Открой мне дверь
Выпуск № 3
Составитель Ольга Грибанова

Предисловие

Встречай гостей, дорогой читатель! На встречу с тобой спешат истории грустные и веселые, прекрасные стихи о сбывшемся и несбывшемся, загадочные приключения, трагические судьбы и задорные фарсы!

Все это работы авторов, участвующих в конкурсе Московской литературной премии-биеннале 2020–2022, который открылся в ноябре 2020 года. Конкурс близок к завершению. Уже в июне компетентное жюри будет подводить предварительные итоги.

А пока, дорогой читатель, можете представить в судейском кресле себя самого? Кому отдадите пальму первенства?

В разделе «Поэзия» вы познакомитесь с добрыми и светлыми стихами Александра Горностаева, с вдохновенным поэтическим циклом поэтессы и эзотерика Софии Давиташвили «В объятиях Вселенной», с острой, злободневной гражданской лирикой Людмилы Губановой-Земляковой, яркой и глубоко психологичной поэтической исповедью Анны Комлевой, с циклом иронической поэзии Виталия Ходуса «Экология души».

Особо хотелось бы отметить посмертно опубликованный поэтический цикл «Стихи с разбросанных листов» и фантазию «Мышиная история» замечательного поэта, театроведа, режиссера Елены Рафеевой.

В отдельную рубрику мы поместили произведения четырех поэтесс, которые в 2021 году окончили литературные курсы имени Анны Ахматовой, организованные Интернациональным Союзом писателей. Литературные курсы ИСП – это серьезный шаг в профессиональную литературу, престижный знак качества каждого произведения. Давайте же пожелаем успешной литературной карьеры поэтессам Елене Виноградовой, Людмиле Руйе, Любови Пивник, Раисе Мельниковой!

Рубрика «Проза» представлена произведениями самых разнообразных направлений.

Туркменский писатель Халлыклыч представил нам увлекательную и экзотическую сказку для детей «Злой Этундаш».

О советской молодости поведают вам добрые, теплые воспоминания Александра Горностаева.

Событиям финской войны 1939–1940 годов посвящен рассказ лауреата литературных конкурсов Евгения Колобова «Финская рапсодия».

Рассказы пермского писателя Бориса Пьянкова – это вдохновенные эссе о природе, о лесах и их обитателях, о мире, в котором мы живем.

Радует искренностью, доброй улыбкой и тонкой наблюдательностью литературный дебют Лидии Шишкиной «Записки русской бабушки».

И наконец, рубрика «Публицистика» представлена очерком лауреата международных литературных конкурсов, австралийского прозаика, публициста, общественного деятеля Александра Сидорова «Встречался ли Достоевский с Гоголем?», а также эссе Виталия Ходуса «Homo culturalis и национальная идея», в котором автор предлагает новый взгляд на общественно значимую проблему.

Вот с такими произведениями и их авторами ты, дорогой читатель, встретишься на страницах этого сборника.

Итак, дверь открыта!..

Произведения выпускников литературных курсов ИСП им. А. А. Ахматовой

Елена Виноградова

Родилась 9 декабря 1986 года. Сочинять стихи начала с подросткового возраста.

С 2017 года является кандидатом в члены Интернационального Союза писателей. В том же году несколько её стихотворений вошло в сборник «Новые имена в литературе». Поэтическое собрание «Напевы сердца потайные» (2018) – первая серьёзная попытка автора донести свои произведения до широкого круга читателей. Издание приурочено к фестивалю «Во славу Бориса и Глеба». В 2019 году номинирована на Лондонскую литературную премию 2015–2019. Тогда же автор принял участие в литературной конференции «РосКон-2019». В 2021 году Е. Виноградова окончила поэтические курсы им. Анны Ахматовой. В том же году её стихотворения опубликованы в альманахе «Российский колокол».

Ко времени

«Есть три типа откровений…»

Есть три типа откровений.
Первый – плод упорных бдений,
Поиск лампы в темноте,
Вызов пресной суете.

Как сокровище зарыт он
В толще почвы и гранита.
Неизвестен день и час,
Когда вскроется алмаз.

Тип другой приходит даром —
Неожиданным пожаром,
Накрывающей волной,
Яркой вспышкой, глубиной.

Если в бодрости застанет,
Он твоим потоком станет,
Радостью нечаянной,
Козырною картою.

Третий тип – загадочный,
Мной пока не узнанный:
Миром не захваченный,
В чувствах не озвученный.

Всё, что не закручено,
Мыслями не схвачено,
На его излучинах
Будет обозначено.

Генрих Гейне «Лорелея»
(перевод с немецкого)

Наполняет печалью мне вежды
Той легенды старинной сюжет.
Отголоски последней надежды
В этих строках увидели свет.

Так прохладно, свежо на закате,
Воды Рейна спокойно журчат,
И вершина горы отражает
Засыпающий солнечный взгляд.

Златовласая дева прекрасна,
Гребнем кудрей касаясь, сидит.
Её очи вдаль смотрят бесстрастно,
На ресницах слеза не дрожит.

Льётся песня неведомой силой,
Обещая блаженства венец,
И смыкаются волны могилой
Над гребцами, плывущими здесь.

Знает Лора: тоски неизбывной
Их погибель с собой не возьмёт,
И по-прежнему голосом дивным
Смертоносные песни поёт.

Кристине

В день солнечный и пасмурный
Твой образ отзывается
Печалью и отрадою,
Улыбкой и усталостью.

Такие настоящие
Реакции и выпады:
То мягкие и плавные,
То импульсивно-быстрые.

Всё прожитое, прежнее
Осмыслено и принято.
Душа твоя мятежная —
Свободы птица синяя.

Энергией, накопленной
В крылах, взлетаешь бережно,
С доверием к Всевышнему —
Мечтами и надеждами.

«Даже в грусти пусть…»

Даже в грусти пусть
Сердце улыбается:
Каждый день его
Нежно Он касается.

Всё, чего ты ждёшь,
Существует в семени.
И оно взойдёт
В полноте ко времени.

Лимерик

Мать назначила дочь смыслом жизни.
Дочь послушна была даже в мыслях.
Но удар нанесла,
Что домой не пришла,
Отмечая с друзьями «полтинник».

Про Басё и кисё

Перерыл весь дом Басё —
Не видать нигде кисё.
Вдруг открылся холодильник:
– Мяу, где мой колбасё?

Medicina: попытка откровенности

Мы родными с тобою не стали:
Рук моих не согреешь в мороз.
Не по силам доспехи из стали —
Примеряю косынку из роз.

Беспощадность твоих идеалов
Тяготит. Нам на равных не быть.
И от града внезапных ударов
Не дерзнёшь ты собой заслонить.

Нежность раненой, хищной забота —
Что осталось в тебе твоего?
Как и я, ты желаешь свободы,
Но не ведаешь смысла всего.

Я оставить тебя не посмею,
Но верну себе право решать,
Для кого и о чём я болею,
Где таланты свои развивать.

День придёт – снова близко сойдёмся,
Обновлённые духом иным.
И уже не твоё превосходство
Будет тылом надёжным моим.

«Воск самообмана…»

Воск самообмана
Раны не закроет.
Чудилось бальзамом —
Обернётся гноем.

«Любящим ко благу» —
Пропасть перепрыгнуть!
Пёстрою бумагой
Взоры окон скрыты.

От избытка сердца
Угостим, чем можно:
Пустотой душевной,
Пропастью тревожной.

Не по вкусу яства?
Ешьте через силу!
Всё, что нам съедобно,
Гостю будет мило.

Причиним заботу,
Нежностью задарим —
От своей невзгоды
Ближним помогаем.

«Своего не ищет?» —
Слышали и знаем!
Есть такой обычай…
В домике за раем.

«Капля воды в пустыне…»

Капля воды в пустыне
И в кране водопровода —
Ценность их несравнима.
В выборе роли – свобода.

Тот, кто свои инструменты
В годы и смыслы оформил,
Лить не захочет без меры
Чувств и познаний потоки.

На глубине осознанья,
Чувствуя камни и горы,
Каплю за каплей он чашу
Дарит, наполнив, другому.

Этот – другой – принимает:
Зря не прольёт, не осушит.
Реки, окрепнув, питают
К жизни воспрявшую душу.

Только на каменной почве
Капли и струи – впустую:
Будет их требовать больше,
Пользы не ведая, всуе.

Будто в воронку затянет
Весь драгоценный источник.
Даже открытые краны
Скоро сдадут полномочья.

Благо – давать научиться,
Дар – принимать продуктивно.
Капля в поток превратится
Там, где сойдутся усилья.

«Тот, кто положил начало…»

Тот, кто положил начало
Возрастанию в любви,
Защищать границы будет —
И чужие, и свои.

Он не вломится без спросу
В храм душевной глубины
И назойливым допросом
Не навяжет чувств вины.

Он чужих проблем решенье
В круге замкнутом прервёт
И сознательно не станет
Ближним причинять добро.

Если долго, запредельно
Потрудился для других,
То отчётливо желает
Понимать смысл дел своих.

Может он быть деликатным,
Может резко отвечать;
Может допускать ошибки —
Где сказать, где промолчать.

Луч любви такой согреет
И потребует ответ.
Равнодушными оставить
Тех, кто рядом, – шансов нет.

«На воздухе повисла паутинка…»

На воздухе повисла паутинка.
И жизнь, казалось, вся лишь в ней заключена.
Но знаешь: оборваться невозможно
Тому, что не случайно ни на миг.
И в глубине, невыразимой словом,
Не разразится тот отчаяния крик:
Он понят, разрешён, ещё не состоявшись;
Ведь понимание – до звука и до слов —
Даёт Отец Небесный.
И когда та Встреча состоялась,
То страха нет уже молчать и говорить.
И боль, и жажду, жар и ознобленье —
Возможно здесь принять и утолить.
В висках стук молоточков затихает,
Сердечный ритм опору ищет вновь.
И паутинка расправляется узором
Под тихой лаской ясных облаков.

«Осень грянула – будем кутаться…»

Осень грянула – будем кутаться.
Пальцы зябкие – дайте дом.
Месяц ласки и празднеств будничных
Закрывает актив-сезон.

Медлит, нехотя он прощается:
Сам бы рад обменять билет.
Но на пользу тот ритм был задан нам —
Аргументов для спора нет.

Нет мотивов привыкнуть к холоду.
Есть желанье тепло сберечь.
Лихорадки румянцы скорбные
Не отменят закатных встреч.

Будут грусть и отрада новые,
Чувств ревизия прожитых.
Тёплый плащ и платки пуховые
Вдохновят на вечерний стих.

Снова круг, сил набрав, замедлится.
Август вновь заключит в объятия.
Будет сладко ему доверить то,
Что за год подошло к принятию.

«Боже, благодарствую за счастье!..»

Боже, благодарствую за счастье!
Пусть и горечь скажет, в свой черёд,
То, что раньше ей не позволялось.
Без усилий вряд ли что придёт.

Ты мне дал и кисти, и палитру.
Только прежде не могла посметь
Я по-настоящему услышать
Свой запрос и долгий Твой ответ.

Ты о саде вверил мне заботу:
Поливать и творчество вносить.
Дай же мудрость, чтобы в своё время
Сорняки от прочих отделить.

Не оставь заботой благодатной
И мою восполни пустоту
Там, где в платье светлом и нарядном
Я по дому тёмному пройду.

Раиса Мельникова

Поэт, прозаик, публицист, переводчик. Живёт в Вильнюсе (Литва). Автор двадцати книг на литовском, а также семи сборников стихов на русском языке. Является членом Интернационального Союза писателей, секретарём правления Республиканского отделения Международной ассоциации писателей и публицистов в Литве.

Статьи Раисы Мельниковой публикуются в газетах, она занимается переводами. Её стихи и проза печатались более чем в пятидесяти изданиях в Литве, Латвии, России, Белоруссии, Болгарии, Индии, Сербии, США, а также переводились на другие языки.

За вклад в развитие русской литературы награждалась медалями. Является обладателем звезды «Наследие» 2 и 3 степеней за литературную деятельность в духе традиций русской культуры.

В городе

Пленённая Вильнюсом

Мой город – непохожий на другие,
в кольчуге древних стен
и с арками дворов,
пульсирует во мне неповторимо,
в плен увлекая дымностью веков.
Здесь – Альма-матер
в графике пространства,
домины, облачённые в мундир.
Ворота Аушры служат целью странствий,
а защищает город Казимир.
Истории неспящая страница,
нечаянный приют в моей судьбе;
и каждый день
барокко дивной птицей
летит годами в длинной череде.
А время движется —
меняется столица,
ритм учащается иль наступает штиль,
на старой улице, что янтарём искрится,
Святая Анна свой возносит шпиль.

В дождливое утро

Сегодня дождливое утро,
смывая былые условности,
скупою слезой по асфальту
следы превращает в шарж
и, сглаживая неровности,
не соблюдая стандартов,
с особым дождливым тактом
наносит дневной макияж.

Пьют розы небесные струи,
и, удивляя активностью,
заманчиво пахнут фиалки;
в реке, под проёмом моста,
знакомые с детства русалки
играют с простой наивностью,
молчат промокшие галки.
А ты идёшь без зонта.

Городское утро

Добропорядочная улица
расписывается
на городской стене,
погода туманом хмурится,
рассвет улыбается мне;
и зеркало местной лужицы
отражает утра пастель —
туманною декларацией
сыплет черёмух метель.

Золотой канителью вышиты
многомерные крыш паруса,
и в нежданном трёхстишии
первобытных племён голоса;
а в балконные окна
пухлым тельцем
стучится шмель —
и прекрасна погода,
и любви постоянный хмель.

Над аркой постмодерна

Над аркой постмодерна
напряжённо
скользящее пространство бытия,
придерживая облако в ладонях,
корёжится,
угрозы не тая, —
и прецедент для осознанья
создан,
а слово едким жалом острия
метафизически
пронизывает воздух,
питая слёзы тихого ручья.

В рассветных травах
спят сюиты Баха
и предвкушают музыкальный пир;
в музее Прадо стынущая Маха
волшебным станом
поражает мир.

Города

Красные… жёлтые города
прорастают ночными звуками,
непрестанно и гулко
стучат
и стучат поезда,
а сова по-совиному ухает.

Ночью бредит мечтами
таинственный сад,
заколдованный
птичьим пением,
тубероз изысканный аромат
затаённое будит волнение.

В распростёртой ночи
так приятно молчать,
и в томленьи парить под звёздами,
и, срывая
запретную снов печать,
шифровать листки метакодами.

И любовью окутанная строка,
в шлейфе слов
скользя зачарованно,
романтично
взмывает стихом в облака,
и я звёздами зацелована.

Багрянец теряет цвет

Багрянец теряет свой цвет
лунной ночью,
сосуд лазуритовый мелок,
предметы на ножках – короче,
и свет на воде
отражается лунной дорожкой,
реальности нет —
незаметны земные морщины,
вокруг – лунный свет
как любовь к апельсинам.

Затемнённые окна

Затемнённые окна серьёзны
в молчании ночью,
сокрывают все тайны,
оставляют
следы многоточий;
на втором этаже —
жалюзи
вертикальные строчки,
а за ними – узоры
из цветов на поляне сорочки,
они радуют глаз
и волшебные грёзы
пророчат.
Там, за окнами,
люди целуются, любят,
смеются…
люди ждут и уходят,
а окна в ночи остаются.

Текст

и мир есть текст
и человек есть текст
в нём рваные края
и клочья ткани
в нём смак иронии
причудливый гротеск
клубок несовместимых сочетаний

и с миром спор
и с рифмой тоже спор
и спор со звёздами
что в давности уснули
до стёртости страниц
до искажённых форм
и одичавших в готике гаргулий

и в тексте карнавал
беспечных слов обвал
смесь стилей
направлений и традиций
журчание слезы
метафоричный бал
меняющий тела одежды лица

летучий жест
безумный манифест
записанный
на побережье Крита
в непредсказуемости
рассуждений текст
который не прочесть без алфавита

Оттенки тёмно-серого

Безмолвствуют стены,
я вопрошаю
у времени в стиле нуар,
и серый оттенок тёплой шали
вмещается в тёмный футляр;
сочится мистикой
пряный воздух,
и рвётся на волю строка,
признаться в чувствах ещё не поздно,
мотив не исчез пока;
и слышится фоном
мой авторский голос —
шуршит, словно плёнку жуя,
былой и невидимой скорби осколок,
внедрённый в поток бытия.

