Алексей Евстафьев
Обитель Блаженных

СУББОТА

Каждому знакомо то любопытное мгновение при пробуждении после долгого сна, особенно утром выходного дня, когда ты с холодной и пугающей ясностью ощущаешь все свои обморочные состояния и томительные копошения, случившиеся за время ночного покоя; когда просчитываешь все сдвиги во времени и всю незавершённость когда-либо начатых тобой дел; когда с обязательно-сдержанной грустью раскрываешь бесполезную иллюзорность сновидений, с привычной фатальностью сладко зеваешь и потягиваешься, вымаливая хоть какого-нибудь чуда на предстоящий день. Впрочем, настолько неопределённого и затушёванного чуда, что сам на себя тут же ворчливо фыркнешь и поспешишь отметиться издевательской усмешкой. Слишком хорошо ты знаешь цену нелепым мечтаниям спросонок.

С удивительным равнодушием, пережив именно это мгновение, Евпсихий Алексеевич окончательно проснулся, взглянул на будильник, привычно располагающийся на табурете у изголовья дивана, и коротко чертыхнулся. Ещё полчаса назад ему следовало разбудить свою подругу, поскольку вчера она настойчиво твердила, что ей необходимо встать пораньше, что у неё имеются важные дела. А тут получается, что Евпсихий Алексеевич подругу подвёл.

– Катенька… – как можно мягче дотронулся он до плеча разомлевшего тела. – Соблаговоли немедленно подняться, и не вздумай на меня ругаться шибко, что я тебя пораньше не разбудил, я ведь и сам только что проснулся.

– Сколько же времени я проспала? – нехотя откликнулась Катенька, источая завораживающий запах дремлющей женщины.

– Да ведь ты спала, как обычно, как и привыкла всё время спать; только вот понадеялась на меня, что разбужу пораньше, а я сегодня подкачал. Ты вряд ли и представишь, Катенька, какой взбалмошный сон мне приснился, а мне нужно было до конца его досмотреть, непременно до развязки.

– Ничего удивительного, я так и знала, что ты сам проспишь и меня не разбудишь. – ласково проворчала Катенька, соскочила с дивана и вступила в новый день с несокрушимым удовольствием. – Повторю тебе в который раз, что ты балбес, да и хватит с тебя.

– Вполне хватит. И если тебе ругаться не приспичило – чему я могу быть только рад – позволь мне попросить тебя приготовить быстренький завтрак, а там и поспеши идти по своим делам, а я себе тоже дел отыщу.

– Пожалуй, наготовлю по-быстренькому творожных галушек, давненько мы с тобой на завтрак галушек не ели. Творог-то у тебя наверняка имеется – любитель ты у меня творога.

– Очень легко найдётся у меня в холодильнике творог, Катенька. У меня сегодня чудо, а не творог – натуральный домашний, из козьего молока. Друг из деревни приезжал давеча – ну ты помнишь, как я был слегка пьяненький давеча и про друга рассказывал много интересных историй – так вот у него есть козы в деревне.

– Козьи галушки, кажется, я сроду не ела, вот сейчас и займусь.

– Займись, Катенька. Только ты поторопись – ты вчера всё твердила, как заведённая, что тебе сегодня надо главные дела доделать, что-то очень срочное. Правда, так и не сказала, какие дела.

Катенька игриво помахала ладошками, как будто была категорически против, чтоб хоть кто-то прикоснулся к её загадочным неотложным делам, но посмотрела на Евпсихия Алексеевича чересчур нескромным и заласканным взглядом – а уж этот катенькин взгляд Евпсихий Алексеевич любил больше всего на свете.

– Подойди, Евпсихий, я тебя чмокну в щёчку. – потребовала Катенька, и Евпсихий Алексеевич незамедлил повиноваться, за что и был вознаграждён поцелуем. – А что за сон тебе приснился?.. Сможешь рассказать, или одна путаница в голове осталась?..

– Путаницы хватает. Там, знаешь ли, Катенька…

И Евпсихий Алексеевич принялся рассказывать сон, больше фантазируя, чем вспоминая, и едва поспевая за Катенькой, которая взялась решительно покончить со всеми утренними обязанностями, чётко отводя минутки напирающего времени на ванную комнату, на кухню с галушками и хвастливо шипящим кофейником, на лёгкую консультацию с косметичкой. Во сне Евпсихий Алексеевич установил небольшую домашнюю лестницу-стремянку, чтоб взобраться наверх и сменить перегоревшую лампочку в люстре, но не забрался и до половины, а грохнулся на пол и обнаружил себя в скрюченном и слегка приплющенном состоянии. Евпсихий Алексеевич попытался срочно выпрямиться, дабы ощутить себя нормальным человеком, но тело отказывалось слушаться и впало в состояние одновременно аморфное и одеревенелое. Евпсихием Алексеевичем не распознавалось ни малейшего движения рук и ног, хотя сзади отчётливо чувствовались содрогания, схожие с повиливанием собачьего хвостика, а внутри пищевода ощущался здоровенный комок застрявшего неизвестного кушанья, возможно, что и остатков бараньей кости. «Ты не представляешь, Катенька, как мне хотелось злиться от всего этого, и даже рвать и метать, но при этом ужасно веселило, что можно вот так запросто превратиться в собаку или в какое-нибудь другое животное. – рассказывал Евпсихий Алексеевич, посмеиваясь над самим собой. – И я принялся мысленно рисовать себя собакой, придумывать имя, повадки, характер, и даже присматриваться к её сознанию, понимая, что это сознание остаётся сознанием того меня прежнего, который ещё и не помышлял стать собакой. И представь, насколько всё это было занятно, пока я не напугался по-настоящему, поскольку мелькнуло соображение, что это вовсе и не собака, а чёрт – ну, знаешь, Катенька, в библейской космогонии упоминаются разные существа, в том числе и бесы, о которых мало что известно доподлинного, и вот их рисуют в карикатурных страшилках с рогами и хвостами. И чтоб успокоить себя, чтоб понять насколько я изменился в рамках пристойности, я принялся тщательно изучать эту странную субстанцию, придуманную собой, чтоб наловчиться посмотреть на другого себя как можно внимательней. И когда я занялся этим, то для меня не стало никакой разницы: разглядывает ли одна моя голова несколько отстранённо другую мою голову или смотрит в упор, в глубину, в самую сердцевину другой головы, обнаруживая внутри ещё одну голову, а внутри неё – ещё одну, и ещё одну, по принципу этой дурацкой игрушки-матрёшки. А ещё и какая-то часть мозга подкидывала дровишек в костёр, вбрасывая одну за другой логические выкладки, оправдывающие происходящий курьёз, но заметно противоречащие друг другу.» Катенька участливо внимала другу и безобидно посмеивалась, скорее с удовольствием примурлыкивая, чем смеясь. «И ладно, если б всё это оказалось таким же бестолковым занятием, как если бы я спорил с самим собой наяву – а такое частенько случается с каждым, такое по-настоящему никого не заботит. – радуясь катенькиному смеху, восторженно хихикнул и Евпсихий Алексеевич. – Но получилось так, что со мной принялись спорить и те, кого я выдумать не мог – уж слишком тесноваты границы моей фантазии – я услышал голоса, переполненные нервозности и краткости, я услышал густое ворчание каких-то машин, вроде тракторов и бульдозеров, я различал вой сирен, требующих от меня непонятно чего. И если сперва я решился броситься навстречу этому тревожному гулу, попробовать ворваться в него, понять, то затем меня охватило чувство невозмутимой фатальности, мне стало лень спорить со всеми этими голосами и машинной пробуксовкой, я отрицал даже возможность появления всего этого в моём сознании, да ещё с моего разрешения… Но ведь откуда-то оно взялось?.. Собственно, с этим вопросом я и проснулся, успев лишь утащить из сна состояние абсолютного безразличия ко всему и желание поплевать в потолок. Но вдруг на потолке очертился строгий указующий перст, направленный в сторону будильника, а затем он преобразовался в кулак, который и треснул мне по мозгам, требуя разбудить скорей Катеньку. И тут я проснулся во второй раз.»

– Вот тогда-то ты меня и разбудил? – погладила пальчиком Катенька плечо Евпсихия Алексеевича.

– Тут за мной не заржавело.

– Умничка.

Благополучно справившись с припудриванием носика, Катенька ещё раз чмокнула Евпсихия Алексеевича в щёчку и призналась, что давно бы сошла с ума, если б ей снилось хоть что-то похожее.

– Так, по сути, я и схожу с ума, когда мне всё это снится, а затем возвращаюсь обратно. – пожал плечами Евпсихий Алексеевич. – А вот скажи мне, что у тебя за дела, Катенька, в выходной день?.. Куда ты изволишь торопиться?

– На работу, милый мой, на работу. Надо срочно подготовить техническую документацию, а я вчера замоталась по другим вопросам, и не успела. Сегодня надо успеть по любому, я начальству обещала.

– Успела бы и в понедельник всё сделать; подождёт твоё начальство с документацией, не обеднеет. Всех денег не заработать.

– Ты же знаешь, Евпсихий, как я не люблю разговоры на эту тему. К тому же меня не перестают удивлять и даже разочаровывать некоторые твои взгляды на абсолютно понятные вещи. Например, ты настолько привык к своей маленькой зарплате, что считаешь её чем-то неизбежным по отношению именно к тебе, как будто ты большего и не заслуживаешь.

– Даже если я совершенно точно заслуживаю большего, то никому, кроме меня и тебя, до этого нет дела. А ещё я могу в очередной раз повторить все свои соображения на этот счёт, да ты их прекрасно знаешь, просто упрямишься и не хочешь понять. Материальные проблемы в принципе не разрешимы путём увеличения доходов, это всего лишь диалектический вопрос сытости: одному хватает куска хлеба с маслом, другой не удовлетворится и бараньим окороком.

– Допустим, что чрезмерное увлечение вопросами сытости способно довести до скотского переедания, но если наловчиться всегда быть сытой ровно столько, чтоб быть чуть сытнее других, то тогда ты достигнешь некоторой гармонии, во всяком случае не будешь портить нервы ни себе ни другим. Возьми себе в толк, Евпсихий, что когда мне, например, начинает не хватать денег на привычные капризы или проведение досуга, то я принимаюсь психовать. Я становлюсь сама не своя, я заморачиваюсь на несправедливости, грянувшей неизвестно откуда и направленной против меня лично, и я стремлюсь всё это по-быстренькому исправить. А тебе как будто всё равно, ты живёшь так, что ни чуточки не удивишься, если помрёшь сию секунду. И тогда незачем совершать лишние телодвижения и задумываться о том, как можно получше провести свой вечерний досуг.

– Ну-ну… – нежно усмехнулся Евпсихий Алексеевич. – Вот очень кстати, насчёт досуга. Как ты планируешь провести сегодняшний вечер?..

– Уволь, Евпсихий, сегодня я точно буду не у тебя, сегодня я проведу вечер дома, без всякого досуга. Ты очень мил, Евпсихий, однако мне надо отдохнуть от фаллоцентрической концепции нашего мироустройства, ведь у нас всё сводится к одному.

Евпсихию Алексеевичу было не впервой аккуратно лавировать между желаниями своей подруги вступать в спор по любому поводу, частенько он хитро управлял этими желаниями, погружая разговор в мягкий тупик, и всегда искренне радовался тому умению, с которым Катенька приспособилась к его неуживчивому характеру. Евпсихий Алексеевич был безоговорочно влюблён в Катеньку, и ещё ни разу их споры не заканчивались обидными нападками и ссорой.

– Чем же ты сегодня займёшься?

– Посижу немного одна в своём сказочном теремке, за тридевять земель, посижу-поскучаю: иногда и помереть со скуки душа просит. – Катенька привычно шутила про «теремок за тридевять земель», поскольку проживала в этом же подъезде, на четвёртом этаже, тогда как Евпсихий Алексеевич проживал на третьем. Теперь даже и не вспомнить, как получилось у них встретиться и понравиться друг другу, просто по-соседски, чтоб затем дать волю и более пронырливым чувствам.

– Вот, значит, и ты не прочь иногда покрепче вцепиться в свою зону комфорта. – сложил ладони домиком у себя над головой Евпсихий Алексеевич.

– Мне проще называть это эстетическим коматозом.

– Называй как угодно. Лишь бы сохранялись силы выкарабкиваться обратно.

Что-то неприятно-трескучее, напоминающие недавнею лестницу-стремянку из сна Евпсихия Алексеевича, внезапно грохнулось у соседей сверху на пол и оборвало игривую перепалку любовников. А сразу за этим грохотом раздался скользкий детский плач, опасающийся наказания, и это наказание последовало незамедлительно. Будто бы нарочно доведённый до омерзительных разрушительных ноток, крикливый женский голос принялся выдавливать из себя визгливые фразы, складывать их в ругань, в монотонный водоворот.

«Посмотри, маленькая дрянь, что ты натворила! подойди, я тебя носом буду тыкать в твои проказы, потому что ты иначе слов не понимаешь!.. я тебя родила, потому что хотела, чтоб ты хорошим человеком выросла, чтоб маме по хозяйству помогала, а ты поступаешь, как тварь неблагодарная, и я не знаю, что мне теперь с тобой делать!.. если хочешь моей смерти добиться, так ты её рано или поздно добьёшься – вот помяни моё слово, ты из меня все нервы вымотала!.. но вот проживёшь ли ты долго без своей матери – об этом ты задуматься не хочешь, потому что растёшь эгоисткой и пакостницей!!» – «Мамочка, прости меня, я же нечаянно! – детский плач, преисполненный страха и раскаяния, изливался трепещущим ручейком и слушать его было невыносимо всякому здоровому человеческому сердцу. – Мамочка, я не хочу, чтобы ты меня так страшно ругала!..» – «Если тебя не ругать, ты вырастешь совсем бесстыдницей, и я не знаю, как я буду людям в глаза смотреть!» – «Вот что ты опять натворила, неумёха? – поддерживал женскую ругань бубнящий мужской говорок, принадлежащий отцу семейства, также расположенному к вербальному садизму. – Разве могут хорошие девочки отвратительно себя вести?.. Мы ведь о тебе заботимся изо всех сил, потому что ты одна у нас надежда и опора, а ты наших надежд не оправдываешь. Посмотри на свою мать, негодница, посмотри до чего ты её довела?.. Разве хорошие девочки так себя ведут?..» – «Мамочка, прости меня! папочка, прости!..» – «Я не буду тебя прощать, потому что ты специально мать изводишь, от тебя одни убытки, ты проклятый ребёнок, и я знать тебя не хочу с сегодняшнего дня! – продолжала душить визгливым занудством распалённая женщина, и не было никаких сомнений, что всё это ей приносит невероятное удовольствие. – Я даже не удивлюсь, если ты ночью придёшь с ножиком и зарежешь свою мать, потому что ты всех ненавидишь, и для тебя нет ничего святого!..» – «Мамочка, почему ты говоришь обо мне так плохо?.. я тебя боюсь, мама!..» – «Ах, значит, это я о тебе говорю плохо?.. значит, это тебе мать такая плохая досталась и виновата, что ты дурочкой и бандиткой растёшь?.. как же тогда другие детки думают, у которых есть матери, что их поят и кормят, и заботятся ежечасно?.. разве они думают, что можно не слушаться своих родителей и дома безобразить, разве им приходит в головы, что было бы гораздо лучше, если б родителей совсем не было?.. что же ты молчишь, дрянь такая, разве тебе сказать мне нечего или ты язычок прикусила?..»

– Ну, началось… – сердито всмотрелся в потолок Евпсихий Алексеевич, в очередной раз порицая семейство, проживающее в квартире, расположенной этажом выше, как раз напротив квартиры Катеньки.

– Это семейка меня достала! – с усталым гневом выпалила Катенька. – Бедная девочка. Они же постоянно орут на ребёнка, орут по сто раз за день, по любому поводу и без повода!.. Ребёнок вырастет психопатом. Если вообще вырастет, если они его однажды не прибьют.

Катенька говорила правду про ребёнка – про маленькую девочку, над которой безрассудно измывались родители, доводили своими скрупулёзно проговариваемыми выволочками до истерического плача; и происходило это почти каждый день, иногда и по нескольку раз за день, что приводило в бессильное негодование всех соседей.

«Почему ты обещаешь, что больше так не будешь, а сама кулачком делаешь мне кукиш?.. – кажется, уж совсем невообразимую чепуху понесла сварливая мамаша. – Ты думаешь, что ты очень маленькая и хитрая, да это не так, и я тебя знаю, как облупленную.» – «Ну, мама, ну прости меня!..» – «Я не буду тебя прощать, это было бы против моей совести, потому что таких дрянных девочек никогда и никто не прощает, их сажают в тюрьмы, чтоб они там умерли навсегда!..» – «Ну, мамочка, прости!.. – лихорадочно причитала девочка, всякий раз искренне верящая во весь тот пугающий бред, что несла её родительница. – Ну, прости, прости, прости!..» – «Вот ты специально плачешь так громко, противная девчонка, специально орёшь на весь дом, чтоб тебя соседи пожалели, и потом мне выговаривали за тебя!.. соседям-то не хочется знать всю правду про тебя, соседям нет нужды знать, как мать заботится о тебе, а отец работает, не покладая рук, а тебе нравится расти тварью неблагодарной, и ты все соки готова выпить из своих родителей, как пиявка!.. прекрати орать, кому говорю!! прекрати орать, бестолочь ты чёртова!!» – «Ну вот что это за ребёнок? – подстраивался муторный папаша со своим гнилым занудством – Что это за ребёнок, от которого нам одни невзгоды?.. за что нам наказание такое?..»

Супруги жили замкнуто, нелюдимо, их редко видели вместе прогуливающимися во дворе, а уж про девочку вряд ли кто из соседей мог сказать что-нибудь внятное, кроме того, что звали её Улинькой. Даже возраст девочки трудно было установить, поскольку ребёнок имел тот диковатый недоразвитый вид, что растёт сам по себе, смотрит на жизнь как бы украдкой, и у каждого встречного ищет снисхождения. Девочке могло быть и пять лет от роду, а то и все восемь, в школу девочка ещё не ходила. Мать принципиально нигде не работала, понимая несколько выгибонисто статус домохозяйки, и была презираема соседями настолько, что никто с ней даже не здоровался. Отец девочки буднями пропадал на работе, в выходные был не прочь поторчать часок-другой у местного магазина с лёгкой порцией спиртного напитка, однако больших приятелей во дворе так и не завёл: наблюдалась в его лице отталкивающая подловатая меланхолия, та самая, что способна нанести удар исподтишка. Невозможно было понять, избивается ли ребёнок во время затяжных процессов воспитательной ругани, или просто отделывается лёгкими пощёчинами и шлепками по заду, но одних визгливых материнских поношений и въедливой отцовской грызни было достаточно для отчаянной детской истерики.

– Это должно когда-то прекратиться!.. Евпсихий, надо написать на них жалобу, надо просто сходить в полицию и рассказать всё, как есть.

– Да разве есть время у полиции заниматься нашими жалобами?.. Послушают, покивают сочувственно, да и отправят восвояси.

– Евпсихий, ты просто ищешь отговорку, у тебя на всё найдётся отговорка, на все случаи жизни, тебе просто не жаль бедную девочку.

– Мне чрезвычайно жаль бедную девочку.

– Тогда ты должен что-то сделать.

– Пожалуй, Катенька, я сегодня что-то сделаю, я обязательно схожу в отдел полиции к участковому уполномоченному, да и накатаю жалобу на этих деспотов. Пускай что-нибудь решают в полиции. В конце-то концов.

– Накатай, Евпсихий. Прямо сейчас и сходи, как допьёшь кофе, не откладывай дела в долгий ящик.

– Смотри, Катенька, я сейчас быстренько допью кофе, затем вот за этим же столом жалобу сочиню, чтоб без суеты изобразить все подробности – а то мало ли какая у них, в отделении полиции, сутолока может приключиться, и она не позволит мне сосредоточиться на деталях – так я прямо здесь, за столом, напишу. Затем схожу в полицию, задам там шороху, а потом и ещё кое-что сделаю, мне надо сегодня посетить одно место. У меня, знаешь ли, появились мысли насчёт усовершенствования нашего материального положения.

Евпсихий Алексеевич слегка надавил интонацией на «нашего материального положения», намекая, что собирается усовершенствовать не себя одного.

– Я просто хочу, чтоб ты знал, Евпсихий, как я переживаю за эту девочку. – Катенька не распознала любопытных намёков своего друга и продолжала взволнованную речь. – Я отказываюсь понимать и принимать всю жестокость, которой стало очень много в нашем обществе, я по-настоящему беспокоюсь, как бы не закончились эти семейные издевательские разборки смертью ребёнка. Ты знаешь, мой милый, что довелось мне пережить не так давно, и я не хочу во второй раз переживать чувства, связанные с внезапной смертью… особенно, со смертью человека, который тебе не безразличен… И если можно предотвратить трагедию, если можно вовремя вмешаться, то это нужно обязательно сделать.

Муж Катеньки утонул чуть больше года назад, и причины происшествия так и остались до конца не выяснены – просто человек никому ничего не сказал, а ушёл в одиночку купаться на озеро, где и купаться-то редко кто осмеливался по причине неистребимых камышовых зарослей (да и месяц май не располагал к возбуждённым плесканиям на природе), ушёл и пропал. Через пару дней местные ребятишки нашли его вещи у озера, аккуратно сложенные в пещерке под валуном, рассказали про находку рыбакам, выпытывая, не припомнят ли они голого человека, шляющегося без цели у озера, а те сразу позвонили в полицию. Неожиданно расторопно в тот раз сработала полиция, специальная бригада водолазов тщательно обшарила дно озера, и утопленник был найден. Судебная медэкспертиза обнаружила значительное содержание алкоголя в крови, что никого не удивило, поскольку погибший в последнее время злоупотреблял спиртным. Однако ясности так и не последовало: самоубийство явилось причиной трагедии или простая пьяная случайность?.. Нельзя сказать, что Катенька любила своего мужа, и роман с Евпсихием Алексеевичем завязался ещё при его жизни, но он был неплохим человеком и стыдился своей тяги к алкоголю, хотя и держал себе на уме что-то неурегулированное. У Катеньки остался сын, теперь уже взрослый парень, сразу, после гибели отца, бросивший институт и отправившийся служить в армию.

– Ах да, вот ещё что. – Евпсихий Алексеевич мягко прикоснулся к Катеньке. – Вчера всё было недосуг спросить про твоего сына… Как ему служится в армии? звонит он тебе?..

– Да, разговаривали на днях, правда, совсем коротко: у них в армии всё как обычно, волноваться не о чём, к тому же срок службы скоро закончится, сейчас ведь служат всего год. Между прочим, я ему наконец-то рассказала про наши отношения, оказывается, он тебя прекрасно помнит и кажется не против, чтоб я была с тобой.

– Как это, Катенька, ты ему про нас рассказала?.. Взяла и рассказала??

– Взяла и рассказала.

– Ты прелестное создание, Катенька, от тебя только и ждёшь каких-нибудь сюрпризов. С сыновьями-то надо быть осторожней в этих вопросах, они слишком ревнивы насчёт матерей. Ох и надо бы шлёпнуть тебя по попе за такие сюрпризы.

– Шлёпнешь в другой раз. Совсем некогда миловаться нам, Евпсихий, прости, я полетела на работу!..

И Катенька легко нацепила бойкие летние босоножки, через секунду расторопно простучавшие по ступенькам лестницы подъезда на зависть самому натренированному барабанщику.

– До свиданьице! – успел крикнуть вдогонку подруге Евпсихий Алексеевич и, озадаченный последней новостью от Катеньки, принялся сам собираться в дорогу.

Сначала, конечно, попробовал написать обещанную жалобу на соседей сверху, но никак не мог сообразить, с чего обычно начинаются подобные жалобы, как их оформлять с процедурной стороны, и кому конкретно должна быть отправлена бумажка, требующая не столько наказания, сколько справедливости. Тогда Евпсихий Алексеевич решил, что напишет её прямо на месте, в отделении полиции, и засобирался в дорогу. Надел узкую белую рубашку несколько строгого покроя, чёрные джинсы и вежливые замшевые ботинки, забросил сумку на плечо, убедившись, что в секретном кармашке находятся паспорт и документы собственника на жильё, и покинул квартиру. Спустился вниз далеко не так бойко и уверенно, как до этого спустилась шаловливая Катенька, вышел из подъезда и критически прищурился на солнце. День обещал быть знойным и неудобным для расторопных людей.

В тени, под козырьком подъезда, оживлённо разговаривали три полнотелые и пурпурнощёкие дамочки, мало отличаемые друг от друга, но хорошо запечатлевающиеся в памяти, а также забавная, дотошная до всякого вопроса, старушенция, известная во дворе, как баба Нюра. Разговор шёл горячий и с душком неизбежной опасности, так что Евпсихий Алексеевич не мог пройти мимо.

– Ну, бабоньки, поделитесь и со мной своими переживаниями. – попросил Евпсихий Алексеевич, учтиво кланяясь.

Дамочки незамедлили сообщить, что тревогу они сеют вовсе не напрасно, что вот видели тут давеча каких-то подозрительных азиатов, и были они вдвоём, и всё таскали мешки в подвал дома из старенького грузового фургончика. А что они там таскали в мешках – проверить было невозможно, и на расспросы придирчивой Полины Юрьевны отделывались незнанием русского языка. А ведь запросто в этих мешках могли находиться динамит или ядовитые химикаты, или ещё какая-нибудь азиатская коварность предельной концентрации. «Взорвут нас всех к чёртовой матери!» – обещала с филантропическим бескорыстием баба Нюра.

– Ишьтыподишьты!! – прищурился и склонил голову на бочок Евпсихий Алексеевич, удивившись такому категорическому прорицанию.

– А вроде не двое их было, вроде с девкой приезжали? – припомнила одна дамочка.

– С девкой приезжали. – подтвердила Полина Юрьевна. – Девка им двери в подвал отворила, ручонкой этак повела: дескать, сюда складывайте!.. Они и принялись мешки таскать. Битый час на них смотрела, а они всё тащат и тащат, тащат и тащат!..

– Девка тоже не русская? – спросил Евпсихий Алексеевич.

– Девка наша. Мордатая такая девка. Двери в подвал открыла и обратно в машину убралась, заперлась в кабине. Сидела не высовываясь, дескать, я тут не при чём.

– Ведьмы они хитрые, они свои руки понапрасну не пачкают. – решительно аттестовала мордатую девку баба Нюра. – У них завсегда найдутся в услужении один-другой бесёнок. Вытаращатся этак послушливо на хозяйку, хвостиками завиляют и свободы напрочь лишаются – что им ведьма скажет, то и делают.

– Хвостиками? – нахмурился Евпсихий Алексеевич, припоминая свой бестолковый сон.

– Вот такие хвосты у них! – развела руками баба Нюра на метр с небольшим, но чуть подумала и уменьшила расстояние ровно до метра.

– Если она ведьма, то зачем ей динамит в мешках таскать?.. – недоверчиво сдвинула брови Полина Юрьевна. – Наготовила бы снадобий каких-нибудь, да навела на людей порчу.

– А не на всякого человека ихняя порча действует. – одна дамочка принялась с заискивающим восторгом оглядывать собеседниц, торопясь высказаться. – Это как иммунитет от болезней – у одних людей он хорошо развит и артачится супротив разной дряни, даже супротив вируса-ковида, а у других не шибко. Если ведьма задумает сразу со всем миром расквитаться, то она рисковать не будет, она и динамитом не побрезгует.

– Или чугуна в мешках натаскает, чтоб земля под домом тяжести не выдержала и обвалилась к чёртовой матери. – уверенно предположила старушка. – В яму чтоб наш дом провалился, и всё вокруг него чтоб провалилось в бездну бездонную, прямо в пекло земли.

– Да уж, бабоньки. – вздохнул Евпсихий Алексеевич. –Такие вот дела.

Собеседницы удовлетворённо переглянулись, наслаждаясь, что нашли внимательного слушателя.

– А ваши злыдни вроде угомонились? – одна из дамочек кивнула в сторону окна соседей Евпсихия Алексеевича. – Горазды орать почём зря, а видно, что толку от такого воспитания не будет. Ладно бы ремнём выпороли дитёнка, тем более, если напроказил паче меры – иногда оно очень даже хорошо помогает, когда ремнём наказываешь. Меня папаша каждое воскресение порол для профилактики, так я вроде хорошим человеком выросла… А эти орут и орут, зудят и зудят, и себе покоя не дают, и людям. На весь подъезд разносится, что они там у себя орут – а каково добрым людям их выслушивать, дурь-то всю ихнею?..

– Не кончится это по-хорошему, не для добрых дел всё это затеялось. – баба Нюра вытащила носовой платок и яростно сморкнулась. – Всё это врагом рода человеческого задумано и нам назло сотворено, чтобы психов побольше было на белом свете, и чтоб все психи поубивали нас к чёртовой матери!..

Следующие пару минут баба Нюра упоённо демонстрировала небогатую рухлядь, вытащенную из коротких старческих видений и умозаключений. Собеседницы растерянно внимали.

– Да уж, бабоньки!.. – вздыхая поддакивал Евпсихий Алексеевич.

– Мне свекровь давеча звонила, поторопилась с именинами поздравить – у меня именины ещё только в августе будут, а она звонит давеча и желает долгих лет жизни и эмоционального равновесия – ну мы и посмеялись. А там слово за слово, разговорились, и она говорит, что у них на районе жить стало невмоготу, потому как страшно. Принялись трупы с отрезанными головами из окон вываливаться, да прямо посреди дня, да прямо под ноги прохожим. И никому особой печали нет: нравится ли это прохожему человеку, крепкое ли у него здоровье, чтоб выдержать свалившуюся оказию и не грохнуться прямо тут с инфарктом… – сообщила Полина Юрьевна, указывая то на верхние этажи дома, то на асфальт. – Главное, что найти душегубов никак не могут, только расклеили по всем столбам объявления, дескать, остерегайтесь незнакомых граждан пускать к себе в дом, а я так думаю, что и не хотят по-настоящему искать, потому как попробуй найди этих азиатов, если они хитрые!..

– А разве азиаты на районе вашей свекрови трупам головы отрезают? – насторожился Евпсихий Алексеевич.

– Так больше некому. Русский-то человек уж как-нибудь иначе с обидчиком расправится, голову не будет резать. На кой она ему – голова без туловища – русскому-то человеку?..

Полина Юрьевна дефинитивно чихнула и засмеялась.

– Ну да, ни на кой она ему не сдалась. – задумчиво согласился Евпсихий Алексеевич.

– Вот и эти супостаты, что в подвал мешки таскают, думают, что никому до них интереса нет, и никто им не помешает провернуть злодейство. – отрезала Полина Юрьевна. – И они имеют полное право так думать, потому что мы какие-то равнодушные стали, по сравнении с ранешними временами, осторожности в нас поубавилось. Бдительности нет.

– Знаете, я как раз собрался в отделение полиции к участковому уполномоченному, так я ему про этих азиатов с мешками обязательно сообщу. – пообещал Евпсихий Алексеевич. – Сдаётся мне, что сегодняшний визит заставит нашу полицию хорошенько зашевелиться, а то сидят там бездельники за счёт налогов, в ус не дуют.

– Да вот же! – вдруг баба Нюра ткнула пальцем в низенького молодого человечка, безукоризненно азиатской наружности. – Тот самый, что мешки в подвал таскал!.. Сейчас бы взять за грудки да спросить, зачем он тут ошивается?..

Указанный бабой Нюрой парень безусловно не ожидал никакого подвоха, продвигался по двору поступью расслабленной и подловатой, но оценил пристальные взгляды в свою сторону от четырёх бабулек и Евпсихия Алексеевича, как решительно-взыскательные, резко затормозил, крутанулся на одной ноге на 180 градусов и засеменил прочь.

– Даже разговаривать с нами не хочет. – сердито гаркнула баба Нюра. – Убегает чёрт нерусский.

– А, пожалуй, я за ним прослежу, от меня не убежит. – пообещал Евпсихий Алексеевич. – Вот уж догоню и за грудки возьму!.. Эй, приятель!..

Парень не откликнулся и направился к маленькой тропинке из белесоватого асфальта полувековой давности, что служила владельцам собак для выгулки своих питомцев, и петляла захирелой аллейкой вокруг нескольких дворов. Евпсихий Алексеевич последовал за подозрительным субъектом походкой танцевально-ковыляющей, иногда переходя на бег трусцой, внимательно всматриваясь под ноги и аккуратно перескакивая через сомнительные собачьи орешки и рассыпчатый птичий щебет. Субъект, кажется, ничего не подозревал и совершил два прогулочных круга по аллее, ни разу не оглянувшись на преследователя. И только тогда, когда Евпсихий Алексеевич решился догнать его и ухватить за плечо, оглянулся, зловеще вытаращился, отчётливо произнёс увёртливую абракадабру, совершил неправдоподобный кульбит с прыжком и исчез, оставив Евпсихия Алексеевича у дверцы в подвал собственного дома.

– Позвольте, да куда же он подевался?.. – опешил Евпсихий Алексеевич. – Смотрите, что за чудо получилось: был человек – и нет человека. А ведь так могут лишь негодяи поступать, от которых нельзя ожидать хороших поступков!..

Ни болтливых тёток, ни бабы Нюры во дворе уже не наблюдалось, и расспросить про исчезнувшего негодяя было не у кого. Евпсихий Алексеевич внимательно осмотрел участок у подвала, подёргал запертую дверцу, переписал номер телефона, начертанный на дверце густым жёлтым мелом и якобы принадлежащий строительно-монтажному управлению «YHVH». Заглянул в перекошенный фанерный ящик, который раньше на этом месте однозначно отсутствовал, и с удивлением выявил его забитым доверху засушенными яблочными огрызками.

– Кажется, для яблок ещё время не наступило. Не вызрели ещё яблочки в наших краях.

Под ногами обнаружилась растоптанная порошкообразная масса серого цвета, определить природу и качество которой не предоставлялось возможным; даже принюхаться к ней не удалось Евпсихию Алексеевичу, хотя он старательно нагибался, избекренивался и исступлённо работал носом. Всё, к чему прикасался взгляд Евпсихия Алексеевича на этом месте, казалось безнадёжно подозрительным.

– Попробую звякнуть по указанному телефонному номеру, спрошу у этих жуликов, почём нынче строительство тетраграмматонов. Вдруг дёшево. – проявил сарказм Евпсихий Алексеевич и, осматриваясь по сторонам с опаской бывалого разведчика, набрал на телефоне номер. – Алло, здрасьте… вы меня слышите?..

