже чашку шоколада. Я ведь угадал, не так ли?

– Ты самонадеян, – сказала Tea, – и ты скорее болтун, чем молчун. Ты всегда так торопишься с выводами? На вечеринке у Н. я подумала было, что ты немой. В честь твоего выздоровления я готова выпить чашку шоколада, но только быстро. Я действительно очень спешу, и у меня есть не более четверти часа.

Они вошли в кафе напротив ее парадной на первом этаже того дома, где жил Г. Р. Все столики были заняты. Они стояли в некоторой растерянности, не зная, что предпринять. Один из посетителей, сжалившись, помахал им рукой и пригласил за свой столик; когда они подошли, он со своим стаканом перебрался на свободный стул поблизости.

Так они оказались у цели.

– А теперь я постараюсь использовать каждую секунду из тех пятнадцати минут, которые ты мне выделила, – сказал Г. Р. – У меня к тебе два вопроса. Первый – заметила ли ты, что целое лето, изо дня в день я глядел на тебя из окон нашей квартиры? Благо она как раз напротив твоей, ведь я живу здесь же, в этом доме, наверху. Так видела ты это или нет?

Tea покачала головой. Нет, ничего подобного она не замечала. А если бы заметила, добавила она, то сразу закрыла бы окно, ибо нет ничего хуже, чем любопытные и невежливые соседи.

– Но ведь я смотрел на тебя с восхищением, – запротестовал Г. Р. – Разве это можно отнести к невежливости? или банальной бестактности?

– Все равно, – сказала Tea и вдруг рассмеялась. – Все равно. Как воспитанный человек ты должен был попросить разрешения. – Кончиком языка она попробовала свой шоколад. Шоколад был слишком горячим.

– Ну так теперь я прошу у тебя разрешения, – сказал Г. Р.

– Смотреть на мое окно? Пожалуйста, – сказала Tea.

– Но ты его не закроешь?

– Сегодня уже темнеет, – сказала Tea. – А завтра я уезжаю, и это станет заботой моей мамы. Я думаю, она будет рада такому поклоннику, как ты.

– Ты жестока, – с грустью и отчаянием констатировал Г. Р.

Tea, изумленная тем, с какой быстротой изменилось выражение его лица, смягчилась:

– Прошу тебя… не делай таких гримас… пожалуйста… Ты что, не видишь, что я только пытаюсь защититься от твоего напора? И теперь позволь мне задать тебе вопрос. Знаешь, почему я сразу согласилась посидеть с тобой здесь? Потому что… потому что… мне кажется… что это именно ты послал мне одно сумасшедшее письмо. Это был ты? Признайся… и объясни, что все это значит?

– Письмо? – Г. Р. был неподдельно изумлен. – Я никогда не писал тебе писем. То есть нет, не так. Я исписал целую тетрадь… но я никогда не посылал тебе ни строчки… мне это просто не пришло в голову. Пока мы не встретились. А что там было написано, в том письме, что ты получила?

Tea испытующе смотрела на лицо Г. Р. Оно выражало растерянность, непонимание… и еще что-то, но не это было для нее главным. Глядя на несчастное лицо Г. Р., Tea сказала с насмешливым участием:

– Я верю тебе. Это был не ты.

– И теперь жалеешь, что пришла сюда со мной? – спросил Г. Р. с отчаянием. Вся его смелость куда-то канула, улетучилась или, может быть, испарилась. Сейчас он не решился бы снова заговорить с ней на улице. Он опоздал, ему это было ясно. Он опоздал, ибо ее сердце уже отдано другому. Тому, кто пишет ей сумасшедшие письма. – Ну так что? – сказал он с мольбой в голосе. – Что ж теперь? – Он понимал, что должен быть сдержанным, но не мог. Назавтра они разъезжались, каждый к себе, и лишь через три месяца у него мог появиться шанс, если он вообще мог появиться, снова ее встретить. Он не мог избавиться от мысли, что провалился с этим свиданием, и от этой мысли все больше и больше терял те остатки мужества и отваги, благодаря которым эта встреча началась.

– Боже, – сказала Tea и рассмеялась. – Кажется, я окружена одними сумасшедшими.

– Это не сумасшествие, Tea. Три года… три года, как я знаю тебя… пусть даже только глядя на тебя через окно. Это не любопытство, поверь… или много больше, чем любопытство. Это даже больше, чем простое восхищение. У меня нет права говорить что-либо… я не могу сказать тебе то, что хотел бы. Но, поверь, все очень серьезно, Tea.

Против своей воли она была тронута.

– Ну-ну… давай будем чуть менее серьезны, ладно? Лучше расскажи мне что-нибудь забавное, смешное. Мне и вправду пора идти, но несколько минут у нас еще есть.

Слабый луч надежды… Г. Р. не упустил возможности.

– Слушай, Tea. Слушай… через три месяца… ровно через три месяца я заканчиваю учебу, и у меня будет своя машина. Не просто машина, – поспешил добавить он, – а самая лучшая из машин. «Мерседес»… или даже «Ягуар». Так вот, обещай мне, что, когда это случится, ты поедешь со мной на этой машине и мы отпразднуем окончание учебы – твоей и моей – вместе. Обещаешь?