Втроём

Грущу, порабощенная дождём.
Нарушен пульса стук, теченье мысли.
Постыло на пространстве обжитом,
И с рифмой согласуется лишь рислинг.

И тягостен без смысла пересказ:
Словесный рой гудит в уме, бесчислен,
Эпитет рвётся вверх, как скалолаз,
Не позволяя ритмику осмыслить.

А ливню на просторе городском
Метафизические мысли не по силам,
Он полноводным пенистым ручьём
По улицам стремится, как по жилам.

Строка ползёт продрогшим воробьем,
Уставшим от чудного бытия.
Сегодня вечер мучаем втроём:
Мои стихи, дождь в городе и я.

Теней не видно

Теней не видно
в объявленный полдень,
щерятся призраки —
прячется солнце,
но даже имея
аркан и поводья,
запрячь отражения
не удаётся.

Так человек или тень
есть пленник?
Вопрос вызывает
одни огорчения;
вихрит от значений
наш мир турбулентно —
к Платону, в «Пещеру»
для прояснений.

Тень может стоять,
и лежать, и бегать,
видения могут
убраться до срока;
чудовищным светом
горит дискотека
под жуткую музыку
фильмов Хичкока.

Тревожность

Небо безадресно пишет послания,
улица криком ломается резко,
окна следят за ухмылками зданий,
тени тревожатся за занавесками.

Ветер сквозными потоками дышит,
город пульсирует в пыльном обличье,
ласточки горестно вьются под крышей —
мудро щебечут слогами из притчи.

Падают рифмы, как жёсткие листья,
живо стремятся к условному устью;
рёбрами жизнь, как рисунок кубиста,
скорбно ползёт продолжением грусти.

Мир состоит из крестов и страданий —
мстят за грехи олимпийские боги;
словно на чёрном застывшем экране,
время течёт, заполняясь тревогой.

Трамвай надежды

Часы направляют движение,
минутки танцуют беспечно,
бесценные жизни мгновения
сгорают пылающей свечкой.

Сыпучим песком вспоминания
рисуют картинки из прошлого,
модерные всплески сознания
мерцают навязчивым крошевом.

И мутно смеются улицы,
водой умываются пенной,
а время глядит, ссутулившись,
с моста Мирабо над Сеной.

Коробится воздух синеющий
в классической форме манежа,
и в чёрный квадрат Малевича
ныряет трамвай надежды.

Любовь Пивник

Настоящая фамилия – Мослей. Поэт, прозаик. Проживает в городе Атланта, США. Автор пяти книг.

Член Интернационального Союза писателей, Союза писателей Северной Америки, Евразийской творческой гильдии (Лондон). Академик Международной Академии развития литературы и искусства, Академии литературы, искусства и коммуникации.

Является победителем и лауреатом многих литературных фестивалей и премий международного значения, в том числе: «РосКон» (двукратный лауреат), «Созвездие духовности» (трёхкратный лауреат), Фестиваля имени А. С. Пушкина (двукратный лауреат), Лондонской премии, Московской премии, германского международного литературного конкурса «Лучшая книга года», Международного литературного фестиваля имени А. Барто, Международного фестиваля русскоязычной поэзии, Международного литературно-художественного конкурса имени де Ришелье (трёхкратный лауреат), Премии в области детской литературы имени Г. X. Андерсена, премии «Янтарный самородок». Кавалер различных медалей.

Ты и я

Пригласи меня как друга
Спеть тебе любовный джаз.
Пусть утихнет в сердце вьюга,
Посмотри в глаза хоть раз.

Припев:
В любви проснутся наши чувства
И нас коснутся светом дня.
И в нашем омуте безумства
Утонем в счастье ты и я, вместе – ты и я!
Утонем в счастье ты и я.

Засверкали звёзды ночью
Фантастическим огнём.
С ними я судьбу пророчу
Быть с тобой всю жизнь вдвоём.

Припев:
В любви проснутся наши чувства
И нас коснутся светом дня.
И в нашем омуте безумства
Утонем в счастье ты и я, вместе – ты и я!
Утонем в счастье ты и я.

Напиши потом мне лично:
«Ты мой клад любви земной!»
Подчеркну души страничку
Той любви, любви большой!

Припев:
В любви проснутся наши чувства
И нас коснутся светом дня.
И в нашем омуте безумства
Утонем в счастье ты и я, вместе – ты и я!
Утонем в счастье ты и я.

Святая ночь

Святая ночь полна чудес!
Звезда на небе засверкала —
Нам Божья благодать с небес
Спасенье вечное прислала.

Горела пламенно звезда,
На землю ангелы спускались
Воспеть Рождение Христа.
Волхвы с дарами собирались.

Припев:
Святая ночь, Иисус родился,
Любовью землю озарил.
Святая ночь, Иисус родился,
Нам веру в Бога подарил.

Святая ночь, Иисус родился,
Любовью землю озарил.
Ты славься, вечно славься,
Ты наш Спаситель, Божий сын.

И Вифлеемская звезда
Луч слала в тёмную пещеру
На колыбель Царя Христа,
Волхвам вселяя в Бога веру.

Спал в яслях крохотный Христос
И мира нашего Спаситель.
Он счастье, радость нам принёс.
Ты славься, наш Иисус-Хранитель!

Припев:
Святая ночь, Иисус родился,
Любовью землю озарил.
Святая ночь, Иисус родился,
Нам веру в Бога подарил.

Святая ночь, Иисус родился,
Любовью землю озарил.
Ты славься, вечно славься,
Ты наш Спаситель, Божий сын.

О Матерь Божья!

Чтобы мы к Богу
С верой пришли,
Эту дорогу,
Веря, нашли.
Пусть заиграет
Горю взамен
Рая земного
Солнечный день.

Припев:
О Матерь Божья!
Сойди к нам с небес,
Нам у подножья
Раскинь мир чудес.

Солнечным светом
Мрак освети,
Мирным рассветом
Дню дай прийти.
Правды дороги
В тьме покажи,
Божьи пороги
Нам укажи.

Припев:
О Матерь Божья!
Сойди к нам с небес,
Нам у подножья
Раскинь мир чудес.

Чтобы мы к Богу
С верой пришли,
Эту дорогу,
Веря, нашли.

Припев:
О Матерь Божья!
Сойди к нам с небес,
Нам у подножья
Раскинь мир чудес.

Мы будем вместе

Вдали небес укрылось солнце,
Затихли трели певчих птиц.
Сверкнули звёздочки в оконце
И вспышки розовых зарниц.

Как будто ты со мною рядом…
Я о любви шепчу с мольбой
И шаловливым жадным взглядом
Влеку тебя в игру со мной.

Мы будем вместе,
Будем вместе, будем вместе
Купаться в сладости большой любви.

Мы будем вместе,
Будем вместе, будем вместе,
Иначе жить бы не смогли.

Мы будем вместе,
Будем вместе, будем вместе,
Иначе жить бы не смогли.

И день ушёл, студёный вечер
Туманом кроет небеса,
Безумной песней веет ветер,
Вселяя в души чудеса.

С любовью, нежными губами,
Дразняще, словно невзначай,
Тебя касаюсь я руками,
Страсть разливая через край.

Мы будем вместе,
Будем вместе, будем вместе
Купаться в сладости большой любви.

Мы будем вместе,
Будем вместе, будем вместе,
Иначе жить бы не смогли.

Мы будем вместе,
Будем вместе, будем вместе,
Иначе жить бы не смогли.

Ты вернись ко мне

Закричали птицы осенью глубокой,
Покидая край свой с горькою слезой.
Ты меня оставил в мире одинокой, —
Закрывают свет мне слёзы пеленой.

Припев:
Плачу я душою и вслед тебе кричу:
«Не покидай меня, я к звёздам полечу
И попрошу у неба для тебя одну,
В её волшебный лучик счастье заверну!»

Пусть растает небо, мир зальёт дождями.
Пусть любовь исчезнет, убежит рекой.
Но ты вернись ко мне с южными ветрами,
Пусть играет счастье снова нам с тобой.

Припев:
Плачу я душою и вслед тебе кричу:
«Не покидай меня, я к звёздам полечу
И попрошу у неба для тебя одну
В её волшебный лучик счастье заверну!»

Так холодно и больно без твоей любви,
От тоски сердечко рвётся из груди.
Дай напиться счастья, с собою позови,
В мир любви безумной ночью уведи.

Припев:
Плачу я душою и вслед тебе кричу:
«Не покидай меня, я к звёздам полечу
И попрошу у неба для тебя одну,
В её волшебный лучик счастье заверну!»

Ты пожалей меня

Ты пожалей меня, не томи в душе слезою,
Скажи: «Ты ангел мой, с тобой я навсегда».
Я приказать не смею, но поделись судьбою.
Пусть светит нам с тобой её любви звезда.

Моя в тоске истлела и в сладостной печали
К тебе любовь искрится в раненой душе.
Заставить не могу я, но в свадебной вуали
Всегда тебя я вижу в прекрасном мираже.

Дорогая Натали

Я наслаждаюсь Вашей песней,
И с ней поёт моя душа.
Что может быть ещё чудесней?
Как может быть так хороша?!

Она, как звёзды ночью тёмной
Свет посылают в бренный мир,
С доброй энергией огромной
Шлёт мне сердечный эликсир.

Всех Ваших песен ритм изящный
Уносит мысли вихрем вдаль.
Эффект его такой приятный,
Что сладкой кажется печаль.

Позови меня

Почернели небеса в ночи глубокой,
Словно месяц звёзды счастья потерял.
Ты меня оставил в мире одинокой
И своей дороги мне не показал.

Снится мне ночами – ты на раздорожье,
Ждёшь судьбу свою с растерянным лицом.
Для меня нет в мире ничего дороже
Того, чтобы мечтою в сердце быть твоём.

В удалённый мир твой, в желанную свободу
Позови меня, кивни лишь только головой, —
Пойду я за тобою и в огонь, и в воду,
С закрытыми глазами пойду я за тобой.

Тают снежинки

Мне причудилось во сне
Счастье в сказочной стране,
Где под розовой луной
Повстречались мы с тобой.
В серебристый тёплый мех
Нас окутал белый снег,
Пахло снегом и весной,
Было сладко нам с тобой.
Было сладко, всё прошло,
Снегом сон мой замело.

Припев:
Тают снежинки, реки журчат,
Нашему счастью близок закат.
Плачет сердечко, ноет душа,
Ты убежала, платьем шурша.

Слышу я твой нежный смех,
На ресницах тает снег,
Слёзы падают из глаз —
Разлучает кто-то нас.
Вижу я разлуки сон,
Как снег белый тает он.
Не сияют мне в ночи
Счастья лунные лучи,
Мир весенний мой затих,
До разлуки один миг.

Припев:
Тают снежинки, реки журчат.
Нашему счастью близок закат.
Плачет сердечко, ноет душа.
Ты убежала, платьем шурша.

Не покидай меня

Расскажи мне тайну, расскажи, родная,
Куда уходишь ты, бежишь ты от меня?
За собою счастье наше увлекая,
Губишь радость сладкую завтрашнего дня.

Не бросай меня в терзании глубоком.
Как я люблю, ты не найдёшь любви такой.
Только лишь со мною радостным потоком
Разольются страсти под пламенной звездой.

Пожалей меня и жизнь мою ты в пепел,
Прошу, не превращай, мы связаны судьбой.
Без тебя мой мир земной не будет светел.
Сотрётся день, луна растает надо мной.

Не бросай меня в терзании глубоком.
Как я люблю, ты не найдёшь любви такой.
Только лишь со мною радостным потоком
Разольются страсти под пламенной звездой.

Людмила Руйе

Родилась в рабочем посёлке Кубринск на границе Ярославской и Московской областей. Именно там впитала дух преданий. В настоящее время проживает в Париже, где, обретя двойное мировоззрение, научилась смотреть на происходящее философски.

Публиковалась в сборниках: «Современники и классики», «Бессмертный полк», «Российский колокол», «Юность», «Спутник», Современник».

Член Интернационального Союза писателей и ассоциации «Глагол» в Париже. Изданные книги: «Всё не так», «Луч звезды», «Душа поэта», «Сила».

Имеет медали конкурсов имени В. В. Хлебникова, А. С. Пушкина и С. А. Есенина.

Любовь Наполеона

Уланы с ликами богов
На польских улицах гарцуют,
Ещё не ведали Голгоф
И вальсы на балах танцуют…

Наполеон любви просил
В беседе светского обеда.
– Вы всё имеете уж, сир,
Зачем вам надо мной победа?

– О, если б знала ты, Мари,
Как мне в сём мире одиноко.
Тепло души мне подари,
Источник сил иссяк до срока.

Я будто мёртвый, но живой,
Порок унынья мной владеет,
Богами проклятый изгой,
Дамоклов меч над кем довлеет.

Я словно Зевса сын Арес,
Всегда и всюду должен биться,
Не то паденье, крах, арест.
Кто чтил вождя, начнут глумиться.

Я в детстве знал ведь не успех,
Меня не жаловал учитель,
Сажал у двери сзади всех,
Где вечный холод, мой мучитель.

И с той поры мне жаркий бой
Дороже стал, чем прозябанье.
Я был вознаграждён судьбой,
Что мира мне дала признанье.

За смелый полководца дар
Венчала славою Афина,
Но в спину нанесли удар
Мой бывший друг и Жозефина.

С тех пор тот холод и в душе,
Друзей и женщин стал бояться…
Но час я чувствую уже,
Что изнутри стал согреваться.

Наслышан про чудесный дар,
Что в людях есть из стран Востока, —
В сердцах разжечь любовный жар
Дано вам по веленью рока.

Из глаз твоих исходит свет
К людским страданиям участья.
Корысти и коварства нет,
Я в них смотрю и верю в счастье.

Как поздно встретил я тебя,
Согласно нормам этикета.
Любить друг друга нам нельзя.
Сказать легко. Как сделать это?

Хотел бы не салют побед
Я видеть в час с Землёй прощальный,
А глаз скорбящих чудный свет
И твой иконный лик печальный.

Не можешь рядом быть со мной,
Снесёт душа и эту рану.
Но как окончишь путь земной,
И устремится дух к Урану

Я у астрального моста
Зажгу повсюду звёзды-свечи,
И встанет на свои места
Всё после долгожданной встречи.

Ванга

Собирали юные девчушки
На полуденном спаде жары
За усадьбой на лесной опушке
В траве прячущиеся грибы.

– Гляньте, девки, мельницы левее
Кружит чёрною воронкой смерч!
Побежали к дому поскорее,
Говорил дед, что в вихре том смерть!

Ванга бежала, прижав корзинку,
Под собой не ощущая ног.
Ветер поднял её, как пушинку,
И в шальной круговорот завлёк.

Ей казалось, что крылатой птицей
Устремилась она быстро вверх.
В небесах освещенный зарницей
Ей предстал тот, кто выше был всех.

Но так аура ярко алела,
Что для глаз был свет невыносим,
И лица она не разглядела,
Хотя долго говорила с ним.

Слова в сознанье передавались
О том, что связь между ними есть.
И её губы не раскрывались,
Чтоб ответ до него донесть.

Нашли лежащей без движения
В сотне вёрст от деревни своей.
Она лишена была зрения,
Но печаль то не вызвало в ней.

Ослеплённая световой гаммой,
То как должное приняла,
Ведь рассказывать о встрече странной
Своим близким ей было нельзя.

Стало ясно, что делу благому
Будет жизнь её посвящена,
Так как ей духовную основу
Во всём видеть способность дана.

Совладать с собой только в юности
Не сумела один всего раз,
И от юноши нежной чуткости
Любовь в сердце огнём занялась.

Его встретила в пансионате,
Где слепых обучали детей,
И пеклась как о собственном брате,
Всех дороже на свете стал ей.

Шли на ощупь навстречу друг другу
Не боясь препятствий никаких.
И казалось, когда просил руку
Что счастливее нет их двоих.

И как только пройдёт их помолвка,
Дом решили в городе купить.
Но сумел его родственник ловко
Документ наследства подменить.