Необычные шипящие гудки заурчали в ответ, складываясь в бесконечно повторяемую фразу пшшшшшшёл вооон… пшшшшшшёл вооон… пшшшшшшёл вооон!..

– Даже так. – обиделся Евпсихий Алексеевич. – Ну уж нет, братцы, я знаю, куда теперь пойду, и вовсе даже не туда, куда вы меня посылаете. Теперь все сомнения остались позади. Фактов, устанавливающих сомнительные деяния, накопилось выше крыши, и мне есть с чем заявиться в отделение полиции.

Туда-то Евпсихий Алексеевич и поспешил, пытаясь вспомнить по дороге, кто из участковых инспекторов отвечает за его дом, и сообразил, что ни разу с этим человеком не встречался. «Потому что государство недооценивает важность некоторых проблем и пускает их на самотёк. – подумал Евпсихий Алексеевич. – Если бы не гражданская инициатива, то просто-запросто полетело бы всё это государство к чёртовой матери!..» Евпсихий Алексеевич даже ревматически вздохнул на манер бабы Нюры.

Субботний город монотонно просыпался, с осторожной лаской принюхивался к затяжному аромату летнего утра и ожидал духоты с той обречённостью, с которой её поджидают люди, большую часть жизни обитающие в снегах и в замороженном состоянии.

– Кажется, мне сюда. – Евпсихий Алексеевич придал выражению лица максимальную серьёзность, вошёл в отделение полиции и направился к дежурному. – Доброе утро, товарищ. Я специально заявился пораньше, чтоб вас всех на работе застать, а мне нужно тут кое с кем поговорить. Причём безотлагательно.

Дежурный по отделению вежливо выслушал Евпсихия Алексеевича и попросил присесть на скамеечку, чтоб изложить в письменном виде свою жалобу, а затем дождаться вызова к участковому. Лист бумаги и шариковая ручка были выданы Евпсихию Алексеевичу с предупреждением, что ручку следует вернуть.

– Обязательно! – пообещал Евпсихий Алексеевич, прикладывая руку к сердцу, показывая, что ему можно доверять во всём. – Как только напишу, сразу и отдам.

Впрочем, приткнувшись на скамейке, Евпсихий Алексеевич вспомнил, что у него в сумке имеется своя шариковая ручка, и тогда он вернул выданную ручку дежурному, похваставшись тем, что всегда носит с собой свою ручку, чем заслужил одобрительный кивок от дежурного, и вернулся на скамейку. Для начала он оглянулся по сторонам, оценивая скромную необычность помещения. Пара скамеек вдоль стены и заляпанный неудобный стол, расположенный зачем-то ближе к середине зала, сообщали посетителю, что задерживаться здесь надолго нет необходимости. Сразу напротив Евпсихия Алексеевича наблюдался длинный коридор, в конце которого находилась клетка для задержанных, и звуки, доносящиеся из клетки, имели форму более или менее абстрактно-болезненных рассуждений за жизнь. На стенах были развешаны несколько старомодных плакатов официально-праздничной направленности, а рядом находились листы с портретами разыскиваемых людей. Все эти разыскиваемые персонажи казались какими-то одинаковыми, упорядоченными, пришибленными и никому не нужными. Самый свежий и огромный лист, уведомляющий о розыске мужчины, пропавшего неделю назад, представлял фотографию дядечки в однобортном пиджаке и галстуке, казалось бы удравшего с собственной свадьбы и посматривающего на полицейский участок с добродушно-печальным косоглазием. По непонятной иронии, преследующей сегодня Евпсихия Алексеевича, разыскиваемый мужчина являлся его соседом по подъезду, и звался, кажется, Саней Бычковым. Хотя Евпсихий Алексеевич с ним был мало знаком, мог что-то и напутать.

– Я и понятия не имел, что Саня Бычков пропал неделю назад. – пробормотал Евпсихий Алексеевич. – Мне почему-то никто об этом не говорил.

– Да наверняка у любовницы мужик. – подметив интерес Евпсихия Алексеевича к объявлению, высказался угловатый рыжеволосый тип, находившийся рядом на скамеечке.

– А вы будто его знаете, чтоб так говорить?..

– Я себя хорошо знаю, потому и про вашего Бычкова мне всё понятно; я сам из дома пропадал на неделю, а жена в поисках с ног сбивалась. – уверенно сказал рыжеволосый, обладая голосом несколько экзальтированным и нетрезвым.

– Не все же такие, как вы.

– Я не говорю, что все такие, как я, или хотя бы чуточку похожи на меня, но моё поведение вовсе не отличается экстравагантностью. Проще говоря, очень много таких, как я.

– Знаете, очень легко сказать, что у любовницы мужик, или, когда девушка пропадает бесследно, можно сказать, что она у жениха в Серпухове зависает, хотя раньше этого жениха никто и в глаза не видел. А надо бы не гадать, а искать человека.

– Ну так, если его любовница выгнала, а он с горя запил и с неделю в канаве провалялся – так, поди, и помер давно. Чего его искать?..

– Вот если только помер. – вздохнул Евпсихий Алексеевич и принялся за составление жалобы.

В дверях нарисовалась прилизанная нагловатая фигура с обескураживающим запасом прочности, которая внимательно осмотрела помещение, размышляя, есть ли у ней сегодня надобность до разговора с полицейскими, дождалась, когда дежурный по отделению её заметит и обматерит, удовлетворённо хмыкнула и убралась прочь.

– Жена бьёт? – рыжеволосый тип попробовал заглянуть через плечо в бумагу Евпсихия Алексеевича, надоедливо мигая размывчатыми глазками.

– Позвольте попросить вас не подглядывать. – резко одёрнул типа Евпсихий Алексеевич. – Это вот вас надо побить хорошенько, потому что жену обманываете, а у меня в этом плане всё отлично.

– Вот чего ты начинаешь, а? нормально же сидели, общались! – обиделся рыжеволосый и замолк.

Евпсихий Алексеевич едва успел завершить составление жалобы, как дежурный сообщил номер кабинета, где посетителя дожидался участковый инспектор. Туда-то он и отправился.

В отличие от бесхитростной обстановки дежурного отделения, кабинет инспектора оказался заваленным множеством мелких и громоздких вещей, каждая из которых не имела прямого отношения к правоохранительным органам. Начиная с необузданно сексапильного кактуса на подоконнике и пепельницы, заваленной замусоленной кожурой от семечек, и кончая коллекцией лопат с граблями, прислонёнными в углу кабинета под пустой вешалкой. Инспектор имел вид жизнерадостный, вполне себе работоспособный, что весьма хорошо увязывалось с его глянцевитой лысиной и свободолюбиво оттопыренными ушами.

– Кляузничать собрались? – воскликнул участковый инспектор, приглашая Евпсихия Алексеевича присаживаться и пробуя тщательно рассмотреть его лицо, хотя и вглядываясь несколько наискосок, чтобы не показаться излишне любопытным. – Что тут у вас написано?.. писала писака, что не разберёт и собака…

– Как-то странно вы себя ведёте, а ведь я к вам по серьёзному вопросу пришёл. – протянул свою жалобу Евпсихий Алексеевич.

– Это я себя странно веду?.. А вот смотрите, Евпсихий Алексеевич, что у меня на ваш счёт имеется. – инспектор отложил в сторону жалобу Евпсихия Алексеевича и вытащил из сейфа небольшую, но пузатую кипу бумажек. – Это всё ваш сосед снизу – Лев Моисеевич – на вас доносы пишет. Старичок-то, видать, малахольный, ищет во всём некоего душевного порядка, но вот каждую неделю по бумажке сюда шлёт, и всё на вас сердится.

– Почему же он на меня сердится? – заинтересовался Евпсихий Алексеевич.

– Как же ему не сердиться, если вы его и водой заливаете и секретной радиацией облучаете?.. Признавайтесь, Евпсихий Алексеевич, зачем вы старичка мучаете?..

– Я и не думал.

– Но это вы мне говорите, что не думали, а я вовсе не обязан вам на слово верить, уж я в этом кабинете всяких отговорок наслышался.

– Уверяю вас, что мне и дела нет до какого-то Льва Моисеевича; у меня своя жизнь, а у него своя.

– А Лев Моисеевич уверяет, что он не может упиваться полноценным здравомыслящим существованьем, поскольку вы ему житья не даёте. Вот, например, в заявлении от прошлого года, от декабря месяца, за четырнадцатое число, Львом Моисеевичем указано, что вами, Евпсихий Алексеевич, при помощи проводов электрического тока запускаются в его квартиру звуковые раздражители (Лев Моисеевич описывает их, как гудки антигенов, вызывающие у чувствительных к ним людей аллергические реакции), в результате чего внутри нервной системы самого Льва Моисеевича происходят сбои, возникают конфликты и преследования одних гормонов, отвечающих за эндокринные стимуляторы, другими гормонами иммунных механизмов. Вот тут всё подробно описано – сразу видно, что человек доведён до отчаяния.

– Позвольте мне прочитать. – с большим интересом попросил Евпсихий Алексеевич. – Никогда не подозревал за своим соседом такую живость ума.

– Да пожалуйте. – инспектор отдал бумажку.

Заявление было написано старательным иезуитски-каллиграфическим почерком, без точек и запятых, но с многочисленными восклицательными знаками, установленными почему-то в скобки. Кроме беспокойства за свою нервную систему, в заявлении доводилось до сведения, что методом облучения, изобретённым Евпсихием Алексеевичем в тайной домашней лаборатории, возможно аннигилировать частицы совершенно любого мозга, даже у совершенно случайного человека, который просто подвернётся не в то время и не в том месте, а вот мозг самого Льва Моисеевича уже сократился в размерах и полегчал на два с половиной грамма. Прочитав бумажку до конца Евпсихий Алексеевич уныло улыбнулся.

– Старик чепуху несёт, мозг не может сокращаться. Это такой же биомеханический нонсенс, как и хождение человека на двух руках.

– А однако же человек иногда и на руках ходит.

– Однако же ходит. – прибавилось унылых улыбок у Евпсихия Алексеевича.

Инспектор не без удовольствия выдал Евпсихию Алексеевичу ещё одну бумажку для ознакомления, и тот быстренько пробежался по ней глазами, узнавая, насколько он опасен для социума и не пригоден к мирному сосуществованию. Самое невинное, в чём обвинялся Евпсихий Алексеевич, это в распутстве. Интенсивный скрип его дивана в вечернее и ночное время суток не позволял Льву Моисеевичу сосредоточиться на отдыхе.

– Старик наверняка серьёзно болен, а, возможно, ему просто заняться нечем. – резко высказался Евпсихий Алексеевич. – Вероятность того, что он внезапно помрёт и прекратит строчить кляузы, очень высока. Не обращайте внимания.

– Вероятность того, что вас сегодня собьёт машина, Евпсихий Алексеевич, поверьте мне, тоже крайне высока, несмотря на вашу молодость и здоровье. – воскликнул инспектор. – Но это не повод, чтоб говорить о вашей непременной скорой смерти. Имеются какие-то элементарные нормы приличия и здравого смысла, особенно если касаться старости. Представьте, что у вас есть пожилая любимая тётушка – а она наверняка у вас есть, у таких, как вы обязательно есть любимые тётушки, этого даже и представлять не надо – и ей где-нибудь в магазине или в пенсионном фонде скажут: хорошая вы женщина, и сумочка у вас замечательная, и очень подходит к вашей новой кофточке, но жалко, что вы скоро помрёте, возможно, что буквально на днях!.. Вот какова будет реакция вашей тётушки, как вы думаете?..

– Моя тётушка по образованию физиолог, она всё поймёт с достоинством профессионала. – отмахнулся Евпсихий Алексеевич. – И я, между прочим, тоже увлекался физиологией, и в некоторой степени социал-дарвинист, и к вопросам старости отношусь утилитарно.

– Если вы такой умный и переусердствовали в чтении учебников по физиологи, и теперь считаете, что надо руководствоваться лишь инстинктами, детерминированными нейронами головного мозга, позволяющими обращаться со старостью чуть ли не по праву сильного, то давайте я вмажу вам резиновой дубинкой между ног, руководствуясь таким же правом сильного?.. – инспектор вытащил из ящика стола незатейливую резиновую дубинку. – Если вы считаете, что социальные модели поведения современного человека и нравственные ограничители не важны (хотя необходимость их понятна и ослу), значит и мне незачем заморачиваться об элементарных нормах приличия и уместности своей агрессии. Давайте вдвоём, прямо здесь, прямо сию минуту, скатимся в скотское состояние, начнём волтузить друг друга почём зря и не будем обижаться, когда окружающие посчитают нас за идиотов.

– Нет уж, я на это не согласен. – испуганно покосился на дверь Евпсихий Алексеевич.

– Так и я на это не согласен. Я с удовольствием уберу дубинку обратно в ящик и понадеюсь, что мне придётся как можно реже её доставать. Но всё же думаю, что в крайне прискорбном состоянии находятся ваши взгляды на жизнь, Евпсихий Алексеевич. Я даже представить не могу на основе чего могли сформироваться эти взгляды и найти благодатную почву. Может быть кому-то из ваших знакомых или родственников этот социал-дарвинистский бред понравился, и он даже умилился и похвалил вас за эти взгляды, а вы сделали вывод, что они всем могут понравиться? Но образумьтесь, дорогой вы мой человек, раскромсайте всю свою домашнею лабораторию и снесите её на помойку. Мой вам совет.

– Да вы шутите?! – наконец-то догадался Евпсихий Алексеевич, приметив на лице инспектора вороватое дёргание, словно от щекотки.

– Пускай я шучу. А вы пожалейте старика, поубавьте лишнего шума у себя в квартире. Диван новый купите, чтоб не скрипел. А ещё улыбайтесь шире при встрече и здоровайтесь пообходительней, да чтоб без этой, знаете ли, фальши. Старику приятно будет, он и успокоится. Не дано нам ведать, Евпсихий Алексеевич, до каких высот сможем вознестись в пожилом возрасте или, напротив, рухнуть в горстку золы, посыпая оной свою больную голову. Запрёшься такой, скажем, в маленькой норке и начнёшь переживать те или иные банальные откровения своего девственно-пошлого сознания. И хорошо, если найдётся кому нас пожалеть, а если не найдётся?..

– Знаете, ситуацию с чокнутым стариком очень легко свести на шутку, тогда как проблема, с которой я к вам обращаюсь, вовсе не шуточная. Это проблема издевательства над ребёнком, и если вы так бережно цените старость, удовлетворяя свои гуманистические идеалы, то странно, что пренебрегаете детством.

– Ну что вы такое говорите, Евпсихий Алексеевич, я не пренебрегаю. Это вы преувеличиваете проблему с ребёнком ваших соседей.

– Я преувеличиваю?.. Да на девочку орут постоянно, девочка находится в ежедневном стрессе и плачет.

– Ребёнку свойственно плакать.

– У ребёнка припадки плача по несколько раз за день. Как это может быть свойственно??

– Проверяли мы эту вашу семейку, не вы первый жалуетесь на них; я лично и проверял. Неприятная семейка, тут вы абсолютно правы. Даже смотреть на них гадостно – вы и не представляете, до чего ярко у мамаши физиономия полыхает, когда она обозлится на что-нибудь, будто перезрелый помидор, будто вот пальцем ткни – и оно всё лопнет. А разозлить её не составляет труда, она даже в мой адрес что-то такое гаркнула. Некрасивый она человек, и муженёк её ничем не лучше, тоже что-то такое из себя представляет, недотумканное. Но вот, если коснуться ребёнка, то мамаша говорит, что девочка с рождения нездоровая, что врачи диагностировали смешанное нарушение поведения и эмоциональной сферы. При таком диагнозе получается, что девочку нельзя без окрика воспитывать, иначе она ничего не усвоит.

– И справку от врачей мамаша показала?

– Кабы не показала, я не поверил бы и лично потребовал вызвать врача на дом, чтоб он при мне осмотрел ребёнка. А справку я собственными руками держал, вполне себе медицинская справка.

– Да мало ли каким образом в наше время можно заполучить справку… А вы бы не брали в расчёт эту самую сомнительную справку, а рассмотрели бы повнимательней девочку: может, синяки на ней наличествуют, ушибы с гематомами!

– Я и рассмотрел. И действительно обнаружил синяки с ушибами, трудно их было не обнаружить. А вот мать сказала, что девочка сама взяла себе за привычку с кроватки падать на пол, и балуется таким образом по нескольку раз за день. И девочка подтвердила, что её тянет побаловать именно таким образом, а мама с папой её только шлёпают слегка. И ещё девочка призналась, что специально роняла на себя всякие старые коробки и игрушки со шкафа, подтыкивая их шваброй, потому что ей было интересно, как они сверху падают ей на голову, а потом брякаются на пол, и издают всяческие уморительные звуки.

– Она же маленькая. Неужели она способна швабру в руках удержать?..

– Оказывается, что способна. Вот такая она девочка-горемыка, Евпсихий Алексеевич, и мои полномочия на эту сферу жизни не распространяются. Конечно, я вынес мамаше предупреждение, даже официально оформил ряд претензий, например, потребовал, чтоб у кроватки постелили мягкий коврик и швабру подальше спрятали… А что я ещё сделаю?.. Вот приобщу вашу сегодняшнюю жалобу к прочим жалобам, да отправлю в органы опеки. Там пускай судят, как быть дальше.

– Может быть, стоило и мне сразу обратиться в органы опеки, минуя вас?

– Может быть и стоило. Всё ли у вас ко мне, Евпсихий Алексеевич?..

– Нет, не всё, вот ещё одно дело. – Евпсихий Алексеевич с трудом отошёл от переживаний за судьбу ребёнка и не достаточно уверенно выложил опасения насчёт азиатских пареньков, скидывающих мешки в подвал дома. – Баба-то Нюра на чертовщину ссылается, и прогнозы её не утешительны касательно всего человечества, а я думаю, что тут территориальным терроризмом попахивает.

– Баба Нюра??

– Старушка у нас во дворе.

Кажется, огненные азартные завитушки выстрелили из глазных зрачков инспектора; сами глаза сверкнули медным блеском, свойственным задиристым охотникам, но ненадолго.

– Значит, вы лично видели одного паренька, из тех, что мешки в подвал таскают, видели сегодня утром и настолько хорошо, что совершенно убеждены, что он из азиатов?

– Если я буду категорически утверждать, что он азиат, вы сможете подумать, что я имею что-то против азиатов, и потому хочу натравить на них полицию. А я ничего не имею против азиатов, я просто не хочу, чтоб мне были от них неприятности.

– Неприятности у вас могут быть от кого угодно и когда угодно. А я потому хочу от вас уточнений, чтоб облегчить свою работу. Если вы скажите, что видели точно азиата, то я буду пристальней рассматривать всех азиатов в нашем районе и искать среди них злоумышленника. А если он не азиат, а чуточку похожий на азиата, то круг подозреваемых расширяется неимоверно, и мне проще дождаться, когда ситуация разрешится сама собой, чем приступать к поискам неизвестно кого.

– А если попробовать устроить засаду у подвала?

– Засаду я обязательно устрою, если, кроме бабы Нюры и ваших утренних пробежек по аллее, я добуду доказательства, уличающие преступников. Могу вам посоветовать почаще прогуливаться у подвала и наблюдать за происходящим, чтоб в случае чего позвонить мне. Запишите-ка мой номер телефона, и раздайте его всем соседям. Пускай и баба Нюра запишет этот номер, только предупредите её, что нельзя сюда звонить понапрасну, что можно и уголовное дело завести за ложный звонок. Ой как хорошо мне знакомы все эти бабульки, бабулечки, бабульочики!..

Евпсихий Алексеевич записал номер и с несдержанным разочарованием посмотрел на выход.

– У вас ко мне больше нет вопросов, Евпсихий Алексеевич?.. – инспектор на минутку развалился в кресле, интригующе покручивая на пальцах ключи от сейфа.

– Больше нет.

– А вот у меня найдутся. – выпалил инспектор и вытащил из сейфа тоненькую папку, которую положил под нос Евпсихию Алексеевичу, пристукнул по ней ладонью достаточно интригующе, но так и не раскрыл. – Что вы мне можете рассказать о вашем пропавшем соседе?..

– Это что за сосед?.. Это который Саня Бычков?

– Тот самый. В прошлое воскресенье вечером ушёл из дома и до сих пор не вернулся. Один из соседей говорит, что видел, как тот в плащик укутался, когда из подъезда выходил и новым ножичком зачем-то похвастался – знаете, есть такие универсальные ножички, чтоб и консервные банки открывать и хлебушек нарезать – сказал, что скоро вернётся. И не вернулся. Вы его нигде не встречали?..

– Кажется, не встречал… Хотя, мало ли кого я мог встретить за эти дни, мне и в голову не приходило зацикливаться специально на Сане Бычкове.

– А вот вы сами, скажем, где были в прошлое воскресенье вечером?

– Вечером?

– Ну да, после шести.

– Позвольте… как-то странно вы у меня про это спрашиваете, как будто в чём-то подозреваете… Я был дома прошлым воскресением вечером, как раз после шести.

– Охотно бы поверил я вам, Евпсихий Алексеевич, но вот имеются факты, противоречащие тому, что вы сказали. Я опросил практически всех ваших соседей, когда занялся этим делом, и очень жаль, что мне не удалось с вами поговорить. А вот некоторые соседи заверили, что видели вас в воскресенье, после шести вечера, на площадке четвёртого этажа подъезда, тогда как вы проживаете на третьем. Конечно, по сути вы были дома, но не совсем у себя дома, то есть не в своей квартире. Это им показалось подозрительным.

– Уж не Лев ли Моисеевич высказал вам свои подозрения?

– Не важно, совсем не важно.

– Вот если это Лев Моисеевич, то вам лучше его подозревать, поскольку он вообще живёт на втором этаже, и до четвёртого ему совсем незачем подниматься, чтоб подглядывать, кто там с кем встречается после шести. Причём, заметьте, что Саня Бычков проживает на пятом этаже, а, значит, на четвёртом я встречался точно не с ним.

– И с кем же вы встречались на четвёртом этаже после шести?

– А разве тот, кто вам про меня доложил, больше никого не разглядел, кроме меня?

– А вопросы здесь задаю я.

– Если меня кто-то и видел на четвёртом, то только потому, что у меня был разговор с соседкой, проживающей на этом самом этаже.

– Разговор личного свойства?

– Сугубо личного.

– И Сани Бычкова поблизости не наблюдалось?..

– Я настолько был увлечён разговором с соседкой, что при всём желании, не заметил бы ни вашего Саню Бычкова, ни кого-либо другого, кто заметил меня и настрочил глупый и пошлый донос.

– Это не донос, Евпсихий Алексеевич, это как раз не донос. Это своевременный сигнал, помогающий отыскать пропавшего человека.

– Вам не сигналы нужно собирать от вздорных стариков, а по району разыскивать пропавшего, да хотя бы и с собаками. Вот люди говорят, что он в канаву мог упасть, где и окочурился просто-запросто!

– Это какие люди говорят?

– Да вот!.. – и Евпсихий Алексеевич возбуждённо поведал о недавнем разговоре с рыжеволосом типом. – Мне и пяти минут хватило, чтоб особо ничего не выпытывать, а всё-таки кое-что разузнать. Пяти минут!!

– Ну это просто замечательно. – расцвёл инспектор. – Спасибо вам, Евпсихий Алексеевич, за содействие в следствии. Я прямо сейчас и возьмусь за вашего рыжеволосого и узнаю от него, кто и где вдруг окочурился… Он у меня как миленький заговорит.

Инспектор вытащил из ящика стола знакомую резиновую дубинку и с торопливой любезностью проводил Евпсихия Алексеевича до выхода из участка, по дороге созывая оперативных работников и распоряжаясь насчёт рыжеволосого.

– Всё тайное становится явным. – напомнил он на прощание Евпсихию Алексеевичу.

С очень пространными и неудовлетворёнными размышлениями Евпсихий Алексеевич покинул отделение полиции, понимая, что неосмотрительно поступил, сообщив о разговоре с рыжеволосым, которому сейчас может крепко достаться. Успокаивало совесть представление о том, что рыжеволосый мог и не случайно упомянуть про любовницу с канавой, точнее говоря, мог просто проболтаться о том, что знает, и о том, в чём мог быть замешан.

– Нельзя предугадать результаты каждого сказанного слова, незачем и зацикливаться на этом. Пускай люди делают, что хотят, лишь бы на пользу шло, а мне надо спешить по своим делам.

На этот раз Евпсихий Алексеевич торопился в агентство недвижимости, которое вчера обнаружил через рекламу в интернете и затем договорился о встрече с консультантом, занимающимся вопросами сдачи жилья в аренду. Именно с этим агентством связывал Евпсихий Алексеевич улучшение своего материального положения, полагая переселиться на какое-то время – желательно как можно длительное – в катенькину двухкомнатную квартиру, а свою однокомнатную сдавать внаём.

– К счастью, и сын у ней вполне себе взрослый человек. – рассуждал Евпсихий Алексеевич, вышагивая с той редкой уверенностью, с которой можно штурмовать неприступные крепости. – Вернётся из армии, найдёт себе невесту, заживёт своей жизнью. А мы с Катенькой заживём своей. И всё у нас будет хорошо.

Агентство располагалось на первом этаже недостроенной высотки, и Евпсихий Алексеевич слегка понервничал, когда извазюкал замшевые ботинки в липкой строительной грязи, но вытер их листом лопуха и остался доволен. Охранник у входа молодцевато принял позу дуэлянта, смекнувшего, что позабыл дома шпагу, и пропустил Евпсихия Алексеевича вовнутрь, не спросив ни словечка. Далее в помещении располагалось лишь три крепких офисных стола, заставленных разнообразной оргтехникой, жужжащей деловито, но бесполезно; за центральным столом и присутствовал консультант. Хотя, Евпсихию Алексеевичу не доводилось раньше встречаться с консультантами, но именно так он их себе и представлял: упитанный юноша с глуповато-праздничной короткой стрижкой и небольшой ухоженной бородой неопределяемого цвета, с глазёнками, приспособленными держаться в меру заносчиво и видеть собеседника насквозь, а также с потными ладонями, непременно желающими прикоснуться до собеседника как можно чаще. Вдобавок у консультанта блестела ерундовая серьга в левом ухе в виде фигурки распоясанного джокера. Почему-то Евпсихию Алексеевичу это не показалось предосудительным.

– Кажется, вы к нам? – прищёлкнул пальцами консультант.

– Да, мне назначено на сегодня. Я пришёл посоветоваться насчёт сдачи своей квартиры в наём. Через агентство.

– Вы пришли именно туда, где вам помогут! – возгласил консультант с интонацией безмерно счастливого человека. – Вы принесли с собой все документы?..

– Разумеется, вот посмотрите. – и Евпсихий Алексеевич вытащил из сумки необходимые документы, несколько ревниво следя за нетерпеливыми пальцами консультанта.

– Дайте-ка посмотрю… действительно, вы принесли все необходимые документы, все до единого… сейчас я с каждого сделаю копию, после чего мы с вами перейдём к этапу оформления сделки… Евпсихий Алексеевич, если вы решились доверить свои жилищные проблемы профессиональным риелторам, то агентства лучше нашего не найти!.. – слова консультанта звучали убедительно, даже упрямо проникновенно, но были мягкими, словно птичьи пёрышки, что подбросили вверх озорной рукой, и теперь они, плавно покачиваясь, опускаются на землю. – Не мне вам говорить, что иные агентства специально созданы для махинаций в сфере недвижимости, иные сотрудники полны коварства и ловкости, с которой входят в доверие к гражданам, и за короткий срок всех обдирают как липку: и тех, кто сдаёт помещение, и тех, кто арендует!.. А если внимательно разглядывать оформленные ими договоры, так в самом конце увидим, что мелким шрифтом указаны юридические нонсенсы, при которых только и остаётся ждать, когда судебные приставы в дверь постучатся и всё имущество опишут. Вот в нашем агентстве подобные нонсенсы категорически не допускаются. У нас если кто-то вздумает мелкий шрифт использовать, хотя бы и для самых невинных целей, хотя бы и для того, чтоб бумагу сэкономить, то обязательно от руководства нагоняй схлопочет. Нам вы можете доверять абсолютно, Евпсихий Алексеевич!..

Однако, консультант не спешил предоставить визитёру бумагу со своим замечательным договором.

– Помимо естественной цели заработать, наше агентство сфокусировано на интересах клиентов настолько, что клиенты в некоторой степени могут считать себя сотрудниками нашего агентства, непосредственно связывающие своё личное благополучие с прибылью организации. – далее консультант, демонстрируя лишь пальцы рук, с щегольской ловкостью перевёл квадратные метры квартиры Евпсихия Алексеевича в круглую денежную сумму, отдельно отметил раздельные санузел и ванную комнату, добавил триста целковых ежемесячно за лоджию с видом на солнечный восход, и чуть ли не обнял Евпсихия Алексеевича от восторга. – Вы не будете знать нужды.

– Это очень мило с вашей стороны. – только и нашёл что сказать Евпсихий Алексеевич.

– Вы знаете, я даже завидую вашей интуиции, той проницательности, основанной на жизненном опыте, которая направила вас именно в наше агентство. Мы сейчас как раз переживаем период невиданного взлёта. Смотрите сюда!..

Консультант повернул к Евпсихию Алексеевичу лучезарный экран компьютера, по которому предприимчиво сновали таблицы, графики и пирамидки из сложно сопоставимых цифр.

– Но и это не главное. Главное, что вы можете прямо сейчас, прямо здесь и сию секунду перечислить небольшую сумму со своей банковской карты на вот этот счёт… – консультант вывел на экран соблазнительно мерцающий числовой код. – И вы незамедлительно получите статус vip-клиента нашего агентства, исключительно высококвалифицированные менеджеры будут сопровождать и консультировать вас в сделке любой сложности, а также вести персональную отчётность ваших средств. Торопитесь, предложение действует всего один день!..

Чем больше разливался многозначительной речью консультант, тем понятней становилась Евпсихию Алексеевичу вся шарлатанская сущность и самого консультанта и всего его заведения. И, пока консультант окончательно не выплеснулся на манер неосторожно откупоренной бутылки шампанского, Евпсихий Алексеевич задумал дать отсюда дёру.

– Душно тут у вас. Мне бы воздухом подышать. – изобразив на лице невероятно послушную и доверчивую мину, Евпсихий Алексеевич как бы машинально собрал все свои документы в сумку. – Вот погодите, я только на минутку отойду на свежий воздух, а как вернусь, так мы всё с вами и подпишем. Ведением персональной отчётности моих дел вы меня весьма соблазнили.

– Позвольте вас проводить! – угодливо подскочил консультант.

– Не извольте беспокоиться, я сам… я повсюду привык ходить сам…

Взмахивая ладошками у лица, словно нагоняя побольше свежего ветерка, Евпсихий Алексеевич вышел на улицу, вызывающе беззаботно улыбнулся охраннику, осмотрелся по сторонам, как бы в поисках благодатной тени, вроде даже обнаружил её за углом здания, показал охраннику, что он всего лишь зайдёт за угол на минуточку, а после вернётся, но, как только зашёл, воинственно взбрыкнулся и стремительно потопал прочь.

– Это не агентство, это чёрт знает что такое!.. Я вот теперь с участковым инспектором знакомство завёл, у меня и телефон его имеется – теперь есть куда пожаловаться на жуликов!..

Возвращаясь к собственному дому, Евпсихий Алексеевич немного израсходовался в экспрессии и запыхался, поскольку шёл походкой торопливой, не пригодной для передвижения по городским улицам в июльскую жару. Чем скорей он пытался избавиться от услащённых фраз консультанта, выбить их из своей головы напрочь, тем больше придавал ногам скорости. Только во дворе собственного дома он остановился передохнуть, бросил взгляд в сторону подвала, чтоб проверить, всё ли там в порядке, и убедился, что с порядком могут быть проблемы.

– Вот полюбуйтесь, что у нас творится посреди белого дня!.. – невольно присутулился и даже сжался в комочек Евпсихий Алексеевич, стараясь быть как можно больше незаметным. – Попробую за всем этим тщательно проследить.

И Евпсихий Алексеевич, подкравшись на цыпочках поближе к подвалу, спрятался в кустах облепихи, уже не обращая внимания на грязь, липнущую к замшевым ботинкам. Отсюда ему хорошо был виден дрянной грузовой фургончик, не имеющий номерного знака, до верху забитый мешками подозрительно непривлекательного цвета и с куда более подозрительными громоздкими надписями ЦЕМЕНТ А-Ш42,5Н. Два удивительно активных человечка перетаскивали мешки из фургончика в подвал с музыкально-ритмической прытью, обстоятельно и плутовато сверкали узенькими азиатскими глазами, и не забывали подбадривать друг друга лёгкими толчками и похлопываниями по взмокшим спинам. Один – кажется, как раз тот, за которым утром безуспешно пробовал шпионить Евпсихий Алексеевич – постоянно бормотал на незнакомом языке словесные эстакады, другой понимающе отмалчивался. Не менее подозрительной, чем азиаты, Евпсихию Алексеевичу показалась элегантно-упитанная крыса, восседающая в сторонке на камушке и наблюдающая за происходящим с издевательским интересом. Солнце палило немилосердно, минут через десять наблюдения Евпсихия Алексеевича одолела зевота, потянуло рухнуть в сон прямо здесь, прямо в облепихе, и он взбодрил себя решением немедленно вмешаться в происходящее.

– За какой надобностью вы тут усердствуете, мужики? – непринуждённо осведомился Евпсихий Алексеевич, выныривая из-за кустов с видом потешно-довольным, как будто только что помочился после долгого вынужденного терпения. – Я ведь ничего не имею против того, когда люди работают. Мне важен окончательный смысл труда, его – так сказать – адекватная интерпретация.

Безотказный рассыпчатый говорок резко прервался, парни выронили мешки из рук, и те плюхнулись на землю с явной обидой и недоумением.

– Что ты? Кто ты? – вглядываясь то друг в друга, то в Евпсихия Алексеевича, заканючили азиаты.

– Давайте для начала вы представитесь, а уж потом я. – потребовал Евпсихий Алексеевич. – По сути говоря, это вы у меня в гостях.

Азиаты непонимающе запереминались, заоткашливались и пробурчали поток из недоразумений, перебирая в памяти всё, что могли знать о родном языке Евпсихия Алексеевича, произнося гости как кости, а смысл труда как посыл туда. «Нет-нет!» – решительно затрясли они головами, отказываясь куда-либо идти без разрешения начальства. Кажется, крыса, восседающая на камушке и наблюдающая за происходящим, собралась помереть со смеху.