Tea посмотрела на него внимательно. Потом поцокала языком.

– Ты сказал «Мерседес» или даже «Ягуар»? Неплохо, даже здорово. Поздравляю вас, господин водитель. И как же будет проходить эта поездка? Представляю себе картину: я на заднем сиденье роскошного «Ягуара», ты за рулем везешь меня наслаждаться сельскими красотами…

– Ты ошибаешься, – поспешно перебил ее Г. Р. – Ты просто не сможешь сидеть на заднем сиденье, потому что в «Ягуаре» его просто нет, там всего два места, и оба спереди, потому что это спортивная модель.

– Ну тогда это совсем другое дело, – сказала девушка. – Спортивный «Ягуар»… что ж… будем считать предложение открытым, с твоего позволения. Я подумаю. А теперь я пошла. Не переживай… и не сердись, я уже давно опаздываю. Пока.

И она протянула ему руку.

Когда она ушла, Г. Р. поцеловал ладонь, которой только что касалась ее рука, и почувствовал, что он совершенно счастлив.

И он вернулся в свой интернат. И стал писать Теа письма. Каждый день. Он просил прощения за свою назойливость и за свою глупость, за свои плохие манеры и за неуместную серьезность, равно как и за столь же неуместное бахвальство. «Я имею в виду, Tea, всю эту болтовню о “Ягуаре”. Нет, я тебе не врал, он действительно у меня будет. Но я выглядел, боюсь, просто напыщенным болваном, и мне очень стыдно. И я снова, как тогда на вечеринке у Н., чувствую себя полным идиотом». И он просил ее об одном лишь – чтобы она не прекращала с ним переписки и чтобы они встретились снова после окончания учебы на том же месте – в кафе напротив ее парадной, там, где он прожил самые счастливые пятнадцать минут своей жизни.

Tea отвечала ему. Примерно раз в десять дней он получал от нее письмо, в котором она просила его не относиться к его вымышленным прегрешениям слишком строго; он ничем не хуже, чем все остальные. В последнем письме, полученном Г. Р., она просила его не писать ей до окончания выпускных экзаменов, ибо у нее не будет времени на переписку. Но в утешение сообщала, что согласна встретиться с ним после получения аттестата… выпить с ним в том же кафе вторую чашку шоколада.

Г. Р. повиновался. Больше он ей не писал, как она и просила. Но все равно чувствовал себя счастливым – ведь так или иначе, он добился своего. Она обещала ему встретиться снова. Это было достижением… почти победой. А пока… пока он поставил перед собой новую цель, чтобы окончательно сразить Teа. Он дал себе слово получить аттестат с самыми высокими оценками. Это произведет на нее впечатление… не может не произвести.

И он набросился на учебу, не жалея себя. По вечерам, едва не падая с ног от усталости, он успевал все-таки немножко поговорить с ней. Он лежал, натянув одеяло на голову, и вызывал ее образ. Вот она. Конечно, она тут же начинала подтрунивать над ним, но рано или поздно признавала всю серьезность той любви, о которой он не уставал ей говорить; время от времени она позволяла ему даже погладить ее по щеке. И тогда он медленно проводил ладонью по ее лицу – от виска к щеке, и пальцами, самыми кончиками, осторожно, как слепой, бережно касался ее рта, втайне надеясь, что она разомкнет губы и прикусит его пальцы своими зубами. Но поскольку она этого не делала, он довольствовался ощущением мягкого тепла, исходившего от ее губ, ощущением, от которого пальцы его начинали дрожать.

Он приходил в возбуждение и мучительно онанировал, но при этом перед своим мысленным взором всегда видел не Teа, а обнаженное тело матери. Образ Teа он охранял от своей похоти. Она должна была, даже в его нечистых мыслях, пребывать в чистоте… до тех пор, пока не пробьет и ее час.

Г. Р. получил блестящий аттестат. И отец, просмотрев его с нескрываемым удовольствием и гордостью, похлопал его по плечу, сказав, что полностью удовлетворен. И раз так, Г. Р. заслуживает награды. Сначала, сказал он, такой наградой должен был послужить спортивный «Мерседес» или «Ягуар» – на выбор. Но теперь он готов к тому, чтобы подарить сыну любую машину. Любую. И они, отец и сын, рука об руку отправились в автомобильный салон, самый дорогой, и Г. Р. остановил свой выбор на темно-вишневой «Ламборгини» – прекрасной, спортивной, самого последнего выпуска машине с низкой посадкой, широкими колесами, больше похожей на самолет и развивавшей скорость до двухсот восьмидесяти километров в час.

…После чего Г. Р. позвонил Teа. Он старался быть спокойным и сдержанным, но после первых ее слов разволновался как мальчишка и выпалил, что получил лучший аттестат в выпуске и что это все она… ей… для нее… потому что после той встречи он поклялся, что сделает это, чтобы доказать ей… чтобы она поверила, что он…

Она поняла.