Впал Димитро как будто бы в детство,
Когда новость адвокат сказал,
Что не акт вступления в наследство,
А отказ от него подписал.

Не осталось титула и ранга,
Без гроша теперь был он, босяк.
Успокаивать начала Ванга:
– Будет вместе хорошо и так.

И не нужно впадать в отчаянье,
Мы ведь завтра идём под венец.
Но напрасны их были чаянья,
За ней утром приехал отец.

А Димитро жил в пансионате,
Следуя воле своих родных,
Полагающих, что их дитяти
Будет лучше там, среди слепых.

А у Ванги дар открылся вскоре:
Могла знать, что будет наперёд.
Люди шли к ней в печали и в горе,
Всем совет она дельный даёт.

На весь мир сделалась знаменита
За свой чудный прорицанья дар,
Но жалела всю жизнь, что Димитро
Не предсказала судьбы удар.

Я не Маленький принц

Превращаешь ты нас в обречённых,
Романтичный Сент-Экзюпери,
Убеждая, что за приручённых
На всю жизнь ответственность бери!

За примкнувших к нам мы не в ответе,
Даже если и нравимся им.
Только раз пребываем на свете,
И с кем жить, выбирать нам самим.

А иначе тогда встречный первый
Свободу выбора отберёт
И попросит, чтобы была верной,
Раз его ко мне сердцем влечёт.

И не будет для него помехой
То, что другая у меня цель.
Жизнь его станет будто потехой,
А моя – сплошная канитель!

Приручённым кто себя считает,
Тот опасен в расставанья час:
Вместе жить иль умереть решает,
Ни себя не жалея, ни нас.

Если за тех, кого приручили,
Мы обязаны держать ответ,
То те, кто в сети нас заманили,
Несут ответственность или нет?

Вопрос этот слишком деликатный,
Чтоб с одной стороны лишь смотреть.
Нет любви коль, то ход дать обратный
Должен каждый возможность иметь.

Письмо к сестре

Как живётся тебе в Подмосковье,
Сердобольная моя сестра?
Принесли на Марсово поле
Мне привет восточные ветра.

Говорят, что будто об овечке,
Что от стада бродит вдалеке,
Обо мне болит твоё сердечко,
И, что я вернусь, всё ждёшь в тоске.

Я приеду в середине лета,
Как в плоды превратятся цветы.
Говорить мы будем до рассвета,
Вспоминая детские мечты.

Но не спрашивай, что мне дороже:
Европейский Париж иль Москва,
Потому что как Россия тоже
Стала Франция мне дорога.

Опоздавшее счастье

Принимал так долго ты решение —
Быть нам вместе с тобой или нет,
Что прошло любовное затмение,
Мир утратил уж розовый цвет.

Год назад мечтала лишь об этом:
Что придёшь ты или позвонишь,
А теперь, когда стою с билетом, —
Чтоб уехать навсегда в Париж,

Встал гарантом счастья на пороге,
Но улыбку-то с лица сотри!
Мои мысли все уже в дороге,
Чувств пожар перегорел внутри.

Ева
(Маленькая пьеса)

Стала бы Библия не страшна,

Если б писалась она с любовью,

Да и Ева не была б грешна,

Раз нам жизнь дать было ее ролью.

Действующие лица: Ева, Змей, Ангел, Бог.

Змей. Ева, счастлива ты в райских кущах? —
из-за дерева голос спросил.

Ева. Я не знаю. Забот нет насущных,
И не трачу я жизненных сил.

Змей. Сколько хочешь, чтоб так продолжалось?

Ева. Я не знаю. Наверно, всегда.

Змей. Ты во мне вызываешь лишь жалость,
Не познаешь любви никогда!

Ева. А зачем мне волненья, заботы?

Змей. Но ведь это же счастья восторг!
И не бойся ты сердца работы,
Пред любовью не может быть торг!

Ты увидишь, как Адам прекрасен,
С Древа яблоко лишь надкуси.

Ангел. Нет, неправда, он нагой ужасен.
Поскорей отсюда уходи!

То смущает демон-искуситель!
Если Божий нарушишь закон,
То покинешь райскую обитель,
Бог сиять будет там лишь с икон.

Змей. Ева, там на землях плодотворных
Ваших чад Адам станет отцом.
Сотворите вы себе подобных,
В созиданье сравнившись с Творцом!

Ангел. Коль покинешь ты Вечное Царство,
Равной Богу чтоб быть иногда,
Там познаешь голод, войны, рабство,
Потеряешь покой навсегда.

Змей. Зато будет там выбора право!
Ева, жизнь на Земле выбирай!
Станут люди кричать тебе: «Браво!»,
Ради них что покинула Рай.

Ангел. Винить будут в грехопадении,
Не простят, что так короток век.
Мало кто увидит в прозрении,
Что тобою рождён человек.

Груз забот отягчит твои плечи,
Там не будет ведь райских даров.

Змей. Вы зажжёте у очага свечи,
Разведёте овец и коров!

Коль кусочек съешь Плода Познанья,
Создадите свой маленький рай,
Где в любви Адамово признанье
Чувство счастья прольёт через край.

Ева. Я хочу, чтобы сердце любило, —
откусила тут Ева кусок
И Адама тоже убедила.
Подошёл в это время к ним Бог.

Бог. Вижу, дети мои, вы готовы,
Чтобы жизнь зародить на Земле.
Взяв мои законы за основы,
Умножайте вы радость в семье

И на благо людей потрудитесь.
Коль успешными будут дела,
Ко мне в Рай обратно возвратитесь,
Чтоб остаться уже навсегда.

Проза

Александр Горностаев

Родился 25 июня 1962 года в Тамбовской области. Окончил два высших учебных заведения в Саратове. В девяностых годах активно публиковался в областных и городских изданиях Саратова и Тулы. Его стихи звучали на радио и на областном телевидении.

В 2002 году издал книгу «Галактик вьюга». В 2018 году после долгого перерыва в творчестве появилась вторая книга – «Подсолнухи». В неё вошли новые стихотворения и наработки предыдущих лет. В 2019-м вышла следующая книга – «Третье небо», изданная под псевдонимом «Послание из настоящего». В 2021-м появилась на свет книга «Прозостишия и стихопроза».

Публиковался в журналах «Волга – XXI век», «Сура», «Современник», в альманахах и сборниках.

В данный момент готовятся к изданию сборники стихов и прозы.

Журналисты за еду не продаются
(Рассказ старого провинциального журналиста)

Помню, был я молодым и цветущим. И родная страна не казалась такой отчуждённой, холодной к чаяньям своих граждан… И было время настоящей веры в возможные изменения к лучшему. Журналисты не казались продажными и лживыми, а выглядели несгибаемыми, как первые коммунисты, и честными, как посланники богов… Работал я в ведомственной газете.

Не писал статьи о положении в стране, не давал советы по улучшению жизни, не был разоблачителем и обличителем. Работал в ведомственной газете. И скромно писал о сельском хозяйстве.

Но переходное время, как говорили, от социализма к капитализму начала девяностых никого не могло оставить вне политики.

Утром я как всегда опаздывал на работу. Откровенно проспал в этот раз. Открыл с трудом глаза, глянул за занавеску: солнце на улице уже сияло вовсю. А хотел ведь ещё сделать зарядку.

Но побежал, почти не позавтракав, сделав пару глотков полусогретого чая. Да, как на зарядке, помчался в редакцию, которая находилась в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома. А на часах уже было без пяти. Бесконечно оправдываться в своих опозданиях не хотелось. Я не позавтракал, а вчера вечером практически и не поужинал. Пришёл домой после прогулки, встречался с новой знакомой. Кроме как мороженого, которое мы ели с моей дамой на свиданье, больше я ничего не брал в рот. Пришёл домой немного вымотанный и сразу лёг спать.

Да, голод я ощутил всем своим здоровым организмом. Я планировал перекусить в столовке, находящейся в том же помещении, что и редакция. И хотя открывался пищеблок в двенадцать, я рассчитывал перекусить пораньше. Благо знакомая повариха явно испытывала ко мне симпатию и не отказала бы в какой-нибудь каше с самого утра.

Но всё-таки и в этот раз – на какие-то минуты – вовремя на работу я не успел. Весь состав маленького коллектива редакции был в сборе.

В небольшой комнатке находились и редактор, и замредактора, и корректор-машинистка, и я – корреспондент, по совместительству мальчик на побегушках. Все сидели на своих местах, готовые к ударному труду.

– О, хорошо, Арсеньев, что ты сегодня почти не опоздал, – сказала после приветствия, с неизбывной насмешкой бросая взгляд из-под очков, редакторша Спартакиада Аристарховна. – Нужно сегодня поехать в район с делегацией. Автобус пойдёт через час-полтора. В районном центре будет проходить совещание по поводу начала весенних работ. Задумывали провести собрание в городе, но потом решили перенести в область. Туда выезжают представители нашего министерства. С ними поедешь. Получи инструкции. Завтра нужно об этом написать строк сто пятьдесят на первую полосу…

Аристарховна, женщина сорока пяти лет, невозмутимо говорила эти утверждения о моей поездке, хотя, конечно же, понимала, и это отражалось в сужении зрачков глаз, в наморщивании лобных складок, что я мог бы и не согласиться ехать к чёрту на кулички. В самом деле, почему вчера не предупредили, это ведь мероприятие на весь день.

Сама бы могла поехать, ведь совещание с участием министерства. А редакторша не упускала случая пообщаться с руководством «поплотнее». Но так бывало, если заседания проходили в городе. А тут надо ехать.

«Ну послала бы тогда заместителя», – подумал я, но отбросил эту мысль: тётка под шестьдесят лет тоже с бухты-барахты вряд ли готова ехать.

Она, этот зам, сидела, сжав плотно губы и явно ожидая моей реакции на указания редактора.

Мне ничего не оставалось, как согласиться. Не дожидаться же ещё упрёков за постоянные мои опоздания. С чувством вины я подсел к редактору получать указания по материалу.

Мы поехали. В районный центр. По расписанию. В мягком автобусе. Делегация министерства была довольно большая. Некоторых людей я уже видел на различных совещаниях, на тех, которые мне за два года работы приходилось посещать. Да и по своим газетным материалам кое с кем советовался. Ехал главный специалист по растениеводству, начальник «инженерных войск», то есть всей сельхозтехники. Какие-то, кажется, внедренцы новых технологий, такие весёлые моложавые ребята, лет под пятьдесят. Представители агробанка. Несколько женщин, не известных мне. Рядом с главой делегации, с заместителем министра, Петром Васильевичем, сидела показавшаяся мне знакомой женщина. Но я так и не вспомнил, из какого она отдела или где её мог видеть. «Какой-то я такой не дотошный, – подумал, усмехаясь, про себя, – коль не всех знаю из знати».

Все расселись как им удобно. А может быть, по неведомой мне иерархической структуре. Я, ничего об этом не подозревая, сел поближе к начальнику, надеясь порасспрашивать его о чём-нибудь касающемся сельского хозяйства. Особо разговаривать мне не хотелось, да и не был я таким прожжённым журналистом, который из любого болотного пенька может выудить рыбу-информацию.

Но понимал, что представляю здесь прессу и по статусу мне было необходимо любопытствовать.

В дороге разговор вначале вели между собой начальник и женщина. Касались в основном продовольственных тем. В ходу ещё были карточки, то есть талоны, и лично я к этому времени уже истратил на водку свой месячный лимит.

Я вступил в разговор, как мне казалось, ненавязчиво. Спросил Петра Васильевича – может быть, получим в этом году нормальный урожай, чтобы перестать жить по карточкам.

Замминистра, чувствовалось, не очень понравился мой вопрос. Сведущие люди говорили, что он серьёзный практик, в прошлом возглавлял большие колхозы. И мне казалось, на его лице отразились все трудности борьбы за передовые успехи. Сколько ему было лет, сложно сказать. Но морщинистое лицо лучше слов говорило об опыте жизни. И седые редкие волосы он зачёсывал назад, придавая некую бодрость стареющей физиономии.

Отвечая на мой вопрос, он понёс какую-то привычную чепуху о планах и мероприятиях.

Я, поддерживая беседу, сказал, что на самом деле надо передавать землю тем, кто на ней работает.

И тут встряла женщина. Она как-то резко начала, будто продолжая уже какую-то беседу, в которой я-то не участвовал, но дама из министерства будто бы предполагала такую возможность или просто спутала меня с кем-то.

– А что, думаете, если отдадим всё в частные руки, вы будете жить лучше? Капитализм хотите?

– А капитализм… – начал философствовать уже не по-писаному Пётр Васильевич. – Знаешь, как они там живут? Захочешь что-нибудь иметь из имущества – почку продашь. Вот так и вы будете жить…

Я подумал, что они, наверное, с кем-то спорили на эту тему до меня, а я для них теперь заведомо стал как бы тем отсутствующим оппонентом, хотя моего мнения они и не знали. Однако я немного ошибся. Женщина сказала:

– Вы ведь Сергей Арсеньев? Читала я ваш материал про семейный подряд.

«О, – подумал я с иронией, – страна знает своих героев». Да и я её вспомнил: это же была Валентина Львовна, глава планового отдела. Но когда я приходил к ней в прошлом году спрашивать какие-то цифры статистики для своей статьи, она выглядела поистине недосягаемой, не такой, как сейчас. А тут по-домашнему сидела, трепалась о жизни, спорила. Поэтому я сразу её не признал.

– Ваш семейный подряд не приживётся…

Да, зря я решил, что меня читают. Как раз в этой, сто лет назад написанной статье я рассказывал, как ослепла женщина от непосильной работы на откорме телят. Но чиновница решила (ведь этот подряд уже стал какой-то не оправдавшей надежды иллюзией), что в статье я ратовал за новые методы работы.

Заключения её после продолжительного изъяснения были вообще странны:

– У вас никогда не будет хорошо. А мы всегда будем благополучны…

Говоря это, она явно спорила с кем-то другим, а не со мной, но, может быть, в моём лице видела, представляла всех тех популярных журналистов-«передовиков» всяческих перестроечных статей. И выливала из ушата своего гнева всю ненависть к ним на меня. Я к ним себя, наверное, из-за природной застенчивости, не причислял. Скромно пописывал ведомственные статейки. Но в начальственном говорении, мимике, интонации меня поразила её уверенность в своём некоем клане, который всегда будет наверху, над простым людом. Будто бы она знала наперед всё, что произойдёт потом, владела какой-то тайной, о которой простые смертные, посматривая телемуру о всяческих разоблачениях, просто не догадываются.

Я не стал спорить. Сытый голодного не разумеет.

И на самом деле желудок мой, поуркивая, просил прислать ему какую-нибудь пищу. Растущим мышцам молодого организма необходимы были белки и углеводы, на худой конец жиры, мозговым клеткам не хватало топлива для быстрого соображения. Но никакой еды в ближайшее время не предвиделось, потому что предстояла езда в автобусе около часа по времени. А потом последует пора протирания штанов – не менее двух делений циферблата, которые должна преодолеть большая стрелка – на заседании в набитом народом зале под монотонное говорение докладчиков.

Я сегодня планировал пойти после работы на тренировку. Свой мышечный тонус я постоянно поддерживал упражнениями. И нарушать режим просто так не собирался. К тому же после тренировки у меня намечалось продолжение вчерашнего свидания с приятной дамой, с которой я намерен был развивать отношения. А для этого моему организму требовалась хорошая подпитка в виде еды. И я прикидывал, успеваю ли выполнить все свои планы.

По всем приметам, мы должны вернуться к началу моих мероприятий. И это немного бодрило моё начинающее унывать настроение.

Было отчего приуныть. Как мне показалось, мои могущественные попутчики обиделись, не стали больше со мной разговаривать и демонстративно начали общаться только между собой.

«Плохая примета», – подумал я и занялся своими мыслями, размышлениями о том, где я могу перекусить.

После совещания, как всегда, планировался банкет.

(Недаром же, чаще всего, на таких мероприятиях редакторша присутствовала сама. И перед поездкой она мне сказала, что обед у меня будет, голодным не останусь.)

Но ввиду охладившегося ко мне отношения руководства я мог и не быть приглашённым. Да и сам я почувствовал некую антипатию к этому клану вечно процветающего управленческого аппарата, ни при каких условиях не теряющего своего благополучия.