Из кабины машины выпросталась пышная, голубоглазая и русоволосая тётка, в которой легко угадывалось начальственное лицо. Тётка обследовала создавшуюся ситуацию с идиллическим любопытством, мурлыкнула азиатам что-то многозначительное, вытащила из пакета сочно-перламутровое яблоко и протянула его Евпсихию Алексеевичу, предлагая угоститься, испробовать сладенького. Машинально Евпсихий Алексеевич поднёс яблоко ко рту и откусил, не сводя глаз от роскошной женской груди, совершающей увлекательно-колебательные движения. Давненько его не соблазняли подобным нахальным образом.

– Кочумай, мать! – неожиданно на чистейшем русском заговорил один из азиатов и, кажется, не тот, за которым утром следил Евпсихий Алексеевич. – Народ здесь дрянной живёт, а ты их яблоками подкармливаешь. Делаешь им добро, а они потом к мусорам бегают жаловаться.

– Это какое же добро вы нам собрались сделать? – критически окинул взглядом азиата Евпсихий Алексеевич.

– Да вам хоть любое добро сделай, всё равно недовольными останетесь. Хоть зад за вами подтирай каждый день, будете ворчать на чёрствость помыслов и отсутствие душевной теплоты.

– Не будь скрягой, Адоэль. – обратилась к своему приятелю тётка, угощая и его яблоком, а Евпсихию Алексеевичу поправляя воротничок рубашки. – Вы в позапрошлом году общедомовое собрание созывали, насчёт капитального ремонта дома?..

– Я не помню, я не созывал… – замялся Евпсихий Алексеевич.

– Созывали. – заверила тётка и обнаружила у себя в руке внушительный лист бумажки. – Собрание провели в соответствие с уставом собственников жилья, при наличии уполномоченных сотрудников от жилищно-эксплуатационной компании; извольте полюбопытствовать на протокол собрания.

– Я не помню, я не присутствовал. – замялся Евпсихий Алексеевич, но протянул руку к бумажке протокола, не лишая себя удовольствия полюбопытствовать.

– А надо было присутствовать, ведь это касается каждого из нас. – тётка ласковым взглядом пожурила Евпсихия Алексеевича, и отвела его руку прочь. – Из протокола собрания следует, что собственники жилья потребовали от жилищно-эксплуатационной компании провести капитальный ремонт дома. Вот мы и прислушались к требованию жильцов, готовимся к ремонту. Чем вы теперь недовольны?..

– Если это всё затевается для ремонта дома, то я очень доволен. Но почему вы не предупредили жильцов заранее?

– Предупредили разумеется заранее, объявления на подъездах были развешаны.

– Я сам лично объявления по подъездам развешивал. – выбрасывая яблочный огрызок в знакомый фанерный ящик, заявил парень, прозываемый Адоэлем. – Да эти объявления, судя по всему, хулиганьё местное сорвало. Дети ваши напрочь избалованные и невоспитанные; растут шпана шпаной. А потом все претензии к нам. К кому угодно, только не к себе.

– Однако, позвольте, у вас тут одних мешков с цементом хватит, чтоб полгорода на капитальный ремонт поставить… Зачем столько? – Евпсихий Алексеевич чуточку оскалился на агрессивность Адоэля.

– Что же тут плохого, если, после ремонта вашего дома, мы ещё и полгорода отремонтируем? – кажется вполне искренне удивилась тётка. – Ведь если хорошенько взяться за дело и довезти его до конца, то люди начнут верить, что именно они хозяева на своей земле, а не какие-нибудь там непредвиденные обстоятельства.

К этим тёткиным словам Евпсихий Алексеевич отнёсся крайне уважительно, и даже осмотрелся по сторонам, ярко представляя себе, как расцветает и украшается праздничными буднями его любимый город, а вот крыса пронзительно захихикала, чуть не свалившись со своего камешка, и захихикала каким-то противным приглушённым дребезгом, напоминающим звук газонокосилки.

– Цыц, плутовка! – сдвинула брови тётка и пшикнула в адрес крысы что-то излишне глинистое, удручающее.

Крыса нехотя сползла с камня и засеменила к мусорным бакам, где уже несколько минут подозрительно активно сновали голуби.

– Вот всю эту антисанитарию мы ликвидируем. – твёрдо пообещала тётка. – Будете вспоминать её, как страшный сон.

– И когда вы точно приступите к ремонту дома?.. – брезгливым взглядом проводил крысу Евпсихий Алексеевич. – Хотелось бы знать, чтоб подготовиться. Я так понимаю, что это дело не быстрое и неудобное в смысле комфорта и чистоты.

– Вот если ты будешь тут торчать целый день и со своей болтовнёй к нам приставать, то никогда не начнём. – огрызнулся парень, прозываемый Адоэлем. – Шёл бы ты отсюда и не мешал.

– Я?? – приосанился Евпсихий Алексеевич.

– А кто же ещё?.. Пришёл тут такой, типа кум королю, всё якает да якает, зудит и зудит; а, между прочим, я – это последняя буква в алфавите!..

– Ну, знаете! – взъерошился Евпсихий Алексеевич.

– Сидит целыми днями у себя на диване, для благоустройства дома ни черта не делает; а вот, например, в подвале такая вонь стоит, что не продохнёшь!.. Вроде как все окрестные кошки сдохли.

– Так ведь это не мои кошки. – замялся Евпсихий Алексеевич.

– Ну и не мои же!!

– И в правду, шли бы вы домой. – привела брови в прежний очаровательный вид тётка. – Всё, о чём следует уведомить жильцов вашего дома, мы сообщим через объявления на подъездах. А вы уж проследите, пожалуйста, чтоб местная шпана их не срывала.

– Вы знаете, я действительно сейчас пойду домой, потому что я с утра бегаю по городу и очень устал. Но я не оставлю вас в покое, я буду всё время начеку.

– Ради Бога! – устало махнула рукой тётка. – Ещё яблочка не хотите?..

– Не хочу.

Парни подхватили с земли мешки с цементом и с прежней ловкой настырностью потащили их в подвал. Тётка вернулась в кабину машины, где поднесла к уху телефон и дурманным напевом принялась заверять какого-то близко знакомого, что скоро здесь всё закончится и тогда она непременно отправится в отпуск. «Но в этом году, с этой дурацкой пандемией и ограничениями, я не поеду отдыхать на море, надоело мне это море, надоели эти пляжи с дурно пахнущими лежаками и орущими детьми, махну-ка я лучше на Валаам! – кажется, неожиданно для самой себя сообщила тётка своему знакомому. – Вот чувствую, что тянет меня к истокам!.. Изумительнейше тянет!..»

Оставаться дальше у подвала Евпсихию Алексеевичу не было смысла, он демонстративно выкинул свой яблочный огрызок мимо фанерного ящика, отчётливо хмыкнул для острастки и зашагал к себе домой, нарочно завернув к мусорным бакам и распугав голубей с крысой, которые ничуть и не обиделись, а поплелись куда-то по своим делам, бормоча чертыхания. Дома Евпсихий Алексеевич нехотя дожевал остатки галушек, приготовленные Катенькой на завтрак, попробовал залезть в компьютер, чтоб рассказать приятелям о посещении агентства недвижимости, на подлые уловки которого чуть было не повёлся, но почувствовал невероятное утомление. Глаза изнемогли от назойливого солнцепёка и слипались, нагоняя неестественную сонливость, спина ныла, словно ей тоже довелось таскать на себе мешки с цементом, а пальцы на руках совершенно не постигали множества закавык, выглядывающих из мыслительного потока.

– Если я чуток и посплю до вечера, то ничего плохого со мной не случится! – уверил самого себя Евпсихий Алексеевич и рухнул на диван, не раздеваясь.

За окном весело фыркнул фургончик, разгруженный от мешков, и укатил, оставив завитки выхлопного дыма, напоминающие три арлекинские усмешки.

Если что-то и снилось Евпсихию Алексеевичу на это раз, то уличить сновидение не удалось, поскольку его разбудили странные скребущиеся звуки, доносящиеся с кухни. Сердито зевая, Евпсихий Алексеевич распрощался со сном, встал и прошёл на кухню, где убедился, что звуки не были случайны, что кто-то упорно скрёбся по батарее отопления. Несомненно, что шорохи исходили с нижнего этажа, из квартиры, где проживал Лев Моисеевич, о специфической модели поведения которого Евпсихий Алексеевич узнал сегодня в полиции. «Грызёт он её, что ли? – развеселил себя Евпсихий Алексеевич, представив соседа в ошеломительно взбудораженном беспорядке, и громко произнёс, зачем-то склонившись к батарее: – Если нет денег на нормальную закуску, то могу в долг дать!..» Когда же по батарее, словно в ответ, пробарабанили с настойчивой угрюмостью, Евпсихий Алексеевич пообещал дать взбучку вредному старику, спустился на второй этаж и позвонил в дверь квартиры Льва Моисеевича.

Казалось весьма подозрительным, что как только Евпсихий Алексеевич нажал на кнопку звонка, так сразу весь подъезд погрузился в гнетущую тишину. Но сосед не спешил отомкнуться, а нарочно долго брякал ключами, теребонькал какие-то задвижки на двери и раза два переспрашивал «кто там». Наконец дверь лениво отворилась, и Евпсихий Алексеевич увидел замечательно-приторного пенсионера с пузатеньким и активно колосящимся голым торсом, в штанишках, именуемых лет пятьдесят назад, кальсонами, а сейчас и вовсе не имеющими приличного названия.

– Дедушка! – придал язвительности максимальную слащавость Евпсихий Алексеевич. – Не желаете ли вы по своей голове постучать?

– С чего бы это? – отыскал у себя такое же количество слащавости Лев Моисеевич, обладая лицом лукаво-радостным, чуть усатым, и источающим то редкое человеческое удовольствие, как будто только что вернулся из парилки, исхлёстанный банным веником.

– С того, что у меня нет желания ваши азбуки морзе расшифровывать. Уверен, что в нашем доме это никому не интересно. А вот когда начнёте самому себе стучать по мозгам – тогда самому себе удовольствие от общения и доставите… Займитесь-ка.

– Это ты намекаешь на стук по батарее, милок?

– Чего уж тут намекать, когда грохот по всему подъезду шёл.

– Ну да, грохот такой шёл, что трудно не услышать. Да с чего ты решил, что это я по батарее грохочу?.. Разве я имею причину вдруг забуянить?..

– Мало ли, мало ли, Лев Моисеевич… вы человек такой, прямо скажем, неожиданный… активно мыслящий нетрадиционными направлениями…

– Это на чём же могут быть основаны твои заявления?

– Если говорю, значит знаю, о чём говорю. Вихлявые у вас мыслишки, Лев Моисеевич.

– Все мы мыслим, как умеем, а дураков среди нас завсегда будет больше, чем умных. – огорчённый тем, что вынужден бесплодно философствовать, заговорил Лев Моисеевич, ловко выгораживая себя из количества дураков, тем самым уступая местечко для Евпсихия Алексеевича. – А по данному делу ты со мной впросак попал, сосед. Это тебе спуститься ещё ниже надо, на первый этаж, это там буянит Виталик – водопроводчик он. Может что профессиональное у него вспучило, появилась потребность в срочной работе, вот он и принялся по трубам молотить.

– Ах, Виталик?.. И действительно он водопроводчик. И кажется не плохой.

– Да вовсе не плохой. Сущий мастер. – Лев Моисеевич возвёл руки к небесам.

– Да вот какое может быть профессиональное вспучивание, Лев Моисеевич?.. Ведь вечер выходного дня.

– Ну так что?

– Не то время, чтоб за работу браться.

– А что такое, по-твоему, то время, сосед?.. Ты ведь гуманитарий по образованию, и тебе простой человек труда мало знаком. А вот я тебе точно скажу, что иногда настолько приспичит рукам волю дать, что обо всём на свете позабудешь, всё начнёшь отрицать и разукомплектовывать. Лишь бы предаться счастью собственного мастерства и гвоздь в стену намертво забить, или куда он там напрашивается. Причём, намертво забить, напрочь!.. Чтоб каждый тебя уважал за твоё дело!! Как иногда говаривала моя бабка от переизбытка восторга: у Ивана Кузина – большая кукурузина!..

– Значит, таким вы себе и представляете нашего сантехника Виталика?..

– А отчего же не представить, если вся проблема лежит на поверхности?.. Просто не сообразил Виталик, что всех переполошит, когда затеял на ночь глядя ремонт трубы. Даже, думаю, не совсем ремонт его обеспокоил, а потребовалось срочно забить втулку поглубже: пока лето на дворе, пока в трубе пусто… зимой уже будет поздно батарею чинить… как ты думаешь?..

– Думаю, что не случайно вы участковому жаловались, что я вас радиацией облучаю.

– Это про какого участкового идёт речь?.. – тревожно-трусливое рычащее блеяние донеслось из глубин грудной клетки Льва Моисеевича. – Не знаю я твоего участкового и про жалобы ничего не знаю.

– Да разве не вы на меня доносы в полицию строчили, Лев Моисеевич?.. – выдержав интригующую паузу, спросил Евпсихий Алексеевич.

– И в помыслах ничего подобного не было. Честно говоря, я полицию терпеть не могу и связываться с ней опасаюсь.

– Бросьте финтить, мне участковый инспектор ваши писюльки показывал, и, знаете, распрекрасно мы посмеялись над ними. Затейливо вы сочиняете, Лев Моисеевич. Правда, я понять не могу, зачем вы ко мне прицепились, тогда как никаких конфликтных ситуаций между нами до сих пор не возникало?..

– Я ничего и никуда не писал, а если ты что-то там прочитал от моего имени, так наверняка это кто-нибудь вместо меня писал, желая мне же навредить в большей степени, чем тебе. Послушай, сосед, мне совершенно некогда с тобой разговаривать, да ещё на лестничной площадке, и что-то у меня ноги принялись замерзать.

Лев Моисеевич действительно зябко потёр свои босые ступни друг об дружку.

– Я хочу, что вы знали, что я в курсе о ваших проделках, и в дальнейшем терпеть их не намерен. – преобразовал дурашливый кулак в строгий указательный палец Евпсихий Алексеевич. – За ложные доносы у нас, в кодексе, уголовная статья имеется, и я вас запросто могу засудить. Вы, пожалуйста, об этом помните, Лев Моисеевич.

– А ты, пожалуйста, знай, что у меня в животе урчит, и мне не терпится сесть за стол, чтоб поужинать. Так что, давай до свидания, мой хороший, не держи на старика зла, ступай прочь.

– Моё дело вас предупредить, а там определяйтесь как хотите.

– Ну, предупредил и молодец, топай дальше. Честное слово, мне надо чего-нибудь вкусненького съесть; как говаривала моя бабка, опустошая очередную салатницу на собственной свадьбе: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда!.. Тебя не приглашаю разделить со мной скромную трапезу, не обессудь. Катька твоя тебе ужин наготовит.

– Позвольте, уважаемый, что это ещё за грубость?.. Как вы смеете так говорить: Катька?..

– Да шутейно же я, шутейно! – испуганно воскликнул Лев Моисеевич, нырнул в квартиру и захлопнул дверь.

Только тут Евпсихий Алексеевич определил по запаху аромат фаршированных перцев, просачивающийся из квартиры: наверняка, именно их торопился съесть на ужин Лев Моисеевич.

– И впредь будьте поосторожней с шутками. – заявил напоследок Евпсихий Алексеевич, причём настолько громко, чтоб это было слышно не только Льву Моисеевичу. – Я ведь могу всерьёз рассердиться. Даже разгневаться.

Затем Евпсихий Алексеевич торопливо спустился на первый этаж и позвонил в дверь Виталика, полагая, что надо довести разбирательство инцидента со стуком по батарее до конца. Дверь открыл моложавый, крупного телосложения мужичок, кажущийся точь-в-точь таким, каким и должен быть сантехник Виталик. Был он явно чем-то обескуражен и лихорадочно растрёпан, однако держал в руках стакан и откупоренную бутылку пива.

– Ага! – сразу оценил бутылку пива Евпсихий Алексеевич.

Виталик одышливо замер, дожидаясь, что ещё скажет неожиданный гость.

– Так я и думал. – сказал Евпсихий Алексеевич, не отводя глаз от бутылки пива.

Чуть больше пяти лет прошло, как Виталик поселился в этом доме, а до него в квартире проживал одинокий, слегка чудаковатый и разговорчивый дядюшка, прославившийся тем, что имел одну акцию «Газпрома», полученную в качестве подарка от руководства компании за удачно проведённую геологическую экспедицию. Редкий обитатель дома не лицезрел эту акцию по несколько раз за год, вынужденно восхищённо покачивать головой и убеждать дядюшку не продавать сейчас эту замечательную акцию, а дождаться, когда она подскочит в цене до совсем неслыханных размеров. Перед тем как подселить в квартиру племянника, дядюшка торопливо рассказывал соседям о том, что жизнь полна сюрпризов, что вот он, к примеру, до седых волос прожил в одиночестве, поскольку родители рано покинули наш бренный мир и не оставили после себя даже мало-мальских воспоминаний, удобряющих генеалогическое древо, а вот, однако, отыскалась родственница в соседней области, проживающая в захолустном городке, которая с младенческих лет воспитывалась в детском доме, и у этой родственницы обнаружился сын, вполне себе взрослого вида, который, судя по всему, является дядюшке племянником. Этим племянником и оказался Виталик, очень скоро прибывший с чемоданом и заселившийся в доме, на радость дядюшке. Блаженно-торжествующий чудак принялся ещё больше проводить время во дворе, извещая соседей о том, что Виталик не просто приятный сюрприз в виде послушного племянника, но ещё и замечательный сантехник, которого не помешает всякому добропорядочному жильцу всегда иметь под рукой. Однако, сам дядюшка попользоваться талантами Виталика едва ли успел, поскольку внезапно уехал в геологическую экспедицию на Камчатку. На вопросы жильцов, почему отъезд дядюшки был столь внезапен и намеревается ли он вернуться, Виталик отвечал глубоким гортанным гудением, периодически ускальзывающим на флажолеты, потому что был совершенно немой. Что-то мог выкладывать языком жестов, излишне темпераментно взмахивая руками и выказывая длинные рубцы на кистях рук, иногда рисовал на бумажке вялые и стеснительные буквы, словно страдающие дизентерией, иногда многозначительно вращал глазами. Чаще всего, при общении, Виталик издавал тусклые, заикающиеся гласные звуки, отчего просачивалась слюна на губах, которую он тут же вытирал рукавом рубашки, и всё это вызывало у соседей вполне себе искреннюю жалость. Кто-то рассказывал, а, скорей всего, выдумывал, что Виталику отрезали язык на спор, отрезали, когда он был ещё пацанёнком, проживающим в своём захолустье, в те странные лихие времена, когда бандитские разборки и методы существования могли оказаться весело приспособленными к подростковым забавам.

– Здравствуй, Виталик!.. – почему-то Евпсихия Алексеевича всегда тянуло при разговоре с Виталиком изрядно повышать голос, хотя глухим Виталик не был. – Ты зачем по батарее стучал?.. Это знак, что ли, какой или дурачишься по пьянке?..

Виталик деликатно усмехнулся, предлагая стакан пива, от которого Евпсихий Алексеевич сконфуженно отчурался, и пробормотал изумительно неправдоподобное оправдание своему поступку.

– Упал, говоришь?.. нечаянно со стула на батарею?.. – каким-то невероятным чутьём Евпсихий Алексеевич разобрал смысл произнесённого.

Виталик утвердительно фыркнул.

– А потом поднялся и ещё раз упал?..

Виталик стыдливо вздохнул.

– Мы ведь не злые соседи у тебя, Виталик, и всё прекрасно понимаем. – попробовал затянуть что-нибудь душеспасительное Евпсихий Алексеевич. – Понимаем, что ты человек с недугом, который иногда довлеет настолько тяжко, что тебе нелегко примириться с действительностью. Но всё-таки будь повнимательней к окружающим тебя людям. Не беси их понапрасну.

Виталик согласно замычал, пробуя растянуть рот в улыбке, любезно пресекающей всякий неприятный разговор. Но тут из его квартиры послышались спазматические звуки собачьей тоски, и не обратить на них внимание Евпсихий Алексеевич не мог.

– Кто это там у тебя?.. Пса что ли завёл, Виталик?

Виталик отрицательно замотал головой, избавился от стакана и бутылки пива, закидывая их в глубину квартиры, прикрыл дверь и, слегка напирая, заставил Евпсихия Алексеевича отойти подальше на лестничную площадку. Затем он малосодержательными, но вполне себе рациональными жестами изобразил включённый телевизор, причём телевизор неприлично старый с плохо работающим звуком и сильной рябью.

– Ну как же ты докатился до жизни такой? – вздохнул Евпсихий Алексеевич. – И телевизора у тебя приличного нет.

Виталик растерянно развёл руками.

– Ты мне напомни завтра, я тебе подарю телевизор. У меня есть один старый – я его в кладовке храню, но он отлично работает. Подарю, мне не жалко, не смущайся.

Виталик забулькал с благодарностью и даже вознамерился обнять благодетеля, но тот увернулся.

– Ладно, Виталик, не балуйся, обойдёмся без нежностей. Сказал, подарю телевизор – значит подарю!.. Только ты не стучи больше по батареям без нужды… обещаешь?.. не будешь??

Виталик отрицательно замотал головой, выражая готовность поступать так, как ему скажут умные люди, но тут же сообразил, что головомотание выглядит двусмысленно, и тогда резво закивал, извлекая из себя гортанное мычание, складываемое в логичную фразу не буду ни за что и никогда.

– До чего же пьянство людей доводит! – полушёпотом произнёс Евпсихий Алексеевич, прихлопнул Виталика по плечу и попрощался. – Спать иди!..

Виталик вроде непонимающе подобрался и скрючился.

– Спать ложись! – Евпсихий Алексеевич сложил ладошки и приложил к щеке, изображая мягким взглядом всю сладость летнего сна. – Хватит уже баловать, отправляйся баиньки, а вот утро вечера завсегда мудреней.

Тут Виталик понял, чего от него хотят, нарочито комичной крадущейся походкой дошёл до своей двери, подозрительно-нахально помахал ручкой и скрылся в квартире.

– Дурачок. – процедил Евпсихий Алексеевич и бодро пошёл к себе наверх.

Вернувшись домой, Евпсихий Алексеевич машинально прошёлся несколько раз по комнате, немного печалясь, что приходится в одиночку расходовать свою внезапную бодрость, что нельзя провести сегодняшний вечер с Катенькой, и поведать ей весь тот обывательский абсурд, который задала ему субботняя заваруха. Затем он почувствовал голод, вспоминая хамоватую нетерпеливость Льва Моисеевича, и спешно приготовил жаренную картошку с грибами-лисичками, собранными на прошлой неделе вместе с Катенькой в её любимых местах за селом Толбухиным. Правду говоря, собирала в основном Катенька, тогда как Евпсихий Алексеевич в первые же полчаса забрёл в какой-то буерак, исцарапался и сразу притомился, после чего лишь послушно плёлся за Катенькой, восхищаясь её проворной, гибкой и чуть островатой в плечах фигуркой. После ужина Евпсихий Алексеевич по-хозяйски зашёл в интернет, невинно флиртуя с дружественными барышнями и вяло отшучиваясь на колкости приятелей, затем вспомнил Виталика и его бутылку пива, собрался в две секунды и сбегал в магазинчик рядом с домом. Остаток вечера Евпсихий Алексеевич провёл за просмотром криминального телесериала (напичканного глумливыми персонажами, которые с очаровательной снисходительностью насиловали и убивали всех, кого ни попадя), весело уплетая картофельные чипсы со вкусом сыра и запивая слабоалкогольным отечественным пивом. Собственно говоря, он именно так проводил свои многие субботние вечера, чаще всего вместе с Катенькой, чаще всего увенчивая их взрывом сладострастья. Сегодня, раскрыв вместе с телесериальными мудрецами парочку преступлений, Евпсихий Алексеевич отправился в ванную чистить зубы, затем уложился спать, уже полностью раздевшись, отстраняясь от сбивчивых впечатлений за день и удобно позёвывая. На душе Евпсихия Алексеевича всё было хорошо. День прошёл замечательно!..

ПОЛНОЧЬ

Проснулся Евпсихий Алексеевич от всплеска пронзительного детского плача; и медленно соображая, что это не наваждение кошмарного сна, что, кроме Улиньки, рыдать в этом доме было некому, не мог поверить, что маленький ребёнок способен на столь отчаянный приступ истерики. Казалось, что так может кричать человек, который на мгновенье оторопел от жуткого страха, замер сердцем, скомкал всю – изобличённую у себя боль – в бешено-дёргающийся сгусток, а затем очнулся, отдался совершенному бессилию и вспыхнул, раздираемый бесконечным воплем.

Не стоило и сомневаться, что, в ответ на детские слёзы, изрыгнутся из озлобленных неистощимых глубин косноязычные материнские вопли, ловко перескакивающие интонацией с инфекционного мокрого кашля до хрипа бензопилы!.. Что творилось на уме этой нравственно одичалой женщины? почему весь этот бред безнаказанно расползся по её мозгу и выбрал для себя мишенью несчастного затравленного ребёнка? – вот что не в состоянии был постичь Евпсихий Алексеевич, вот что не могло вписаться в принципы элементарного человеческого выживания.

«Посмотри, маленькая дрянь, какую пакость ты опять натворила!.. полюбуйся, до чего ты свинья и неряха, которой не терпится подгадить своим родителям, заставить их ругаться посреди ночи!.. Вот скажи мне, маленькая идиотка, зачем ты снова хочешь залезть в этот дурацкий шкаф и спрятаться, как будто тебя здесь кто-то обижает?.. Ты никому здесь не нужна, ты злая и некрасивая девочка, и на тебя всем наплевать – вот что ты должна знать о себе и зарубить это на своём носу!.. Можешь хоть целую ночь просидеть в шкафу и не высовываться, можешь хоть целую неделю в нём просидеть и засрать шкаф сверху до низу – я тебе и слова не скажу!.. Только и ты не смей называть меня своей мамой, потому что я устала быть твоей мамой и не хочу ей быть, потому что ты – подлая зверушка, недостойная иметь никакой матери!.. Я теперь тебе чужая тётя, а не мама, потому что девочки слушаются своих мам, а ты меня не слушаешься. Только чужая тётя не будет волноваться, что какая-то мама такую дурочку на свет родила, потратила на неё свои силы и нервы, а в ответ получила чёрную неблагодарность. Вот пускай эта дурочка теперь живёт как хочет. Даже если ты сдохнешь прямо сейчас, прямо в шкафу, я и слезинки не пророню, потому что я устала от тебя, потому что я хочу жить по-человечески, а у меня уже сил никаких нет!..»

Кроме подловатых энциклик мамаши, ещё и отец семейства подвывал что-то с азартным занудством, не имея цели утешить ребёнка, а наслаждаясь собственными упоительными каверзами. Евпсихий Алексеевич взглянул на часы, проклиная распоясывавшихся супругов: раньше они не допускали заводить истерики в позднее время. Стрелки часов приближались к полночи.

Продолжительный звонок в дверь, сопровождаемый настойчивым стуком, вывели Евпсихия Алексеевича из лёгкого оцепенения, и он отправился в коридор, завернувшись в одеяло и залезая в любимые великоватые шлёпанцы. Один из шлёпанцев, через пару шагов, слетел с ноги прямёхонько в угол, поскольку Евпсихий Алексеевич запнулся на ровном месте и пожелал дурака звонившему. О чём тут же и пожалел, когда распахнул дверь и увидел на пороге любимую Катеньку. Подруга пребывала в решительно негодующем виде и сурово указывала пальцем вверх, требуя решительного воздействия на мерзавцев. А поскольку была одета в нестеснительный ночной халатик, ещё и зябко подёргивалась.

– Евпсихий, это не может так продолжаться. Я не хочу слушать, как они издеваются над несчастным ребёнком. Пойди и что-нибудь сделай.

– Катенька… что же я сделаю?

– Ты можешь треснуть этой мерзкой мамаше чем-нибудь по башке, чтоб она заткнулась!.. – тревожно-ласковые рысьи глаза Катеньки скорее парализовали волю Евпсихия Алексеевича, чем побуждали идти воевать.

– Катенька, тебя знобит. Позволь мне укрыть тебя вот хотя бы одеялом. Да не стой ты в коридоре, проходи в дом.

– Пойди наверх и скажи ей что-нибудь!..

– Да важны ли тут слова, Катенька?.. Да хотя бы взять и меня с тобой – часто ли мы слышим ещё кого-нибудь, кроме себя, когда увлечены одним общим делом?..

– Это опять твои отговорки, Евпсихий. Ты на всё найдёшь отговорку.

– Ну да, конечно, отговорки… я знаю, как ты не любишь этих моих отговорок, ты считаешь, что зачастую лучше предаться справедливым эмоциям, чем загнобить их рассудительным философствованием. Но вот что я тебе скажу, Катенька: было бы очень здорово влиять на всякого человека при помощи слов, даже пускай таких слов, произнесение которых требует невероятных энергетических затрат!.. Но в массе своей люди не умеют слушать, им бесполезны слова. Ты им будешь говорить о справедливости и морали, а они будут пялиться на тебя бессмысленным взглядом и дожидаться, когда ты выговоришься, устанешь и уберёшься вон.

…Если человека и можно изменить при помощи важных слов, то только выбирая из череды умственно неполноценных людей наиболее лояльного к переменам, и загружая его знаниями, которые он не сможет применить во вред ни себе ни другим. Но всякий ли из тех, кто владеет важностью слова, способен принять такую ответственность на себя?.. Легко ли ему вырваться из собственных сомнений и знаний, превращённых в непроходимые лабиринты?.. Слова только кажутся долговечными и несокрушимыми, только думается, что невозможно обращаться со словами по тем же правилам, по которым мы взаимодействуем с бытовыми вещами или случайными ситуациями. Но в мире нет ничего долговечного, и, например, слова – смысл которых становится окончательно ясным – перестают звучать и исчезают из нашей речи, исчезают даже из памяти, и всякое поколение людей имеет чуточку изменённое сознание, по сравнению с предыдущим. Тут очень важно сохранить в словах неумолимое и замкнутое сцепление причин и следствий; хотя бы в тех словах, при помощи которых мы легко сообщаемся друг с другом: от младенцев до стариков. Иначе придётся довольствоваться смысловым хаосом. А хаос смысла, столь удобный для глупцов, непременно доберётся и до азов мироздания. Когда в голове глупца вертится калейдоскоп из набора разрозненных фактов, то каждый новый факт, попадающий в психику, подобно новой многоцветной стекляшке, меняет всю картину мира. Глупец случайно услышит какое-либо мнение и скажет: «Да, ребятки, это действительно так.» А услышит противоположное, скажет: «Да, мне и тут придраться не к чему, всё именно так, как сказано.» Хорошо, что противоположным калейдоскопическому мировоззрению является мозаичное, про которое можно сказать и проще: мировоззрение индивида, мировоззрение личности; когда каждый факт, попавший в психику, занимает своё место в целостной картине мира, делая её более подробной и ясной. Но для этого необходима и предельная ясность слов. Конечно, на любое событие и на любой факт надо обязательно смотреть с двух сторон, то есть попытаться встать и на сторону глупца. Я не особо верующий, но Тот, Кто сотворил наш «модельный ряд», умудрился соблюсти равенство практически во всём. И очень часто «взгляд глупца» дополняет мозаику, точно также, как «полёт мысли гения» утешает бездарных художников и убаюкивает немощных эротоманов. Повторюсь, что я не особо верующий человек, но думаю, что если у тебя при жизни не получилось открыть нового необычного мира, придумать нового человека, то ты достоин получить всё это после смерти. Надо только её дождаться, сохраняя себя гражданином добрым и честным…

Обо всём этом и намеревался Евпсихий Алексеевич сказать своей Катеньке, как неожиданно раскатистый хохот мамаши оборвал разом и детский плач, и тягомотный отцовский бубнёж, и отрешённые размышления Евпсихия Алексеевича. По жуткому совпадению, странная вибрирующая тишина тут же опустилась на весь дом, исторгла обострённое ощущение пустоты, вынудила подчиниться своей угнетающей обманчивости.

– Что это такое происходит в мире?.. Погоди, Катенька, надо посмотреть в окошко, узнать, что у нас во дворе творится.

Евпсихий Алексеевич, поёживаясь приблизился к окну, раскрыл штору и всмотрелся в знакомый мир, мягко уловленный летней белой ночью. Благосклонно тёплая земля сочилась сумеречным молоком, стройные осанистые деревья тянулись друг к другу, наслаждаясь обнажившимся тихим сластолюбием, небеса украсились гипнотизирующей мелкой рябью и багрово-рванными полосами заката, передразнивающими друг друга, а в бледном, чахлом круге света угадывался пролом, через который полная луна исподтишка и нехотя взирала на землю. Видимую безмятежность слегка озадачивало совершенное отсутствие птичьего щебета и стрекочущей возни насекомых, но и эта безмятежность не смогла продолжаться долго: с зловещей алчностью нарастал механический гул, десятки переполошенных перемигивающихся фар машин заполонили город, что-то вроде неправдоподобно огромной птицы на бреющем полёте приближалось к дому.

– Посмотри в окно, Катенька…Ты можешь понять, что происходит?..

Катенька подошла к окну, желая распахнуть его настежь, чтоб ясней разобрать сумбур, сосредоточивающийся во дворе дома, но не смогла справиться с оконной защёлкой, невольно шарахнула по стеклу кулаком, едва не разбила его, почувствовала боль и застыла в обиженно-незадачливой позе. Тут же раздался вой сирен, характерный для машин скорой помощи и пожарной службы, донёсся трусливый звон мобильных телефонов и служебных раций, заскользил по электропроводам очумело очнувшийся ветер, с вежливой настырностью загавкал тракторный лязг, подоспел упористый топот солдатских сапог и торопливо затрещал картавый голос из громкоговорителя: граждане жильцы! просьба соблюдать спокойствие!..

Евпсихий Алексеевич прижал к себе Катеньку, уткнулся лицом в её растрёпанные волосы – удивительно притягательные и мягкие волосы цвета тёплого ржаного хлеба.

– Ничего не бойся, родная. Это наверняка какие-нибудь учения по гражданской обороне, что затеяла наша дурная власть.

– Думаешь, Евпсихий, это учения? – Катенька с большим сомнением косилась то во двор, то на Евпсихия. – Власть щедра на шалости, но не настолько. И ты чувствуешь, что запах воздуха стал какой-то непривычный?.. я не могу понять, что в нём не так, но ощущаю неудобную горьковатость…

– Ну да, я тоже ощущаю. Уверен, это исходит от скопления машин во дворе. Выхлопы бензина, всё такое.