– Я тебя от души поздравляю, – сказала она, и ему показалось, что он видит легкую усмешку на ее губах. – Я даже думаю, что вскоре увижу наяву это достижение, этот твой замечательный аттестат. Ничего не имею против, если ты захватишь его с собой.

Стоя за дверью своей парадной, он видел, как Tea вышла из дома и пошла через улицу по переходу. Он пошел ей навстречу, размахивая картонным футляром, в котором лежал свернутый в трубку аттестат. Он знал, что выглядит по-дурацки, но ему было на это наплевать. Что бы она о нем ни думала, взглянув на его оценки, она изменит о нем свое мнение. Недаром даже его отец не смог сдержать восхищения, а это о чем-то да говорило, да.

Когда они сели за столик и, дождавшись официанта, заказали две чашки шоколада, Tea показала на футляр и жестом велела Г. Р. открыть его. Г. Р. неторопливо достал свое сокровище и протянул его девушке. Tea внимательно скользила взглядом сверху вниз, а Г. Р. ревниво подмечал оттенки выражения на ее лице. От ее красоты у него закружилась голова и пересохло во рту, и он уже не понимал, что означает эта легкая улыбка на ее губах – пренебрежение, презрение, насмешку или…

Или…

Наконец Tea отложила аттестат и взглянула на Г. Р.

– Невероятно, – сказала она. – Я была уверена, что ты полный болван. Более или менее полный.

– Я знаю, – сказал Г. Р. В эту минуту он снова был совершенно счастлив и чувствовал, как к нему возвращается уверенность. – Знаю, Tea. Ты думала, я идиот. А вот теперь ты видишь, что даже если я идиот, то хотя бы способный идиот, а это значит, что у меня есть шанс в будущем стать даже ученым идиотом.

– Жаль, что я не взяла с собой свой аттестат, – сказала Tea. – Чтобы ты убедился, насколько ты успешнее меня. Право, ты заслуживаешь за свой подвиг поцелуя.

И она наклонилась к нему. Г. Р. с такой силой устремился к ней навстречу, что они только каким-то чудом не опрокинули столик и не столкнулись лбами.

И Tea поцеловала его. В губы. После чего они выпрямились на стульях.

– Tea! – Г. Р. почти кричал. – Tea! Ты сделала это! Запомни… ты сама… первая! Теперь я ни за что не отвечаю…

Ему хотелось смеяться, но глаза его были полны слез, и вместо смеха он заморгал, схватил ее ладони и спрятал в них свое лицо.

– Господин гений, – прошептала Tea, – все эти люди вокруг… они ведь не видели твоего аттестата и вполне вправе подумать, что ты сошел с ума. – Она не высвобождала свои ладони и наклонилась к нему вплотную. – Пожалуйста, не надо так. Возьми себя в руки, хорошо?

Г. Р. отпустил ее ладони, выпрямился, поднял чашку с шоколадом и произнес:

– За будущее, Tea… И запомни: за этот поцелуй ты дорого заплатишь.

– Ты просто свинья, – сказала Tea. Улыбнувшись, она тоже подняла свою чашку.

– Ну а сейчас, – сказал Г. Р., – пришло время познакомить тебя с одной дамой.

– С какой еще дамой? – Лицо Теа мгновенно изменилось, подбородок вздернулся, и она сурово посмотрела на Г. Р. – Какая еще дама?

Он даже не предполагал, что она может так меняться. Но сейчас он не испугался.

– Это дама из Италии, – сказал он. – Благородных кровей. Она ждет встречи с тобой уже более недели.

– Дама из Италии?

– Да. Принцесса Ламборгини, – сказал Г. Р.

– И где же она меня ждет?

– Здесь, – сказал Г. Р. – Совсем близко. Во дворе. Это за домом, там, где гаражи.

– Ты меня напугал, – сказала Tea, и лицо ее стало прежним.

Они обогнули дом, вошли во двор, и Г. Р. с силой дернул вверх рифленую дверь гаража. Темно-красное чудовище смотрело на них всеми своими фарами. На капоте блестело гигантское «Т» из золота, обведенное тонкой черной каймой.

– Сударыня, – обратился Г. Р. к машине, – разрешите представить вам самую прекрасную девушку в мире, в честь которой вы названы.

И, открыв перед Теа дверь, он торжественно произнес:

– Принцесса приглашает вас войти.

– Она безобразна, как лягушка, – сказала Tea. – И такое… такой подарок делает отец своему гениальному сыну? Но нельзя отрицать, отец у тебя очень щедрый.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Луис де Гонгора – испанский поэт эпохи барокко.

Вернуться

2

Гарсиа Лорка Ф. Баллада морской воды. Пер. с исп. А. М. Гелескула.

Вернуться

3

Смерть у ворот – строка из романса Луиса де Гонгора «Поет Алкиной и плачет…». Пер. с исп. С. Гончаренко.

Вернуться

4

Святая, святейшая Теа! – Исп.

Вернуться

5

Я тебя люблю. – Исп.

Вернуться

6

«Не воля соглашается, а бедность». – Шекспир, У. Ромео и Джульетта. Пер. с анг. Т. Л. Щепкиной-Куперник.

Вернуться