Я вспомнил, как на одном заседании (мне случилось присутствовать), не замечая посторонних, Пётр Васильевич, будто бы находясь в своём узком кругу, говорил: «Вы что, решили, я заелся? Не делюсь ни с кем. Я беру только то, что мне положено. И не забываю своих…» Тогда этот его монолог мне был не совсем ясен. Выглядели его слова какой-то тайнописью. Я только смутно догадывался о каких-то ещё скрытых «течениях» в сельском хозяйстве, происходящих на фоне выращивания зерновых культур, в череде отчётов по привесам и надоям.

И здесь, в этой поездке, мне становилась более понятной система хозяйственной деятельности. Но с высоты своего двадцатисемилетнего возраста я смотрел на все эти скрытые «течения» с усмешкой. Мне хотелось просто жрать, и это было важнее всяких революционных настроений в обществе. Я решил, я сделал выбор, что не буду присутствовать с ними на банкете… если меня не пригласят.

И вот… Ничего примечательного на совещании не было.

Заседание закончилось. Я спустился на первый этаж, где была столовая, где суетились, организовывая банкет, повара и люди, ответственные за подготовку к встрече высоких представителей из областного центра.

Я немножко постоял у дверей в банкетный зал. Собирались люди. Прошли в дверь близко к друг другу, как Тяпкин и Ляпкин, молодцы-специалисты по внедрению новых технологий; щебеча о своём, о женском, прошла группа дам из министерства. Вот уже прошествовала Валентина Львовна, искоса взглянув на меня, но предложения посетить банкет мне не сделала.

Тогда я решил, что с этой буржуазией есть не буду, и пошёл к выходу из здания, надеясь перекусить в каком-нибудь районном общепите. Выбор мой между пресмыканием перед властями предержащими и свободой мнения был, казалось мне, однозначен. И он, выбор, даже потешил и возвысил в собственных глазах тщеславную сущность моего эго.

Я вышел на улицу и огляделся. Подтаявшие весенние дороги районного центра не располагали к пешему передвижению. Одноэтажные дома, находящиеся вокруг здания районных заседаний, ничем не напоминали какие-либо продуктовые точки. Да и людей-то на улице было мало, если не сказать, что не было вообще. И я очень обрадовался, когда увидел приближающуюся ко мне, идущую мимо здания местных советов, даму – ну точно! – средней окружности.

– Скажите, пожалуйста, где у вас здесь находится столовая или, на худой конец, магазин продуктовый.

– Магазин у нас есть, здесь недалеко, через дорогу. Но сегодня, я смотрю, он не работает. Может, Нинка-продавщица заболела. И столовая есть, рядом с молочным комбинатом.

– Это далеко?

– Да нет, километра четыре-пять отсюда. Кто их считает, эти километры, мы ходим туда на работу.

– А на каком автобусе туда доехать?

– Какие автобусы? У нас тут нет маршрутных автобусов… Пешком…

Я так расстроился, что даже забыл поблагодарить случайную прохожую, постаравшуюся помочь мне своим участием…

У меня не оставалось никаких вариантов. Ещё немного, и еда начала бы мне мерещиться, как миражи. Не хватало ещё, чтобы приснились колбасы и котлеты, подливы, макароны и картофельное пюре, которые вдруг на вершине галлюцинаций я почувствовал бы, как виртуально поглощаю с огромной скоростью и аппетитом.

Я перерешил своё решение. Не то чтобы пошёл на попятную, смирившись с участью не имеющих выбора. Кто-то из великих сказал, что нельзя отменять свои решения, но можно принять другие.

Я просто сказал себе: почему это я не могу поесть на законных основаниях на этом банкете? Я на работе. А деньги на послесовещательную трапезу выделены из бюджета.

Я повернул назад в здание. Вошёл в зал, из разных углов которого, да и из центральных частей, на меня удивлённо посмотрело несколько пар глаз. Я обратил внимание на сдвинутые, как на деревенских свадьбах, столы и массы яств, расставленные на них. Но прежде всего я почувствовал взгляд Валентины Львовны. Взгляд ошарашенного чем-то человека. Казалось, даже её платье в яркий горошек, засияв новыми переливами, выказало удивление моему появлению. Наверное, она ждала, что я брошусь на колени и начну умолять принять меня в свои буржуинские ряды, чтобы мог отведать трапезу совместно с высоким ареопагом представителей министерства.

Но как личность творческая, с неожиданными решениями складывающихся ситуаций, похоже, я оказался непредсказуемым, неблагодарным и беспардонным… с чьей-то точки зрения.

Я снял куртку, повесил на вешалку у входа. И прошёл в середину зала. Нагло сел за стол на свободное место напротив похожего на трон стула, на котором должен был сидеть понятно кто.

Стол (или хозяева стола) был хлебосольным. Несмотря на отсутствие изобилия продуктов питания у населения. Здесь по-русски широко была представлена гамма блюд, питаться которыми не побрезговали бы и цари. Сразу, что бросилось в глаза, – шашлычное мясо с косточкой, целая гора. Салаты всяких видов: от винегрета до крабового. Рыбные ломтики с какими-то овощами. Поджаренные кусочки куриных окорочков. Намазанная икрой и маслом булочная нарезка. Стояла в хрустальных вазочках и сама икра, чёрная и красная. Не увидел я только икру пролетарскую, баклажанную. Стол дополнялся бутылочками с разными напитками. И, не стесняясь своего присутствия на столь серьёзном мероприятии, стояли пузыри водки и элегантные стеклянные наполнители с разнообразными алкогольными напитками. Я чуть не подавился слюной. И не знаю сам, как удержался от того, чтобы не наброситься на еду.

Есть, в смысле жрать, пока не начинали. Ждали главу застолья. Он пришёл, сразу направился к подобию трона. И, глянув на меня, как показалось, хмыкнул, прожёг взглядом начальницу планового отдела. По-видимому, эта встреча со мной за столом у него не была запланирована.

Но он махнул рукой. Все загомонили, начали накладывать пищу, наливать напитки. В этих действах я, пожалуй, даже опережал всех, потому что сразу начал засовывать в рот салаты и бутерброды.

Разливали водку и вино. Бойкий парнишка слева тоже попытался налить мне водки, но я отказался. У меня вечером тренировка. Как я мог напиться? Это не ускользнуло от опытного взгляда Петра Васильевича.

– А ты что не пьёшь? – спросил он меня, ведь сидели-то мы с ним напротив друг друга.

– Я, Пётр Васильевич, непьющий, – соврал я.

– Смотри, – сказал строго старший, – не заложи, а то заложишь тут нас всех…

Поэтому они побаивались, не желали моего присутствия…

Я хотел проговорить что-то лояльное, типа я свой, буржуинский, но уже положенный в рот кусок куриного окорока помешал мне произнести слово, и я только замычал в ответ.

Вскоре Васильич, занятый произнесением тостов, перестал вообще обращать на меня внимание. И с каждым его новым стаканом я всё больше понимал, отчего у него такое старческое, измученное лицо. Явно не способствуют здоровому цвету лица постоянные послесовещательные заседания за обильным столом. Но это часть работы, труда в этой сфере деятельности. И, похоже, он был ударник…

А я насыщал свой организм белками и углеводами старательно, целенаправленно. И, может быть, где-то подспудно, в глубине сознания, блуждали мысли, что я вот тут жру, а настоящие люди борются за светлое будущее. Отстаивают свои жизненные позиции. Не боятся ни холода, ни голода.

Что-то подобное могло мелькать в сознании, но наголодавшийся организм не допускал близко к сердцу «крамольные» мысли.

Да, где-то в неведомом пространстве принципиальные журналисты вели расследования экономических преступлений, рисковали жизнью ради правды, истины для. Снимали репортажи и писали массово читаемые статьи.

А я, как бы их соратник и коллега, сидел в тесном кругу плевавших на их потуги правителей жизни. И, казалось мне, они, эти властные люди, были правы: в любых обстоятельствах благополучие им не изменит, не может произойти что-то такое, чтобы они почувствовали себя неуютно. Словно это благополучие им завещано без учёта времени, навсегда, вовеки веков – что бы там против них ни задумывали и ни замышляли их недруги. Чтобы ни происходило, они всегда наверху, над народом, над его проблемами. Я жрал икру, то чёрную, то красную, просто ложкой. Запивал десятью разновидностями лимонада и в это время, выбирая кусок шашлыка побольше, особо не раздумывал о том, что всё-таки когда-нибудь должна наступить чудесная эпоха, когда все люди в зависимости от их потребностей и способностей будут есть всё, что захотят, пить сколько хотят. И начнёт на родной земле расцветать, как весенние сады, справедливость. Будет колоситься в полях рожь и пшеница как символ могущества любимой Родины.

Евгений Колобов

Евгений Витальевич Колобов родился в 1955 году в семье военнослужащего. С 1972 по 2002 годы проходил службу в разных должностях в Вооружённых силах СССР и Российской Федерации.

Победитель Гран-при на международном конкурсе «Янтарный берег», призёр многих литературных конкурсов. Член Интернационального Союза писателей с 2019 года.

Финская рапсодия

Вторая стрелковая рота 18-го пролетарского стрелкового полка из последних сил торопилась занять обозначенный командованием рубеж перед замёрзшей, наверное, в это время рекой. Сотня красноармейцев после дневного марша должна оборудовать полноценную оборону, то есть защитить полк от возможного флангового удара финских вооружённых сил.

Кепарик, боец, призванный, как и все, три месяца назад, переставлял ноги по финской территории навстречу всё более холодному ветру. Команды взводных «Подтянись!» уже никого не подгоняли. Поле, на которое вышла 122-я, густо засеяно камнями разной величины. Одни камни прятались под снегом, другие торчали, достигая головы Кепарика. К такому можно было прислониться, на минутку укрыться от злого встречного ветра. Сил не хватало даже на ругательства. В этом Кепарь был признанным авторитетом. Призванный из города Ростова-на-Дону, за три месяца службы он так и не сдружился ни с кем из сослуживцев. Медлительные и туповатые, по мнению Кепарика, крестьянские парни держались вместе, над хилым Копаловым смеялись и допускать его в друзья-приятели не спешили.

Вот и сейчас они тупо шагали, оступались, поддерживая друг друга, помогая встать упавшим. На их лицах Кепарь читал мысли: «Ну что ж, идтить так идтить». Наступив на невидимый под снегом камень, Кепарь отчаянно выгнулся, стараясь удержаться, но в колене что-то хрустнуло, и Саня рухнул, зная, что никто не поможет. Он с трудом встал, опираясь на винтовку.

Етить-колотить, теперь ещё колено! Чтобы отвлечься, он стал вспоминать своих друзей-приятелей. Шумные, быстрые, как ножи, которые каждый таскал с собой. Компания, принявшая сироту Саню Копалова, была молодёжная. Она спасла от «сумы», а от «тюрьмы» спасла армия. Хотя тюрьма никуда не денется. Главное, только разобрался, как тут всё устроено, как здесь, в армии, жить, чтобы жилы не рвать, тут этот инцидент случился. Инцидент перерос в зимнюю войну. Вместо тёплого хлебного места это бесконечное поле и вот, ещё колено! Он полежал, пока не почувствовал: не встанет сейчас, то без посторонней помощи не встанет никогда. Покувыркавшись в мелком снегу, всё-таки поднялся и похромал вперёд. Через метров пятьдесят с удивлением почувствовал, что колено болит терпимо. Идти можно, даже не опираясь на винтовку. «Так ноги промёрзли, поломаешь и не заметишь», – пронеслась мысль под суконной будёновкой, которую он называл «кепариком», за что и получил армейскую кличку.

– Держись, Кепарик! – Обогнали братья-близнецы. – Может, на буксир взять?

Это не шутка? Впервые прозвучал намёк на помощь!

Братья двигались ненамного быстрее, и команда «Привал» настигла их на одном месте. Близнецы бросили цинки с патронами, воткнули приклады винтовок в снег и повалились на спину. Хотя Кепарику больше всего на свете хотелось упасть, он решил идти, потому как точно знал, что не сможет встать. Сейчас над ним не давила опасность отстать, стать объектом насмешек и взысканий командования. Он подобрал свой ритм движения и уверенно приближался к «голове» роты. Эта уверенность удивила самого бойца и его сослуживцев.

Слева надвигалась темнота леса. Ветер, кажется, стал меньше. Командир, сверившись с картой, задал новое направление, и вскоре рота уже долбила землю, оборудуя линию обороны.

Здесь Сане опять не повезло. Пробившись через промёрзший слой, он углубился примерно по пояс и наткнулся на огромный валун. Пришлось копать в метре от обозначенной линии будущих окопов.

– Вот гадство какое, и опять мне. – Он огляделся и, не зная, радоваться или злорадствовать, убедился: не одному ему такое счастье привалило. Как эти разрозненные лунки превратить в сплошную линию обороны, он не представлял.

Это представлял себе лейтенант, замкомандира роты. Впервые за год службы он похвалил Кепарика:

– На камень нарвался? Ну ничего, мы тут пулемёт разместим. А вы, Копалов, молодец, не ожидал. На марше не потерялись и окапываетесь не хуже других.

– Служу трудовому народу!

– Ага, служи в том же духе, – лейтенант черкнул что-то в своей планшетке, показал направление, куда дальше копать, и тяжёлым шагом пошёл к соседям.

«Тоже устал», – подумал Саня.

С двумя присланными пулемётчиками работа пошла быстрее. К ночи окопы и две большие землянки с разборными печками-буржуйками были готовы.

Когда Саня Копалов получил приказ заступить в боевое охранение до двух часов ночи, он даже не удивился («не мой день!»), зато сторожевому тулупу обрадовался. Романовский тулуп был огромен. Тщательно очистив шинель от снега, перемотав обмотки, влез в облака бараньего меха. Пристроившись за гранитным валуном, загнал патрон в патронник, отложил винтовку в сторонку, чтоб, не дай бог, самому не застрелиться, настроился четыре часа бдеть, не за страх, а за совесть. Однако угрелся и… уснул. Сна требовала каждая клеточка его тела. Он вроде и не спал, слышал, как перекликались бойцы, выделенные в охранение, но ответить не было сил. Вскоре всё смолкло.

Проснулся… нет, не проснулся, просто почуял ужас – кто-то шёл по окопу. Только сил разлепить глаза не было.

Нащупав винтовку, просунул кое-как палец в рукавице на спусковую скобу и нажал в тот момент, когда финский штык, пробив овчину, вонзился ему в шею. Последняя мысль Кепарика: наконец-то высплюсь всласть!..

– Здравия желаю! Товарищ майор, разрешите доложить.

– Да ладно, старлей, я уже знаю, – замначальника разведотдела пожал руку командира роты, – пошли посмотрим.

– Кто же это? Как же это? – старший лейтенант, потерявший за ночь почти половину роты, бормотал себе под нос. – И ведь никаких следов. Как же это?

– Укатал роту на марше небось? – спросил майор, прыгая в окоп.

– Так ведь приказ срочно выдвинуться, занять оборону. Рельеф сами видели.

– Ну да, ну да, – майор повёл на правый фланг. – Четвёртый случай за двое суток. Почти три роты. Это без боевых действий.

– Вот, этот боец успел выстрелить. Поднял тревогу. Присыпанное небольшим снегом тело Кепарика лежало лицом вниз. Майор осторожно смёл с тела снег, осмотрел следы на дне окопа, смертельную рану.

– Отличный удар, точно по прямой. Почему боец в сторожевом тулупе?

– Дык… перемёрзли на марше.

– Ну да. Ты понимаешь, что жив лишь потому, что этот паренёк успел выстрелить?

– Так точно.

– А ну погоди, – майор осторожно сгрёб свежевыпавший снег. – Вот здесь вражина финская рукой опёрся, чтоб из окопа вылезть. Вот след ботинка, видишь?

– Ну у вас и зрение, товарищ майор.

– Опыт, лейтенант, опыт. Кто же такой смелый тут прошёл?

– Дальше живых нет.

– Пошли посмотрим.

Все наружные часовые были убиты ножом, ножом были переколоты и бойцы в большой землянке. Почти сорок человек было потеряно.

Наконец майор нашёл то, что искал.