– Мне кажется, я почувствовала эту горьковатость, ещё до начала переполоха. Что бы это могло быть?..

– Не знаю, Катенька. Что-нибудь не слишком серьёзное, заверяю тебя.

Откуда-то снизу, кажется, из самых недр земли, ударил в дом звук резко захлопнутой книги, а сразу за ним – с наглой отчаянной радостью – бабахнуло мощным разрушительным взрывом. Все запахи, шумы, голоса и движения отчаянно взвихрились, искрутились, перепутались. Дом беспомощно содрогнулся, трусливо заскрипел, не умея совладать с навалившейся несусветной болью, ахнул и принялся разваливаться. Всё живое отправилось в небытие. Или куда ещё?..

ВОСКРЕСЕНИЕ 00:01

…Сначала был робкий и еле ощутимый удар боли, за ним ещё один – уверенный и напряжённо-тонкий, а за ним ещё один – мучительный и обжигающий, а затем боль принялась бесчинствовать, и Евпсихий Алексеевич заколотился в панических конвульсиях, взывая к Единственному, к кому можно было взывать в этот момент, и попросил о помощи. Но случился последний удар, раздался последний болезненный крик, время скомкалось в бесформенный сгусток, в невычислимый ход вещей – и наступила абсолютная тьма. Кажется, все чувства Евпсихия Алексеевича предельно обострились: он отлично воспринимал, как его тело окутывала материя, подобная лёгкой льняной ткани, стягивала, образовывала что-то вроде кокона. Ревностно отмечая все ручейки стремительно переплетающихся нитей, он осознавал себя одновременно и внутри этого кокона и отстранённо. Причём та сущность Евпсихия Алексеевича, что пребывала внутри кокона, состояла из привычных натуральных элементов в виде плоти и крови, а та неестественная действительность, что находилась отстранённо, сосредоточилась на трёх основах посмертной жизни, которые можно сравнить с ипостасью тела, духа и ума.

Абсолютная тьма неспешно рассеивалась, открывая беспредельное, исключительно-неиссякаемое пространство, которое заполнялось торжественным хоральным пением, сотканным из человеческих голосов и звериных урчаний. Хор постепенно нарастал, вдохновлялся каждым новым, открытым в себе звуком, мастерил замысловатые переливы тональностей, пробирал до дрожжи, и вдруг резко оборвался на самом пике возвышенной какофонии чей-то властной дирижирующей рукой. Пространство мгновенно преобразовалось в некую изощрённую структуру, принялось упорно выгибаться внутрь, треснуло и рассыпалось на ничтожные хрустальные песчинки. Кокон развеялся, и сущность Евпсихия Алексеевича с быстротой молнии пронеслась через въедливо-звенящую сферу, словно через астероидный пояс, и зависла в воздухе на чётко предназначенной точке, с которой уже никак не могла сдвинуться.

Евпсихий Алексеевич боялся своего нового положения и наслаждался им, испуганно выжидал новой серии болезненных ударов и заинтриговано следил, как перед его глазами дробными тончайшими штрихами вырисовывалась круглая площадка, из которой исходили шесть лениво искрящихся столпов света, словно уютные солнечные лучи. В нескольких метрах от площадки они ювелирно изогнулись, подобно торжественным царственным тронам, один из которых тут же почувствовал под собой Евпсихий Алексеевич. На другие троны опустились ещё пять сущностей, и большинство из них Евпсихий Алексеевич сразу распознал.

Воздух приобрёл идеальную ясность, сквозь которую легко проскальзывали все зрительные нервы Евпсихия Алексеевича, а также обнаружилась занятная способность сфокусироваться взглядом именно на том предмете или на том явлении, действии, которые были больше всего необходимы для понимания и рассматривания в данный момент. Вглядываясь в какие-то совсем невообразимые вещи чуть дольше положенного, сознание на некоторое время отключалось, сохраняя в неподвижности всего одну мысль: мысль о том, что это тоже реальность; другая, но реальность!.. Все судорожные волнения Евпсихия Алексеевича постепенно улеглись, а вместе с ними и окружающий мир, блистающий снежной белизной, который до сих пор воспринимался волнующе бесконечным, вдруг извлёк из себя дальние границы, излучающие особый неприступный свет, замер на мгновение и замкнулся надёжной прозрачной крепостью. Воцарилась благодатная прохлада, всё самое необходимое вошло в свою упорядоченность и обустроенность, и словно бы исподволь шёл процесс некоего катарсиса, очищения.

Круглая площадка – до сих пор абсолютно пустая и тревожно-интригующая, словно цирковая арена за несколько минут до начала представления – покрылась мягким ворсистым сукном и приглушённым дымчатым светом, сквозь который доносился обиженный шорох тлеющего костра, затем к её краям подобрались подгорелые оттенки неиссякаемого солнечного заката и показались маленькие существа, сродни бабочкам или даже херувимам, порхающим с кажущейся весёлой бестолковостью.

Позади светящихся шести тронов, ровно по кругу, плавно возвысились обелиски из блеклого – чуть ли не прозрачно-воскового – мрамора: величественные и бестелесные, но с лицами, выражающими до предельной откровенности прижизненные забавы, редуцирующими мировую скорбь в посмертные маски. Послышался эластичный однотонный голос, скользящий в пространстве и словно бы существующий сам по себе. И появилось то раздражающе-приятное ощущение, что кто-то пристально за всем наблюдает; но к которому, впрочем, быстро привыкаешь и перестаёшь волноваться.

Евпсихий Алексеевич заново учился дышать и шевелиться, приспосабливался к лёгкой размытости и полупрозрачности своего тела, искал возможности управлять расстроенной координацией движений, возвращаться к привычному набору жестов и эмоций. И ещё одну интересную особенность своего нового состояния заметил Евпсихий Алексеевич – это отсутствие внутреннего голоса: того самого внутреннего Я, с которым мы постоянно ведём разговоры.

Затем Евпсихий Алексеевич внимательней присмотрелся к каждому, кого неведомые силы разместили на световых тронах вместе с ним. Строго напротив Евпсихия Алексеевича совершенно беззаботно устроилась на своём месте неприметно-рыжеватая, веснушчатая девочка – чуть непоседливая, чуть неаккуратная, одетая в тесную пижаму и штанишки с торопливо-зашитыми дырками на коленках. Девочка, сияющая простодушным и любопытным до всего личиком, с носиком-пуговкой, привычно всхлипывающим даже без всякого повода, и с ярко-карими озорными глазёнками, подпорченными какой-то невозможной взрослой утомлённостью. Это и была та самая Улинька – дочь соседей Евпсихия Алексеевича с верхнего этажа.

Слева от Евпсихия Алексеевича расположилась Катенька – всё в том же лёгком ночном халатике и прикрытая одеялом – и несколько первых минут ей было явно не по себе от своего нового состояния. Настороженно пытаясь собрать всё, только что пережитое, в разумное озаренье, Катенька блуждала взглядом по пространству и не останавливалась надолго ни на чём. Лишь Евпсихия Алексеевича она одарила робкой извиняющейся улыбкой, но только для того, чтоб он сейчас ничего ей не говорил, сейчас она должна во всём разобраться сама. За Катенькой обнаружился стоически-внимательный Лев Моисеевич, слишком быстро ужившийся в новых обстоятельствах и принявший позу некоего патриция, привычного к восседанию на троне, пускай даже в идиотских кальсонах. Но при этом никуда не подевались его вялая стариковская суетливость, прилипчивая подозрительность в глазах, неуёмное стремление к деликатному почёсыванию у себя в ухе и подёргиванию за усы. К тому же, Лев Моисеевич умудрился притащить с собой специфические кухонные ароматы. И некоторое время они имелись единственными запахами, которые было возможно здесь распознать.

Справа от Евпсихия Алексеевича – на самом изящном и вычурном троне – находилось жилистое и обнажённое человеческое тело, отталкивающе-бледного цвета: неподвижное, словно окоченелый труп, исколотое сочными синими татуировками угрожающего характера и одетое в замызганные пляжные шорты, изрисованные карикатурно-аппетитными абрикосами. К левой руке тела были пристёгнуты наручники, второе кольцо которых бесполезно болталось в воздухе. Распознать этого человека Евпсихий Алексеевич не мог, поскольку головой он низко склонился на грудь, и лица видно не было.

А вот на пятом троне обнаружилась натуральная дворовая крыса, в которой Евпсихий Алексеевич легко угадал давешнею весёлую наблюдательницу за парнями, таскающими мешки в подвал. Зверёк с заманчивой изящностью хищника топорщил усики, жиденькая шкура буквально лоснилась щедрой серостью, морда периодически раскрывалась в хитрой улыбке, обнажая две пары резцов. Нагловато-упитанная крыса расположилась на своём месте вполне по-человечьи, даже вразвалочку, сложив друг на друга тощие когтистые лапки. На происходящее крыса взирала с тем хладнокровием, на которое только и были способны её мизерные утомлённо-умные глаза, и, казалось, была совершенно безмятежной, хотя по временам и подёргивала нетерпеливо-дразнящим длинным хвостом.

– Опаньки! – вдруг произнесла крыса, с удовольствием открывая в себе умение говорить.

И это было первое слово, произнесённое здесь.

ВОСКРЕСЕНИЕ 00:02

Евпсихий Алексеевич очнулся от вязкой, болезненной созерцательности, потыкал кулаком в нескольких местах по трону, убеждаясь в его непостижимой надёжности, и через силу откашлялся, справляясь с онемением.

– Катенька, как ты себя чувствуешь?.. ты понимаешь, что с нами происходит?.. – сразу обратился он к подруге, стараясь произносить слова как можно мягче, чтоб лишний раз никого не напугать странной достоверностью происходящего.

Катенька отмолчалась, только раздражённо дёрнула пальцами, словно отмахиваясь от всяческих неуместных вопросов.

– Ты только не волнуйся, я с тобой. Мы вместе не пропадём.

Катенька недоверчиво угукнула и снова ушла в себя.

– Во мне бурлит нечто такое противоречивое и неуёмное, отчего я думаю, что меня будет нелегко сейчас остановить и подчинить чему-либо несносному. – заявил Евпсихий Алексеевич с явно наигранным боевым простодушием.

Крыса внимательно глянула на Евпсихия Алексеевича и насмешливо фыркнула. О чём-то весёлом поразмыслила и девочка Улинька, легонько покачиваясь из стороны в сторону, и тоже фыркнула, умело подражая крысе.

– Евпсихий Алексеевич! – вздохнул Лев Моисеевич, пресекая неуместный героизм соседа.

– Ну что такое?.. Вот давайте не будем ворчать по пустякам!

– Давайте не будем. – согласился Лев Моисеевич. – У нас всё нормально, всё просто замечательно.

– Нет, не всё у нас замечательно; я понимаю, что случилась какая-то невероятная катастрофа, и мы лишились своего дома, и скорей всего лишились своих жизней. – быстро пробежался строгим взглядом по всем собравшимся Евпсихий Алексеевич. – Поскольку всё это случилось достаточно неожиданно, то у меня даже предположений нет о причинах катастрофы. Нет ни малейших догадок, а это очень нехорошо; поверьте, я нахожусь, словно в тумане. Но вот если только кто-нибудь из вас вздумает паниковать, то схлопочет от меня по шее. И будет совсем замечательно, если тот, кто стал вольным или невольным виновником катастрофы, поскорей признается в своей вине. Нам необходимо понять, что произошло, и к чему нужно готовиться в дальнейшем.

– Думаю, взорвали наш дом, и готовиться нам больше не к чему – от нас уже ничего не зависит. – сказал Лев Моисеевич, чуть поёрзав на месте, смекнув, что Евпсихий Алексеевич в первую очередь обращается к нему, как к возможному виновнику. – Про детали катастрофы мне тоже сообщить нечего: когда всё случилось, я спокойно спал, в кои-то веки не озадачившись бессонницей. А едва услышал гул с улицы, то сразу проснулся и сообразил, что злодеи добились-таки своего.

– Какие же злодеи? Это вы о ком говорите?..

– Да те, что в подвал мешки таскали. Тётки во дворе мне вчера все уши про них прожужжали. А я, признаться, до сих пор ничего такого и не замечал.

– Ну да, куда вам замечать подозрительных личностей у подвала, когда вы за соседями слежку устроили.

– Ну, знаешь, Евпсихий Алексеевич, у меня не сто глаз.

– Да и двух бы хватило, лишь бы по делу.

– Вот теперь-то зачем меня попрёками кормить?.. Кажется, мне теперь не лучше твоего.

– Я ничем вас не кормлю… – пошёл на попятную Евпсихий Алексеевич, сообразив, что действительно горячится понапрасну. – Так вы полагаете, что злодеи неспроста мешки в подвал таскали, и в тех мешках динамит был?..

– Полагаю, что во всём случившемся есть своя преднамеренность, хотя мы и оказались случайными жертвами. Так сказать, выбранными и используемыми наугад. Взрывали ведь дома в девяносто девятом году прошлого века: и в Москве взорвали дом, на Каширском шоссе, и затем в Волгодонске, и кажется ещё где-то…

– В Буйнакске. – напомнил Евпсихий Алексеевич.

– Ну вот, да, в Буйнакске. Тогда террористы использовали гексоген, как нам сообщили следственные органы, и целью террористов было запугать население страны, показать, что они здесь хозяева, а не кремлёвские ротозеи. Тогда у них не получилось добиться своего, но, возможно, что они не отчаялись и вновь принялись за старое. А вот уж каким способом они наш дом взорвали – об этом следственные органы нас вряд ли уведомят. Тебе-то, Евпсихий Алексеевич, точно станет легче, если ты про всё проведаешь раньше всех?..

– Вы, Лев Моисеевич, кажется сути произошедшего не понимаете.

– Да вот что ещё за суть?

– Одно дело, когда гадят террористы, идейные безумцы там какие-нибудь. Это ситуация, порождённая стихийным мышлением, её трудно предсказать и проанализировать. Совсем другое дело – когда кто-то из своих, из жильцов дома пакостит… Из чувства мести, скажем, или от недалёкости ума: когда всего-то хочется навредить своему соседу сверху, а в результате трещит по швам весь дом!.. Если мы разберёмся, кто виноват, то снимем груз ответственности с себя. Я к тому и клоню на всецелое и скорое разбирательство, чтоб за собой вины не знать. Как-то ведь надо с чистой совестью предстоять на Страшном Суде.

– Ты уж и до Страшного Суда добрался?

– Непременно должно быть что-то вроде Страшного Суда. Уж поверьте, что я всегда к атеизму относился со снисходительным пониманием, а сейчас деваться некуда: вижу, что заблуждался, был не прав!

– Ну, если только так. Тут я тебя понимаю, Евпсихий Алексеевич. Пожалуй, соглашусь.

– Впрочем, и несчастный случай нельзя исключать. – немного призадумавшись, сказал Евпсихий Алексеевич. – Мало ли кто из жильцов хранил у себя дома про запас нечто взрывчатое. Тут ведь только случайно спичку поднеси – оно и бабахнет. Народ у нас безответственный.

– Народ безответственный – это точно. Иному деятелю и умереть – раз плюнуть!

Крыса опять иронично фыркнула, но уже прикрыв морду лапами, делая вид, что она тут не при чём.

– Но ведь могла и сверху бомба упасть на наш дом… Разве нет?.. – наконец-то нашла в себе силы заговорить Катенька, с достаточной серьёзностью выслушав рассуждения двух мужчин.

Лев Моисеевич невольно направил взгляд вверх, тяжело сглотнул и поскрёб пальцами себе шею, как будто чувствуя на ней крепкую удавку. На мгновение дёрнулись и посинели подагрические ступни ног Льва Моисеевича, что вынудило Евпсихия Алексеевича с опаской осмотреть свои ступни. Примечательно, что одна нога Евпсихия Алексеевича оказалась босой и неиспорченно розовой, тогда как другая красовалась в вызывающе-великоватом шлёпанце.

– Уж не думаете ли вы, сударыня, что у нас война с Америкой началась?.. – пришёл в себя Лев Моисеевич. – Нет, войну я категорически отрицаю, тут сверху может только метеорит упасть. На землю постоянно из космоса что-нибудь сыпется.

– И самолёт мог упасть… – задумчиво произнесла Катенька. – От нас аэропорт в двадцати километрах находится, вот он и не долетел.

Ступни ног Льва Моисеевича ещё разок дёрнулись, и он с незатейливой стариковской обидой пошлёпал себя по коленям.

– Когда самолёты падают, то неизвестно куда они упадут. А тут власти явно о чём-то догадывались, поэтому и во дворе дома стала собираться всяческая техника: я, например, отчётливо слышал сирены пожарных машин!.. И по громкоговорителю нас о чём-то хотели предупредить, да не успели.

– Ну да, ну да! – с трогательным возбуждением припомнила Катенька. – Евпсихий, ведь вспомни, что когда мы стояли у окна, то слышали голос из громкоговорителя, который нам о чём-то сообщал, о чём-то тревожном!.. Мы только не успели ему внять.

– Ну да, мы не успели. – согласился Евпсихий Алексеевич.

– Власти хотели нас о чём-то предупредить, и даже хотели спасти, но опоздали. Если, конечно, они сами не были замешаны в некоем коварном плане по уничтожению дома… Но это была бы невероятная подлость, я и верить не хочу в возможность такой подлости со стороны властей!!

– Катенька, как ты себя чувствуешь?.. – сложив ладони лодочкой у груди, устремился взглядом Евпсихий Алексеевич к подруге. – Ты ведь слишком взволнована, правда?

– Евпсихий, со мной всё хорошо. Ну, в том смысле хорошо, что со мной ничуть не хуже, чем со всеми вами.

– Главное, что мы наличествуем вместе и соображаем, что к чему. Конечно, в общих чертах соображаем, озадачиваемся каждую минуту по пустякам, но соображаем. Ты посмотри на дело с той стороны, что нам здесь пока ничто не угрожает, здесь довольно-таки тихо и красиво. Мне кажется, что когда я в детстве размышлял о послесмертном существовании, то оно мне мерещилось очень близким к тому, что мы чувствуем сейчас. Только не хватает райского сада. Почему-то райский сад непременно должен быть в мечтах ребёнка о загробной жизни, поскольку цветущие деревья и все эти сладкие фрукты очень любимы детьми, и хочется, чтоб их было много-много, и они были всегда.

Евпсихий Алексеевич восторженно воздел руки и как будто совершил ими магические пассы, отчего тут же и пришёл в счастливое изумление, поскольку все мраморные обелиски, вытянувшиеся за спинами световых тронов, принялись с медитативной медлительностью покрываться искристой древесной корой, обрастать мощными развесистыми ветвями, хвоей, запашистой густой листвой. Постепенно они преобразовались в шероховатые кряжистые дубы, в крепко сбитые высоченные кедры, в стройные клёны, чуть склонённые с утомлённой обаятельной наглостью, в пронзительно-томные яблони, увешанные тучными наливными плодами, в бархатно-нежные кроны таинственных сакур и скромных черёмух, в различные пёстро цветущие садовые деревья, которые и вспомнить было невозможно, которых, верно, никто и никогда до сих пор не видел. Новосозданный сад неспешно заполнялся уютным птичьим щебетом, опоённым безмятежной благодатью; тихие застенчивые букашки лениво перелетали с листика на листик, пребывая в терпеливом изумлении; шустрые белки выныривали на секунду-другую из пушистых еловых лап, чтоб удостовериться, что не они одни оказались пленёнными этаким чудом. Вроде наблюдались и робко порхающие эоны второстепенного небесного значения, от которых, впрочем, толку было немного – сплошной бессознательный восторг.

Преображение пространства вынудило собравшихся опасливо притихнуть, а Евпсихий Алексеевич приложил пальцы ко лбу, унимая лёгкое головокружение и показывая, что вовсе не он стал причиной столь фантастических изысков, что переломы происходящего повинуются движению иных рук и замыслов.

– Вот так и живём – что до смерти, что после – не понимая, откуда и сколько фееричных обстоятельств внезапно нахлынет на нас. – с упрямой подозрительностью изрёк Лев Моисеевич, налюбовавшись на цветущие деревья. – Запросто могло и метеоритом в дом сигануть сверху, а могло и снизу эким-нибудь землетрясением растарабанить. Как говаривала моя бабка, засыпая в трамвае и просыпаясь через два часа на той же остановке, на которой вошла: и вот попробуй тут найди концы у заколдованного круга!..

– Зачем вы опять про всё плохое, про заколдованный круг какой-то?.. Посмотрите, до чего сказочная красота нас окружает, поддайтесь самому первому и невинному влечению сердца, а не потугам желчного умствования. – пробормотал Евпсихий Алексеевич.

– Толку-то от этой красоты.

– Да зачем же во всём искать толк?.. Можно и просто восхищаться.

– Ну, я восхищён. – дохловато улыбнулся Лев Моисеевич. – Как тебе будет угодно, Евпсихий Алексеевич. Ты только скажи, я и в пляс пущусь от радости.

– Да вот вы всё глупости свои… пляс… – насупился Евпсихий Алексеевич.

– Евпсихий, дорогой мой, я тоже не могу восхищаться происходящим, если не понимаю его сути. – беспокойно высказалась Катенька. – Я хочу знать, какую цель имеет всё, что с нами происходит, поскольку никогда не верила в забавную невинность загадок. За каждой загадкой таится хитрость того, кто её загадывает, таится умысел. Демонстрировать белочек на сосне можно сколько угодно, но не для этого же нас убили и поместили сюда?.. Кто-то должен прийти за нами, что-то сказать рациональное и позвать куда-то!

– Куда? – напрягся Евпсихий Алексеевич.

– И я хотела бы знать – куда?.. Вот те, кто придут за нами, пускай нам всё и расскажут.

– Надеюсь, это вы архангелов ждёте?.. – вернулся на мгновение к своей дохловатой улыбке Лев Моисеевич. – А то ведь могут и черти притащиться по вашу душу.

– Да и по вашу тоже могут, Лев Моисеевич, не язвите. – заметил Евпсихий Алексеевич.

– Пускай будут архангелы, мне эмблема не важна. – заверила Катенька. – Просто кто-то должен нам всё объяснить, отметить, как новоприбывших, и, наверное, документы какие-нибудь выдать, а затем указать на дальнейший алгоритм действий. Мы ведь не можем пребывать здесь всю вечность.

– Почему же не можем… очень даже можем… – с бесхитростным вызовом пробормотала крыса. – Иные души тысячелетиями томятся в преисподней, не ведая смысла и срока своего, так называемого, временного заточения. Ибо каждому после смерти должно воздаться по его вере. Как говорится: professions de foi!..

– Что-что ты сказала? – опешил Евпсихий Алексеевич.

– Да ничего такого. Художественное чутьё протискивается, никак не угомонится – не обращайте на него внимания.

– Да как тут внимание не обратишь?.. Никогда не думал, что обычная крыса способна настолько меня удивить.

– Сама себе удивляюсь. А вы, Евпсихий Алексеевич, хотели всё измерять по-старому, по меркам земного бытия?.. Нет, уж так больше не получиться, я уж больше в свой подвал не вернусь.

– А вот очень кстати! – Лев Моисеевич с радостью кивнул на крысу. – У нас, собственно говоря, подвальная жительница имеется, и по природе своей она должна быть весьма любопытной. Про наше будущее она и понятия может не иметь, а вот о прошлом у ней должны быть какие-никакие сведения. Ей ли не знать, что могло быть в тех мешках?

– Это в каких? – покосилась на Льва Моисеевича крыса.

– Да вот дурочкой не прикидывайся. В тех самых, что парни в подвал затаскивали.

– А разве я туда заглядывала? – с нахальным простодушием прищурилась крыса. – Жратвой от мешков не пахло, мне до них и дела не было.

– Но хоть чем-то от них пахло? – спросил Евпсихий Алексеевич.

– Чем-то пахло, да я не разобрала.

– Дырочку, что ли, в мешке проковыряла бы… полюбопытствовать…

– Друзья мои. – с озорной строгостью осмотрела собравшихся крыса. – Мы же взрослые люди и понимаем, что нельзя узнать того, о чём узнать ниоткуда. Если из кастрюли с борщом пахнет борщом, то мы только потому уверены в своём знании, что нам ещё в раннем детстве рассказали, что вот в этой кастрюльке варится борщ, и разрешили к нему принюхаться. Если б мне когда-нибудь сообщили, чем пахнет динамит, то я наверняка запомнила бы это запах, и моментально среагировала бы на мешки. Попросту говоря, удрала бы из этого подвала куда подальше.

– Ну да… Это верно, что крысы всегда бегут с тонущего корабля. – съязвил Лев Моисеевич.

– И это лучше, чем внезапно помереть, и очутиться неизвестно где и неизвестно зачем.

Одна из белок, хлопотливо соскочила с пушистой ветки на спинку шестого трона, где находилось неподвижное тело, старательно обнюхала его затылок, даже дотянулась до уха, пощекотав его чуткими усиками, а затем разочарованно закрякала по-беличьи, обращаясь к подругам в саду: «Вроде похож, а вроде и не похож на того паршивца, что в тверицком бору беличьи дупла разорял… Ладно, девки, что было – то было, теперь не нашего ума это дело!..» После чего живо убралась обратно, в кедровые заросли.

Все взрослые растерянно переглянулись, даже крыса озадаченно поморгала глазками, отторгаясь от наваждения.

– Дяди и тёти! – вдруг с аккуратно лопочущей твёрдостью заговорила девочка. – Вы просто ничего не знаете, а бомба взорвала всю нашу землю. И все умерли. Больше никого живого нет.

ВОСКРЕСЕНИЕ 00:03

Взрослые с осторожным участием присмотрелись к девочке, ожидая, о чём ещё она способна возвестить. Но девочка, твёрдо высказавшись, умильно поджала губки и приложила палец к щеке.

– Устами младенцев глаголет истина; Евангелие от Матфея, глава 21, стих 16. – задумчиво сообщила крыса, а, подметив излишне-пристальный недоумённый взгляд Евпсихия Алексеевича, вздохнула: – Кто-то из жильцов отнёс на мусорку книжки и газеты баптистского свойства – видно, разочаровался в западноевропейских религиозных течениях – ну, а мне было очень даже интересно почитать.

Евпсихий Алексеевич с непрояснённым сомнением покачал головой.

– А скажи нам, милая девочка, ты видела чего-нибудь чудесное или слышала, пока была у себя дома? – спросил Лев Моисеевич у ребёнка, не обращая внимания на крысиную риторику.

– Я только слышала много чего, но не всё понимала, потому что я ещё маленькая.

– Это так. – согласился Лев Моисеевич. – Разумеется ты маленькая. Но если ты что-то видела не совсем обычное, то расскажи нам, пожалуйста, потому что ты нас очень удивила своим категоричным заявлением.

– Я всё видела, как обычно, а потом я ничего не видела, потому что я сидела в шкафу. – ответила Улинька.

– Зачем же ты сидела в шкафу? – удивился Евпсихий Алексеевич.

– Затем, что сначала меня ругала мама, а потом проснулся папа и тоже стал меня ругать, и я решила спрятаться в шкаф, чтоб они подумали, что меня нету дома, и перестали ругаться. Я уже так делала однажды, и мне в шкафу очень понравилось. Там сначала было темно-темно и немножко страшно, но я быстро привыкла. Только когда всё вокруг стало громыхать и трещать, я подумала, что мама с папой добрались до шкафа и хотят меня вытащить, но тут я услышала, как мама с папой кричат где-то далеко-далеко от шкафа, и я подумала, что шкаф мог сам попробовать от них убежать. А вот и не тут-то было.

– Но почему ты решила, что вся земля взорвалась и все умерли, если ничего не видела?

– Потому что я испугалась и закрыла глаза, а когда открыла, то уже не было никого, и не было шкафа. Я решила, что раз сама не вылезала из шкафа, то шкаф сломался на кусочки, обиделся и ушёл, оставил меня одну. Тогда я решила, что шкаф не мог просто так взять и сломаться, что его специально сломали, а крепкий шкаф можно сломать только как-нибудь специально подорвав его. Вместе со всей землёй и со всеми людьми. Тогда я опять закрыла глаза, потому что мне было очень-очень страшно, а когда открыла то увидела, что я сижу здесь, и тут сидит тётя Катя с дедушкой Лёвой, и вы тоже тут сидите, дядя Евсисхий… – девочке явно с трудом давалось выговорить самобытное имя Евпсихия Алексеевича. – …дядя Евпсихий.

– Ну, значит, и не переживай, милая девочка, что всю землю взорвали и все умерли. Полным-полно народу осталось жить, они все уже проснулись, потянулись и занялись своими делами.

– А где тогда моя мама? – с трогательной грустью склонила голову на бочок Улинька, выказывая недоверчивость словам Евпсихия Алексеевича.

– Бедный ребёнок. – заблестели глаза у Катеньки. – И почему тебе до сих пор нужны эти злые люди, которые приносили тебе столько страданий?.. Даже смотреть на тебя жалко, ты и одета как замарашка какая-нибудь, а ведь ты очень красивая девочка, и очень добрый ребёнок!.. Ну вот почему тебе достались такие отвратительные родители??

Улинька озадаченно пожала плечами.

– Брось, Катенька, не надо сейчас об этом говорить. – попросил Евпсихий Алексеевич. – Родителей не выбирают.

– Да понятно, что не выбирают, но всё это очень жестоко!.. очень жестоко!..

Улинька совсем не откликнулась на тему жестокости мамы и папы, а сосредоточилась на настоящих чрезвычайных необыкновенностях, вдумчиво нашёптывая про себя запомнившиеся имена людей, ставших ей такими близкими – дедушка Лёва, тётя Катя – и конечно запуталась на Евпсихии.

– А как тебя зовут? – с неожиданной игривой подозрительностью девочка ткнула пальцем в крысу.

– Меня?? – на секунду опешила крыса.

– Конечно тебя. Когда со всеми знакомятся, то надо обязательно представляться по имени.

– Вообще-то меня зовут настолько странно, что и представляться не имеет смысла. Но для вас я могу зваться Марусей. Да-да, зовите меня Марусей, я буду очень рада.

– Крыса Маруся! – весело прихлопнула в ладоши Улинька.

Взрослые тоже развеселились такому занятному известию, и согласились прозывать крысу Марусей. Хотя, Лев Моисеевич и проворчал что-то про неуместность в данных обстоятельствах поддаваться всяческому детскому баловству. Тогда Евпсихий Алексеевич спросил, уж не считает ли Лев Моисеевич крысу каким-то второстепенным существом, недостойным носить человеческое имя?.. Лев Моисеевич мягко огрызнулся, сказав, что он совсем так не считает, что можете хоть всё дубы тут вокруг прозывать человеческими именами.

– Знакомьтесь: дуб Коля! – тут же принялась баловаться Улинька, указывая пальцем на ближайшее дерево и миловидно улыбаясь, но Евпсихий Алексеевич осторожным осудительным взглядом пресёк эту забаву, действительно неуместную при данных обстоятельствах.

– Интересно, а где остальные жильцы нашего дома?.. Либо они остались живыми и их извлекли из-под обломков, либо они все попали в ад?.. – удивившись суровости своей внезапной догадки, произнесла Катенька.

– Ещё бы нам убедиться, что мы сами не в аду. – пробурчал Лев Моисеевич. – Как говаривала моя бабка, расплачиваясь со стоматологом за вставную челюсть: когда слишком хорошо – это тоже плохо!..

– Катенька, да разве ты окончательно отделила себя от живых?.. – удивлённо развёл руками Евпсихий Алексеевич. – Нет, разумеется, я не сомневаюсь, что реальность нашего существования несколько изменилась, возможно, что и значительно изменилась, но мы ведь – некоторым образом – выглядим живыми. Некоторым образом, мы являемся особями, сохранившими разум и человеческие телеса.

– Евпсихий, ты придираешься к словам, а я всё-таки побеспокоилась не о нас, а о прочих жильцах дома… Вот, скажем, бабулька Полина Юрьевна – где она сейчас?..

– Не удивлюсь, если Полину Юрьевну сейчас черти жарят. – усмехнулся Лев Моисеевич. – За язык её неугомонный.

– Ох чья бы корова, Лев Моисеевич, мычала! – покачал головой Евпсихий Алексеевич, а Катенька и крыса Маруся улыбнулись, заметив, как старик зарделся.

– Одно дело – доносить информацию до органов правопорядка, а другое дело – сплетничать. – конфузливо пробормотал Лев Моисеевич. – Да отстаньте вы от меня со своей Полиной Юрьевной, я пошутил. Никому я зла не желаю, и в чертей не верю. Уж если и есть какой-нибудь ад, то с однозначно индивидуальным подходом к каждому клиенту, сочетая кнут и пряник.

– Ну, это тогда получается слишком просто, будто и на земле. – не согласилась Катенька. – Это тогда неинтересно. Всё-таки хочется, чтоб при соблюдение дуализма (как вы верно выразились, Лев Моисеевич, про кнут и пряник), имелись чёткие обязанности того, кто отвечает за кнут и того, кто отвечает за пряник. Хотя бы таким манером, как учит зороастризм.

– То есть, ты, Катенька, выступаешь за категорическое противопоставление светлого и тёмного?.. – уточнил Евпсихий Алексеевич.

– Да, пускай свет и добро постоянно враждуют с собой, при этом сохраняя равноценность и полезность.

– Ох уж этот Ницше, Заратуштра… – проворчал Лев Моисеевич. – Умному человеку жить легко, он если и не увидит чего-нибудь нужного напрямую, то разберёт через призму экого-нибудь супрематизма. Увидит и успокоится. Или книжку напишет. А вот негодяи начитаются умных книжек, разберут в них сплошной вред и начнут людей в печах сжигать.

– Я совсем не про Ницше хочу сказать, а про другую книгу; я про главную книгу, обучающую зороастризму, прозываемую Авестой. Она не может учить сжигать в печах людей, она просто разъясняет, что есть неукротимые потребности воздействия зла в ответ на силы добра, и наоборот. А уж каким образом человек это воспримет и зачем ему надо всё это воспринимать – это его личное дело; пускай только помнит, что за всякой живой плотью на земле есть кому внимательно наблюдать. Духи света и духи зла постоянно враждуют между собой, но равноправны и имеют абсолютно одинаковые иерархии во главе которых стоят Ахурамазда – так называемый господь премудрый, творящий мир усилием доброй мысли – и Анго-Майнью – дух, вносящий в космическую упорядоченность полезный, но злобный хаос.

– Погоди, Катенька, разве зороастризм не учит, что когда-нибудь Ахурамазда победит Анго-Майнью и учинит над ним скорый суд?.. Дуализму будет положен конец. – заметил Евпсихий Алексеевич.

– Вот это вечное ваше «когда-нибудь» определённо намекает, что такого не будет никогда.

– Не захламляйте мозги. – чуть скучая, посоветовала крыса Маруся. – Не чересчур ли избыточно количество всяческих божков и чертей, которыми вы зачем-то запутываете и запугиваете сознание?.. Не в меру доверчивый человек побоится на улицу лишний раз выходить, поскольку на любую замеченную странность или случайное паскудство будет сраться с испуга. Уж лучше всегда иметь под рукой доподлинный список всех чертей с их обязанностями и зонами ответственности. Уж лучше точно знать, на какой случай какого чёрта приспособить.

– И ещё желательно не привязываться надолго ни к какому чёрту. – усмехнулся Лев Моисеевич. – Поиграл – и хватит.

– Это, конечно, так, это сродни закону творчества. – витиевато помахала лапкой крыса. – Он совершенен и неизменен: взял что-нибудь у одного, попользуйся и отдай другому.

– Мама говорила, что черти обязательно меня с собой заберут, когда конец света настанет. А они вот не забрали. – с некоторой хитрющей радостью пролопотала Улинька и прихлопнула в ладоши.

– Бедный ребёнок! – расчувствовалась Катенька. – Не бойся, ради Бога, мы тебя никаким чертям не отдадим. Хватит с тебя твоих родителей.

– А теперь давай-ка, выкладывай нам в общих чертах! – попросил Лев Моисеевич крысу.

– Чего вам выкладывать?

– Вот всех этих чертей, про которых знаешь. По списку.

– А! да легко! – и крыса Маруся принялась излагать требуемое, чуть ли не с удовольствием открывая в себе захламление из напыщенных имён и функциональных принадлежностей. – По сути, у нас имеются что-то вроде нескольких армий из чертей, во главе которых возвышаются стержневые ангелы зла, и для каждой армии выравнено чёткое направление. Есть черти, которые подчиняются Вельзевулу, и они ответственны за грешников, молящихся всяческим идолам и ложным богам. (Полагаю, Лев Моисеевич, что это не те черти, которые вас допекали, даже если вы по молодости захаживали в мавзолей к Ленину.) Есть черти неоправданной безудержной лжи, и правит ими ангел Астарот, для которых главной задачей является претворение в мир обмана и плутовства, поощрение фальшивых оракулов и фейковых пророков, имитация чудес и спасительных оздоровлений, утверждение повсеместного вранья и воровства, как единственного способа прожить счастливо. (Думаю, и этих чертей, Лев Моисеевич, вы не часто встречали, поскольку не выглядите слишком счастливым человеком.) За учинение неправедного суда на земле отвечает армия под руководством Асмодея, и они же всячески стремятся поднапакостить тем, кто жаждет справедливости, и отомстить тем, кто раскрывает всю их подноготную.

– Сдаётся мне, что и этих чертей я мог видеть только мельком. – поднапрягся Лев Моисеевич, упреждая нахальные намёки Евпсихия Алексеевича.

– Ну, допустим. – не захотела спорить крыса Маруся. – Ангел Меририм правит чертями совсем ничтожного количества – всего-то четырьмя, и мы их нередко путаем с четырьмя всадниками апокалипсиса – но несчастий от этих четырёх куда больше, чем от всех прочих армий, взятых вместе. Бури, ураганы, землетрясения, эпидемии болезней и массовых безумств – вот что сеют эти черти, и им совершенно всё равно, когда и где чинить свои расправы. Близка к ним армия из чертей-фурий, растравляющих людей на взаимную ненависть, опутывающих мир цепью из кровавых войн, жестоких казней, пыток и нравственных мучений. И правит ими ангел Абаддон.

– Абба-бабба-дон! – с задумчивым напевом произнесла Улинька, понимая доклад крысы, как непонятную затянувшуюся игру.

– Про чертей из армии Мамона всякий из людей расскажет лучше моего, поскольку всякому известно чувство алчности, скупости и предательства ради наживы.

– Так уж и всем! – возмутился Евпсихий Алексеевич.

– Эй, приятельница, полегче на поворотах! – шутливо щёлкнула зубами Катенька.

– Тогда, чтоб больше никого не смущать, закончу свой список чертями из армии Велиала. – несколько раздосадованно сообщила крыса. – Актёры, игроки, художники и отчаянные путешественники – вот, кто крепко подчинён влиянию этих чертей; и уж тут, Евпсихий Алексеевич, сами догадывайтесь, кого бы я могла иметь в виду, если б была чуть более нахальной.

– Ну, нахальства-то в тебе с избытком. С ног до головы в нахальстве, да вдобавок хвостик. – улыбнулся Евпсихий Алексеевич.

Крыса с удовольствием хмыкнула, правда, несколько скептически налюбовавшись на свой дёрнувшийся хвост.

– Не понимаю, откуда ты взяла этот список. – проявил догматическое упрямство Лев Моисеевич. – Про Вельзевулов и Абаддонов я и сам могу нарассказывать мифологической чепухи, тут особых секретов нет. Я ещё, когда в кочегарке работал при деревообрабатывающем предприятии, имел в начальниках бригадира дядю Колю, и вот он-то был сущим поборником Вельзевула. Помню, однажды, в день зарплаты, он дождался, когда деньги из банка привезут и у кассы очередь выстроится, а сам пришёл с горящим факелом. «Послушайте меня, – говорит. – граждане трудящиеся!.. Всё, что вы тут затеяли, это, ни больше ни меньше, как проявление меркантильности и алчности, и оно меня оскорбляет, поскольку я есть личность. И я не позволю вам поклоняться ничтожной бумажке с денежными знаками, ныне я вас от порабощения спасу!..» И чуть было всю бухгалтерию не поджёг вместе с кассой и людьми, благо его скрутили по-быстрому и увезли в лечебницу.

– Вот тебе и дядя Коля – улыбнулся Евпсихий Алексеевич.

– В целом строгий был человек. Требовательный. И к себе и к другим.

– Марусенька, все вышеперечисленные черти очень понятны и орудуют конкретно на земле. – заметила Катенька. – Их основная задача – во всяком случае, я так её понимаю – подталкивать живую душу к порогу смерти в виде гарантированного греховного сосуда, обречённого на вечные муки. Про чертей, орудующих непосредственно в чаду Тартарара – я так понимаю – тебе сообщить доподлинно нечего?..

– Живой может сообщить только о том, с чем ему довелось столкнуться при жизни. Никто не ведает, с чем он столкнётся после смерти. – вздохнула крыса. – Впрочем, если взять нас для примера, то мы сейчас по-прежнему странно живы, хотя наверняка и умерли, и не можем понять, зачем мы живы после смерти и что мы можем по этому поводу сказать. Хоть бы кто разъяснил, зачем понадобилось применить к нам столь драматический акт гибели.

– Чтоб он послужил переходным этапом от одной формы жизни к другой – торжественно предположил Евпсихий Алексеевич.

Улинька подняла пальчик вверх и, плавно покачивая головой, неуклюже продекламировала:

– «Тили-дон, тили-дон: загорелся Абаддон!.. Три часа его тушили – воду на макушку лили! Чтоб остался он живой – в тазик сунули с водой!.. Только пшикнул Абаддон – и ушёл из жизни вон!..»

Взрослые мягким смехом отметили талант девочки.

– Молодец Улинька! – похвалила девочку Катенька. – Вот вырастешь, станешь сочинять красивые стихи и все тебя будут любить!

– Теперь не вырасту. – сказала Улинька, даже чуть осуждающе покосившись на Катеньку.

«Бедный ребёнок!» – тут же сострадательно пересеклись взгляды Евпсихия Алексеевича и Катеньки.

– Я так понимаю, мы сошлись на мнении, что всё ещё продолжаем некоторым образом жить. – прилипчиво выговорил Лев Моисеевич. – Некоторым образом умерли, но от самих себя никуда не делись. Как говаривала моя бабка, выходя из общественного туалета на вокзале: в историю можно попасть, а можно и вляпаться!..

Звуки размеренно хлопающих крыльев донеслись из пространства, и через минуту, на ветви деревьев, что покрепче, с ленивым изяществом опустились здоровенные диковинные птицы. Утончённые женские головки, декорированные венценосными диадемами, украшали мощные, покрытые странными бесцветно-пёстрыми перьями птичьи фигуры, а розовато-бледные лапки выглядели как кисти человеческих рук с одинаково длинными цепкими пальцами. Птицы немного попереминались с подчёркнутой учтивостью, словно ожидая наиболее благоговейного внимания публики, и запели журчащими, ловко выстроенными в унисон друг к другу, голосами чародейную русалочью песню:

«Шивда винза каланда миногама!

Ийда якуталима батама!

Копоцо копоцам копоцама!

Ио иа цок! Ио иа цок!..

Пинцо-пинцо дынза отолда!

Зокатам-зосцома шолмалда-шолда!

Боцопо хондыремо: бо-цопо! бо-цопо!

Рухадо рында галемо: цолк-цолк!..

Шоно, шоно, шоно!!!!

Пинцо, пирцо, пинцо!!!!»

Навязчивые прилипчивые огоньки мерцающе-голубого цвета шустро засновали по арене, сталкиваясь друг с другом, схлёстываясь, запрыгивая в общие кучки и суматошливо рассыпаясь врозь. И при каждом столкновении, с игривой сердитой серьёзностью, они извлекали звуки в которых угадывался либо хлипкий плач неприкаянных погубленных душ, либо сумятица приглушённого ладонями истеричного смеха. Как только пение птиц достигло финальной строчки и резко оборвалось, огоньки вытянулись динамично вибрирующими змейками, стремительно сплотились в единый вихрь, затмивший на мгновение всю арену, чтоб затем чудесно её преобразовать. Арена превратилась в огромное фарфоровое блюдо молочно-белого цвета с катающимся по окаёмке ароматно-перламутровым яблоком.

– Смотрите, это ведь не иначе, как яблоко, сорванное с Древа Познания. – восторженно провещал Евпсихий Алексеевич. – Очевидно, что это оно. Друзья, у меня теперь нет ни капельки сомнений, что мы попали в Эдем.

– Думаешь, вот так и выглядит рай?.. – усомнилась Катенька.

– Ну, какая-то захолустная частичка рая. Малая толика эмпиреи.

– Эмпиреи – это пристанище для ангелов… – напомнила Катенька. – Превратиться в ангелов нам точно не светит.

– Отчего же? – Евпсихий Алексеевич захотел немножко подразнить Катеньку. – Тебе бы очень подошли крылышки.

– А вот тебе не очень. – отрезала Катенька. – Да и не чувствуется, чтоб у нас прорезались какие-нибудь крылья, даже самого захирелого толка. И одеты мы по-прежнему во всё земное, хотя, если бы мы точно находились в раю, то нам подошла бы райская нагота с листочками стыдливости.

– Нагота подошла бы, да не всякому. – не без ворчливой скабрёзности сощурился Лев Моисеевич, но бросил взгляд на Улиньку, с очаровательной непосредственностью наблюдающую за катающимся яблоком, и решил не углубляться в концепции эротического свойства. – А в раю возможна перманентная обнажённость души, но не плоти.

– С обнажённостью душ, не сомневаюсь, у нас как раз всё в порядке. – сказала крыса Маруся. – Разговариваем так, словно тыщу лет друг друга знаем и никаких тайн не удерживаем.

– У меня и нет особых тайн. – буркнул Лев Моисеевич. – Я перед людьми завсегда был чист и откровенен.

– Вот точно, что Лев Моисеевич у нас в ангелы всю жизнь готовился! – расхохотался Евпсихий Алексеевич. – Может быть, уже и стал ангелом, только не догадывается. Вы попробуйте, Лев Моисеевич, не сидите на месте: поёрзайте там как-нибудь, поколыхайтесь. Может, вы и без крыльев способны возлетать?..

– Не глумись, сосед, это тебе не идёт. – проворчал Лев Моисеевич, но, кажется, с лёгким рвением и безуспешно пошевелил задом, пробуя незаметно подпрыгнуть.

– Смотрите, тёти-птички улетают! – воскликнула Улинька и восторженно замахала ручонками, показывая, как здорово получается у птиц летать.

Действительно, диковинные птицы сорвались с деревьев райских кущ и отправились в высь столь же неожиданно, как и прилетели, оставляя после себя на поверхности арены, превращённой в блюдо, холодные долговязые тени, словно пятна неисповедимой древности. Беличьи усатые морды, преисполненные чуть комичной грусти, выглядывали из хвойных ветвей и пробовали что-то щебетать, подражая русалочьему пению, но никак не могли ни понять друг друга, ни скликнуться.

– А в ангелов вы тоже особо не верите, Лев Моисеевич? – не без подковырки спросила Катенька.

– А вот в ангелов, Катенька, я очень даже верю. Мне, знаете, и при жизни встречались люди, которых можно было бы запросто причислить к ангельскому чину. Причём некоторые жили себе какой-то отведённый срок в беспричинном беспутстве и разгильдяйстве, а потом вдруг преображались, брались за ум, становились вполне себе отзывчивыми людьми.

– Разве отзывчивость достойна того, чтоб награждаться ангельским чином?..

– Возможно, только она и достойна. Копейкой помочь ближнему всякий может, даже если и нехотя, а вот выслушать и понять – это не всякому дано. А вот понять и найти утешительных слов – это и вовсе дар Божий.

– Людям свойственно меняться, что в лучшую сторону, что в худшую… – вздохнула Катенька. – Иногда и вся жизнь человеческая смотрится, как карусель, а за что-то конкретное зацепиться невозможно. Кажется, и злым был человек когда-то, но затем стал дурак-дураком, так что и обижаться на него невозможно.

– На это есть научное предположение, что каждые семь лет человек изменяется на молекулярном уровне. – сообщил Евпсихий Алексеевич. – Если по сути говорить, то закрывается один гештальт, чтоб раскрыть новый. Разумеется, не все аномалии из прошлого списка действий блокируются напрочь, но те, что сохраняются, воспринимаются гораздо проще, и решаются, как несложное уравнение. А затем остаются глубоко внутри совести, вроде скелетов, запертых в шкаф, до которых уже нет никому дела.

– А если кто посторонний откроет этот шкаф? – поинтересовалась крыса.

– Ну, откроет и откроет. Посмотрит, испугается и закроет. У постороннего точно такой же шкаф имеется, собственно говоря. Со своими скелетами.

Улинька живо среагировала на упоминание шкафа и залопотала про немыслимое множество вещей, с которыми она сталкивалась у себя, в шкафу, где была вынуждена прятаться и коротать время, выдумывая для каждой странной вещи дополнительную странность. Взрослые очень внимательно её выслушали и немного повспоминали о своих удивительных вещах, спрятанных в шкафах. Лев Моисеевич, например, вспомнил, что у него хранится патефон и дюжина граммофонных пластинок, и если иногда соседям доводится слышать из квартиры Льва Моисеевича хрипловатые заикающиеся песнопения – так это всего лишь работающий патефон.

– Коль скоро некоторым людям и даровано после смерти превращаться в ангелов, то прежде всего это касается детей. – высказалась Катенька, потворствуя внезапной сентиментальности. – А вот с нами, думаю, приключилось всё чуточку сложней: наши тела либо перешли в особое молекулярное состояние, либо только мозги продолжают работать и фонтанировать мыслями, тогда как прочие физиологические концепции исчезли за ненадобностью. Интересно, а никому не приходит на мысль, что мы испытываем не саму смерть (точнее говоря, не последствия смерти), а предсмертные переживания, когда при недостатке кислорода и повышенного выделения эндоморфинов, регулирующих болезненные чувства, развиваются особого рода галлюцинации?..

– Ты хочешь сказать, что вот это всё нам мерещится? – задумался Евпсихий Алексеевич.

– Ну, если не всем одновременно, то кому-то одному из нас. Тому, кто ещё не умер, а бредит в предсмертном состоянии, и мы лишь причудливая игра его воображения.

– Нет уж, я не галлюцинация, это точно. – несколько обиженно заявил Лев Моисеевич.

– А по мне, так можно побыть и галлюцинацией. – заявила крыса. – Всё лучше, чем помереть внезапно, а затем подвергнуться какому-нибудь вселенскому эксперименту, какой-нибудь каверзной инкарнации, вернуться к жизни и существовать чем-то вроде земляного червя: просто копошиться в своём обывательском компосте.

– И у земляного червя есть свобода воли. – заметил Евпсихий Алексеевич. – Просто она ограничена естественными возможностями земляного червя.

– Ты это серьёзно, Евпсихий?.. Мне думается, свобода воли даруется лишь тому, кто способен различить правильный выбор от случайного направления. – возразила Катенька. – Если перед тобой все двери заперты, и лишь позади остаётся открытый длинный коридор, значит ты пребываешь вне правил, ты не свободен.

– Почему же?.. – недоумённо воскликнул Евпсихий Алексеевич. – Это означает, что ты можешь взяться за совершение преступлений, взламывая одну дверь за другой. Но – осознанно или не осознанно – ты ищешь себе и наказания за содеянное, понимая, что безнаказанность замкнёт тебя в тупике или отправит назад. Это и есть свобода воли.

– Нет, если ты дошёл до конца коридора и увидел, что перед тобой все двери заперты, значит, ты опять попал не туда, куда тебе надо, и ты можешь вернуться назад, пробуя отыскать другой коридор. – обнаружила в себе философскую смекалку крыса Маруся и озорно хихикнула.

– Другого коридора может и не быть. – чуть ли не в голос заявили Катенька и Евпсихий Алексеевич.

– Но ведь важно пробовать, а не стоять на месте.

– Земляной червь так и делает! – подловил Евпсихий Алексеевич крысу. – Он никогда не останавливается, он всегда куда-то лезет и чего-то ищет. То, что ты называешь копошением в обывательском компосте – и есть проявление свободы воли.

– Да точно ли червь понимает, куда он хочет попасть?.. Понимает ли он, что чаще всего попадает впросак?..

– Так ведь это и всех нас касается, кто наделён, так называемым, разумом. Куда только не попадёшь сдуру или спьяну. Особенно если тебя ангелы уносят несколько непрезентабельного вида. С галлюцинациями ещё можно хоть как-то договориться, а вот с передозировкой барбитуратов… Не знаю, не знаю.

Яблоко на блюде на секундочку притормозило, а затем принялось не просто старательно катиться по краю, а выписывать витиеватые восьмёрки.

– Это не случайно, это оно нам что-то в цифровом эквиваленте сказать хочет. – присмотрелась Катенька.

– Тогда бы оно шестёрки выписывало. – пошутил Евпсихий Алексеевич. – Жаль, слабы мы в математике и не знаем, можно ли собрать из восьмёрок число, способное расчленить себя на 666.

– А папа говорил, что они с мамой из-за меня попали впросак, когда я родилась, потому что у меня ума совсем нет, а одни выкрутасы. – Улинька попробовала пальчиком нарисовать в воздухе яблочную восьмёрку, но у ней ничего не получилось, отчего девочка вовсе не расстроилась. – Хорошо было бы дотянуться и скушать это яблоко, оно должно быть очень-очень вкусным.

Взрослые тягостно вздохнули.

– Ну, ладно, девочки и мальчики, не имейте привычки стучать в запертую дверь более получаса. – с видом знатока сообщил Лев Моисеевич. – Как говаривала моя бабка, отыскивая на улице пустой кошелёк: кто дал тебе говна – тот пускай даст и ложку!.. Вот я расскажу вам один случай, как один гражданин попал в выдающийся впросак: там была целая трагикомедия. Это всё давно произошло, мы тогда ещё из пацанского возраста не выросли и баловались почём зря. Бывало, что целое лето по улицам гонялись с утра до вечера, всякую придурь привечали. И вот там, где мы жили, на конце нашего района, была железнодорожная ветка, которая неизвестно где начиналась и вела к секретным военным складам. Километров пять, наверное, до них было, а то и побольше. Ну, и несколько тупиковых разветвлений было у этой ветки, и вот в одном тупике мы обнаружили тележку – ручную такую дрезину. И начали на ней гонять по рельсам, а нас трое было: я, Ванятка один такой, и ещё паренёк с соседнего двора, а имя я его позабыл. И забавлялись надо сказать очень долго, и никто из взрослых нас не приметил за этой забавой, не заругал. Но вот оси у дрезины были уже раздрыганы, и колёса частенько слетали с рельс, и таким образом одна авария поспевала за другой. Ванятка с тем пареньком из соседнего двора уже и лбами успели столкнуться очень так капитально. Да и не один раз, надо правду сказать. Вижу, у Ванятки шишка уродилась с мой кулак, а у того паренька что-то фиолетовое на лбу обнаружилось – вроде и ничего весёлого в результате, а нам всё смешно. Но вот тележка вылетела с рельс под откос, и нашим детским силёнкам было её не поднять. Натуральная досада. Да только вот, глядим, что какой-то дядька на военную базу шкондыбает по шпалам. Видно, что из магазина идёт, бухой изрядно. А в авоське у него, наверное, бутылки три-четыре портвейна с хлебной булкой, и селёдочный хвост из газетного свёртка торчит. Мы ему и говорим: дяденька, помоги нам телегу на рельсы затащить, поскольку нам, деткам, ещё не надоело развлекаться. А тот сперва матюкнулся, типа посылая нас по домам, а после присмотрелся и говорит: ништяк, пацаны, я вам помогу, но вы меня до базы на вот этой железнодорожной хрени с ветерком довезёте!.. Ну и вот. Взгромоздили мы телегу на рельсы, дядьку на неё посадили, все дела разогнали как следует, чтоб скорость поприличней была – и пооооехали!.. Дядька доволен до невозможности. Телега едет, колёса на стыках постукивают. Весна как раз была вроде. Дядька песни орёт. Даже земля принялась вращаться чуть быстрей обычного, а с небес подуло ветерком, укрепляющим предчувствие светлого будущего. Эйфория, надо сказать, достойная пера поэта!.. Но вдруг одно колесо с дрезины напрочь слетает, а за ним и ещё одно, и, конечно, без двух колёс положительное движение вперёд стало невозможным. На полном ходу эта телега, вместе с нами, дяденькой и евонной авоськой, отправилась на встречу с матушкой землёй, а правду сказать: полетела прямёхонько в дренажную канаву!! Такой вот ёперный театр!.. Мы-то хоть изловчились вовремя соскочить, и вполне себе презентабельный вид сохранили, не считая синяков. А дядька из канавы еле выполз, осмотрелся, вроде даже отряхнулся зачем-то. На первый взгляд, конечно, он сохранился таким же, каким был прежде, но местами выглядел заметно похуже. Портки у него на заду разодраны. Пиджак в колючках репейника. На кепке что-то вроде собачьего помёта. А ведь, главное, что весь портвейн в авоське побит в осколки!! Целая трагедия, цену которой дядька сразу и осознал, когда различил наши плутоватые морды. Говорит с этакой бархатистой лилейностью, как будто ангельского чина удостоился. «Надо же экая незадача с нами приключилась. – говорит. – Как же это так?..» – «Не знаем, дяденька. – мы ему говорим. – Ежели авария, так что ж теперь.» – «А вы меня не бойтесь, пацаны. – говорит. – Подойдите ко мне поближе, я вам чего сказать хочу.» – «Чего сказать хочешь, дяденька? – спрашиваем. – Докладывай прямо там, где стоишь, мы тебя внимательно слушаем.» – «Нет-нет, это всё секретное дело, а тут кругом шпионы. – говорит дядька, а сам шажок-другой в нашу сторону делает. – Мне вам на ушко это надо сказать.» – «Даже и не знаем, – говорим. – чего хорошего от тебя, дяденька, ожидать… Видно, что попал ты теперь впросак и немного неадекватен, а нам боязно!» – «Ну, вот правильно, что вам боязно, я теперь этого впросака и вам преподам! погодите-ка минутку, не убегайте!..» – кинулся к нам мужик, да подскользнулся об селёдочный хвост, неизвестно почему очутившийся у него под ногами, и рухнул обратно в канаву. Мы, понятное дело, успели смекетить, что дело пахнет керосином, заорали какую-то чушь с призывом о помощи и задали стрекача! И правильно сделали. А то бы нас этот дядька догнал и поубивал, наверное, от избытка чувств. Уж слишком он поздно сообразил, что нельзя с ребятнёй связываться. Тем более, когда выпимши. Так-то вот бывало у нас, граждане пассажиры, когда я был маленький. И грустно и смешно – всё рядом!..

Вся компания с удовольствием расхохоталась, разве что девочка Улинька с озадаченно-весёлой мордашкой наблюдала за происходящим и помалкивала.

ВОСКРЕСЕНИЕ 00:04

– Ну, ладно, до сих пор наши разговоры лишь нас и касались, блуждая между прошлым, настоящим и будущем, а вот хотелось бы знать, что этот объект здесь делает? – хорошенько отсмеявшись над собственным рассказом, Лев Моисеевич ткнул пальцем в неподвижное тело на противоположном троне. – Вот он наверняка мёртвым выглядит, особенно на фоне нашей странной компании. Или прикидывается?..

– И мне удивительно. Я ни разу не замечала, чтоб он пошевелился. – сообщила крыса.

– Если это не труп, то какой смысл прикидываться мёртвым? – пожала плечами Катенька. – От нас ему вреда всё равно не будет.

– Возможно, что он не решил для себя доподлинно, будет ему вред от нас или не будет, а на всякий случай прикинулся мёртвым. – сказал Лев Моисеевич. – Возможно, просто трусоват.

– Про трусость я не подумала, а зря.

– Кстати, в природе случается, что животные, обманывая врагов, прикидываются мёртвыми. – отметила крыса. – Тут не столько трусость, сколько инстинкт самосохранения.

– В нашей стране такое поведение и среди людей случается, даже не редкость. – сообщил Евпсихий Алексеевич. – В основном среди интеллигенции, все причуды которой предсказуемы, но иногда и чиновники прикидываются внезапно усопшими, и даже не прочь заглянуть на собственные похороны.

– С чего бы это так?

– Некоторые от конкретного земного правосудия спасаются, чуя приближающийся дамоклов меч, а некоторые ищут спасения от мук совести. Мало ли что на уме свербит из подсознательных глубин и душе покоя не даёт. Например, ощущение дефицита национальной идентичности. Да вот, кстати, царь Александр Второй прикинулся мёртвым, а сам сбежал из столицы, чтоб святости наживать в образе некоего старца Фёдора Кузьмича. Представляете: с одной стороны, грех отцеубийства довлеет, а с другой – девяносто девять процентов немецкой крови мешают ощущать себя полноценным русским императором!..

– Получается, что одного процента русской крови оказалось маловато для царствования, но достаточно для святости?.. – усмехнулся Лев Моисеевич.

– Для поиска святости. Обрёл ли он святость в окончательном итоге? – никому не известно.

Тут девочка тяжело вздохнула и чуть ли не собралась всплакнуть, жалея соседнего дяденьку, который решил остаться совсем-совсем мёртвым и ни с кем не разговаривать.

– Право слово, Улинька, не нужно плакать. – поспешил успокоить девочку Евпсихий Алексеевич. – Дяденька обязательно проснётся и расскажет нам про всё, что ему снилось, и пусть только попробует соврать!..

– Послушайте, а может как-нибудь добраться до него и пошевелить? – задумалась Катенька. – Меня, честно говоря, это тело пугает.

– А вы уверены, Катенька, что сможете слезть со своего трона и спокойно куда-нибудь добраться?.. – проворчал Лев Моисеевич. – Просто попрошу заметить, что мы некоторым образом зависаем в воздушном пространстве, продвигаться по которому возможно лишь способом полёта. А вы нас давеча уверили, что мы не ангелы, и крыльев у нас нет, а я охотно с вами согласился. Я бы сейчас не рискнул покинуть своё место, поскольку оно сохраняет хоть какую-то определённость и прочность.

– Ну, хорошо, а если попробовать швырнуть в него чем-нибудь?

– Чем же?

– Камешком…

– И где же нам взять камешек??

– А у вас в кальсонах ничего не завалялось? – Евпсихий Алексеевич смерил взглядом Льва Моисеевича. – Старичок-то вы дотошный и бережливый.

– Позвольте, я в этих кальсонах укладываюсь спать, а во сне мне набитые карманы ни к чему. – Лев Моисеевич вывернул карманы наизнанку и даже слегка потеребил их, доказывая, что кроме пыльных катышков ничего с собой не притащил в загробные миры.

– Ну, хорошо, а я – как видите – и вовсе без штанов. – слегка смутился Евпсихий Алексеевич. –Что ты скажешь, Катенька?

– У меня ничего нет. – Катенька демонстративно распахнула одеяло, выказывая лёгкую ночную рубашку, не имеющую карманов в принципе.

Крыса Маруся столь же демонстративно взрыхлила себе шёрстку, предвосхищая излишнее любопытство товарищей, но с показательной молчаливостью указала на девочку, точнее на её заношенную, но просторную пижамку.

– Улинька, девочка, пошарь у себя в кармашках, поищи какой-нибудь интересный предмет. – ласково попросила Катенька. – Вдруг да найдёшь.

– У меня предметов может быть и нет. – сказала девочка, принимая очень деловитый, но очень забавный вид. – Может быть у меня есть болтик, который мне папа дал поиграть. Он его завернул в конфетную бумажку и сказал мне, что это конфета, а потом засмеялся, когда я бумажку развернула и увидела, что там болтик. Может быть я его и не выбросила, потому что подумала: мало ли как оно всё повернётся, может быть мне и болтик сгодится!..

– До чего ты умная девочка. Вот нам и сгодился твой болтик. Посмотри в кармашке: ты его никуда не подевала?..

– Сейчас посмотрю. – Улинька старательно запихнула руку в левый карман и пошарила в нём. – Здесь ничего нет.

– Попробуй теперь поискать в правом кармане. Только будь очень осторожна и не оброни его случайно, если найдёшь.

– Хорошо, сейчас посмотрю в правом кармане. – и Улинька с прежней старательностью засунула руку в правый карман, где сразу же обнаружила болтик. – Вот, смотрите, я его не потеряла!..

Взрослые восторженно зааплодировали, однако соображения о дальнейшем ходе действий, поумерили восторги.

– Девочка не докинет болт до покойника, ей силёнок не хватит. – сказал Лев Моисеевич. – Пусть девочка бросит болтик крысе, а та поймает и сама кинет куда нам надо, ей недалеко.

– Позвольте, у меня всё-таки лапки! – возмутилась крыса.

– И что с того, что лапки?

– А то, что у меня нет цепкости, которой обладают человеческие пальцы. Я запросто могу не поймать болтик.

– Это верно. – вздохнули Катенька и Евпсихий Алексеевич.

–Тогда пусть девочка бросит болтик мне. – сообразил Лев Моисеевич. – Я его перекину Катеньке, а Катенька – Евпсихию Алексеевичу.

– А мне надо будет поймать болтик и кинуть в покойника? – тревожно напрягся Евпсихий Алексеевич.

– Если тебе ничто не помешает это сделать, то так оно и будет.

– Евпсихий, не переживай, у тебя всё получится. – подбодрила друга Катенька.

– Я и не переживаю. – буркнул Евпсихий Алексеевич. – Кидайте свой болтик.

– Улинька. – обратилась Катенька к девочке. – Кинь, пожалуйста, свой болтик дедушке Лёве, он с ним поиграет немного, а потом я поиграю, и дядя Евпсихий, а потом мы тебе его отдадим.

– Точно отдадите? – с внезапной суровостью девочка взглянула на женщину. – У меня ведь другого болтика нет, и получается, что я могу остаться ни с чем.

– Мы очень постараемся тебе его отдать. – пообещала Катенька. – Не жадничай, пожалуйста.

– Хорошо. – сказала Улинька и взмахнула рукой по направлению к Льву Моисеевичу, зажимая пальцами болт. – Сделайте ручки лукошком и попробуйте поймать.

– Погоди-погоди… – заволновался Лев Моисеевич. – Давай хотя бы не сразу кидать, а на счёт три… Приготовилась?

– На счёт три, это когда вы скажите один и два, а мне нужно будет бросить?

– Нет, я скажу один-два-три, и тогда ты бросишь.

– Один-два-три… – повторила про себя Улинька, запоминая.

– Что вы ребёнку голову морочите? – рассердилась крыса. – Пусть девочка просто скажет оп! и кинет вам болтик. Не надо запутывать девочку в своих счётах, потому что она едва ли умеет хорошенько считать, да и вы сами тоже запутаетесь, поскольку явно волнуетесь, и возможно, что насчитаете какой-нибудь ерунды, а затем не успеете сосредоточиться на том, чтоб поймать болтик.

– Я очень даже успею сосредоточиться, не надо думать, что я совсем неуклюжий старик.

– Никто так и не думает, Лев Моисеевич. – обласкала взглядом Катенька старика. – Просто имеются очевидные факты всеобщего волнения, из которых вытекает, что Маруся во многом права, и не следует заморачиваться на счёте, когда девочка способна просто крикнуть оп! и бросить вам болтик!.. Улинька, ты сможешь крикнуть оп! настолько громко, чтоб дедушка Лёва тебя расслышал?..

– Я не глухой. – возмутился Лев Моисеевич.

– ОП!!! – неожиданно и очень громко крикнула девочка. – Я могу крикнуть так, а могу и громче. Если у меня получится.

– Я думаю, этого вполне достаточно; Лев Моисеевич тебя хорошо услышал. Правда, Лев Моисеевич?..

– Я не глухой!!

– Отлично, тогда приступим к делу. Улинька, сосредоточься, пожалуйста. Ты должна знать, что совершаешь сейчас очень важное дело. Ты готова?..

– Ага.

– Лев Моисеевич, вы готовы?..

– Не надо задавать мне глупых вопросов. Я всегда ко всему готов. – отрезал Лев Моисеевич.

– Тогда приступайте. – разрешила Катенька.