– Вот здесь он спрыгнул, – линейкой замерил следы. – Рослый дядька под два метра, а башмаки не армейские. Неужто гражданский? Пойдём поищем, откуда он пришёл.

Человек я не бедный, не олигарх, конечно, но кое-какие «лишние» деньги у меня бывают. Как раз для хобби.

Увлекаюсь я охотой. Не с фанатизмом, но раз в три года могу позволить выезд за кордон на какую-нибудь экзотическую охоту. Львы и носороги не мой уровень, но в Испанию за редкой козой или в джунгли за кугуаром ездил. Компания наша разнородная и вполне демократичная. Есть необходимая сумма – поехали, нет – езжай в другом составе на Север, за гусем. Конечно, охотимся и в родных краях, благо природа позволяет. Кроме хороших ружей есть рации, тепловизоры, квадрокоптеры. Короче, пять-десять дней охоты, а впечатлений, разговоров хватает на год. Конечно, для тех, кто кормится охотой, это баловство, но стреляем-то мы сами, и ситуации бывают разные. Не всегда смешные.

В делах вынужденный застой, а тут предлагают съездить к финнам за полярным волком. Прикинул я свои возможности – потяну. И согласился. В северном городке на сотню домов в гостинице ждал проводник, он же переводчик и организатор охоты. Звали его Лемминкеннен и ещё три имени, а фамилия, оканчивающаяся на «ко», сразу вызвала ассоциацию с анекдотом про лыжные соревнования, когда русский комментатор говорит: «неважно сегодня бежит финский лыжник Хероватко». Не уловив русский юмор, Лемми… как там его… согласился откликаться на это прозвище – Хероватко. Народ в нашей артели был тёртый, прошедший горнило девяностых, нулевых и двухтысячных, общался исключительно на русском матерном, а чего стесняться, кругом чухонцы!

На волчью шкуру я не рассчитывал и решил на память купить настоящий финский нож – пуукко. То, от чего пошло название «финка». Посетив магазинчик при отеле, сильно разочаровался. Под стёклами витрины были в основном сувенирные изделия. Хероватко пообещал за полярным кругом, куда мы направлялись, показать дом кузнеца, делающего настоящие пуукко, которым и шкуру можно снять, и дрова нарубить. В общем, нож на все случаи жизни.

И вот мы останавливаем внедорожник возле добротного, условно лапландского дома.

Необычно яркая для этих мест девица показала наши номера. Всё сопровождалось комментариями ребят, в выражениях далёких от парламентских. Пока ребята устраивались, мы с Витьком решили уточнить, всё ли готово для охоты, и попросили показать пуукало. Девица сносно и бойко болтала на английском. Нами попутно обсуждались и особенности её фигуры, естественно, на русском. Повертев в руках десяток «игрушечных» «пуукалок», не стесняясь чухонки, я высказал Витьку всё, что думаю об отношении суомских кузнецов к настоящим ценителям холодного оружия. И тут случилось чудо. Девушка на чистой кубанской балачке, с раскатистым «г», вдруг пристыдила меня:

– Что же вы, дядька, так ругаетесь? Дивчине такие слова слушать негоже.

Я так не краснел много лет. Виктор, кажется, вообще язык проглотил.

– Простите-простите, а что ж вы, землячка наша, с Кубани? Как здесь оказались? Как зовут по-нашему?

– Звать можно Даша, по-фински – Тарья, но мы не земляки, я родилась здесь. А пуукало настоящие в другом месте. Пошли покажу.

Тут Витёк проявился:

– Да бог с ними, с ножами. Про себя расскажите. Мама за финна вышла? Вы совсем без акцента говорите.

– Опять не угадали, батюшка мой с Кубани. Пластун. Да вы не обмирайте так, я половину не поняла. Батюшка не обучал скверным словам, а когда старший брат вернулся из Союза и затеял вставлять новые словечки, отругал, мол, казаки дома никогда не пользовались подобными словами и этим отличались от русских.

Здесь опять стало стыдно.

Тут она вывалила десяток финок, мало чем отличающихся от моего златоустовского «ножа разведчика» НР-39. Тело, заточка точно такие же, отличались деревянными ручками, отсутствием гарды, утопленностью в ножнах. Ножи настоящие, боевые.

– Можем ли мы встретиться с вашим батюшкой? У нас есть пара бутылочек русской водки, мы бы с удовольствием посидели с вами за одним столом. Поверьте, для нас это важнее охоты на какую-то собаку.

– Батюшке под девяносто, но я спрошу.

Вечером мы сидели за столом небольшого уютного зала. Сухой, кряжистый дед обладал вполне ясным умом. На ухо был туговат, на балачке шпарил так, что нам, городским, отвыкшим от станичного говора, местами не всё было понятно. Водку похвалил, сказал, что на шведскую похожа, а вот пил как местные – небольшими глотками. Вообще дедок был не особенно разговорчивый, больше интересовался современной Россией и Кубанью. Удивился тому, что из США на Кубань вернули атрибуты атаманской власти и знамя Кубанского казачьего войска.

– А как вы здесь оказались и с какого времени?

– Волка добудете, тогда расскажу.

– Это что, условие, как в сказке?

– Нет, хлопчик. Вспоминать тяжело. Этой водки не хватит. Действительно, кончалась вторая бутылка.

– Я каждый день пить не могу, годы мои большие. Съездите, а я пока подготовлюсь и, если пожелаете, расскажу.

– Носов! – позвал начальник разведки ординарца, заодно являющегося посыльным разведотдела. – Пригласи-ка ко мне майора Свиридова, пусть зайдёт за полчаса до начала совещания. И старшина его пусть будет тут, под рукой, может, его тоже захотят послушать. Чаю завари побольше, к чаю найдётся чего?

– Найти-то я найду, а стоит ли? Вдруг приезжее начальство решит, что мы слишком хорошо живём?

– Не жмись, чего не положено, у нас всё равно нет.

На совещании разведчиков, главной темой которого являлись неоправданно большие потери от диверсантов и снайперов при движении воинских частей, должен был участвовать начальник отдела НКВД. Отдел специально создан для наведения порядка на освобождённых территориях, а заодно и для контроля за настроениями в воинских частях, пересекающих границу СССР.

Начальник разведки ничего хорошего от встречи с чекистом не ждал. Это был человек из другой системы, которого никто из армейских не знал. Какие у него полномочия и возможности, непонятно. Как вести себя с человеком, с которым сам командующий армией посоветовал быть осторожней: лишнего не болтать, побольше слушать, поменьше умничать?

Всю ночь начразведки крутился на кровати, подбирая стиль предстоящего совещания, вести которое придётся именно ему. И потери объяснять, а значит, и отвечать придётся, скорее всего, ему.

А тут ещё вестовой:

– Товарищ подполковник, а чего это НКВД в армию лезет, это же внутренних дел комиссариат, а мы же вне территории ЭССеСеР?

– Ты лучше правильно название Родины произноси, поуважительней, не то лапти быстро сплетут тебе, а заодно и мне. А лапти эти не берёзовые будут. Пару лет назад военный заговор запросто слепить могли, как сейчас закончится, не знаю. Ты почему ещё здесь? А ну живо за Свиридовым, аллюр три креста!

На часах полдесятого. Вестовой Носов:

– Товарищ подполковник, майор Свиридов просит разрешения.

– Пригласи.

– Здравия желаю!

– Здорово! Старшину своего знаменитого взял?

– Не хотелось бы его особисту показывать.

– Чего так? Не уверен?

– Человек он, как бы это сказать, не круглый.

– Ладно. Без крайней необходимости светить не будем. На что бить будем?

– Как договаривались. Ничего лучше я не придумал. Вы докладываете, я подтверждаю.

– Своих не подставим?

– Вроде не должны, а там видно будет, как пойдёт. Может, на взводных сваливать придётся.

– Не хотелось бы, мальчишки и так деморализованы.

– Ну я тоже пособником не хочу проходить и замом пособника тоже не хочу становиться.

– Сам не хочу. В общем, никого не сдаём, держимся до последнего.

Капитан НКВД? Полковник? Или подполковник? Кто же это по-армейски? Постоянная чехарда и перемены в этом ведомстве запутали людей как гражданских, так и военных. Мужчина был высок и выглядел нездоровым, как бы измождённым. По-хозяйски усевшись во главе стола, предложил начальнику разведки начать доклад. Однако тот, сославшись на отсутствие начразведки артиллерии, предложил обождать, пока выпить чаю. Капитан согласился, но, отхлебнув чая, постепенно вовлёк присутствующих в тему совещания.

Узнав, что все случаи нападения расследовал Свиридов, предложил обобщить и кратко доложить.

– Если коротко, то все случаи атак на воинские подразделения, выполнявшие вспомогательные задачи в отрыве от основных сил, проведены в ночное время. Организация охраны и обороны налажена согласно воинским уставам. Нападавшие в полной мере использовали рельеф местности, низкие температуры, физическую усталость бойцов. Ни в одном случае не обнаружено следов финских военнослужащих.

Тут капитан поперхнулся чаем:

– А чьи тогда следы?

– В случаях применения холодного оружия… вот акт экспертизы… – майор достал из планшетки лист. – Следы ран уже и короче штатного финского штыка.

Капитан замахал руками:

– Это ни о чём.

Однако Свиридов не смутился и продолжал:

– Отсутствие следов форменной финской обуви тоже вас не убедит, тем более из-за неимения необходимого оборудования отпечатки зафиксировать не удалось.

– Ну уж гипс вы могли взять в любой санчасти!

– Не будем отвлекаться. – Свиридова смутить было нелегко. – Итак, нож – скорее всего, финка, а вот гильзы, найденные на месте лёжки снайперов, удалённые друг от друга почти на сотню километров, – он достал из кармана галифе две гильзы, протянул капитану. – А вот извлечённые пули. Одна из «мосинки», вторая – австрийский зауер, а пуля волчатка, охотничья, на волка.

– Что вы хотите сказать? Не совсем улавливаю вашу мысль, товарищ майор.

– Места для снайперской стрельбы, лёжки, не оборудованы для долговременного ведения огня, скорее просто удобные места для выстрела. Стрельнул и убежал. Это гражданские охотники!

– Ах вот куда вы гнёте! Такой поворот нужно обдумать. – Он помолчал, налил ещё чаю. – Задача Красной армии – освободить угнетённые классы, создать условия для прогрессивной части рабочего класса, взять власть в свои руки.

Тут все дружно закивали.

– Воевать с мирным населением Красная армия-освободительница не имеет права.

– Удваивать, утраивать караулы мы тоже не можем. Минировать подходы армия в наступлении не находит возможным, да и снайперы…

Свиридов встретился взглядом со своим начальником. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, наконец начразведки мигнул, мол, действуй.

– Товарищ капитан государственной безопасности, разрешите пять минут наедине.

– Товарищи, перекур десять минут. – Начраз повёл командиров на улицу.

– Что за беззаконную бяку вы мне хотите предложить? И давайте по-простому Меня Иван Никодимович зовут.

– Против гражданских должны работать гражданские. Жестоко и показательно. Чтоб вся Финляндия вздрогнула, и в газетах написали. Пресса у них работает прекрасно. Ночью наших вырезали, а днём – в финских газетах во всех подробностях. Устрашение в Туркестане работало. Чего здесь не сработает?!

– Что за гражданские? Зеки? Или поразумнее есть предложения?

– Есть. Умелые и дисциплинированные.

– Кто такие? Почему не знаю?

– Пластуны.

– Не смеши, майор. Этих уже в Гражданскую настоящих не было. Так, пехота более обученная.

– Много не нужно, максимум десяток, только настоящих, из плавней. Один у меня есть с Гражданской. С Будённым беляков рубали, в Туркестане кишлаки зачищали, Советскую власть устанавливали, на Дальнем Востоке хунхузов гоняли. Сейчас у меня старшиной числится, молодёжь натаскивает. Что ж, НКВД по всей стране десяток недорезанных не сыщет?

– А чего твой умелец не подготовит из молодых?

– Нельзя красноармейцев для этого дела привлекать.

– Точно. А как сбегут?

– Лишь бы дело как надо сделали. Всё равно ваша контора их не отпустит. Да и жизни советских бойцов дороже десятка недорезанных.

– А как к финнам перебегут?

– Иван Никодимович, я сам с Кубани. Такого позора никто из казаков позволить себе не может.

– А как же белоказаки?

– Они своей присяге верны остались.

– Попробую твою идею у своего начальства пробить, а ты со всех присутствующих подписки о неразглашении собери. Потом мне отдашь. Всё, совещание окончено. Я поехал к себе.

Чужаков Лаврентий заметил ещё на соседней горе. В магазине винтовки два патрона, загнал ещё три. Привязал к кусту лошадь: испугается выстрелов, убежит. Лови потом по горам. Пристроил седло за камень, проверил, ладно ли. Вон там, в низинке, и снимет всех.

Первым выехал на своей задрипанной кобыле старейшина аула – дед Наздар. За ним – в фуражке с синим околышком, только не кавалерист, а особист. С наганом на боку и, вот смех, с шашкой на другом боку. С кем это он тут рубиться решил? Последним показался боец, как там их сейчас называют, НКВД? Тоже с шашкой и с винтом за спиной.

Лаврентий держал в прицеле старшого. Кончилась вольная жизнь. И здесь нашли. Он перевёл мушку на Наздара. Выдали, черти нерусские. А как не сдать, когда вся семья под угрозой. Чего там семья, весь аул! Эти краснопузые всё не успокоятся. То белых искали, то зелёных, потом недостаточно красных, а недавно – каких-то загадочных врагов народа. По-русски он в этих местах один читал, когда спускался в аул, обязательно десяток газет его ожидал. Собирались все мужчины, а Лаврентий читал вслух, как по просьбам возмущённого рабочего класса казнили непонятно какую очередную клику. А попробуй горцам растолковать, кто это такой рабочий класс, и чего он такой злой, что без крови чебурек есть не может. Тем более когда сам не знаешь. Ну ГЛАВНОГО КОМИССАРА Троцкого он, по всему, на свете видел. Тогда повезло Лаврентию. С горсткой земляков еле живые от голода прибились к какой-то банде, называвшей себя Красной армией, вырвались из Польши, где русских без разбора прибивали к воротам панских хуторов или, отрезая веки, приколачивали вместо распятий на перекрёстках дорог, предварительно сломав ноги. Изобретательны были эти паны, триста лет тренировавшиеся на хохлах из Украины.

В госпитале лежал Лаврентий, когда в полк нагрянул главный комиссар с китайцами. Построил всех, кто ещё стоять мог, и расстрелял каждого десятого. Потом и в госпиталь пожаловал врачей и раненых расстреливать, видно, не хватило ему, жиду проклятому, русской кровушки. Спасли Лаврентия, сказали, что не их, а только что прибился. Но те глаза, чёрные, как ствол пистолета, долго снились. Не трусливый человек Лаврентий, а тут от ужаса среди ночи, как приходили эти глаза-пистолеты, с криком просыпался.

В двадцать четвёртом, уже в родной станице, стали пропадать его сослуживцы по Красной гвардии, то одного заберут бывшие красноармейцы, а ныне поселённые в казачьих дворах. И вечно они всем недовольные были, то земля не такая, то мало её. Работать не любили, вот и урожай не как у казаков. Не стал Лаврентий ждать, ушёл через горы в Грузию. Нанялся отару пасти. Пятнадцать лет как один день пролетели, и вот всё одно – нашли. Ничего хорошего от власти этой, расстреливающей своих бойцов за то, что три месяца перестала их кормить и припас воинский подкидывать, он не ждал. Однако убивать вестников этой власти не стал, выслушать их решил. Во всяком случае, грузины страдать не будут, плохого от них он тоже не видел. Не по-христиански за чужие грехи невинным страдать. Хотя и грехов за собой и не помнил, но власть подлючая найдёт!

Подремать на солнышке или вещички собрать на всякий случай? Решил подремать вольным пока. Слышал, как кони подошли, как спешивались.

– Товарищ Волик!

«Эх-ма, товарищ! Не гражданин, и то ладно».

– Да, слушаю вас внимательно, товарищи.

– Не могли бы вы глаз открыть и выслушать немного?

«Чекисты, грузины, руки не крутят. Ладно, живите пока».

– Хорошо, что за дело ко мне?

– Товарищ Волик, вас настоятельно просят проследовать в Республиканское управление НКВД.

– Зачем?

– Не могу знать, на месте всё расскажут.

Однако на месте без объяснений затолкали в самолёт, но вежливо, и винтовку не отобрали, а только попросили упаковать в парусину и свёрток опечатали. Ещё дали фанерный ящик с продуктами и кувшин с вином. Вот это да! Так, с мандаринами прилетел в зиму. Охраняли и кормили как царскую особу. Без разносолов, но сытно и сколько хочешь.

Одна закавыка – лыжи. Утром выдали какие-то палки, пригласили на пробежку. Говорю: «Ребята, я, конечно, в книжках читал, но сам первый раз в жизни лыжи вижу». – «Ничего, – говорят, – научим». Когда Барму привезли, я уже по три километра по утрам пробегал.

Зараставшего по самые глаза жёсткой щетиной Барму нашли у золотоискателей. Он уже отсидел в лагере на Соловках, но в двадцать пятом его выпустили с поражением в правах на пятёрочку, то есть запрещено жить в больших городах, а также участвовать в выборах.

В городах Барма жить не хотел ни в каких. Справедливо рассудив, что с его биографией (служба в разведке у Шкуро) ему на Кубань хода нет, подался в Сибирь – там тоже казаки, – прибился к артели, старающейся по поиску золота. Так бы и мыл в тайге, только и там его нашли дотошные службисты. Не так вежливо, как Лаврентия, но без особых грубостей доставили в лагерь под Петроградом, то есть Ленинградом.

Скибу вытащили прям из сибирского лагеря. Сидел второй раз неизвестно за что. После первого срока вернулся домой. Станичники выбрали его в Совет. Через два года всю станицу как контрреволюционную выслали на севера, а Скибу вместе с довоенным атаманом обвинили в реставрации царских порядков и впаяли им по десятке. Старик-атаман вскоре умер, да и Скиба доходил потихоньку. Однако дней через десять в его тело, будто сплетённое из сухих мышц, стала возвращаться сила. Вместе с силой вернулись мысли о побеге. Сбежать он мог и из лагеря, только куда и к кому? Рассказы будущих соратников убедили, что единственное, чему научилась власть, – это контроль за проживающим населением. Конечно, можно было сбежать и затеряться среди крестьянских масс, строивших многочисленные заводы и фабрики, только эта жизнь всё равно была чужая. К тому же приехавший старшина-земляк вселил надежду на амнистию после выполнения особого задания. Старшина, хоть и воевал за красных с самых первых дней, но был своим и подвигами в братоубийственной войне не гордился. Гонял он нас в хвост и в гриву. Навыки боевые восстанавливал. Тело, оказывается, помнило, хотя гибкости былой и выносливости не хватало. Но это дело наживное.

Монах появился вместе с черкесками и прочей казачьей одеждой: белые бурки, белые папахи, белые башлыки. Монах смеялся, пластуна и в чёрном враг не разглядит. Старшина объяснил, чтобы начальство не нервничало: Монах монахом не был. В самом конце Мировой войны вернулся он в станицу газом травленный, ушёл от людей в плавни, стал на дальнем острове часовню строить. Рыбу ловил, свиней добывал. К свадьбе там или к какому празднику, новому или старому, осетра мог доставить такого, чтоб всем хватило.

Он и стал у нас атаманить. Это стало как-то само собой. Кому же ещё? Роду он старинного атаманского. Прапрадед привёл запорожцев на Кубань. Дед его ватагу на Балканы водил, когда там турки заправляли. В Гражданскую он ни за кого не держался.

Нейтралитет – это то, что могло объединить нашу группу. По военным делам, справедливо, всем руководил Старшина. Он же знакомил с новинками тактики, организации финской армии, оружием. Финский автомат «Суоми» произвёл впечатление, но брать его себе никто не захотел из-за большого рассеивания, а вообще в нашем деле ничего не изменилось.

Тяжёлые думы о предстоящем задании не отпускали. Для чего-то нас здесь собрали. Кормили и охраняли, одежонку кубанскую привезли, даже кинжалы кавказские. Старшина велел подогнать, но пока не надевать.

Нужно сказать, организаторы НКВД как всегда перестарались: кроме пластунов привезли ещё троих.

Одного молодого, неслужившего жителя станицы Пластуновской. Здоровенный детина, когда уполномоченный сотрудник спросил «Ты пластун?», ответил: «А як же!» – «И по плавням хомылял? – «Так я ж с Пластуновки». Ну и загремел к нам.

Второго вообще непонятно, по каким признакам к нам замели.

А вот третий, хоть не казак, а как до революции писали, из иногородних. В Империалистическую его и призвали, не в казачьи части, а в императорскую пехоту. Воевал он неплохо, и за эти заслуги зачислили его в Экспедиционный корпус Русской армии. Так он поехал за тридевять земель сражаться за Францию. В двадцатом Мировая война закончилась, а что с корпусом делать – непонятно. Отправлять героический корпус в Советскую Россию правительство Франции не хотело, для начала разоружив, окружив войсками, стало морить голодом. Может, не специально, но так получилось. В структуру войск Французской республики Русский корпус не входил, военнопленными русские тоже не являлись. Проблем у послевоенной Франции тогда хватало, а вот благодарности за спасение страны уже тогда никто из властных патриотов не испытывал. Поголодав месяца три, Георгий Клюев, или Клюв, решил добираться домой самостоятельно. Сбежав из лагеря, больше года он шёл через пять стран и через Финляндию, так и добрался до сотрудников НКВД. Помаявшись, не смогли они сделать из него шпиона, отпустили по месту довоенного жительства – прямиком в станицу Платнировскую. Так Клюв попал к нам как спец по Финляндии.

Идиллию прикончил приехавший на грузовике майор. На доклад старшины о неготовности группы коротко скомандовал: «Собирайтесь, время не терпит. Форма одежды – красноармейская, казачью держать под рукой!» Собрались, погрузились, тронулись. К вечеру подъехали к замёрзшей реке и нитке окопов.

Стрелковые ячейки соединялись изломанной линией окопов в человеческий рост.

Две большие ямы, прикрытые лапником, считались землянками.

– Откуда окопы, майор? – поинтересовался Монах.

– Комроты решил так людей согреть. Давайте все в левой землянке соберёмся для постановки задач.

– Красная армия, – продолжил майор, подождав, когда все рассядутся, – несёт большие небоевые потери. Есть подозрение, что против нас действуют местные жители, а с ними Красная армия воевать не может. Но если группа советских патриотов добровольно… – Тут кто-то закряхтел. – Повторяю, добровольно, по своей инициативе, решила обезопасить прифронтовую полосу, это совсем другое дело. Как там, – он ткнул пальцем куда-то вверх, – потом разбираться будут, вас не касается. Всем, репрессированным советской властью, гарантируется полная очистка и реабилитация.

В землянке опять недоверчиво закряхтели.

Майор продолжал:

– В случае успеха – проживание по желанию, дом, две коровы, лошадь, ну и подъёмные, – он потёр большой палец об указательный, доходчиво объясняя, что такое подъёмные. – Рота, выполнявшая здесь тактическую задачу, была вырезана наполовину одним человеком за одну ночь. Вчера сюда было переброшено два отделения красноармейцев. Десяток днём под вашим руководством будет изображать хозяйскую активность, второй десяток – сторожить ночью. Ваша первая задача – выманить супостата, захватить или уничтожить, выяснить, откуда он пришёл, провести разведку населённого пункта, подходы, численность, разработать план уничтожения этого пункта вместе с населением. Первая часть, работаете под красноармейцев, вторая – под кубанцев: кровная месть и всякая другая хрень.

– Командовать кто будет?

– Сами разберётесь. Привлечь пластунов для этой операции – моя идея. Соответственно, ответ мне держать.

– Время?

– Как можно скорее. Просьбы, пожелания? Может, бесшумные револьверы?..

– А лыжи можно нормальные достать? Я бы сделал, но времени много уйдёт.

– Про лыжи узнаю, паёк усиленный, по лётной норме. Всё, что смогу, только сделайте дело. Пацанов жалко, только воевать научились, а здесь «кукушки», ночные гости.

– Кукушки это что?

– Снайперы на деревьях.

– Что за бред?! Стрелять с качающегося дерева? А позицию как менять? Опять же снег будет выдавать, осыпется, сучий хвост. Нет, не может быть!

– Не спорю, но такие настроения среди бойцов есть. Товарищи, друзья! – Он закашлялся, прочистил горло и изрёк: – Ребята! Всё понимаю, паскудная работёнка, грязная, но, дорогие земляки, кто же, кроме вас, сможет выполнить? Эта война – так, мелочь. Пока Англия с Францией и Германией своими разборками заняты, отодвинем границу. Через год-два они за нас всерьёз возьмутся. Как вы себя покажете, может, и успеем наделать пластунов, а?

Народ молчал, только Монах рукой махнул, ответил за всех:

– Ну чего ты нас агитируешь? Сделаем как надо. Про лыжи хорошие не забудь, на этих досках не дюже похомыляешь, а нам следы путать нужно, так я понимаю?

– Вам ни умереть нельзя, ни в плен попасть, только намекнуть на Кавказ. Финны законопослушны, после акции устрашения гражданские более соваться к нам не будут. Да и царский генерал Маннергейм бережёт свой народ, наверняка будет приказ, запрещающий гражданским вмешиваться.

Барма, разглядывающий ветки перекрытия:

– Убивать придётся с предельной жестокостью.

– Я думаю, в контрразведке вас научили это делать.

– Кто кого учил, – пробубнил себе под нос Барма, а для всех громко: – Контрразведка по сравнению с НКВД – дети малые.

– Ну, вам виднее. Все вопросы по снабжению и координации через старшину Кутько. Я уехал.

Монах проявился:

– Клюв – правый фланг, Волик – левый. Уходите на километр в сторону, углубляйтесь в лес ещё на один. Идите встречными направлениями. Если чужая лыжня ветретится, определить направление, но не приближаться, а докладом ко мне, так же по дуге. Кутько, зови бойцов, знакомиться будем. Бойцы, пилы, топоры есть? Сегодня вырубить весь кустарник сзади окопов и по фронту, с утра валите деревья, крайние на том берегу. Делаем нормальный накат над этой ямой, потом нормальные нары, типа полатей. Барма, сейчас спать, через два часа в охранение по левому флангу, я – по правому. Найдём по ёлке с хорошим обзором и на хвое караулим до утра.

– Тогда я лучше сейчас пойду, пока хоть что-то видно.

– Разумно. Задковать умеешь?

– Задом наперёд ходить? Конечно, хоть и не люблю.

– Собирайся! Как дозорные из разведки вернутся, выходим. Старшина, проинструктируй бойцов. Дозорных по две пары. Один по фронту, другой по полю сзади, я бы оттуда заходил. Между валунов легче подкрасться. Не спать, не отвлекаться. Смена максимум четыре часа. И построже! Завтра наделаем ловушек, а пока только глаза и уши.

Хлопцы вернулись из первого выхода румяные, надышавшиеся вольного воздуха.

– Охраны нигде нет.

– А финнов?

– Свежих следов нет.

– А давешних?

– Так тут лыжню за полдня заметает.

– Значит, ваши следы до утра заметёт.

– Мы по ветке еловой сзади к поясам привязали, так что через два часа всё заметёт.

Барма свернул бурку, подхватил винтовку, спросил Монаха:

– Ну что, идём или на сегодня отложим?

– Беспечность на войне дорого обходится. Пошли. Слава богу, дал нам лишний день хорошую позицию обжить.

На свежем воздухе Барма поймал Монаха за рукав.

– Погодь, земеля, такое дело… – Он замялся, переступая с ноги на ногу.

– Чего, Барма, ты про охрану поговорить хочешь? Так их здесь, в чистом поле, нет, а дороги перекрыты.

– Что, не обойдём?

– Чтоб всю жизнь прятаться? Меня хоть и не трогали, но это просто случайность. Подъесаулом царской армии рано или поздно должны заинтересоваться. То, что я в плавнях отсиделся, так это случайно. Когда понадобился, власти и меня нашли, и Чабана из грузинских гор вытащили. От этой власти не спрячешься. Один шанс – майору поверить. Доказать Советам, что без нас не обойдутся. Эта война не последняя. Как старый солдат я понимаю: и Советы, и германцы силы пробуют. Скоро схлестнутся. Француз, вон, рассказывал, Европа воевать не хочет, значит, все под германца лягут без сопротивления.

– Я с Маннергеймом служил – нормальный, разумный дядька. Хороший лошадник.

– Потом подробнее расскажешь, пошли. Темнеет.

Когда совсем стемнело, вдалеке началась канонада. Грамотно. Снайперы и пистолеты-пулемёты «Финляндия» не страшны, а по вспышкам легче определить место стрелковой ячейки.

Следующий день прошёл в хозяйственных хлопотах. Пилили деревья, распускали их на доски, сбивали нары. Накрыли досками одну землянку, сверху засыпали щепой, ветками, землёй. Постепенно в землянке стало гораздо теплее и уютнее. С поля натаскали камней, обложили печь. Сделали четыре чучела. К ночи выставим на флангах, реальные посты расположим метрах в двадцати. Ловушку приготовили на левом фланге. Здоровенный комель оставили метрах в пятидесяти от линии окопов, как бы недотащили.

Лаврентий Волик, он же Чабан, поколдовал возле этого недотащенного ствола с верёвками и оборонительной гранатой Ф-1. Красноармейцы называли её «лимонкой».

Стрельба к утру затихла, только изредка раздавались отдельные мощные взрывы.

– Доты подрывают, – пояснили красноармейцы. – Похоже, прорвали линию обороны. Теперь вперёд!

Из леса просигналили:

– «Гость» по левому флангу. Похоже, клюнул на ловушку!

Француз с Бармой по-скорому через правый фланг выдвинулись в лес искать след гостя, чтобы по нему найти место, откуда он появился.

В 2:14 у комеля раздался взрыв гранаты, через две минуты хлопчик-красноармеец подстрелил Монаха, двигающегося из секрета в лесу к сработавшей ловушке. Парнишка клялся, что выстрелил случайно, хотя понял, что это свой, но тем не менее пуля попала в плечевую кость, перебив её, застряла внутри. Срочно соорудив из лыж санки, красноармейцы потащили раненого в ближайшую санчасть. Возле посечённого осколками деревянного ствола лежал мёртвый здоровенный мужик. Его тоже перетащили к себе для предъявления майору. На трупе не было ни одной армейской вещи, только на шее верёвка с ножом и покорёженная взрывом винтовка Мосина. Заинтересовали только отличные шведские тёплые ботинки.

Почти одновременно вернулись Барма с Клювом и майор привёз Монаха с загипсованной рукой. Ему сделали операцию. Извлекли пулю, сложили кости, зафиксировали гипсом, но как боец он не годился. После тряской дороги Монах цветом был как снег, его потряхивала лихорадка, но ложиться он отказался, пока не выслушает Барму.

Тот доложил, что верстах в пятнадцати лыжня ночного гостя привела к небольшому хутору из трёх жилых домов. Близко подходить не стали, следы запутали.

Француз рассказал, что хутора – основное жильё финнов. Они живут семейно, обособленно. Жизнью соседей не интересуются.

Майор же поведал, что Красная армия прорвала первую линию обороны, но дальше наткнулась на второй укрепрайон, отлично вписанный в рельеф местности. Теперь наступление будет в другом месте. Казакам нужно торопиться, пока в них есть нужда, поэтому выдвигаться нужно немедленно. Но Монах его успокоил, мол, у тебя есть тело, вот его забирай и предъявляй кому следует. Пока хлопцы не отдохнут, дёргаться не следует, выйдут к ночи, перед хутором отдохнут час-другой. Следует осмотреться, аккуратно зайти и вырезать всех жильцов.

– Вам ведь это нужно? У них один пропал, они настороже, а вдруг у них пулемёт имеется. Поторопимся и задачу не выполним, и… ну вы сами понимаете.

Как бы майор ни торопился, пришлось согласиться, а потом, несмотря на уважительный тон, он понимал: слушают здесь не его.

Ещё Монах спросил о состоянии головы ночного гостя.

– Голова цела, осколки спину посекли.