Девочка поправила на себе пижаму, чтоб выглядеть как можно более представительней в столь важном деле, и взмахнула рукой с болтиком, приготовившись бросить. Лев Моисеевич выставил перед собой руки, растопырив пальцы и собравшись до такой степени напряжённо, что скрипнул зубами. Дождавшись, когда девочка крикнет заветное оп! и бросит болтик, Лев Моисеевич подался всем телом навстречу летящему предмету, и Евпсихию Алексеевичу на минутку показалось, что операция прошла успешно. Но дальше было только хуже. Улинька не слишком уверенно швырнула свой болтик, отчего тот полетел закорючистой дугой, и Льву Моисеевичу нужно было применить максимальный уровень ловкости, чтоб поймать его пальцами правой руки. Болтик был успешно пойман, и такая внезапная сноровка привела старика в истинный восторг: он горделиво посмотрел на товарищей, прицокнул языком и, словно играючи, подбросил болтик вверх, намереваясь тут же его поймать ещё раз и доказать всем, что он невероятно ловок. Болт послушно полетел туда, куда его направили, но очень скоро устремился вниз, причём настолько форсировал скорость падения, что проскользнул мимо суетливо ворочающихся пальцев правой руки Льва Моисеевича, а по запястью левой ударил с чувствительнейшей болью. Лев Моисеевич невольно зажмурился и заскулил, унимая травматическую резь, а вследствие этого прозевал, как болт продолжил своё опасное падение и готов был навсегда исчезнуть в пространстве. Незадачливому старику оставалось только попробовать ногой притормозить это падение и даже попробовать отправить болт вверх, где его поджидали две руки, активно настроившиеся на победу. Но вместо этого нога нервно дёрнулась и совершила импульсивный пинок, отправляя болт в сторону Евпсихия Алексеевича, чего тот, разумеется, никак не ожидал. Заметив, что болтик вырвался из ореола влияния Льва Моисеевича и стремительно летит прямо в него, Евпсихий Алексеевич машинально распахнул рот, желая то ли закричать, то ли крепко дунуть, чтоб отправить болт обратно. Но не тут-то было. Болт, испробовавший пинка от ноги Льва Моисеевича, как выдающийся катализатор, не чувствовал перед собой никаких преград (которых, сказать правду, и не было) и залетел прямёхонько в раскрытый рот Евпсихия Алексеевича.

– Выплюнь! Выплюнь его!.. – в один голос прокричали Катенька и крыса Маруся, а Лев Моисеевич сдавленно захныкал, имитируя как он бы лупил кулаком себе по шее, случись с ним такая оказия.

Но всё это было напрасно, поскольку Евпсихий Алексеевич от неожиданности резко поглупел, не нашёл в себе возможности активировать разумные действия, и болт успешно был проглочен.

– Ну вот как же так это всё произошло? – схватилась за голову Катенька. – Лев Моисеевич, ну что вы наделали?..

– А что я, Катенька?.. Вы сами всё видели, я сделал всё что мог. – развёл руками Лев Моисеевич.

– Зачем вы решили поиграть с болтиком?..

– Я всегда играю с болтиками, когда мне надо дома что-нибудь починить, и у меня всегда прекрасно это получалось.

– А вот сейчас получилось чёрт знает что!.. – Катенька даже состроила кулак, которым бы с радостью треснула по Льву Моисеевичу, но участь друга её волновала больше: – Евпсихий, ты точно съел этот болт??

– Да, Катенька, я его съел. – озадаченно прислушивался к своим внутренностям Евпсихий Алексеевич. – Он с такой весёлой пронырливостью промчался внутрь желудка, что, кажется, лучшего местечка для себя и вообразить не мог.

– И никак теперь не выплюнуть?

– Никак, Катенька… если только методом извлечения рвотных масс…

– Да он тяжеленный болт, уж поверьте мне, он с рвотными массами не вынырнет. – проговорил Лев Моисеевич.

– Заткнитесь, Лев Моисеевич! – с излишней суровостью отчеканила Катенька. – Вы очень умный оказываетесь задним умом, тогда как надо было ум проявлять, когда с болтиком играли.

Лев Моисеевич поднапрягся и замолк.

– Но есть один хороший момент. – задумчиво произнесла крыса. – Желудок Евпсихия Алексеевича не переварит болтика – в этом я могу вас заверить на сто процентов. Даже мой выдающийся желудок отказывается переваривать всяческие железяки. Так что ещё некоторое время болтик Улиньки не покинет внутренностей Евпсихия Алексеевича, а там видно будет.

– Ну вот, дядя Евпсихий съел мой болтик, и теперь наверняка сыт. – поджала губки и пожаловалась самой себе девочка. – А другого-то болтика у меня теперь точно не будет.

– Улинька, мы обязательно подарим тебе тысячу болтов, только ты сейчас помолчи пожалуйста! – с настойчивой ласковостью попросила Катенька.

Улинька задумчиво поднесла пальцы к губам и принялась грызть ноготки.

– Когда Евпсихий Алексеевич сходит по большому (я имею в виду физиологическую нужду), тогда – вероятней всего – болтик и покинет его желудок. Ну, может быть, не с первого раза. Со второго. Или с третьего. – продолжала рассуждать о хороших моментах крыса Маруся.

– Ещё бы быть уверенными, что в нашем новом положении появится потребность сходить по большому. – проворчал Евпсихий Алексеевич. – Вот до сих пор хоть у кого-нибудь такая потребность проявилась?..

Все пожали плечами.

– Возможно, мы до сих пор нервничали, переживая действительность некоторым особым способом, а надо попробовать начинать жить, используя старые проверенные методы. – предположила крыса. – Например, можно хорошенько напугать Евпсихия Алексеевича, после чего он сразу и сходит по большому.

– Не надо меня пугать! – возмутился Евпсихий Алексеевич.

– Я для примера. Я не настаиваю.

На протяжении всего неудавшегося мероприятия, загадочное тело на шестом троне так и не шевельнулось, что ещё больше разозлило и раздразнило собравшихся.

– Я бы кажется и допрыгнуть до него смогла, чтоб тумаков надавать – до того оно меня бесит. Сидит себе и сидит, как ни в чём не бывало. – прошипела Катенька.

– Была бы у меня нога подлинней, я бы его пнул хорошенько, причём без всякой жалости. – сердито заявил Евпсихий Алексеевич, вытягивая свою жилистую, немного кривоватую ногу. – Сидит тут такой, ишьтыподишьты!..

– Евпсихий Алексеевич!.. – преисполненная большой иронии и внезапного чудесного открытия, воскликнула крыса Маруся и указала своей лапкой на ногу Евпсихия Алексеевича. – А что это у вас на ноге?..

– А что это у меня на ноге? – никак не мог сообразить Евпсихий Алексеевич, куда точно указывала крыса.

– А вот у вас шлёпанец на ноге – почему бы вам шлёпанцем не швырнуть, вместо болтика?.. – осведомилась крыса. – Я уж не буду требовать от Кати, чтоб она своими тапками пожертвовала, а вот вам один шлёпанец получается ни к селу ни к городу.

– Действительно, Евпсихий Алексеевич, почему ты сразу не напомнил, что у тебя есть шлёпанец? – с некоторой обидой заговорил Лев Моисеевич, сбрасывая с себя некоторую часть вины за только что происшедшее.

– Я совсем позабыл про него. – удивился Евпсихий Алексеевич, подогнул ногу и снял с неё шлёпанец. – Действительно, им можно швырнуть без всякой жалости.

– Ну вот, значит, можно и шлёпанцем, а тогда зачем нужен был мой болтик?.. – склонив голову на бочок, вздохнула Улинька. – Хотя, конечно, дядя Евпсихий может съесть и шлёпанец, и тогда он встретится внутри дяди Евпсихия с моим болтиком и расскажет, что тут произошло. Может быть, они решат, что их смерть была не напрасна.

– Улинька, твой болтик не умер, он просто решил немного пожить в гостях. – быстро успокоила девочку Катенька. – Но очень вовремя мы обратили внимание на твой шлёпанец, Евпсихий, и я не сомневаюсь, что ты добросишь его куда надо.

– Разве можно во мне сомневаться? – горделиво приосанился Евпсихий Алексеевич.

– Тогда за дело!

– Да. Немедленно.

Евпсихий Алексеевич сперва помахал шлёпанцем, изучая его аэродинамические способности, и убедившись, что таковых предостаточно, тщательно прицелился и швырнул в нужном направлении. «Оп!» – вдогонку шлёпанцу тихо произнесли Катенька, крыса Маруся и даже Лев Моисеевич, но смиренно-изношенный шлёпанец просвистел буквально в миллиметре от склонённой головы неподвижного тела и полетел себе дальше, в сад, прямо в ветви внезапно распустившейся садовой ольхи, где успешно и застрял.

– Это же надо так попасть впросак! – яростно заныл Евпсихий Алексеевич, молотя руками по коленкам и чуть ли не сваливаясь с трона. – Да я у себя дома тапком мух на стене сшибал, а тут видите ли промахнулся!..

– Надо было чуть ниже брать. – с тихим укором сказала крыса.

– Я комаров на лету сшибал – правда, не тапком, а подушкой – и всегда считал себя весьма метким стрелком. Почему же я сейчас промахнулся?..

– Ты слышал, Евпсихий, что тебе Маруся сказала? – напряглась Катенька. – Надо было чуть ниже брать.

– А то я не слышал, что сказала мне Маруся! Конечно, надо было брать чуть ниже!..

– А ты почему-то не взял.

– Да, вот я почему-то не взял, а педагогическая мудрость крысы Маруси вместе со своими дурацкими советами вовремя не подоспела! – съязвил Евпсихий Алексеевич и испустил каскад междометий, удачно подменяющих монолиты ругательств.

– Между прочим, я хотела, как лучше. – обиделась крыса.

– А вот я хотел всем вам пакость учудить, и я, конечно, получаюсь кругом виноватый!.. – попробовал обернуться спиной к собравшимся Евпсихий Алексеевич, но получилось лишь оборотиться боком.

Все почувствовали неловкость от создавшегося положения и рассерженно примолкли.

– Как говаривала моя бабка, заявляясь в день выборов на избирательный участок: не жили хорошо – нечего и начинать!.. – заключил Лев Моисеевич.

Словно бы тонкие трещинки появились на арене-блюде, и яблоко заметно замедлило свой ход, выписывающий восьмёрки, да и сами восьмёрки стали напоминать жирных ленточных червей, лениво связанных друг с другом. Зелёные и спелые цвета садовых деревьев немного пожухли и покрылись чуть заметной паутинкой.

– На что же намекает нам это катающееся яблоко познания? ведь неспроста же оно явилось для нас?.. – оторвался Евпсихий Алексеевич от переживаний и повернулся к Катеньке, ища примиренья. – А вспомни-ка птиц, Катенька, что исполнили для нас весьма странную песню, даже, не романтично-райского содержания, а достаточно экзальтированного, соблазнительного. Если этим пением они хотели нам что-то сообщить, то мы не сумели прислушаться внимательно и понять.

– Кому-то одному надо быть умней всех прочих и относиться ответственно к каждому своему поступку. – ещё немного поворчала Катенька, но она никогда не могла долго сердиться на своего возлюбленного. – Меня и эти трещинки сильно смущают. Блюдце выглядело совершенным в своей чистоте и простоте, а сейчас смотрится, словно обычная никудышная плоть, искорёженная угрызениями совести.

– Да, Катенька, ты это очень верно подметила… про угрызения совести… Но, смотри, что делается дальше!..

А дальше яблоко, со скрежетом усталого поезда, притормозило, немножко поёрзало на месте, извлекая механически-бурчащие скрипы, и выкатилось на середину арены-блюда, где завертелось волчком с жутковатой скоростью, просверливая дырку. Вскоре эта работа была выполнена, яблоко с радостью откатилось на привычный край блюда, где запрыгало резиновым мячиком, а из просверленного отверстия вырвалась вспышка невыносимо притягательного пепельного цвета. Блюдо в мгновение ока серебристо потемнело и сверкнуло липким восковым глянцем, с бережливой робостью шевельнулось, пробуя подвигаться туда-сюда и раскрутиться, мелко затрещало каким-то безопасным электрическим жужжанием и превратилось в почтительно-исцарапанную, быстро крутящуюся граммофонную пластинку. Откуда-то, рядом с пластинкой, прорезалась и патефонная игла на блестяще-вычурном звукоснимателе со звёздочкой мембраны, чтоб с тоскливым шипением и аккуратно запинаясь соприкоснуться со звуковой дорожкой. Яблоко, словно дождалось своего истинного предназначения и запрыгнуло в сад, расположенный за спинами тронов, где поскакало по веткам, догоняя забавно улепётывающих белок. Слегка зацепив одного зверька, яблоко отступало, хвастливо приплясывало и принималось гнаться за следующим, а задетая белка оторопело застывала на месте, расплывалась в блаженной улыбке, удовлетворённо вздрагивала и рассыпалась мягким фейерверком из пушистых рыжих лепестков. Избавившись таким образом от всех белок, яблоко внезапно распахнуло у себя огромный щербатый рот, высунуло красивый гибкий язык, которым плотоядно облизнулось, и проглотило злополучный шлёпанец Евпсихия Алексеевича. Затем оно совершило свой последний прицельно-вертящийся прыжок и распласталось в центре пластинки в виде кроваво-пятнистой этикетки. Профиль мощной мужской головы в парике с буклями нарисовался на этикетке одним росчерком. В тот же миг, поддавшись сокрушительному порыву, с садовых деревьев обвалилась вся листва, хвоя, кора, сучья и плоды, обнажив бледно-сочные стволы, которые с последовательной неспешностью покрылись железобетонным лоском и вытянулись в многометровые трубы регистров концертного органа. Молчаливое шипение пластинки прекратилось и, послушно покорившись моноритмике, заструился бессмысленно-бесконечный двухголосный версет, раздаваясь то громче, то совсем-совсем приглушённо, и иногда прерываемый тихими, словно очень далёкими и протяжно размазанными по небу, раскатами грома.

ВОСКРЕСЕНИЕ 00:05

Несколько минут все молчали, пытаясь сообразить природу происхождения этих органных звуков и сконструировать свои внутренние дополнения к ним, чтоб с большей отзывчивостью и подчёркнутой церемонностью наслаждаться затягивающей музыкой. Лев Моисеевич каждый громовой раскат сопровождал лучистой улыбкой и покачиванием головы, утверждающим всю бессмысленность житейской суеты.

– Что бы сказала по этому поводу ваша бабка? – шёпотом спросил Евпсихий Алексеевич.

– Ну, что-нибудь этакое. – отмолчался Лев Моисеевич, поводя пальцем вокруг темечка.

Но нельзя бесконечно наслаждаться тремя вещами: дневным светом, проникающим сквозь сомкнутые веки, ночной тьмой, уволакивающей в кошмарный сон, и музыкой, не имеющей гениального финала.

– А почему в этой песенке никто не поёт? – несколько неуклюже, но очень вовремя спросила Улинька, сбрасывая чары наваждения. – Если песенке надо быть обязательно хорошей, а не плохой, то её надо обязательно петь.

– Кто бы ещё спел нам песенку, как положено петь при таких обстоятельствах?.. – задумался Евпсихий Алексеевич. – Вряд ли кто-нибудь из нас умеет очень хорошо петь.

– Давайте сегодня буду петь я!.. – предложила девочка.

– Тут надо петь торжественно, Улинька, а не просто абы как. – вздохнула Катенька.

– У меня получится очень торжественно, прямо очень-очень. – пообещала девочка.

– Не думаю, малышка, что тебе надо петь, ты просто можешь всё испортить. – буркнул Лев Моисеевич.

– Ничего я не испорчу! – обиделась девочка. – Да вы только послушайте сперва, а потом говорите, чего я вам испортила.

И девочка, наперекор тягомотному обольщению органа, с напыщенной дурашливостью пропела:

«Было яблоко у нас,

а ещё штиблет и болт.

Если слопать всё за раз –

жахнет заворот кишок!»

Взрослые сперва крайне озадаченно восприняли песенку ребёнка, даже намеревались выговорить крепкую воспитательную нотацию про неуместность именно таких песен, но не смогли не умилиться открытой детской непосредственностью и зааплодировали. Только Лев Моисеевич заметил, что ребёнок вечно всё испортит ненароком, хотя, обижаться на детей ни в коем случае нельзя, ибо таково их предназначение – ломать устои. Лев Моисеевич сказал, что он и сам порой напевает этакую ерунду, о которой стыдно вспоминать.

– Ты молодец, Улинька! не то, что вот эти прошлые птички, которые нагородили огород из бессмысленных пинцо-пинцо-дынз и улетели. – похвалил Евпсихий Алексеевич. – Только растревожили нас зачем-то.

– Разве совсем бессмыслен? – не согласилась крыса Маруся про огород. – Вы же сами, Евпсихий Алексеевич, подозревали, что птицы старались сообщить нам что-то важное, указывающее на полезный алгоритм действий. Просто способ изложения они выбрали несколько магический. Заклинательный. По всей видимости, другим и не владеют.

– Вот тогда и помолчали бы лучше. – поддержала Катенька друга.

– Если мы их не поняли, это не означает, что другие не сумели бы понять. – сказала крыса Маруся. – Полно людей, для которых такие вещи, как магические заклинания – вовсе не пустой звук. Люди вообще склонны верить в колдовство, и иногда эта склонность принимает маниакальные формы.

– Да, ты права, хотя сейчас не так верят в колдовство, как раньше. Я помню повсеместное помешательство на увлечение экстрасенсорикой, когда каждый второй мнил себя целителем и возделывателем магнитных полей, но сейчас в обществе преобладает ироничное отношение к подобным вещам.

– Может, и не преобладает, просто не всякий готов признаться, что он мистик. – заметила Катенька.

– Ну, может быть, может быть… – с сомнением покрутил головой Евпсихий Алексеевич и поразмыслил вслух. – Мне вот припоминаются конец восьмидесятых годов прошлого века и первая половина девяностых – вот уж было время активного общественного бессознания, даже безумия. Воистину наблюдалась благодатная почва для расцветания всяческим кашпировским и религиозным сектам, а тем более традиционным конфессиям – и хорошо, что последние становились прибежищем от всего остального, пытались сумбур в головах приводить хоть в какой-то порядок, пусть даже и лишённый исторической логики, если к нему присматриваться внимательней. Человеческой истории позволительно быть не совершенно логичной; точнее сказать, прошлые времена нам могут без всякой опаски казаться абсурдными и безрассудными – ведь нам в них не жить, нам главное, чтоб настоящее время не было подвластно влиянию безумцев. Мне стали понятными слова, прочитанные когда-то в газете, что кто-то из немцев сказал о периоде фашизма в Германии, как о периоде безумия нации, не способной более ни к чему, кроме безумствования. Так и есть, на сломе системного устройства или в период экономического унижения, люди теряются, перестают верить собственным чувствам, а верят посторонним воплям, обещающим блага либо здесь и сейчас, либо никогда. Люди и так – в большинстве своём – не воспринимают в повседневной жизни общественное бытие в его целостности, живут по принципу «каждый сверчок – знай свой шесток», а когда даже эта мозаика начинает рассыпаться, то невероятно сложно удержаться на краю пропасти.

– Насколько этот внешний процесс рассыпания оправдывает человека в частности и тем более общество, если он приводит к злодейству? – задала риторический вопрос Катенька.

– Незнание законов не освобождает от ответственности. – напомнила крыса Маруся.

– Да-да. – согласился Евпсихий Алексеевич. – Не освобождает.

– Смотрите, дяди и тёти, какую ещё песенку я придумала. – без лишних предупреждений встряла в разговор Улинька, спела свою песню и получила ещё порцию аплодисментов, правда немного прохладных, чем раньше:

«Можно скушать всё на свете:

все болты и все штиблеты!

всех зверей, птиц и жуков –

проглотил и был таков!

Даже можно съесть кастрюлю –

хоть какую, хоть пустую!..

Лишь белиберды ведро

вам не стрескать ни за что!..»

Лев Моисеевич поаплодировал с ворчливой меланхолией и попросил девочку не петь песенок всякий раз, когда вздумается. Лев Моисеевич сказал, что он немного растерян, что он нервически воспринимает всё происходящее, поскольку пожил на свете немало и повидал всякого, а Улинька своим чудаковатым пением мешает сосредоточиться. Улинька пообещала Льву Моисеевичу с этих пор петь только тогда, когда её попросят, но кажется тут же и забыла про своё обещание, поскольку что-то замурлыкала себе под нос.

– Всё, что мы видим, а также всё, что не видим в ситуации, когда мысль опережает чувство, – продолжал тихонечко размышлять вслух Евпсихий Алексеевич. – всё является конвульсивной попыткой наших физических тел вернуть разумное измерение при помощи внешней суррогатной точки сборки, активизирующей ту фазу мысли, что отвечает за осознание сути, именуемой Бог. То есть, мы постоянно жаждем чуда, мы делаем попытку вернуть себе всё, что потеряли или всё, чем нам хочется обладать, при помощи Того, от помощи которого мы всё это как бы и теряем. Не отсюда ли возникает желание уметь творить необычайное своими силами, минуя посредничество Высших Сил?.. Открытие в себе дара целителя, опыты по увеличению человеческого головного мозга, конструирование искусственного разума и отлаженное производство ловушек для разума физического… К чему только не готов приспособиться человек, чтоб быть не таким, каков он есть, но всё напрасно. Для того, чтоб иметь хотя бы внутреннюю гармонию с самим собой, нужно вернуть себе хотя бы иронию над самим собой, не цепляться за каждое действия своей мысли, как за нечто, исполненное сверхважности. И пока мы к этому не вернёмся, деградация энергий и пространств будет только усугубляться, ввергая нас во всё большее рабство, инспирированное извне, инспирированное с целью паразитирования на порабощённой мыслительной энергии людей. Нами будут управлять политические и религиозные шарлатаны.

Крыса Маруся чопорно развела лапами, как бы выказывая своё сожаление о судьбах человечества, но намекая, что ничего другого она от него и не ожидала.

– Да уж, есть кому поизмываться над нашим сознанием. – согласился Лев Моисеевич. –Политтехнологи повсюду работают: что на земле, что в раю, и везде одна и та же схема. Если вам показывают новости – это ещё не значит, что они касаются именно вас. Если вам демонстрируют событие – это не значит, что оно происходит именно так, как его показывают. Частицы говна в черепных коробках приводятся в движение не электромагнитным полем, а информационным. Надо лишь знать все привычки и инстинкты той группы существ, на которую воздействуешь. Если бросить палку собаке, она будет глядеть на эту палку. А если бросить палку льву, то он будет, не отрываясь, смотреть на кидающего. Так-то вот, девочки и мальчики.

– Если по мне, то надо просто жить правильно, и не думать, что кто-то о тебе позаботится больше, чем ты позаботишься сам о себе. – сказала Катенька.

– Слова, слова, слова… жить правильно… – досадливо пробормотал Лев Моисеевич. – Все живут неправильно. У жизни нет никаких правил, есть только уголовный кодекс.

– В точку! – воскликнула крыса Маруся. – Жги, дед!!

– Вот ты про меня говоришь, Евпсихий Алексеевич, будто я невозможный циник и бесцеремонный соглядатай. – не обращая внимания на крысу, поддался течению своих переживаний Лев Моисеевич. – А я ведь не всегда таковым был, я большую часть жизни прожил, как весьма чуткий человек, отзывчивый на всякую печаль и боль. Это вот когда моя жена померла – бабка-то, про которую я всё рассказываю, а вы верно думаете, что она была этакой старой грымзой – я сперва повеситься хотел от горя, поскольку любил её, возможно, что и до безрассудства. Даже верёвку приспособил к балке у нас, в сарае, на даче, а только слышу, как где-то радиоприёмник заработал, и в выпуске новостей передают, что над территорией Украины сбили самолёт и погибло триста человек. «Триста человек, – думаю. – батюшки-святы!..» И ведь летели себе, ни о чём таком мрачном не думали, никто им не сказал, что их самолёт находится в районе, опасном для полётов. Думаю, эти люди даже в страшных фантазиях не предполагали, что по ним могут выстрелить из ракеты, пусть и случайно, а жизнь каждого из них – та самая жизнь, наполненная суетливым счастьем и мелочным ворчанием, вечной любовью и мимолётной ненавистью – вдруг оборвётся за считанные секунды!.. «Нет, – тогда я решил, когда всё вот это про самолёт себе представил. – погожу вешаться, поживу ещё сколько мне уготовано, погляжу, как этот мир окончательно сдуреет.» Это я, конечно, от горя слишком цинично тогда подумал; по правде говоря, нет у меня настолько пессимистичного взгляда на мир и его обитателей. Иных людей даже отчасти боготворю, что не мешает мне регулярно офигевать от того, что они вытворяют. Циником быть не просто.

– Простите, Лев Моисеевич. – смутился Евпсихий Алексеевич. – Я не знал, что вы настолько сильно любили свою жену, и её смерть вас основательно подкосила.

– Да уж ладно…

– Кажется, Лев Моисеевич, говорили, что ваша жена умерла от осложнений после перенесённого гриппа? – осторожно спросила Катенька.

– Чего только не говорили, поскольку так надо было говорить, чтоб сохранять секретность. – чуть помешкав, ответил Лев Моисеевич. – Я ведь и подписку давал, что буду утаивать правду до конца своих дней; и ко мне из соответствующих органов сотрудник приходил и убеждал, чтоб я такую подписку дал, чуть ли не угрожал… А всё потому что померла моя Варвара Мстиславовна от бубонной чумы.

– От чего??

– Да вот от той самой чумы, от которой, кажется, уже лет сто не должен никто умирать, поскольку массовые вакцинации населения и хорошие лекарства должны были победить эту напасть. А вот однако же.

– Тогда давайте договаривайте до конца. – насторожился Евпсихий Алексеевич. – Это был частный случай заражения чумой или произошла небольшая эпидемия, о которой власти запретили упоминать?

– Думаю, что частный. Евпсихий Алексеевич, ты от меня многого требуешь, а мне ведь только сообщили причину смерти, даже не стали вдаваться в подробности, где могла заразиться моя Варенька. Хотя, допрашивали очень тщательно, я чуть ли не каждый день, проведённый с Варенькой в течении последних двух лет, припоминал по минутам. Но, думаю, что в тот раз не случилось эпидемии, всё-таки утаить от общества такую напасть по нынешним временам очень трудно. Если в частном случае происходит утечка болезни, то тут легче сохранить всё в тайне – меня вот заставили замолчать, я и молчал. Чтоб избежать паники среди населения – как мне объяснили, и я подумал, что это вполне резонно.

– Это что-то невероятное… – с трудом пытался поверить в услышанное Евпсихий Алексеевич. – Невозможно в наши дни заразиться бубонной чумой, если ты не имеешь прямого доступа к очагу бактерий!.. А если всё-таки возможно, то тогда призадумаешься, стоит ли лишний раз из дома выходить. Тут уж массовая эпидемия всяко лучше.

– Почему это лучше? – вздрогнула Катенька.

– На миру и смерть красна – как говорится! – ответила вместо Евпсихия Алексеевича крыса Маруся, слишком ненатурально корча трагическую физиономию.

– Ну если так.

– Вот, между прочим, крысы всегда являлись главными переносчиками бубонной чумы. – незамедлил сообщить Евпсихий Алексеевич. – Так что ты тут поосторожней с шутками.

Крыса Маруся нервно поёжилась и что-то кисловато проворчала, но вслух ничего не сказала.

– Вот когда я хочу заболеть, то мама строго-настрого мне этого запрещает и говорит, что не будет меня лечить, и тогда я сразу разохочиваю болеть. – сообщила Улинька. – Мама говорит, что сейчас всё очень дорого стоит, и врачи дорогие, и что меня легче похоронить, чем вылечить.

– Неужели ты никогда не болела?.. Бедный ребёнок!! – возмутилась Катенька.

– Нет, я болела кашлем, а ещё я болела соплями из носа, но чумой я не болела.

Катенька с изящным возмущением покачала головой, запрещая даже думать маленькой девочке о возможности заболеть какой-то дрянью, тем более чумой.

– Интересно, Лев Моисеевич, а мысль о самоубийстве, с тех самых пор, не посещала вас хоть иногда? – подозрительно присмотрелся к старику Евпсихий Алексеевич. – Тем более, в той вызывающе-ритуальной форме, когда и самому хочется убраться из жизни, и захватить с собой пару десятков ни в чём не повинных жертв?..

– Нет, Евпсихий Алексеевич, я, наверное, опять разочарую тебя, но виновник трагедии с нашим домом не я. Честно могу признаться, что на первых порах воображал с удовольствием людоеда, как эпидемия бубонной чумы захватывает всю землю до малейшего уголка и уничтожает всех подряд – поскольку ни в чём не повинных жертв (как ты выражаешься) нет, ибо каждый в чём-нибудь да повинен – а в конце концов я один остаюсь в живых на планете и, потворствуя собственной глупости, провожу весь оставшийся срок, катаясь как сыр в масле. Но эти дурные мечтания дались мне всего лишь от беспредельной тоски. Очень скоро не осталось им места в голове, и я приспособился жить без постоянной внутренней боли и ненависти, поскольку умный человек не может ненавидеть сразу всех, а ненавидит кого-либо конкретно. А у меня конкретного объекта для ненависти не было. Так-то вот.

Лев Моисеевич помолчал, пробуя уловить от слушателей, насколько они прониклись его словами.

– Меня, кажется, и не напугала бы эпидемия бубонной чумы, так же как толком не напугала коронавирусная инфекция. – сказала Катенька. – Вряд ли следует в наше время опасаться инфекционных эпидемий ровно так, как их опасались в прошлые времена, когда каждая чума уносила за собой по несколько сотен тысяч жертв. Сейчас всё это лечится вполне оперативно, поскольку поддаётся научному объяснению и фармакологической курации. Вот куда хуже обстоят дела с эпидемиями массовых безумств – что раньше, что сейчас. Как правило, сталкиваясь с подобными сюрпризами, у людей руки опускаются, оторопь берёт.

– Это про какие массовые безумства вы говорите? – поинтересовался Лев Моисеевич.

– Ну, я так сразу не скажу, не припомню. Но, поверьте, были преудивительнейшие случаи массовых безумств.

– Я знаю, я всё помню. – заявила крыса Маруся, приподнимая лапку вверх. – Если у вас имеется желание, то могу о кое-чём порассказать.

– Уж будь так любезна. – попросили крысу Евпсихий Алексеевич и Катенька, а Улинька с Львом Моисеевичем присмирели с той лёгкой растерянностью, с которой только дети могут приготовиться слушать страшные сказки.

ВОСКРЕСЕНИЕ 00:06

Крыса Маруся расположилась на троне с импозантной вальяжностью и принялась рассказывать:

– Занятен тот факт, что одни из самых первых случаев массовых безумств, зафиксированных документально, касались женских монастырей. Причём монастырей, изначально прославленных за безупречное поведение насельниц.

– При отсутствии мужской ласки чего только не набедокуришь. – попробовал поскабрёзничать Евпсихий Алексеевич.

– Евпсихий, если тебе не хватает мужской ласки, то не значит, что у кого-то с этим могут быть проблемы. – пошутила Катенька.

– Гм. – сказал Евпсихий Алексеевич.

– Например, в одном монастыре, – не смущаясь, продолжала крыса Маруся. – монахини, возвращаясь с вечерней службы, услышали отдалённый лай собак – по всей видимости где-то охотники загоняли дичь – внезапно и сразу все перепугались и почему-то вообразили себя кошками. Они мяукали, фырчали, шипели по-кошачьи, царапались и даже весьма успешно лазали по деревьям, а уж веселей всего гонялись за монастырским курицами, тут же отгрызая им головы и поедая. Настоятельница монастыря, единственная избежавшая помешательства, только и успевала, что разнимать сцепившихся в драке монахинь, поливая их водой из шланга, а охотничий азарт сосредоточивала на ловле амбарных мышей. Лекарь из соседнего села, не долго думая, посоветовал напоить каждую безумицу литром-другим настойки валерьянки, и это средство оказалось весьма действенным: монахини заснули, а когда проспались, то даже не вспомнили всего того, что с ними приключилось. Однако, местными властями было настрого запрещено с тех пор разводить собак вблизи монастыря.

– Я тоже ценю валерьянку, она и вправду полезна. – тихо сообщил Лев Моисеевич.

– Известен более печальный случай, когда монахини неожиданно принялись воображать себя римскими папами, причём происходило это у них поочерёдно, у каждой примерно по два-три часа. Пока одна монахиня корчила из себя римского папу, другие беспрекословно подчинялись ей, и даже не помышляли, что тут может быть что-то не так. За всё время массового безумства, лже-понтификами было написано около тысячи папских булл, энциклик и индульгенций, и все они аккуратно рассылались по адресам, что даже произвело некоторое смятение у особо доверчивых граждан, получивших эти документы. Разумеется, в скором времени в монастырь подоспела инквизиция, над всеми монахинями учредили обряд изгнания бесов, который ничуть не помог, и тогда всех женщин осудили, как ведьм, и сожгли. Схожий случай, несколькими годами позже, произошёл в соседнем монастыре: монахини поочерёдно выходили после вечерней службы из церкви, выкрикивали на паперти ужасные богохульства и падали в обморок, в котором пребывали около получаса, после чего вставали, как ни в чём не бывало, и без всякой тревоги наблюдали, как подобное происходит с другими. В этом случае инквизиция обнаружила всего одну ведьму среди монахинь, наведшую порчу, и её сожгли, не откладывая дела в долгий ящик. Прочим монахиням спешно отрезали языки, и только тогда эпидемия обмороков прекратилась.

– Не так-то просто заставить женщину замолчать. – покосился Евпсихий Алексеевич на Катеньку, а та игриво щёлкнула в его сторону зубами.

– Очень любопытны случаи так называемого танцевального психоза. – продолжала рассказывать крыса. – Совершенно без всякой очевидной причины болезнь возникала в средневековых германских городах на протяжении трёх столетий, и каждый случай мало чем отличался от предыдущего: несколько суток подряд всё население городов не могло заснуть и не употребляло пищи, а танцевало без музыки, причём соблюдая ритмику и уверенность движений. Только однажды некоему безногому и слегка тронутому умом инвалиду удалось не поддаться массовому психозу, и он рассказывал впоследствии о том, что происходило на его глазах. Про то, как одна женщина, покидая с покупками булочную, вышла на главную городскую площадь, бранясь на скупого лавочника, а затем неожиданно подпрыгнула с жутковатой лёгкостью весенней бабочки, присвистнула в два пальца и принялась танцевать: сперва медленно и растерянно, но с каждой минутой прибавляя уверенной безбашенности, и выделывая подчас невообразимые па. Тут же к ней стали подтягиваться и все прочие жители городка, причём никто даже словечком не перемолвился между собой, и все дальнейшие действия происходили в нестерпимо гнетущей тишине, пропитываемой лишь шарканьем обуви и тяжёлым дыханием. «И хотя ног я не мог чувствовать у себя, в связи с окончательным их отсутствием, – разглагольствовал впоследствии инвалид, развлекая многочисленных трактирных слушателей. – не сомневайтесь, что душа моя в этот миг плясала!..» В каждом случае эпидемия продолжалась несколько недель, без перерыва, и сотни танцующих граждан умирали от сердечных приступов и физических истощений. Заканчивалась всё внезапно, как будто по строгому окрику, звучавшему глубоко в мозгах танцующих.