– О, це гарно! Барма, отрежь ему башку, с собой заберёте. Все должны в одном месте лежать. На башку ему будёновку солдатскую старую и кинжал в зубы. Это будет страшно и символично. Когда Маннергейму доложат, он поймёт, от кого привет. Это вы тоже хотели? – спросил у майора.

– Мы хотели, чтоб красноармейцев как баранов не резали. Давайте, хлопцы, сыграем эту страшную оперу.

– Не такая страшная, как противная.

– Не кажи «гоп», под пулемёт сгоряча попадёшь, если сразу не побьют, поковыряетесь. Ну-ка, Француз и Барма, нарисуйте мне планы цёго хутора. Каждый малюйте врозь, як запомнили.

Сравнив два наброска, сказал: «Добре».

– Барма, как видишь начало?

– Если сторожатся, то пост, скорее всего, вот здесь, в сарае. Отсюда и нужно начинать. Часового можно выманить, вроде зверь пришёл. Рысь или росомаха.

– Чего мудрить? Подпалить к свиньям собачьим!

– Неплохо. Тишина нам не нужна. Спалить весь хутор. – Тут майор вмешался. – Только чтоб никто не ушёл.

– Молодёжь во второе кольцо посадим – муха не пролетит. Полчаса на подгонку одежды, оружия, и лыжи майор хорошие привёз. Откуда, кстати?

– У спортсменов занял. Финские, шведские и норвежские. Вернуть бы нужно.

– Три с половиной часа спать, поснедать и вперёд. Старшина пошёл инструктировать ночную охрану, чтоб не подстрелили своих, когда будут возвращаться.

Постепенно все улеглись, и землянку заполнили обычные звуки спящих мужчин. Кто-то похрапывал, Монах постанывал, майор проверял лыжные крепления, хотя внимательно просмотрел, когда забирал инвентарь на спортивном складе. Ему хотелось своими глазами увидеть страшную работу пластунов. Вспомнились рассказы стариков, как лихо дурачили умелых черкесов в былые времена. Как защищали они родные станицы и табуны, как ходили в ответные набеги в горы Чечни, а ещё не давали покоя мысли о дальнейшей судьбе казаков. Выполнят ли НКВДшники свои обещания. Таких бойцов терять было жалко и нерационально. Тройка стоящих пластунов за пару недель смогла превратить даже не служивших парней в отличную разведывательно-диверсионную команду.

Конечно, научить за это время стрелять «на хруст» в темноте невозможно, но научить не мешать тоже важно. Главное – как они подобрали слова, что учились и тренировались все до седьмого пота и ещё немного. Ах как хотелось ему посмотреть эту команду в деле. Но ему и старшине это категорически запретили. Даже в хорошо продуманной операции всего предусмотреть невозможно и есть вероятность, что кто-то их увидит, запомнит, расскажет. Тогда вся задумка летит к чертям собачьим.

Где-то загрохотало. Бойцы штурмовали неприступную линию Маннергейма. Не всё получалось гладко у Красной армии. Не хватало «слаженности». Артиллерия, боясь задеть своих, слишком далеко накрывала огненным валом от передовых укреплений, авиация вообще мало помогала наземным подразделениям, а то и сыпала бомбовой груз на свои позиции. Да и позиций как таковых не было. Начальство, опасаясь, что, вырыв окопы, бойцов из них не выгонишь, запретило закапываться. Красноармейцы обмораживались и теряли боеспособность без боя.

Сосновым поленом майор открыл раскалённую дверцу печки, подкинул новую порцию дров, заметил, что Монах не спит.

– Болит?

– Терпимо.

– Жалеешь, что не пойдёшь?

– У восьмерых шансов больше, чем у семерых.

– Есть сомнения?

– Слишком много неизвестных, а времени на подготовку нет. Опытных всего половина. – Он приподнялся, посмотрел на спящих казаков. – Послал Барму голову отрезать, а молодых – помочь ему, на самом деле посмотреть на реакцию. Семён наотрез отказался, а Васыль чуть нутро не выплюнул. Вот такие помощники. Ничего, я его заставлю эту башку до хутора доставить. Нехай привыкает. Кровь и грязь всегда рядом с пластуном.

– Ты, говорят, церковь сам строил.

– Часовню.

– Построил?

– Почти. Утонула часовенька. Я её на острове строил, земля не выдержала. Не принял Бог мою жертву. Не уравнять мои грехи.

– Много грехов?

Монах глянул в глаза майору, и тому стало как-то стыдно. «А у тебя самого много или мало?» – спросил себя мысленно майор.

– Ох, и много, прах меня забери! Напрасно я этот разговор затеял, только душу себе разбередил. – Глядя в серые глаза Монаха, он поднял ладонь, как бы прекращая эту тему.

– Ты, майор, лучше мне честно скажи, ну ты ведь не комиссар, ты ведь нормальный воин, отпустят нас?

– Честно, не знаю. И даже тот, энкавэдэшный комиссар, что мне обещал, тоже не знает. Всё решается в Москве, а что для них десяток казаков. – Он ещё раз посмотрел на спящих казаков. – Давай позже об этом поговорим. Ехать мне нужно, тело отвезти в НКВД. Сдам и вернусь. Удачи хлопцам.

Как только майор вышел, поднялся Скиба:

– Я всё слышал. Что же нам делать? Может, сразу к финнам?

– С дешёвой байкой про планы кровавых комиссаров? Поперёд с хутором закончим. Повысим цену и для Москвы, и для Хельсинки. Всё, поднимай народ, пора.

Вскоре все собрались вокруг плана хутора, нарисованного на земляном полу. Каждый получил место и задачу на каждый из трёх этапов операции: подготовительный, основной и заключительный.

– Одного человека придётся отпустить. Кто-то должен рассказать, нет времени ждать, пока власти найдут. Старший – Барма, если что, не дай бог, его заменит Волик. И если совсем плохо, – Скиба. Клюв возглавит группу прикрытия. Ваша задача – после окончания запутать следы. К хутору пойдёте крестом. Барма – голова, Волик и Скиба – плечи, Француз замыкает, остальные – в середине.

– Нас по возвращении, как вас, не подстрелят?

– Утром красноармейцев заберут, но всё равно возвращайтесь по светлому. На молитву, шапки долой!

– Не тревожьтесь, батько, разыграем как по нотам, – сказал кто-то, уходя.

Где-то снова загрохотало, да так, что земля ощутимо вздрагивала. Старшина объяснил, что подвезли гаубицы крупного калибра:

– Прямой наводкой по дотам бьют.

Ночь Монах провёл в беспокойстве. Не спать для него было обычным делом, но рука болела, лоб горел. Иногда он ненадолго забывался, с испугом просыпался весь мокрый от пота. Понизу тянуло холодом. Откинув овчину, он моментально замерзал и начинал зубами выбивать какой-то быстрый мотив. Стараясь не тревожить руку, надевал валенки, выходил проверять охранение. Старшина каждый раз прогонял его в землянку.

– Пошли почаёвничаем, что-то вид у вас не очень. Служба налажена, только что проверял.

От чая Монаха снова кинуло в жар. Под монотонный голос старшины он всё-таки уснул.

Проснулся казак и, не открывая глаз, понял – вернулись. Громко никто не галдел, но по звучавшим вполголоса подначкам догадался – всё прошло удачно. Разлепил глаза – тут же молодёжь затарахтела.

– Батька, всё зробыли, як вы казали.

– Охолонь. Барма где, нехай он доложит.

Порадовался: молодёжь не впала в уныние, увиденные картины карательной операции если и поразили, то ненадолго.

– Молодца! С боевым крещением! Где Барма?

– На воздухе, с Кутько.

– Подмогните, хлопцы.

Оберегая руку, поднялся, надел папаху, закутался в бурку, поднялся в окоп. Старшина, загасив самокрутку, пропустил Барму Тот, вытянувшись начал доклад.

– Не чинись, не в строю.

Тот спорить не стал, только в позе ничего не изменилось.

– Слегка заплутали, озеро с толку сбило. Не одно оно здесь. Вышли к хутору часам к двум. Отдохнули часок и наблюдать со всех сторон. В сарае пост был.

– Как определили?

– По дыханию, пар выдал. Петуха красного под стреху, мужик не меньше вчерашнего, сам на кинжал спрыгнул. С двумя куренями легко разобрались, а с третьим повозиться пришлось. Пришлось гранатой успокоить. Когда Лаврентий вошёл проверить, баба раненая чуть не подстрелила.

– Головы?

– Взрослых мужиков на тычки нанизали и по кругу воткнули. Баб подморозили, как у нас морозят тех, кто чужие сети трясёт, как указатели по тропинке расставили. Правой рукой на хутор показывают, голые выше пояса. Детей уродовать не стали, просто в рядок положили. Дивчину лет двенадцати-четырнадцати Барма отпустил. Вот и всё.

– А голову в будёновке тоже на шест?

– В середину круга из голов, на колоде и кинжал в зубах.

– Кутько, пойдёт таким манером?

– У майора спрашивай. Он вот-вот подъедет. Переезжать будем.

– Куда?

– Может, на передовую, а может, обратно в лагерь.

– В какой?

– Да отчипись, не знаю я.

Красноармейцы разбирали печку, свои вещички уже увязаны, лежат кучкой. Приехал майор Свиридов на грузовике, сперва отвезли Монаха в санчасть, потом бойцов. Вернулись за Монахом, поехали в сторону Ленинграда, в тот лагерь, где готовились. Рассказали всё по дороге. Майор увёз с собой старшину и Монаха. К вечеру Монаха привезли на легковой «эмке». Оказывается, его показывали врачам в военном госпитале.

– Братцы, так меня там крутили, совсем не похоже, чтобы после такого к Духонину отправят. Зачем-то мы ещё понадобимся.

– С рукой-то что?

– Сказали, неплохо, лекаря хвалили. Сложил правильно и осколки удалил.

Казаки повеселели. Может, пронесёт нелёгкая.

Утром пришли за молодыми. Семёна и Васыля увезли, сказали за обещанной наградой, мол, их миссия закончена. Под Ленинградом НКВД их расстрелял.

А майор появился дней через десять. Он и поведал печальную новость, а также рассказал об обращении Маннергейма как президента и верховного главнокомандующего к народу. Призвал он, шуцполицай, финнов вступать в народную полицию для выполнения вспомогательных задач и охраны тыла, запретив самостоятельные действия против Красной армии. Что нам и требовалось. Москва дала самую высокую оценку, хотя и засекретив по самой высокой степени. Молодых из-за этой чёртовой секретности и загубили.

– Теперь, братцы, расскажите, только честно, как вы собирались к финнам чухнуть.

– Плана ещё не было. Барма когда-то с Маннергеймом служил, хотели напрямик к нему обратиться.

– Так, подробней.

– А зачем это вам?

– Есть сведения, что у финнов объявился представитель РОВС. Российский общевоинский союз – контрреволюционная антисоветская террористическая организация. Она много крови пролила. Земляков – белых офицеров – там много. Вашим переходом их эмиссар обязательно заинтересуется. Даже если финны пообещают вам совсем не трогать, побеседовать кому-то со стороны запросто дадут.

– И что?

– Ваш выбор. Хотите вступать, вступайте, перейдёте на сторону врагов России. Но это дорога в одну сторону, пока Советская власть некоторых из вас репрессировала, так сказать, на всякий случай, чтобы уберечь от плохих поступков.

– А ты знаешь, как там нас берегли? – взвился Скиба.

– Уймись, – буркнул Барма.

– Про перегибы сам товарищ Сталин говорил.

– Это он когда говорил, а молодых вчера погубили.

– Короче, – закончил спор Монах, – ты это к чему?

– Решено дать вам перейти к финнам.

– С чего бы такая милость?

Майор достал пачку папирос, вынул одну, подул в мундштук, прикурил, отвёл глаза:

– Не знаю.

Казаки переглянулись, явно не поверив. Барма подумал: «Мудрит майор». Монах: «Знает, но говорить запрещено». Скиба: «Перебьют при переходе».

Волик спросил:

– А нам в спину не стрельнут?

– Не только не стрельнут, ещё охранять будут.

– Вот это и страшно.

– Давай, майор, начистоту, всё равно догадаемся.

– И то верно.

– Старшина Кутько с вами пойдёт.

– А-а-а.

– Тогда понятно.

– Это шанс, казаки!

Тут Скиба взвился:

– Вы что, станичники?! Старшина – хороший человек, но он за Советскую власть гадюку оближет.

– Уймись, казаче. Нам старшина как манна небесная. Только из-за него нашу тройку и отпускают, чтоб подтвердили, что он тоже от Советов решил уйти. Ну, я думаю, это нам ещё подробно расскажут, так, майор? Только мы в РОВС служить несогласные.

Майор выбросил недокуренную папиросу.

– Это только добавит достоверности вашей компании. Биографии у вас такие, придумывать ничего не нужно. – Он растёр каблуком окурок. – Так какие мысли по переходу?

– Можно поближе к столице пробраться, прихватить офицера постарше, ему письмо передать.

– А если вас раньше свинтят? Тут не наши плавни, тут местные опытные охотники имеются.

– Есть у Бармы запасной ход. Дивчину он отпустил, она обязательно на хутор придёт.

– Просто отпустил?

Барма поднялся:

– За дровами схожу.

Сразу за ним вышел Монах:

– Как девицу отпустил, рассказать не хочешь?

– Нет желания, но, если нужно… Нашёл её в дальней горнице, в постели. И, понимаешь, так она мне Маричку, соседку, напомнила. Ничего не говорила, не просила, только жалобно смотрела. Перевернулась на живот, попку подняла, ну я и…

– Понятно. Дальше.

– Одел потеплее, голову замотал, чтоб не раскисла от крови, с хутора вывел. Всё. Ты же знаешь, как на это дело после крови тянет, а я бабу сто лет не видел.

– Как думаешь, вернётся?

– Обязательно. Её хату мы не спалили, барахло там разное осталось. Да и она не младенец, вполне может самостоятельно жить.

– Лет-то ей сколько?

– Метрику не ко времени смотреть было, на вид двенадцать-четырнадцать, а по-женски – вполне взрослая.

– Тьфу, паскудник. Ну да я лицо не духовное, наверное, всё правильно сделал.

– Соседка у меня Маричка, сирота. Жила с бабкой. Я летом в сарае на сене спал. Так вот повадилась эта Маричка ко мне в сарай приходить. К колодцу за водой сходит и ко мне в сарай. Я сплю, а она войдёт, встанет возле головы, юбкой накроет. Проснусь, а вместо света темнеют таинственные заросли. А когда не просыпался, присаживалась и щекотала срамными волосами и ещё чем-то. Проснусь, только хватать – она ведро воды холодной на нас обоих раз и смеётся как скаженная.

Однажды пришла, трогать меня за корень осторожно так начала, я и потёк, бурно так, она на ладошку, понюхала и в рот. «Ты чего?» – говорю. – «Вчера быка приводили к корове. Бык молодой. Тыкается, попасть не может, уже храпеть начал, бабка как заорёт: "Заводи, дура малолетняя! Щас стратит!" Корень у него здоровенный, как твоя рука, а чуть подправила, так сразу до яиц вошёл. И запах как у тебя». – «А на вкус как?» – «Дурак!»

– И что? – спросил Монах.

– Ничего. Вскоре на службу ушёл, когда вернулся, её уже не было. Бабка померла. Прибилась к кому-то Мария, уехала из станицы.

– Бывает. Ты это к чему?

– Та чухонка тоже…

Вернувшись, Монах объявил майору:

– Письмо нужно писать, на хутор снесём. Попробуем оттуда начать. Барма, а вспомнит тебя Маннергейм? Припомни какую-нибудь историю личную. Может, смешное что сказал, развеселил генерала?

– Куда там, где он и где я, простой казак. На службу я попал рано, восемнадцати лет не было, зато в джигитовке мало кто со мной сравниться мог. Вот меня в кавалерийскую брусиловскую школу определили. В эскадрон ротмистра то ли шведа, то ли немца Маннергейма. В школе служба была интересная. Придумывали новые приёмы выездки и рубки. Ротмистр с корнетом писали рекомендации для строевых частей. Периодически Маннергейм начинал хромать, болели давние переломы. Однажды я дал ему горский бальзам, который мне передали с родины. Позднее он уехал на японскую войну. Больше мы не встречались. Ещё помогал ему отобрать трёх лошадей для фронта.