– Уж очень давно это было, и подлинность историй вызывает сомнение. – скептически заметила Катенька.

– Тогда вот вам достаточно свежий случай массового психоза. – объявила крыса с той гордостью, как будто она сама непосредственно его и обстряпала. – Однажды, зимой 1962 года, в поселениях, расположенных впритык к африканскому озеру Танганьика, случилась эпидемия смеха. Виновницей оказалась ученица одной из школ, которая неожиданно принялась громко смеяться, совершенно ни на кого не реагируя. Попытки урезонить её оказались бесплодны, напротив, очень быстро её заливистым хохотом заразились все, кто находился рядом. Огромная толпа из детей и взрослых собралась в школьном дворе, давясь от смеха и держась за животики, и ничто не было способно их остановить. Директор школы догадался крепко заткнуть уши и постарался по-быстренькому изолировать всех смеющихся в глухом помещении типа подвала. Однако, несколько учеников, лишь слегка подхихикивающих и потому казавшихся безвредными, покинули территорию школы, а к вечеру заразили безудержным смехом большинство окрестного населения. Два месяца над озером Танганьика бушевал неиссякаемый громогласный хохот, заставляющий ужасаться всех, кто почему-либо избежал болезни, и два месяца врачи ничего не смогли с этим поделать. Все заразившиеся хохотали практически беспрерывно, останавливаясь лишь на полминутки, чтоб прожевать какой-нибудь лёгкий кусок еды или сходить по нужде, а вместо сна впадали в необычайный анабиоз, когда извлечение лёгких гортанных смешочков не мешало дремать и набираться новых сил. У некоторых больных наблюдались бесконтрольные приступы агрессии, особо направленные к тем, кто не хотел или не мог смеяться (они хватали их за грудки, выкрикивали лозунги политического содержания, требуя незамедлительной смены власти и демократических преобразований), с другими больными приходилось нянчиться и баловать, упреждая суицидальные приступы. Значительное количество заразившихся всё-таки чувствовало себя достаточно комфортно и даже успевало совершать какие-то мелкие рабочие процессы: например, огородничать или рубить дрова. Через два месяца эпидемия принялась ослабевать, поскольку сил у смеющихся оставалось всё меньше, и очень скоро иссякла окончательно. Большинство больных оказались способными вернуться к прежнему образу жизни, а испытанный психоз не слишком подействовал на их физическое здоровье; во всяком случае они быстро восстанавливали силы и продуктивность. Но примечателен тот факт, что никто из них ни разу не смог засмеяться впоследствии, как бы его не пытались рассмешить.

– Откуда ты всё это знаешь? – удивился Евпсихий Алексеевич.

– Я понятия не имею, откуда. – ответила крыса Маруся и, ничуть не конфузясь, приподняла хвостик и почесала лапой себя сзади. – Я теперь много чего знаю.

Тут Улинька тоненько хихикнула, прикрыв рот ладошкой, что могло бы оказаться и издёвкой, будь девочка постарше и посообразительней. Впрочем, все взрослые сделали вид, что не заметили этого.

– А какие-нибудь совсем недавние случаи массового психоза тебе известны? – спросила у крысы Катенька. – Мне смутно припоминается что-то связанное с японскими мультфильмами. Про некие рельефные и насыщенные вспышки, вписанные в действие мультфильмов, которые сразу приводили детей в жутковатые болезненные состояния.

– Да, конечно! – увлечённо блеснула глазками крыса. – Надо сказать, что японцы и массовый психоз – это вообще особая тема. Ладно, мультики – действительно имеется совсем недавний случай массовой детской истерии, но я не скажу, чтоб он был слишком жутковатый. Просто при показе очередной серии аниме-сериала «Покемоны», практически у всех детей, которые её смотрели, возникли различные болезненные пароксизмы, начиная с приступов тошноты до взрывов дефекаций, а у некоторых случились и короткие эпилептические припадки. Но по большому счёту все стались живы и здоровы. А вот то, что японцы сотворили в китайском городе Нанкине, во время второй японо-китайской войны, не поддаётся никакому осмыслению, и на сегодняшний день является главным примером агрессивного массового безумства. Преступление, известное нам теперь, как нанкинская резня, началось 13 января 1937 года и продолжалось в течении шести недель. За всё это время обезумевшие японские солдаты убили практически всё население города и окрестностей – а по некоторым подсчётам эта цифра составляет более полумиллиона граждан – некоторых предварительно изнасиловали (независимо от пола и возраста) и подвергнули жесточайшим пыткам. До сих пор точно неизвестно, что так резко воздействовало на психику солдат. Историки обвиняют принца Ясухико, более известного под титулом Асака-но-мия, и принадлежащего к японской императорской семье, поскольку именно он являлся командующим японскими войсками, и именно его речь перед солдатами, произвела столь пагубное воздействие. Впоследствии, некоторые солдаты, вспоминая с ужасом о содеянном, говорили, что речь принца возбуждала непередаваемый лихорадочный восторг и чувство собственного величия, представляла смысл жизни каждого солдата так, как будто лишь за ним одним стоит высшая справедливость на земле, и что никто из его врагов не имеет право жить дальше, ибо не может таких прав иметь тварь дрожащая.

– А что выпало на долю самого принца? – выдержав паузу, спросил Евпсихий Алексеевич.

– Ничего страшного с ним не стряслось: это же принц. Прожил долгую и счастливую жизнь, занимаясь искусством в стиле ар-деко, ублажая девушек и активно играя в гольф. Говорят, что однажды, будучи глубоким стариком, он ушёл поздно вечером на поле для гольфа и долго не возвращался, а посланные за ним слуги затем рассказывали, как застали его в позе греческого Дионисия, зачарованно созерцающего особо-насыщенный кровавый закат и произносящего, словно мантру, слова, преисполненные неизбывной тоски: эх кабы сюда мне пару тыщ китайцев!! хотя бы пару тыщ!!

– Ну, это ты врёшь, голубушка! – отмахнулся Лев Моисеевич. – Признайся, что только что сама придумала!..

– Да откуда я знаю, что сама придумала, а что было в действительности?.. – усмехнулась крыса. – Это не моя история, это всё ваша история – человеческая – вы с ней и разбирайтесь.

– Кому надо разберётся…

– Маруся, а что-нибудь про Россию тебе известно?.. – поинтересовалась Катенька. – Я не имею в виду массовый психоз так называемого русского бунта – бессмысленного и беспощадного – или деяния государственного репрессивного аппарата, но, наверняка, какие-нибудь загадочные происшествия и случались.

– Да таких загадочных происшествий было полным-полно. Но вот самым необъяснимым до сих пор считается то, что произошло в ночь на 2 февраля 1959 года, рядом с горой Холатчахль. Это самый север Свердловской области, и теперь это место называется перевал Дятлова.

– А!.. – воскликнула Катенька. – Это воистину весьма занятный и необъяснимый случай. Но разве он касается массового психоза?..

– По наиболее вероятной версии – именно массовый психоз овладел членами студенческой туристической группы под руководством Дятлова. Только непонятная вспышка безумия могла вынудить молодых и достаточно крепких людей покинуть палатку и убежать как можно дальше, в таёжный лес, причём пешком, без лыж и без необходимых средств выживания в условиях сильного мороза. Что и закончилось трагически.

– Случай знаменитый, и давно не имеет ничего загадочного, нам всё про него понятно. – цинично зевнул Лев Моисеевич. – Водки нажрались эти студенты, да перебесились. Там ведь и девки в поход отправились – женская-то эмансипация не сегодня возникла, как главная головная боль человечества – вот парни с пьяну девок и не поделили. А девкам, конечно, сперва весело было, что парни такие пьяненькие да весёлые, а затем страшно стало, что их сейчас снасильничают всем гуртом, и вот со страху побежали прочь от палатки, не соображая толком куда именно надо бежать и кого на помощь звать. А парни погнались за ними, улюлюкая да восторгаясь собственным безрассудством, и вскоре все заблудились. Замёрзли и померли.

– Лев Моисеевич, вы хотя бы имейте уважение к погибшим людям и не наводите на них напраслины. – попросил Евпсихий Алексеевич.

– Ты, сосед, попробуй докажи, что я напраслину возвожу. А лучше промолчи с уважительным вниманием, ведь я много пожил и многое повидал, и знаю, о чём говорю. От водки ещё и не такие бзики случаются. Или какая-нибудь местная старуха продала этим ребяткам горстку корешков, типа приправы к чаю. А они их перемешали с махоркой да покурили, хватанув лишку, поскольку все были городскими и ничего не соображали насчёт соблюдения должных пропорций. А кровь у студентиков молодая, энергии много… опять же говорю: девки рядышком… Нет, Евпсихий Алексеевич, мне это событие представляется в свете однозначном.

– Может, и была в той трагической истории старуха с корешками, но про неё ничего не известно. – с некоторой прокурорской чопорностью проговорила крыса. – Да и в целом, в материалах уголовного дела, заведённого по случаи гибели группы Дятлова, фактов собрано не много. И про следы полового насилия не упомянуто.

– Ну, значит, не успели снасильничать. – стоял на своём Лев Моисеевич. – Быстро девки бегали.

– Фактически известен только путь следования группы до склона горы Холатчахль. – сказала Катенька. – Если я правильно помню, они выехали из Свердловска и неделю с лишком добирались до конечной точки маршрута.

– Да, Катенька, именно так, добирались они десять дней. – согласилась крыса. – Причём, этот маршрут был утверждён специальной комиссией при городском туристическом клубе. Из Свердловска, на обычном пассажирском поезде, группа Дятлова прибыла в город Серов, где встретилась с учениками местной школы, чтоб в торжественной обстановке рассказать о спортивной закалке советского человека, способного преодолевать любые преграды на пути к светлому будущему. Директор школы, от имени учащихся, подарил гостям мешок с сухарями, заверяя, что нет ничего приятней ржаных сухарей для чаепития на свежем воздухе. Ответным подарком послужила весёлая туристическая песня, исполненная хором. К вечеру того же дня группа прибыла на станцию Ивдель, где провела ночь прямо на вокзале и случайно позабыла подарочный мешок с сухарями (обнаруженный впоследствии в каптёрке местного кочегара, утверждающего, что он нашёл его у какого-то забора, предварительно разогнав стаю бродячих собак), а утром отправились на автобусе в посёлок Вижай, чтоб заселиться и переночевать в местной гостинице. Сторож гостиницы и буфетчица не заметили в поведение туристов ничего необычного, даже, напротив, отметили, что в буфете продавались варённые сосиски с консервированным зелёным горошком, которыми ребятки тут же и полакомились с большим удовольствием, несмотря на окрики руководителя группы, что с деньгами нужно быть экономней. На следующий день туристы наняли грузовик для поездки в посёлок лесозаготовителей, поскольку автобуса дожидаться почему-то не захотели, а шофёр грузовика оказался парнем сговорчивым и, в хорошем смысле слова, борзым. Пообещал, что доставит студентов в любую точку земли, причём сделает это настолько быстро, что они и ахнуть не успеют. К вечеру этого дня группа прибыла в посёлок лесозаготовителей и хорошенько отдохнула в окружении людей добрых, категорически гостеприимных, обладающих отпечатком той трудовой таёжной суровости, что положительно реагирует на любой повод повеселиться. Переночевав в посёлке, наши туристы наконец-то встали на лыжи, распрощались с трудовым коллективом лесоучастка, исполнили свою весёлую песню, что понравилась школьникам из города Серова, а затем прямиком навострилась к горе Холатчахль.

Крыса указала лапой куда-то за спину Евпсихия Алексеевича, подразумевая, что именно там может находиться гора Холатчахль, или что-то вроде горы Холатчахль, но никто из присутствующих ничего подобного не увидел. Евпсихий Алексеевич тоже обернулся назад, внимательно всматриваясь в трубы органа, но горой Холатчахль в этом месте нисколько не пахло.

– И что нам известно про дальнейший маршрут группы Дятлова?.. Есть ли ему живые свидетели?.. – поинтересовался Евпсихий Алексеевич.

– Ну, какие-то свидетели безусловно находились и допрашивались, хотя, общая картина от этого не слишком изменилась. Один из участников группы не выдержал трудностей лыжного маршрута, внезапно приболел, распрощался с друзьями и вернулся назад. Ни о каких назревавших конфликтах внутри группы он не рассказывал, о ссорах с местным населением или рабочими лесозаготовок ему тоже не было известно. Говорил, что он сам, без посторонней помощи, вдруг приболел, а все остальные были вроде как здоровы. Кто-то из местного населения, состоящего в основном из представителей народов манси, сообщал следователям, что студенты были любопытны до всяческих легенд, относящихся к данному краю. Некоторые с максимальным интересом что-то записывали у себя в блокнотах и внимали предостережениям, касающимся посещения горы Холатчахль, поскольку она имела статус полузабытого культа, но остановить их уже ничто не могло. Группа направилась в места суровые и безлюдные, и только, благодаря туристическому журналу, который вёл руководитель группы Игорь Дятлов, нам известен их маршрут. Хотя, журнал весьма лаконичен. Отмечены ночёвки в заброшенном посёлке второго северного рудника и в палатке на берегу реки Лозьвы. Отмечено время пути по санно-оленьей тропе охотников манси вдоль реки Ауспии и время прибытия к горе Холатчахль. Заявлена невозможность попытки подняться наверх по склону горы Холатчахль из-за сильного ветра и усталости членов группы. Указано время установки палатки у безымянного перевала с целью наиболее продолжительного отдыха. А дальше над историей довлеют трагическая неизвестность и интригующая мистика.

– Чепуха, всё чепуха. – щепетильно проворчал Лев Моисеевич. – Этот ваш Игорь Дятлов просто не записал в своём журнале, сколько и где они выпили, чем затарились в поселковом магазине, как крепко их угощали лесозаготовители и охотники манси… Вот если бы он придерживался дотошности, свойственной знаменитым путешественникам, то и вёл бы записи до последнего своего вздоха, и никаких загадок перед нами сейчас не предстояло бы. Да, полагаю, что и расследование происшествия в те бесхитростные времена велось из рук вон плохо. Вот хотя бы буфетчица из гостиницы посёлка Вижай рассказала следователям, что студенты у ней в буфете покупали, кроме сосисок?.. Ничего такого она не рассказала, а я уверен, что никто её и не расспрашивал толком. Нет, граждане спортсмены и любители дешёвой мистики, не обессудьте, а для меня здесь никаких секретов не наблюдается; я ведь разных обстоятельств повидал и со всевозможными неприятностями нос-к-носу сталкивался. Я ведь такой.

– Ой! – вдруг воскликнула Улинька с очаровательной детской непосредственностью. – Посмотрите, посмотрите… Мы вот померли, а в нашей жизни опять идут сплошные перемены!..

Действительно, увлечённые разговором взрослые не сразу заметили, как пространство вокруг них стало более отчётливей, заострённей, светлей, и повсюду замелькали маленькие снежные комочки, сравнимые поначалу с солнечными зайчиками, выписывающими замысловатые орнаментальные траектории. Величественно-стройные трубы концертного органа умолкли, исполнив торжественную коду, озарились нестерпимо притягательной прозрачностью и преобразовались в очень изящные, точёные статуи неизвестных людей из прозрачного искристого льда. На лицах статуй обнаружились странновато-счастливые улыбки: отрешённые и преисполненные церемониальной лёгкости.

Застывшая на месте граммофонная пластинка обледенела, покрылась внушительным слоем снега и приняла вид раскидистой зимней поляны, утоптанной по округлому краю мелкими старательными шажками. С аккуратным проворством выстроился бревенчатый теремок с небольшими окошками, поблёскивающими лёгким свежим инеем, и с нарядным узорчатым крылечком, по ступенькам которого опускался цветастый ковёр, прилежно очищенный от снега. Из щеголеватой трубы теремка завился филигранный дымок, выказывая наличие внутри помещения избыток человеческой теплоты, а совсем рядом с крыльцом приютилась образцово-слаженная поленница дров и скромный чурбачок, пронзённый строгим серебристо-горящим топором. Где-то в тесных пределах теремка подразумевались и скромный хлев с курятником, откуда время от времени доносились благодушно-сытое мычанье и кудахтанье. По поляне лениво струилась лёгкая позёмка, рафинируя снежный покров маревой сказочностью и корочкой наста, на которой с просветлённой печалью отражались крапинки далёких звёзд. Из небольшого мягкого сугроба вырос деревянный покосившийся столб с приколоченной дощечкой, где просматривалась надпись, сделанная наспех и буквами угрожающе-танцевального вида: «ПЕРЕВАЛ ДЯТЛОВА»!!

– Ну вот!.. Песенок больше не будет? – разочарованно протянула Улинька.

– Будут. – вдруг выползли из теремка два устало-угрюмых мужичка в заношенных телогрейках и валенках, приветливо помахали руками озадаченным зрителям и пристроились к столбу, усевшись прямо на сугроб. – Если сама судьба распорядилась, чтоб мы вот так нечаянно повстречались, то без песен мы вас не оставим!..

И заиграли на обтёрханных гармошке и балалайке:

«Ты куда же, Дед Мороз,

      всю жратву от нас унёс?..

      Не нальём тебе мы водки –

      красным твой не будет нос!..»

– Это ещё кто? – с брезгливым изумлением вопросил Лев Моисеевич, а Евпсихий Алексеевич с Катенькой даже строго прицыкнули на Улиньку, которая с несообразной радостью приняла нежданных гостей и их идиотские частушки.

– Вот я, меня зовут Викентий Палыч! – торопливо, с наигранным развязным удовольствием представился один мужичок. – А приятеля моего прозывают Васильичем, поскольку Васильич он и есть… Да, Васильич?..

– Да, Викентий Палыч. – ответил второй, чуть ли не вынужденно артистически всколыхнувшись, притопнув ногой и профанфарив на гармошке приветственный куплет.

– Ну-ка вдарь народного креатива в этой дыре, Васильич!.. Видишь, публика щепетильная подобралась, не привыкшая к посконной стандартизации. Чики-брики, брики-чики: сплошь крюки да закавыки!..

«Хорошо, что был Гагарин

не еврей и не татарин,

не тунгус и не узбек,

а наш, советский человек!..»

Низкорослый, широкий в плечах Васильич, кажется, безоговорочно подчинялся своему нагловатому товарищу, понимая в нём превосходства ума и начальственного цинизма. Он исполнял грубоватые и примитивные наигрыши, чуть ли не стыдливо краснея своим большим отрешённо-неулыбчивым лицом, стараясь активней шурудить по кнопкам гармошки, изобретая чрезмерно визгливые аккорды, и косясь на публику, равнодушно ожидая как аплодисментов, так и рекламаций. Викентий Палыч был персонажем во многом противоположным, лёгким на позёрство и гримасничанье, по-мужицки крепким и грациозно-подтянутым. Балалайка была для него инструментом малознакомым и нелюбимым, а вот чесать языком ему явно нравилось, в этом деле он был рад любому зрителю. Впрочем, наблюдательный зритель скоро бы догадался, что Викентий Палыч хорошо осознаёт меру дозволенного, что он вроде бы и балагурит, поддаваясь лишь настроению, скроенному из безотчётной придури, но придерживается той самой отточенности в поведении, когда за попытку отойти на шаг влево или вправо, грозят расстрелом на месте.

– Ещё, ещё!.. – прихлопывая в ладоши, требовала новых песенок Улинька, не обращая внимания на укоризны Катеньки и Евпсихия Алексеевича.

Васильич с притворной суровостью покачал головой, как бы обещая в последний раз поддаться на детские капризы, и заиграл небезызвестный пленительно-тягучий вальс «Амурские Волны», привнося в него лёгкое, безобидное скоморошество. Поддавшись зову выразительной музыки, девять человеческих фигурок, словно контурно нарисованных простым карандашом неумелой ребячьей рукой, проявились на краю поляны. Фигурки обладали безликими головками, спешно процарапанными чёрточками, вместо рук и ног, вытянутыми овальными туловищами, украшенными несоразмерными галстуками и треугольными платьями, что должно было помогать различить мужчин от женщин, и возле каждой головки корявенькими штрихами выписывалось имя человечка: Игорь, Люда, Семён, Саша, Зина… Нарисованные человечки двигались по тропинке на самом краю поляны расшатанным вытянутым хороводом, совершая спазматические движения, словно стайка флюгеров, попавшая в зону розы ветров, и при этом что-то лопотали приглушёнными игрушечными фальцетами.

– А вот и друзья наши припожаловали, на прогулку выбрались! – уже без особого балагурства, а даже с оттенком раздражительности выдавил из себя Викентий Палыч. – Сыграй им, Васильич, таких песен, чтоб коллективный разум застрял на фиксации личностного роста.

– Могём и таких. – послушно оборвал вялую прыгучесть вальса Васильич и вернулся к прежнему репертуару:

«Поздно вечером, за баней,

шевелились лопухи.

Там Алёха нашей Тане

наизусть читал стихи!..»

Но вот из теремка выскочила старушка – весьма скромного роста, но очень бойкого и занозистого характера. Старушка была одета в драповое пальто молочно-кофейного цвета, в маленькие войлочные сапожки, заметно истоптанные, но про которые принято говорить, что им износу нет, а на голове имела странноватую шапочку каракулевого образца, именуемую таблеткой и напоминающую те винтажные головные уборы, что носили дамы сто лет тому назад.

– Куда вы опять собрались, убогонькие?.. что вам опять на месте не сидится?.. – запричитала старушка, выказывая выражением лица не слишком суетливое любопытство и заботу, но норовя как можно скорей схватить самого первого нарисованного человечка за руку, чтоб увести его и всю компанию в теремок, но вдруг увидела чопорно восседающего на троне Льва Моисеевича и остановилась как вкопанная.

– Варвара Мстиславовна! – ошеломлённо произнёс Лев Моисеевич, едва присмотревшись к старушке.

– Лёва!! – воскликнула старушка, узнав своего обожаемого супруга. – Лёвушка, ведь это ты!!

ВОСКРЕСЕНИЕ 00:07

На поляну падали вкусные хлопья снега, так легко угадывающие поветрие романтического волшебства и стремящиеся к нему. Человечки прекратили галдеть и дёргаться, а с мягкой виноватой послушностью столпились на краю поляны. Гармошка с балалайкой лежали на сугробе, уютно прильнув друг-к-другу и отдыхая от настырных, но не слишком умелых человеческих рук. Евпсихий Алексеевич и Катенька, не сразу смекнув, какой диковинной встрече им приходится быть свидетелями, выказывали пассивное добродушие, а девочка Улинька и вовсе не стремилась что-либо понять, поскольку знала, что со временем, как-нибудь, во всём и разберётся. Крыса предпочла вежливо помалкивать, не имея собственных воспоминаний о сердечных делах Льва Моисеевича и Варвары Мстиславовны.

Никогда, при жизни, эти двое влюблённых стариков не смотрели друг на друга с той восторженно-сиротливой печалью, когда имеешь неизъяснимое утешение от одной мысли, что встретился с дорогим тебе человеком, когда забываешь про все расстояния во времени и пространстве, а всякая чувственная мелочь, типа слёз, кажется ненужной и даже фальшивой.

– Что ты тут делаешь, Варвара Мстиславовна? – стряхнув оцепенение, засопел носом Лев Моисеевич.

– У меня и к тебе, Лёва, тот же самый вопрос. Уж не помер ли ты вдруг?..

– Да вот, представь себе, что ничего определённого про это сказать не могу, но пока вот такой, какой есть. Ты что тут делаешь?.. Как тебя угораздило попасть на перевал Дятлова?..

– Лёва, это всё-таки райское местечко, тут и перевалы райские. – кротким размеренным голосом выговаривала Варвара Мстиславовна. – Куда бы ты здесь не попал, ты повсюду будешь счастлив в меру отпущенного свыше, и уж точно, что не найдёшь повода для жалоб. Вот и я счастлива; мне лишь бы без дела не сидеть. Ты ведь должен помнить, что я привыкла жить в непрестанных заботах и не покладая рук.

– О, ты была неугомонная женщина. За что тебя и любил всем сердцем.

– Разве только за это и любил? – шутливо прищурилась старушка.

– Ну, и не только за это, а за всё… – пытался и не мог подобрать желаемых слов Лев Моисеевич, не справляясь с волнением. – Только вот мне трудно представить, что и в раю заставляют выполнять какие-либо работы.

– Нет, не заставляют. – с улыбкой, оглядываясь по сторонам, отмахнулась старушка. – Всё исходит от влечений собственного сердца, нужно лишь поддаваться ему и следовать безоговорочно, иначе будешь долгонько метаться в предоставленном райском разнообразии, не находя достойного для себя счастья. Да и не каждый день я тут бываю, а раз в неделю, по воскресеньям. Прибраться в домике надо, за чудаками этими проследить. – добавила старушка, не уточнив, кого именно она считала за здешних чудаков: нарисованных человечков или малахольно музицирующую парочку. – По сути говоря, я ангелом стала, Лёвушка. Только не таким ангелом, про которых мы привыкли воображать, созерцая сияющие небесные дали, а таким, которому и название не придумать.

– Варенька!.. Я и не сомневался никогда, что ты будешь ангелом! – приложил ладони к груди Лев Моисеевич. –Ты ведь и при жизни была зачастую сущим ангелом!..

– Спасибо, Лёвушка!.. Как же я рада тебя видеть, поскольку несказанно соскучилась! – столь же умилённо и растроганно сложила руки на груди Варвара Мстиславовна, вглядываясь в супруга. – Нет, я вовсе не хочу, чтоб ты тоже помер прямо сейчас, и мы бы снова оказались вместе – и теперь уже очень надолго, если не навсегда. Я могу и потерпеть ещё сколько-нибудь, но единственная печаль, которая посещала меня после смерти и омрачала блаженство счастливого бытия, это печаль о тебе, Лёвушка. Мне ведь и позаботиться о тебе отсюда никак нельзя, я и узнать толком про твою жизнь не могу: говорят, что нет полномочий!..

– Варенька… Я очень хорошо живу, и ни в чём не нуждаюсь!.. Если только в тебе одной нуждаюсь, но ты должна знать, что я всегда думаю о тебе, и чуть ли не каждый шаг согласовываю с тобой; то есть, представляю себе, как бы ты могла отнестись к тому, что я решаю сделать. И мне это здорово помогает в жизни!.. Варенька, я всегда верил, что мы каким-нибудь образом где-нибудь встретимся, только не мог умом постичь, как такое может случиться. Но однако же оно случилось!.. Варенька!..

Старики с грустным обожанием смотрели друг на друга, пытаясь запомнить каждое движение морщинки лица, каждый лучик любимого взгляда, словно угадывая, что эта встреча не будет долгой.

– Мы правильно понимаем, Варвара Мстиславовна, – наконец-то дерзнул вступить в разговор Евпсихий Алексеевич. – что вы являетесь, в некотором смысле, ответственным работником на этом месте?.. А поскольку мы все видим, что на табличке написано «ПЕРЕВАЛ ДЯТЛОВА», так стало быть это он и есть?..

– Собственно, это не тот перевал Дятлова, который в данную минуту наличествует на земле, но, в некоторой степени, это тоже он. – ответила старушка, неохотно отрываясь от созерцания супруга и присматриваясь к Евпсихию Алексеевичу, словно бы вычисляя, сколько в нём содержится нетривиального ума.

– Метафизическая копия? – блеснул умом Евпсихий Алексеевич.

– Можете называть это так, поскольку так будет понятней. – согласилась старушка.

Евпсихий Алексеевич не без гордости вздёрнул нос.

– Варвара Мстиславовна, матушка!.. вы меня помните?.. – нетерпеливо обратилась к старушке Катенька.

– Как же, Катенька, я очень хорошо тебя помню!.. Здравствуй, родная!

– Здравствуйте, Варвара Мстиславовна. Разрешите нам наши недоумения, и сообщите хоть что-то про тайну этого самого перевала. Ведь именно вы и должны всё знать, раз постоянно пребываете и ухаживаете за этим местом.

Старушка пожала плечами, покосившись на Льва Моисеевича и ожидая его разъяснений на эту необычную просьбу.

– Вот видишь, Варенька, с какими занятными людьми мне повезло здесь очутиться? – с нарочитой обескураживающей печалью вздохнул Лев Моисеевич. – Вместо того, чтоб разобраться в собственных сущностях и распределить всё по пунктам, они лезут в чужие.

– Нельзя в полной мере довольствоваться собой, не разобравшись в качествах окружающей действительности. – сказала Катенька.

– Это как в вопросе со стаканом, который может быть либо наполовину пустым, либо наполовину полным. – тихонько заметила крыса Маруся. – Если окружающая тебя действительность бедна, то и стакан будет казаться всегда наполовину пустым.

– Что же тебя интересует, Катенька?.. – Варвара Мстиславовна снисходительно выслушала крысу, но продолжить беседу решила с хорошо знакомыми ей людьми.

– Мне хочется знать, каким образом погибла группа Дятлова. – сказала Катенька. – Если произошёл случай массового психоза, то интересно, чем он мог быть вызван?.. Кто виноват??

– Погоди-ка, Катенька, дай я спрошу. – перебил подругу Евпсихий Алексеевич и указал на нарисованные фигурки человечков. – Вот меня прежде всего интересует: это кто такие?.. Это души, что ли, погибших туристов?

– Да нет, какие же это могут быть души?.. – затейливо прищурилась Варвара Мстиславовна. – Это своего рода манифестации, имеющие отношения к погибшим туристам, о существовании которых, кстати, реальные души туристов вряд ли и подозревают. Можно сказать, что это знаки, имеющие свойства воодушевления. И ничего необычного в этом нет, поскольку абсолютно всё в раю имеет свои свойства воодушевления.

– Знаки… или знаковые ощущения, подобные материализации чувств, утративших контакт с семиотической реальностью. – задумчиво пробормотала Катенька.

Викентий Палыч обалдело приподнял брови и хлопнул ладонями себя по коленям.

– Я-то думал, это просто галлюцинации! – воскликнул он. – Старушка-то с нами почти не разговаривает на эту тему – только всё причитает с жалостью – а кроме неё тут и не бывает никого. Человечки-то целыми днями бродят по кругу да лопочут по-своему, а наши персоны словно бы нарочно игнорируют. Вселяют тем самым лёгкий ужас и недоумение.

– Стало быть, есть у них причины, чтоб вас игнорировать. – заговорила более строгим тоном Варвара Мстиславовна.

– Стало быть, и в раю нам не дано обрести прощения? – принялся привычно позёрствовать Викентий Палыч, подталкивая в плечо приятеля. – Так ведь, Васильич, надо понимать нашу тяжкую долю?.. Значиться, будут гнобить нас надо до самого последнего вздоха?..

– Несомненно будут гнобить. – ответил тот, осуждающе зыркнув на человечков. – Кабы это просто люди были, тогда бы мы с ними быстренько договорились и разошлись довольными. А с этими придурошными ни о чём не договоришься, они иногда и ведут себя хуже чертей.

– А тут оказывается, что это даже и не черти, а оказывается, что это манифестации. – указал перстом в небо Викентий Палыч. – Нечто требующее от тебя регулярного посыпания головы пеплом. Соображаешь, Васильич?..

– Соображаю. – кивнул головой Васильич. – Я так-то и не против вовсе: если надо голову пеплом посыпать – я буду пеплом. Лишь бы не говном.

– Да я бы и говном готов, только скажите ради чего. Обоснуйте конечный результат!..

Кажется, только крысу Марусю по-настоящему веселили игривые разглагольствования этой парочки, и она не стеснялась шаловливо подхихикивать.

– Ну, с манифестациями мы худо-бедно разобрались, а вот эти двое безобразников что здесь делают и кого из себя представляют? – придирчиво вопросил у супруги Лев Моисеевич, поскольку ревнивое чутьё профессионального болтуна не давало покоя, обнаруживая в Викентии Палыче конкурента.

– А эти двое, Лёвушка, во всём случившемся на перевале и виноваты. – с грустной суровостью проговорила Варвара Мстиславовна.

– Это они туристов убили?? – ахнула Катенька.

– Да как сказать… если рассматривать событие по всем формальным признакам, то они и убили… но ведь всегда есть детали, за которыми неизвестно что скрывается: то ли дьявол, то ли Божий меч… то ли простая человеческая глупость…

– Убили и убили. – пробормотал Викентий Палыч, неохотно съёжившись. – Каждый день кто-то кого-то убивает, подчас и не задумываясь, зачем он это делает.

– Вот как раз вы слишком много думали о чём не надо. – отрезала Варвара Мстиславовна.

– Неужели эти дяденьки убили живых человечков? – ахнула Улинька.

С драматической укоризной, чуть ли не норовя заплакать, посмотрела девочка на примолкших мужичков, которые ещё совсем недавно забавляли её потешными песенками, и которых она принимала за весьма чудесных людей.

– Да разве мы бы их убили, если б знали доподлинно, что они убьются?.. – попробовал оправдаться Васильич, резко подскочил со своего сугроба, сбивчиво потоптался на месте и снова уселся. – Нешто мы нехристи какие?..

– А ну-ка объяснитесь! – потребовал Евпсихий Алексеевич, предугадывая занятную историю. – Расскажите нам всё, что вы сотворили с бедными туристами.

– Объяснитесь, объяснитесь… – Варвара Мстиславовна устало кивнула головой, разрешая мужичкам удариться в исповедь.

– Тут история такая. – помявшись для приличия, заговорил Викентий Павлович, легко возвращаясь к прежнему задиристому балагурству. – Для начала вам нужно знать, что в то специфическое время настроение у людей было различным по качеству, неординарным по накоплению ощущений и силы веры. Далеко не каждому советскому гражданину проживалось тогда весело и беспечно, поскольку страна ещё от войны не совсем очухалась. Страна находилась в небывалом напряжении, а резервуары ейные были всё-таки наполовину пусты, нежели заполнены – если уж возвращаться к крысиным аллегориям… да, Васильич?..

– Да, Викентий Палыч. – кашлянул Васильич, мельком взглянув на Марусю. – Не жалей аллегорий, если надо.

– А тут нашлись, видите ли, студенты, которым потребовалось доказать, что они лучше всех в этой стране, что крепкого здоровья им не занимать, что вот они в туристы заделались с целью переплыть все на свете моря и реки, все леса и горы обойти. Непременно захотелось обрести обоснований для своего полноправного существования на земле. И это было бы похвально, даже с моей стороны, если б я не считал, что сперва следует дерево посадить и дом построить, а потом уж на гору лезть, если совсем ума нет… Ты как считаешь, Васильич?..