– Ну вот! – обрадовался майор. – Мазь, это он может вспомнит, ещё клички лошадей припомни.

– Один был ладный конёк, вроде Сюрприз или Талисман.

– Порядок! Поеду в НКВД доложу.

– А где старшина?

– Увезли куда-то.

Вскоре прибыл старшина Кутько, и мы с ним спокойно перешли на финскую сторону. Мы дали слово не причинять вреда финским гражданам с условием, что нас не будут трогать и выдавать советской стороне. На жительство нас определили за полярным кругом, подальше от людей. Старшина вскоре уехал вместе с озабоченным господином из РОВС, вообще не похожим на офицера. Срубили себе дома, женились на финках и жили тихо. Только на охоту иногда ходили вместе. Местные не надоедали, тут не принято интересоваться соседями. Барма ту чухонку в жёны взял. То ли женой она ему была, а может, дочкой, или тем и другим. Умер он первым, потом Монах и Скиба.

– А вы кем же будете, Французом или Воликом?

– Неважно. Все сгинули, когда решили перейти на эту сторону.

Когда мы уезжали, спросили у Тарьи, как её фамилию можно перевести на русский.

– Маленькая корова. Маленький бык – Волик.

Выходит, старик не изменил фамилию, продолжил славный род вдали от дома.

Ольга-Лиза Монд

Родилась в Москве. Окончила факультет филологии (отделение теории и практики перевода) Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. Кандидат педагогических наук. Автор ряда научных публикаций.

Живёт и работает в США, где получила также образование актёра музыкального театра и драмы.

Является автором одиннадцати пьес и либретто пяти мюзиклов. Её работы неоднократно побеждали в различных конкурсах драматургов, восемь были инсценированы. Две пьесы опубликованы. Пьеса «L.O.V.E» стала финалистом конкурса «Время драмы, 2021, осень».

Над прозаическими произведениями начала работать два года назад. В настоящее время к изданию готовится сборник рассказов и повестей.

Красные дни календаря
(Рассказ)

– Мам, а что такое «красные дни календаря»?

– Нерабочие дни по случаю каких-то очередных праздников и суббота с воскресеньем.

– Я про другие…

– Какие?

– Ну, когда девочки не ходят на уроки физкультуры.

– А, ты имеешь в виду месячные?

– Ну да, месячные.

– Это, доченька, когда матка плачет кровавыми слезами по несостоявшейся беременности.

…Дела…

Это один из многих диалогов между мной и мамой-врачом времен моего детства. Лет пятнадцать я потом переваривала эту формулировку, тщетно пытаясь понять, что именно имелось в виду. Но яркий зрительный образ кровавых слез матки (в быту мной именуемых «дела») не позволял забыть этой знаковой беседы, а когда однажды «дела» не пришли и я узнала о своей беременности, то наконец поняла, что теперь девять месяцев моя матка больше не будет плакать! Не знаю, чему я была больше рада: тому, что скоро стану мамой, или тому, что матка успокоится на какое-то время и перестанет раз в месяц лить кровавые слезы в форме лепестков небольшой лилии. Я всегда заранее ощущала приближение «дел». Примерно за несколько дней до начала месячных мне начинает хотеться убить всех особей мужского пола, живущих на Земле, как же они меня раздражают! В календарь можно не заглядывать: стал раздражать начальник, партнер, брат, отец, муж – значит, дела уже близко. А в день их начала я всегда плачу, нет, рыдаю от жалости к себе самой – самой несчастной женщине из всех живущих на Земле. И еще все очень обострено: значения слов, образы, звуки. Я думаю, что матка – мой самый главный орган… чувств.

– Доченька, у тебя завтра контрольная по биологии? – Да.

– Ответь мне: как устроены органы чувству животных?

– Органы чувств у животных состоят из рецепторов, реагирующих на раздражения.

– Верно. Какие органы чувств больше всего развиты у зайца?

– Задние ноги.

– Н-да… Биология, видимо, не твой конек… Дела…

Итак, матка определяет мои реакции на окружающую действительность. Кроме того, она – колыбель всего самого творческого, что во мне есть. Когда во мне рождается музыка, то она рождается там, в низу моего живота, и только потом по каким-то внутренним каналам приходит в мою голову, достигая внутренних ушей (не знаю, есть ли такие, ведь я не сильна в биологии). Только после этого она материализуется, и ее можно услышать и записать в ноты. Самая пронзительная музыка рождается, когда я грущу, кто-то меня раздражает или что-то не складывается. Музыка – всегда продукт неудовлетворенности и никогда не благополучия. И матка реагирует на неблагополучие феерично, щедро окрашивая мое отношение к событиям и людям. Хорошо помню, как с детства я делила весь окружающий меня мир на красный и голубой. Красный – бодрил и толкал на подвиги, голубой – успокаивал, убаюкивал.

Когда у меня впервые появился друг гей, матка спокойно реагировала слегка голубым свечением вокруг него, а вот при появлении среди близких знакомых лесбиянки начинала трепыхаться пойманной в сеть красной рыбкой с золотыми плавниками и хвостом (наверное, таких уродцев нет в природе, но биология, как мы знаем, не мой конек). Справедливости ради скажу, что ни одна лесбиянка у меня в подругах не задержалась. Виновата матка, я думаю.

– Мама, как ты относишься к женской гомосексуальности?

– С пониманием. Ведь около четверти случаев обусловлено генетически, а также воздействием избытка мужского полового гормона – андрогена.

– Ты им сочувствуешь, считаешь их ущербными, больными?

– Нет, я за них радуюсь, ведь, по статистике, в лесбийских парах девушки значительно чаще достигают оргазма.

– А если бы я стала лесбиянкой, тебя бы это расстроило?

– Нет, скорее меня бы расстроило решение моего сына перейти из гетеро- в гомосексуала.

…Дела…

Хотя такое объяснение соответствует мнению моей матки. Так что проехали. Можно посмотреть кучу фильмов, прочитать немереное количество книг про проблемы геев и лесбиянок, их существование в социуме, но мне кажется, что главное в вопросе принятия гомосексуальных отношений – это осознание того, что их участникам именно от такого секса хорошо друг с другом, потому что их потребности удовлетворяются максимально и полно. И обсуждать это как проблему – глупо и невежливо.

– Мам, что такое секс?

– Секс – это отправление человеческого организма, как сходить в туалет, поесть, поспать. Заметь, базовая потребность, во всяком случае до определенного возраста.

– Какого?

– У всех по-разному.

…Дела…

Может, именно потому, что боится потерять потребность в этом базовом отправлении организма, мой муж с сорока лет измеряет уровень тестостерона в крови ежегодно? А доктор ему объясняет, что незначительное плавное падение – возрастная норма. Он, правда, думает, что «возрастная норма» может кого-то успокоить. И почему учащенное мочеиспускание, часто развивающееся с возрастом как у женщин, так и у мужчин, не является предметом общественного обсуждения, а урежающийся секс между партнерами – проблема для бесконечных телепередач, основа множества сюжетов в литературе и киноиндустрии? Не говоря о том, что это частое физиологическое явление составляет основу финансового благополучия целой армии психотерапевтов и психоаналитиков? Кто-то может себе представить, что основной сюжетной линией фильма является ночной энурез у взрослых, например? Да и с проблемой недержания мочи человек либо обойдется памперсами, либо пойдет к специалисту в области урологии. При этом, думаю, все согласятся, что психологический дискомфорт от еженощного плавания в собственной моче может быть куда сильнее, чем удручающая мысль о том, что секс стал случаться не через день, а раз в неделю, месяц, квартал…

– Мама, а климакс у мужчин бывает?

– Конечно. Тестостерон падает, и они становятся суками: скулят от апатии и угасания либидо, жалуются на сокращение длительности полового акта, огрызаются от неуверенности в себе как достойном половом партнере и плохого физического самочувствия, кусаются не по делу, больше едят и отращивают живот, как у женщин на последних месяцах беременности.

– А когда он наступает у мужчин?

– По-разному, где-то после сорока.

– И сколько длится?

– Может долго, до наступления полного соответствия между новыми возможностями и старыми потребностями.

– То есть они хотят иметь секс так же часто, как раньше, но не могут?

– Нет, они хотят оставаться альфа-самцами. Им тяжела мысль, что лидирующие позиции приходится уступать, да и нелидирующие – тоже. Чем скорее до них доходит, что пришло время молодых альфа-самцов, тем короче их климакс. Есть и такие, кто не переживает этот рубеж, стараясь доказать свою самость, меняя партнерш на все более и более молодых, активизируя себя и усложняя свой образ жизни, чтобы доказать себе свою ускользающую состоятельность. Большая часть относительно спокойно проходит этот период длиной в несколько лет, но бывают и тяжелые случаи, требующие порой медицинского вмешательства.

…Дела…

Много вы видели фильмов и книг про мужской климакс? Или, быть может, смотрели пьесы на эту тему в театре? Или участвовали в обсуждении? А ведь это так же естественно, как женский климакс. У моего папы, например, климакс начался довольно рано и был долгим: лет десять он был обидчивым, плаксивым сверх меры, раздражительным – придирался к нам с братом по пустякам и закатывал скандалы. Потом все прошло, и он стал плюшевым и домашним, отзывчивым и готовым всегда прибежать на помощь своим детям и внукам.

Неоднократно замечала, что при слове «климакс» моя матка как-то неуверенно подает о себе знать: жалобно скребется, я бы так охарактеризовала это ощущение. Интересно, она понимает, что однажды наступит такой момент, когда она наконец перестанет плакать от жалости к себе раз в месяц? Понимает, что ее главное предназначение – дать новую жизнь – навсегда исчезнет и, возможно, она сама дематериализуется?

– Мама, а что становится с маткой при женском климаксе?

– Она инволюционирует.

– Исчезает?

– Нет, осуществляет обратное развитие: уменьшается в размерах, упрощаются ее функции.

– Этот процесс необратим?

– Да.

…Дела…

Что будет, когда «дела» кончатся? Я перестану ощущать свою матку? Мой самый главный орган чувств перестанет посылать в мой мозг сигналы, и я потеряюсь, мне не на что будет опереться в своих суждениях, мнениях, догадках? Я ослепну, оглохну и перестану ощущать прикосновения?

– Ты веришь, что матка может реагировать на внешние раздражители, обеспечивая энергией мысль, образы, чувства, желания?

– Конечно. Муладхара – начальная или корневая чакра, которая в оккультных системах и альтернативной медицине считается основой энергосистемы человека. Она властвует над маткой.

– А на что она похожа?

– На красную лилию с четырьмя лепестками. Конечно! Слезы матки мне всегда напоминали лепестки лилии или, скорее, прекрасного лотоса, которые подбрасывает изящная танцовщица, медленно вращающаяся вокруг своей оси в индийском танце нритта. Лепестки, слетающие с ее длинных ногтей вслед за движениями рук, каким-то неимоверным образом складываются в сменяющиеся геометрические фигуры, образующие причудливый восточный орнамент. Лепестки никогда не достигают земли. Как только они к ней приближаются, танцовщица взмахами своих рук заставляет их подняться и продолжать свой собственный танец.

– Как сохранить свои чувства, ощущения?

– Есть только один способ – постараться создать образ и запомнить: ощущение, картинку, вкус.

– А как это сделать?

– Нет универсального рецепта.

– Положим, я запомню свои яркие образы, но вдруг – беспощадный Алъцгеймер в старости?

– Тогда эта проблема уже не будет тебя волновать.

– Почему?

– Как в анекдоте: ты просто о ней не вспомнишь.

Когда последние лепестки лотоса достигнут земли, я потеряю точку опоры – уйдет моя энергия. Во всяком случае – творческая. И для того, чтобы продолжить свое существование, мне придется навсегда сохранить в своей памяти то, как моя матка реагировала на прикосновения к моему телу, которые мне были приятны, на вкусную еду и хорошее вино, на захватывающий эпизод в фильме и тревожащий душу отрывок книги, на музыку, трогающую за главный нерв души, розовые восходы и кровавые закаты, тревожное полнолуние, белые ночи севера, темные ночи юга, ласкающие волны теплого моря и лизнувшую руку собаку, проникновенные и искренние слова, заставляющие сердце отзываться. В отдельный файл я соберу негативные и нейтральные реакции моей матки, они мне тоже пригодятся, когда наступит период моей инволюции.

Если я справлюсь с ним, то обязательно напишу роман и назову его «Календарь без выходных». Она будет про то, что свои ощущения, получаемые от главного органа чувств, который у каждого свой, нужно ежедневно собирать, классифицировать и сохранять, чтоб они ни в коем случае не потерялись. И заботливо беречь свою коллекцию.

А своей дочке, когда она дорастет до вопроса «что такое месячные», я отвечу так:

– Это праздник, который всегда с тобой, пока ты молода, здорова и можешь родить мне внуков.

Pirate gets drunk
(A story)

That year was a rough patch in our lives. At first, my grandmother was seriously ill, then, within a couple of months, two of our dogs died: a huge, terrible-looking, but kind on the inside Scolann Ku – an Irish wolfhound, and a hurtful, but cute Sona – a Central Asia Shepherd dog or Alabay The first one died of old age, the second – from a complication after a planned surgical intervention. She was only 2 years old.

"I told you, don't take any dogs, it's so hard to experience their death," my husband used to grumble; according to his logic, "it's better not to be born, then you won't die".

"You're right, my dear. No more dogs! That's it, I promise!"

It is impossible to convey in words the pain of such loss. So that no one could see my tears, I went wandering into a forest, following the same paths where I used to walk first with my three dogs (at that time Whita, my beautiful Whita, the Polish Tatra Sheepdog, was still alive), then with the other two, then with one… During one of those walks, I met a woman, a familiar face, one of the dog owners in the area.

"So, what happened? Why are you alone, without your dogs? Why are you crying?" she enquired and turned to me in the hope of starting a conversation.

"I'm crying, because I'm all alone, my dogs are no more… they died!" I sobbed in response.

"Oh, what a grief! But don't cry, take a dog from the shelter!"

"Me? From the shelter? What are you talking about? I have always had purebreds, expensive dogs of rare breeds, which most people have seen only in movies. And in the shelter live mongrels, unimaginable hybrids, and they are all with a broken psyche. No, that's not for me."

"Well, do as you like. Otherwise, go to the website of our shelter. It's called "Eco", I'm a volunteer there. Tell me if you decide: we will help you choose a dog".

"No, thank you," I sobbed and continued further.

All the next week, sitting at work in front of my computer monitor, I would ever so often sniffle, remembering my loss. On Friday, at lunchtime, holding in my left hand a glass of warm sugary juice "Multivitamin", which could only be drunk because of the lack of any alternative, the fingers of my right hand typed in the search engine by themselves – shelter "Eco". A couple of clicks and I was on the main page, from which two pairs of eyes were looking back at me – belonging to mongrels, black and mostly white. One of the volunteers did his best and made the artistic design of the photo: the dogs, gently snuggling up to each other, looked happy, a heart was drawn over their heads with a red line, a few kisses and some pink petals, obviously borrowed from a greeting card, perhaps intended for the newlyweds, but the main thing was, of course, the text: A he-swan and a she-swan, a hussar and his girlfriend, Pirate and Molly, a couple in love! They met in our shelter and can't live without each other. Pirate is a strong, healthy, sociable dog, always ready to stand up for himself, and Molly is timid and unsociable, hut gentle with Pirate. Without him, she will die. Help keep this couple together! Take two dogs to live in a country house, save their Love!

If the phrase "he-swan and she-swan" mentally transformed in my imagination into a pair of sugar swans on the upper tier of a wedding cake, then the situation was more complicated with "hussar and his girlfriend": all previous experience, save for the picture of a brave hussar with a magnificent mustache and an obscure image of a sutler girl looking for the company of brave soldiers, did not suggest anything. But I didn't want to overthink it, deciding that Pirate really looked like a hussar – brave, strong, a real warrior, and Molly was just like a swan.

A copy of the page somehow printed itself out in the printer and crawled into my briefcase, hiding until the end of the working day, in order, I think, to go home in it. In the evening, after dinner, when my husband sat down to watch TV, I put the page in front of him.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.