– Аналогично. – буркнул Васильич.

– И такие они хорошенькие получились, гладенькие да богатенькие – студенты-то эти, туристы самодельные – что никак не помещались в уме простого советского человека, никак не уравнивались с плачущими навзрыд сиротами и калеками, что зачастую живут с тобою рядышком, буквально через дорогу. Вот, представьте, что населяют эти студенты большой современный город, питаются каждый божий день, чего только душа соизволит, а ихние мамы с папами крупными партийными начальниками функционируют и ко всяким невиданным и неслыханным благам имеют прямой доступ!.. Уж они-то ничего для обожаемого дитёнка не пожалеют, любой каприз выполнят, только пальцем щёлкнуть. Разве кого-то из них волнует, что вот тут же, в соседнем дворе, у какой-нибудь дворничихи Любы лишней конфетки для своего Мишутки не найдётся?.. экой-нибудь карамельки со вкусом вишни… Заверяю вас, что никого их них это особо не волнует. А дворничиха Люба не может лишний раз в цирк сводить своего Мишутку, потому как денег на покупку билета не имеется; надо вот дяде Жене шапку на зиму купить, а дядя Женя сожитель ейный, дворничихи-то, и без дяди Жени тоже никак нельзя… Представили?.. И вот представьте себе дальше, что эти студентики никогда ни в чём не нуждаются, им этот цирк дурацкий прямо домой привозят на День Рождения или на майские праздники. Разве только слона домой не привозят, а клоунов – завсегда пожалуйста и в любом количестве. Лишь бы любимое дитё не принялось со скуки беситься, поскольку скука является первым признаком бесстыдно упрочняющейся сытости. Вот эти наши студентики и поехали в тайгу приключений на свою жопу искать – не сидится им спокойно в институтах на сессиях, скучно им и досадно, что даже ближайшие миры вокруг лежат непознанными, не утоптанными предприимчивой динамикой… Ещё не на каждой горе высечено кайлом «Здесь был Толик».

– Психология общества потребления. – пробурчал Васильич. – Она самая.

– Мы с ними ещё в поезде познакомились, по пути из Свердловска, поскольку в одном вагоне ехали. Мы-то с Васильичем на охоту собрались (у нас с тамошним охотхозяйством договор был подписан на заячьи шкурки, мы и поехали зайцев пострелять), а эти половину вагона скарбом своим забили: всё какие-то мешки да баулы у них непомерного размера, лыжи заграничной выделки – видно, что не от плохой жизни люди в лес бегут. Разговорились мы с ними, поскольку долгая дорога располагает к задушевной беседе. Ребятки они, конечно, занятные оказались, начитанные, но бесполезные с точки зрения тактического применения накопленных знаний.

– Что вы имеете в виду? – озадачился Евпсихий Алексеевич.

– Ну вот, как бы вам объяснить, что я имею в виду… Вот гонору у них было много, но при этом глубинных проникновений в сущность предмета спора не наблюдалось. Как будто кучка фуфлыжников случайно собралась в одном месте и всякий корчит из себя Бог знает кого; чуть ли не каждый космонавтом горазд стать, а сам на любой остановке поезда спрашивает: долго ли нам ещё ехать?.. Даже в картишки играть толком не научились, на простого подкидного дурачка ума не хватало. Васильич их запросто обыгрывал, хотя и сам не семи пядей во лбу. Хорошо, что я уговорил его не играть с ними на деньги, а так бы разделал этих молокососов в пух и прах!.. Верно, Васильич?..

– Три раза обыграл. – не без гордости проронил Васильич.

– Вот! Три раза!.. А Васильич университетов не кончал, и за всю жизнь всего одну книжку прочитал, кажется, про Робинзона Крузо, и всегда, когда мы на охоту вместе ходили, говаривал: ну вот, Викентий Палыч, мы с тобой опять, как Робинзон Крузо и Пятница!.. Такая вот шутка была постоянная у Васильича. Особенно, когда ружьё заряжал, то любил повторять, что вот мы, дескать, опять вдвоём, как Робинзон Крузо и Пятница, и тут уж ничего не попишешь!..

– Не отвлекайтесь, пожалуйста. – попросил Евпсихий Алексеевич. – Продолжайте рассказывать, как вы в поезде ехали.

– Ну вот, значит, едем мы вместе с ними в поезде, разговариваем о насущном. – продолжил рассказ Викентий Палыч, прозорливо угадывая в Евпсихии Алексеевиче человека, с которым будет трудно договориться. – А надо сказать, что оказался среди них юноша весьма непростого ума, типажа весьма замысловатого. Мне в жизни такие практически и не встречались. Это, знаете, такой тип, который от всего сердца презирает всяческий цинизм с меркантильностью и вполне искренно испытывает гордость за себя, как за советского человека, но при этом жить натурально по-советски у него почему-то не получается. Я вот скажу, для примера, что у него только штаны стоили никак не меньше ста рублей, что вовсе и не характерно для советского человека того времени; вот мне, например, чтоб на такие штаны заработать, надо было кучу заячьих шкурок добыть, а ведь заяц так легко в руки не даётся… Да что там штаны, когда весь евонный лыжный инвентарь имел заоблачную стоимость, и просто так его в магазине не купишь, только по блату. Вот и получается, что мы с ним совсем разные советские люди, хотя и верим в одно светлое будущее, и едем в одном вагоне, по билетам, купленным по одной цене. Получается, что справедливость не есть категория математическая и точная, а является категорией философской и делящей любую сообщность на чистых и нечистых. Тогда спросите вот у Васильича: почему он должен терпеть такое положение вещей?.. А он вам не ответит, потому что не знает.

– Я не знаю. – подтвердил Васильич уверенным кивком головы, хотя и несколько стыдливо.

– И вы решили дальше не терпеть, а поубивать всех этих мальчиков и девочек? – вспыхнула Катенька. – Из зависти к ихним штанам да лыжам?..

– Ни в коей мере не убивать! – обиделся Викентий Палыч. – Вы нас за мерзавцев конченных принимаете, но с соображалкой у нас всё в порядке, и я, например, считаю, что убийством ты только засвидетельствуешь собственную никчёмность, ибо мёртвому ничего не докажешь. Мы их просто напугать решили – студентиков-то этих… да, Васильич?.. просто решили обучить жизни не на словах, а непосредственно на опыте пережитого страха… Заставить задуматься, что нельзя играть с жизнью в те игры, которые она сама тебе не навязывает, и тем более нельзя играть просто так, от балды, просто оттого, что стало скучно дома сидеть!.. Это ж надо додуматься: зимой, в мороз, отправиться на лыжах в тайгу и горы!..

– Адреналина им, понимаешь, не хватает… за адреналином пошли в поход… – усмехнулся Васильич.

– Во!.. Это правильно Васильич вспомнил, что ихний самый болтливый турист нам всё время про этот адреналин втюхивал… А я понять не мог, что это такое, если не элементарное эгоистическое безрассудство, и почему необходимость адреналина притупляет чувство ответственности перед своими друзьями и близкими?.. Мне подумалось, что это всё надо срочно вылечить, что это не может оставаться в таком виде, в каком есть. Потому что нельзя возлагать надежд на успешное строительство светлого будущего, если государство заселено непугаными идиотами. Только личность, хоть разок измученная страхом, умеет ценить то счастье, что имеет, сколь бы мало его не было. Ты-то меня понимаешь, Васильич, я не сомневаюсь.

– Да, Викентий Палыч, я понимаю!.. – Васильич достал из кармана какую-то зашарпанную пачку сигарет, в очередной раз убедился, что она пуста, и тоскливо вздохнул.

– Разумеется, я постарался выудить хоть что-то вменяемое из разговора с этими ребятами, меня прямо-таки вдохновение в тот раз посетило, чему я тогда, конечно, не мог дать никакого отчёта. «Почему же, – спрашиваю. – не хватает вам адреналина, ребятки, если рядом наличествуют прекрасные девушки?.. Вы бы не сидели лопухами, а принялись ухаживать за ними, цветы дарить, денежку поднакапливать для торжественной церемонии бракосочетания. А ежели получите законное право запендюривать своим девушкам, когда вздумается, тогда и получите свою порцию адреналина сполна, можете не сомневаться!..» Нет, они мне в ответ только смеялись и говорили, что ихние девушки и без цветов хороши, а замуж им выскочить завсегда успеется. Так ведь, Васильич?..

– Так и есть, Викентий Палыч. В основном мололи чепуху и глупости какие-то. Говорили, что девушки, дескать, сами себе женихов выберут, ежели приспичит, поскольку девушки никому ничем не обязаны… гомогендеры какие-то…

– Ну!.. – ища у всех сочувствия, пробежался взглядом Викентий Палыч. – Кто бы из вас, столкнувшись с ворохом болезненных мыслей в головах подрастающего поколения, не задумался о том, как это всё можно вылечить?.. «И тем не менее, – спрашиваю я, поскольку хочу уместить в себя хоть какую-то вменяемость от разговора. – сообщите мне практическую цель вашего мероприятия, ребятки? обогатится ли энным количеством полезных сведений отечественная наука?.. адреналин-то, говорю, можно поискать и на пустыре за заводом Уралмаш, особенно в вечернее время суток, особенно в праздничный день!..» А они мне говорят, что наукой они наелись вдоволь, что невозможно каждый свой поступок согласовывать с научным достижением и социальной необходимостью, а есть простая человеческая тяга к необычным развлечениям, к необычайному студенческому отдыху. Вот ты, Васильич, имел когда-либо необычайный отдых?

– Маринку в Крым возил. – припомнил Васильич. – Целую неделю в Гурзуфе отдыхали, а когда вернулись, через неделю, Маринка на развод подала. Не знаю почему.

– Ну, Маринка твоя ещё та профурсетка была, я бы о ней и не горевал. – припомнив что-то сугубо личное, усмехнулся Викентий Палыч. – А тут мы едем в поезде по направлению к тайге, вроде бы и разговариваем доходчивым языком, но не слышим друг друга, и я окончательно понимаю, что этих ребят надо спасать. Причём, спасать от самих себя!.. Я и говорю им, что опасное дело вы затеяли, ребятки, что ночные морозы в этих краях непредсказуемы и могут достигать минус тридцати градусов, и лучше бы вам возвратиться вспять. То есть, уехать обратно, в город Свердловск, и закатить там в какую-нибудь кафешку на вечеринку с танцами. А девка одна среди них сыскалась – бойкая до чего девка, на язычок вострая, а по сути говоря, шмокодявка – вот она и говорит, что мы, дескать, опасностей не боимся, мы только статистически присутствуем в середине двадцатого века, а сами нацелены в абсолютное совершенство, которое должен символизировать век двадцать первый, и возможно, что духом и плотью мы подготавливаем базис для общества сверхчеловеков!.. Представляете, что она такое мне говорит?? «Вы уж не обижайтесь. – она с этаким шельмоватым прищуром мне улыбнулась, девка-то эта бойкая. – Не обижайтесь, Викентий Палыч, что ваше присутствие в нашем будущем вовсе не обязательно. Каждый, дескать, хорош на своём месте и в своё время. Оттого вам наше поколение и не понять.» Это что же, думаю, за общество такое, в котором не каждому найдётся своё место?.. Почему, думаю, в ваших молодых головах так много чудаческих фантазий и так мало обычной прямодушной чувствительности?.. Отчего же вы, думаю, такие уродились, если кажитесь идиотами непугаными?..

– У каждого поколения свои задачи. – попробовал пояснить Евпсихий Алексеевич. – Но каждое поколение просто обязано жить лучше предыдущего.

– Пусть живёт лучше – я не буду завидовать!.. Пусть!.. Но пусть и уважение имеет ко всему, что претерпевали ихние отцы и деды, пусть засечёт себе в подсознанье все оттенки того страха, которым потчевали пращуров!

– А вы лично много претерпевали? – сердито напряглась Катенька.

– Екатерина Владимировна, миленькая!.. да мы столько претерпевали, что вам и не снилось!.. Да, Васильич?..

– Претерпевали до хера. – сокрушённо покачал головой Васильич. – Да разве можно всё так просто объяснить, когда сытый голодному не товарищ?..

– А надо попробовать объяснить!.. Вот моего папашу в воркутинском лагере сгнобили ещё до войны – он проходил по делу троцкистского заговора; мою маменьку, как жену врага народа, затравили на работе, и она уволилась из школы, где работала учительницей физики, и потом до самой смерти посудомойкой в заводской столовой вкалывала. У ней руки имели этакий кроваво-красный цвет от кипятка и щёлочи – я уж, извините, эти-то руки очень хорошо запомнил, уж так она гладила меня неловко этими руками по головке, стараясь быть ласковой, а не получалось. И померла маменька, когда мне восьми лет ещё не было, и с того самого возраста меня содержали в детском доме, где детки злые водились и всякого новичка лупили почём зря!.. Спрашиваете вы нас, Катенька, много ли мы претерпевали?.. Вот у Васильича родители без вести пропали, куда-то пошли из своей оголодавшей деревеньки, неизвестно куда, а его в сиротский приют подбросили ночью, он толком и рассказать про своё детство ничего не может, поскольку всё детство проболел. «Только, – говорит. – и помню, как лежу в больничной койке, кашляю да в бред впадаю, дескать, возникает надобность у меня срочно встать и куда-то пойти, поскольку есть там что-то важное, что именно меня и дожидается.» С четырнадцати лет он за токарным станком работал в две смены, даже в передовики производства выбился, да только у станка втулка какая-то полетела, потому что механик выпимши был и подкрутил втулку не так, как следовало, и теперь у Васильича двух пальцев нет на правой руке… Да, Васильич?

– Да, Викентий Палыч.

– Отрезало Васильичу пальцы железякой, которая неизвестно откуда выскочила, и Васильич, конечно, такой беды никак не ожидал. Пришлось ему тогда и с завода уволиться, и даже попивать маленько стал. Но потом, вроде, в себя пришёл и образумился. Да, Васильич?

– Образумился, Викентий Палыч.

– Покажи свою руку, Васильич. Может, кто сомневается или не верит, что у тебя двух пальцев нет на правой руке!.. Покажи.

Васильич нехотя протянул руку и растопырил ладонь, выказывая отсутствие безымянного пальца и мизинца. Вид здоровенной, мозолисто-коржавой ладони с тремя пальцами, торчащими с грубоватым настырностью, скорей вызывал улыбку, чем сочувствие.

– Многие в те времена претерпевали, да и сейчас продолжают претерпевать, но это не повод для вступления в передряги с первыми встречными. – произнёс Евпсихий Алексеевич. – Что же вы тогда, в поезде, решили совершить с этими туристами?..

– Ну вот что решили… Поначалу мы ничего конкретного решить не могли… – помялся Викентий Палыч. – Они спокойно доехали до города Серова, где и мы с Васильичем высадились, а там я отвёл Васильича за угол станции и сказал, что нельзя дозволить событию течь по тому руслу, по которому неизвестно куда оно притечёт. Я сказал, что надо студентиков хорошенько напугать, чтоб почуяли близость страха и познали своё ничтожество перед огромным миром. Надо провести что-то вроде сеанса шоковой терапии, и Васильич со мной без возражений согласился.

– Ну зачем вам это надо было? Зачем? – всплеснула руками Катенька.

– Теперь уж и не знаю, что сказать… зачем… Ты-то знаешь, Васильич?

– Понятия не имею. – отрезал Васильич.

– Мы ведь и в школу втихаря пробрались, куда этих туристов пригласили на встречу с местной ребятнёй. Затаились мы в раздевалке у спортзала и слушали, как они пионерам свою чепуху рассказывали про смычку прошлого и будущего через энтузиазм настоящего, как весёлые песенки пели, вызывая чрезвычайный гул восторга… «Вот. – думаю, а сам ковыряюсь в каком-то ихнем бауле, ищу что-нибудь такое, чтоб приспособить к делу. – Вот разве можно оставаться спокойным и добродушным, когда видишь, что люди, ещё сами не научившиеся жить, учат жизни других?..» А Васильич говорит, что надо записку в баул подбросить, в которой указать, что, дескать, вы все сдохните непременно, и череп с перекрещенными костями нарисовать. А я говорю, что этих молодых циников голыми руками не возьмёшь, тут надо не спонтанные соображения подключать, а тонкую тактическую разработку. Вот так мы за этими туристами и следили потихоньку, выгадывая удачный случай, чтоб шарахнуть чем-нибудь сугубо внезапным и апокалиптическим. Правда, Васильич всё-таки не удержался и дохлого кота засунул в мешок с сухарями, который студентам в школе подарили, ну и туда же сунул записку с черепом и костями. Да только наши туристы, как назло, в мешок даже не заглянули, не захотели его с собой по тайге таскать и выкинули неподалёку от вокзала. Я и говорю тогда Васильичу, что спонтанных решений больше принимать не будем, что теперь он должен во всём повиноваться мне. Дабы не тратить драгоценную энергию бытия впустую, а хоть какой-то смысл обрести в том, что мы отказались от охоты на зайцев, а занялись студентами.

– Лишь бы сложа руки не сидеть. – доверительно сообщил Васильич. – А по мне, что зайцы, что студенты – всё одно.

– Мы приметили, как они на автобусе уехали в посёлок Вижай, а сами дождались следующего и тоже к вечеру добрались. – увлечённо вёл свой рассказ Викентий Палыч. – Узнали, что они в тамошней гостинице остановились, и мне это было очень даже на руку, поскольку у меня там буфетчицей одна знакомая работала, и мы с Васильичем к этой буфетчице с расспросами и подкатили. Ну, а она рада-радёшенька оказалась встрече, решила выказывать любую помощь в нашенском деле, хотя мы и не пускались в подробные разъяснения. Глупую бабу вообще легко на всякое такое уговорить. «Чего там, – спрашиваю. – ребятки-то эти?.. всё песни поют или угомонились?..» А она говорит, что давно угомонились, что их всем скопом разместили в один номер, поскольку мест в гостинице больше нету, чему они, кажется, и не слишком расстроились; но есть, говорит, один момент, который меня поразил в самое сердце. «Что же это за момент такой?» – спрашиваю. А она, говорит, что ничего из спиртного в буфете студенты не приобрели, а всем гуртом навалились на варёные сосиски с горошком, за какие-то полчаса всё и сожрали. «Неужели, – спрашиваю. – вовсе отказались выпивку потреблять и учинять умеренное походное веселье?..» Факт отказа от выпивки мне уж очень показался подозрительным, а, главное, неудобным для решения той цели, что была поставлена. «Да. – говорит буфетчица. – Прямо-таки гадливо морщились на моё предложение прикупить винца, и заявляли, дескать, что в ваших краях только один шмурдяк гонят, а нам его даром не надо!» Представляете, какая незадача?

Викентий Палыч опять пробежался взглядом по всем присутствующим и только у крысы Маруси уловил снисходительную отзывчивость.

– Если б они пьяные в ту ночь были, то я бы выпросил у буфетчицы ключи от гостиницы и где-нибудь в полночь заявился с Васильичем прямо в ихний номер. – прилежно вспоминал давние события Викентий Палыч. – Я тогда, как представил себе этих безмятежно спящих ребяток, которые, за неимением лишних мест в гостинице, расположились в тесноте гаденького номера (а большинство прямо на полу, бок о бок), то у меня фантазия шибко разыгралась. Сперва хотел их просто ножичками попугать, вроде как бандиты с большой дороги ворвались, чтоб грабануть да обесчестить. Но подумал, что поскольку студентики трезвые, то могли и сдачи дать, проснувшись с головами ясными и приспособленными к решительному сопротивлению. К тому же, надо правду сказать, Васильич не особый помощник, когда надо ножичком поработать, у него после травмы в токарном цеху, имеется некая непредрасположенность к режуще-колющим предметам, некое недоверие. Он, когда шкуру с зайца снимает, так я со смеха животик могу надорвать, такой уж он неумёха и дуболом. Затем я придумал привидениями прикинуться, накинув белые простыни и разрисовав их какой-нибудь мрачной конкретикой в виде широченных глазищ и рта. Чтоб на студентиков панического страху навести, чтоб понимали до чего ужас смерти может быть внезапно близок. Васильич даже умеет замогильным голосом завывать, как будто мертвяк проснулся и жрать просит – говорит, ещё заводской механик его этому фокусу обучил, поскольку если бы он не обучился как следует, то подзатыльника схлопотал. Покажи, Васильич, как ты умеешь выть, прямо сейчас. Может, тут кто не верит, так ты докажи.

– Уместно ли сейчас? – вскинул брови Васильич.

– А почему бы нет?.. Я считаю, что уместно.

Васильич поднапрягся, прошамкал губами предварительное эскизное хлюпанье, вытянул шею вперёд и завыл надрывным ноющим голосом, возможным напугать до смерти кого угодно. Впрочем, на этот раз даже Улинька не испугалась, а с озадаченным восторгом разинула рот и уже было вознамерилась сама что-нибудь подобное прогорланить, но Евпсихий Алексеевич и Катенька вовремя пригрозили ей пальцами.

– Талант. – едва ли не без иронии похвалил Васильича слегка огорошенный Лев Моисеевич.

– Исключительный талант. – согласился Викентий Палыч. – Но буфетчица сказала, что от этаких завываний ей самой дурно делается, да и тамошний сторож может запросто проснуться и в милицию позвонить, поскольку он дядька сыкливый и, чуть чего, в милицию звонит, а из коморки своей не вылезает. А с милицией, конечно, нам связываться было не с руки. Так, на следующий день, мы и выпустили этих туристов из гостиницы без происшествий, однако внимательно следить за ними не переставали. Видели, как они наняли грузовик для поездки в посёлок заготовителей, и сами поспешили к местной автобазе, чтоб сговориться с шофёрами. Денег у нас, конечно, маловато было, но водка имелась в относительном изобилии – а бутылка зачастую служила самой лучшей валютой в тех краях. Не так ли, Васильич?..

– Всё так, Викентий Палыч. – вздохнул Васильич. – На всяком заборе плакатики висели про алкоголизм, уведомляли, что это бич нашего времени.

– Надо сказать, что до посёлка лесозаготовителей мы добрались ещё и быстрей студентов, поскольку они застряли где-то, бегая по малой нужде – в основном, конечно, по вине девушек, которым в любую минуту может приспичить сбегать по малой нужде – и вот мы их живо обогнали. Приехали в посёлок, познакомились там с одним местным фертом, и чтоб глаз не мозолить, приютились у него в бараке, принялись вроде как выпивать. Сами не очень, конечно, выпивали, а все больше ферта угощали и поглядывали из барака, чтоб знать всякое передвижение студентов по посёлку, чтоб видеть, чего они делают, с кем общаются и куда лыжи намерены навострить. До сих пор я об этой горе Холатчахль не многое и знал – она хоть и гора, но нельзя сказать, что была уж очень известной и заманчивой в плане охотничьего изыска, и совсем не отовсюду была видна, хотя, конечно, издалека мы с Васильичем её видели неоднократно. Даже туземцы тамошние мало чего полезного про гору рассказывали, скорей нарочно умалчивали и отводили глаз, чтоб никто из посторонних туда не лазал, тем более из русских. Не скажу, чтоб они шибко в то время недолюбливали именно русских, но нельзя игнорировать тот факт, что именно русские навалились на их земли и переворошили весь жизненный уклад.

– Да что там уклад… – немножко взгрустнул Васильич. – Вот сколько девушек туземных перепортили – не счесть!..

– Ну, и девушек, конечно, тоже. – согласился Васильич. – А наши студентики обзавелись на следующий день телегой на полозьях, куда можно было скинуть свой тяжёлый скарб, чтоб тащить за собой, а сами встали на лыжи и отправились в дорогу. Прямиком к этой самой проклятой горе. И мы, конечно, собрались вслед за ними, соблюдая позади довольно приличное расстояние, чтоб держать своё наличие в тайне до самого конца. К тому же возраст наш не позволял гнать с той же скоростью, что привычна для молодых, и лыжи наши были иных качественных свойств, больше приспособленных к охоте в лесу, нежели к гонкам по пересечённой местности. Но несколько дней мы с Васильичем преследовали их с упорством, достойным литературной героизации, и почти не переругивались между собой, хотя, Васильич и позволял преизбыток бурчания. Особенно негодовал, когда доводилось ночевать в палатке, не разжигая рядом костра, дабы не привлекать внимания. А я всё не мог выдумать способа, которым лучше всего ошарашить сразу всех мальчиков и девочек. Не понимал, как сразу всех девятерых напугать в одночасье той бестолковой суровостью, что свойственна естеству дикому и необъяснимому. Можно было бы, конечно, просто из ружей пострелять, чтоб устрашить и загнать их куда-нибудь в пещерку, откуда бы они затем несколько дней не высовывались. Можно было бы даже стрельнуть в кого-нибудь, чтоб легонько оглушить да поранить, и не нанося особого вреда для здоровья.

– Это как? – поморщился Евпсихий Алексеевич.

– Вы можете не верить, но вот у Васильича снайперский глаз – он, если надо, кончик уха отстрелит, да так, что вам покажется, будто комарик укусил. В охотхозяйстве любили шутить, что про эту особенность Васильича все таёжные зайцы очень хорошо знали, а потому, стоило им пронюхать, что Васильич на охоту собирается, так сразу шухерились по норам. Я бывало тоже примечал, что можно день-другой бродить с Васильичем по тайге и ни с одним зайцем не столкнуться. Словно всех ветром сдуло. Но уж если попадался Васильичу полезный зверь, то стрелял он мгновенно и наповал. Скольких зайцев, Васильич, ты примерно за всю жизнь пристрелил, не упомнишь?..

– Не упомню. – махнул рукой Васильич. – Кабы дольше прожил, может и миллион бы набрался.

– Ну уж и миллион… – недоверчиво покрутил головой Викентий Палыч. – И вот сидим мы с Васильичем в своего рода засаде, безотрадно всматриваясь вдаль, на то место, где у горного склона эти студентики свою палатку разместили; сочиняем всякие планы насчёт того ужаса, который возможно посеять в их непутёвых головах, и ничего по-настоящему эффектного измыслить не можем… И тут я вспомнил, что у Васильича был с собой запас динамита, поскольку Васильич мужик рачительный, и на охоту много чего полезного не забывал взять… так ведь, Васильич?..

– Так, Викентий Палыч!.. Жил по принципу: сила есть – ума не надо.

– Вот мы и задумали подобраться ночью к горе, да взорвать весь динамит, чтоб снежным оползнем завалило ихнюю палатку…

– Завалило?? – опешили Евпсихий Алексеевич и Катенька, а Лев Моисеевич многозначительно хмыкнул.

– Не так, чтоб напрямую завалило. – подобравшись к самому неприятному пункту в своём рассказе, Викентий Палыч заметно потерял уверенности и принялся мямлить. – А чтоб слегка задело, чтоб основная масса лавины прошла совсем рядышком. Я и специальную схему нарисовал с математическим расчётом у себя на бумажке, чтоб точно знать, где следует совершать взрыв, и правильность расчёта у меня не вызывала сомнений.

– Странный какой-то азарт обуял вас на это дело. – с волнением проговорил Евпсихий Алексеевич. – И не похоже, чтоб это был охотничий азарт, достойный взрослых и умных людей, а как будто игровой, построенный на обессивно-компульсивных расстройствах.

– Очень странный! – незамедлительно согласился Викентий Палыч. – Только правила игры пришлось сочинять по ходу пьесы. Вряд ли кто до нас играл в подобные игры.

– А почему вам в головы не пришло просто взорвать динамит рядом с палаткой? – спросила крыса Маруся. – Этого было бы вполне достаточно, чтоб навести страху на ребят. Зачем надеяться на снежную лавину и на сомнительные математические расчёты?..

– И на это у меня имелось дельное соображение. – Викентий Палыч нарисовал пальцем в воздухе императивную завитушку. – Простой взрыв от динамита, сколь бы он не был гремуч и долог, способен хорошенько напугать только в первые секунды, а затем ты непременно начнёшь приглядываться ко всем этим ухающим сполохам и привыкать к ним, даже отчасти любоваться ими. А затем непременно задумаешься: кто, как и зачем сотворил эту опасность для жизни?.. Обязательно бы пришла мысль, что взрыв этот не случаен, и что имеются у тебя некоторые таинственные враги, решившие покуситься на самое святое, что есть у человека, а, значит, врагов этих нужно срочно обнаружить и пресечь. Таким образом, уже мы с Васильичем могли бы стать объектами охоты взъярённых студентов, и они со своей юношеской прытью запросто бы нас поймали. А если человеческий фактор в низвержении снежной лавины не очевиден, то и винить некого; разве что бессловесную стихию неистовой природы!.. Но ведь это своего рода Божий промысел, вселяющий тот самый ужас, когда по-настоящему задумываешься о непредсказуемости смертного часа. Тут уж всякое обвинение нелепо.

– Вот уж вы тогда и Бога приплели?.. – сердито ухмыльнулся Евпсихий Алексеевич.

– И приплели. Но, будучи созданиями, воспитанными категорически на идеях перманентно атеистического направления, приплели Бога, не как объект беспрекословного поклонения, а как нечто умозрительное и философски назидательное.

– Что же было дальше?.. Вы оказались удовлетворены своим циничным расчётом?.. – спросила Катенька.

– Да как сказать. – вздохнул Викентий Палыч. – Расчёт оказался замечательно верным, но коснулся только одной лавины, которая и прошла чуть ли не в паре метров от палатки студентов. Понятное дело, я не рассчитывал на то, что за первой лавиной поползёт вторая. А за ними и третья. Но вот они-то и поползли, и поползли со всей присущей данной стихии яростной настырностью. Причём, вторая лавина поползла не в сторону палатки студентов, а туда, где прятались я и Васильич. А надо сказать, что лютый грохот и рокотанье природного безумия, стремящегося низринуться прямо тебе на голову, это вовсе не то зрелище, которое оставит равнодушным. И если говорить про массовый психоз, то что-то вроде него и обуяло тогда студентов. Я до сих пор уверен, что если бы девушки не заорали тогда благим матом, прося помощи неизвестно у кого, если б парни когда-нибудь, раньше, в походах, сталкивались с чем-то подобным и понимали, что нужно делать в катастрофических ситуациях, то и страху у них было бы гораздо меньше, и обстановку они оценили бы гораздо верней. Обязательно бы сработали благоразумность и инстинкт самосохранения. А тут они все повыскакивали из палатки прямо в морозную ночь, кто-то заорал истошно, что бежать надо подальше, в сторону леса, где между деревьев можно уберечься от лавины, а иначе всех завалит. Ну и разбежались они кто куда, даже не думая о последствиях, даже не пытаясь остановиться и позаботиться покумекать: как же ты дальше в этом лесу проживёшь?..

– У четырёх трупов, найденных впоследствии, были обнаружены переломы… Вы думаете, ребята дрались между собой?.. Может, еду делили или тёплые вещи?.. – спросила крыса Маруся.

– Не могу знать. – категорически отмахнулся Викентий Палыч. – Рядом с ними не был, пути наши больше не пересекались.

– А почему некоторых погибших обнаружили только в нижнем белье?.. Не могли же они у себя в палатке спать в нижнем белье?..

– Не могли. – согласился Викентий Палыч. – Все, которых лично я видел, выбегали из палатки в свитерах и штанах. Может, ты, Васильич, кого из них голым видел?..

– Да куда мне. – пригорюнился Васильич. – Ничего я в тот раз не видел и не слышал. Самому было страшно до смерти.

– Не, граждане, тут мы с Васильичем не повинны. – отрезал Викентий Палыч. – Мы сами тогда до смерти перепугались, когда вторая лавина с горы пошла, тут Васильич правду сказал. Я кричу Васильичу: бежим скорей отсюда!.. А он вроде застыл, как заворожённый, и меня не слышит, и кажется поехал маленько кукухой. Уж тут я силу применил, огрел его по шее со всего маху, и он очухался. «Да, – говорит. – Викентий Палыч, обстановка складывается не из лёгких, и пора отсюда дёру давать.» Ну так давай, говорю, чего медлишь?.. Еле ноги мы тогда унесли, да только не могла история хорошо закончиться… никак не могла… Мы с Васильичем бросились бежать в сторону реки, полагая, что где-нибудь в прибрежных нишах можно укрыться, а когда пошла третья лавина, то не сразу её заметили. Я говорю Васильичу, что надо на другой берег бежать, поскольку туда лавина точно не докатит, и мы побежали через реку, да впопыхах лыжи переломали, я рюкзак свой потерял. А тут какая-то каменюка прямо нам под ноги упала сверху, и мы вместе с ней под лёд провалились, барахтались чуть не полчаса, еле выползли на берег… Сперва вроде и обрадовались, что живы остались, а потом сообразили, что за жизнь ещё надо хорошенько побороться, лишь бы силы были. Получилось-то, что сами себе устроили конец света – вот ведь как набедокурили. А всего-то помочь людям хотели, подсказать молодёжи, что не всё в жизни идёт гладко, что лучше без особой нужды в пекло не лезть. Да как говориться: не делай людям добра – не получишь и зла!.. Да, Васильич?..

– Кому как повезёт, Викентий Палыч… кому как повезёт…

– А ты не чупучинься, Васильич!.. Фик с ним, со всем. Ишь ты зачупучинился: и то ему не так, и так ему не эдак!..

– Это местные туземцы поснимали с ребят одежду. – неохотно проговорила Варвара Мстиславовна. – Уже не с живых, разумеется, а с трупов. Гул от горных лавин трудно было не услышать в ближайших поселениях, и с утра некоторые местные жители отправились разузнать, что стало с туристами. И когда, ближе к вечеру, добрались до покинутой палатки, то рассмотрели все сохранившиеся следы и сообразили, что к чему. Обшарили окрестности и обнаружили несколько замёрзших мёртвых тел… Ну, а почему бы и не снять с мёртвого человека хороший дорогой свитер или штаны?.. Это ж всё денег стоит, и материал крепкий – ему износу не будет. Не от злого сердца ведь иногда поступаешь плохо, а от бедности.

– Кому как повезёт… кому что надо… – скомкано пробормотал Васильич и примолк, словно подбитый воцарившейся тишиной.

ВОСКРЕСЕНИЕ 00:08

Тягостное, удручающие молчание не могло долго продолжаться – слишком много напряжённых эмоций накопилось в атмосфере и в людях – и гармошка, позабыто возлежащая на сугробе, неожиданно расправила меха и испустила сочный шипящий звук.

– Однако, как трудно бывает жить. – вздохнул Евпсихий Алексеевич, поёжившись.

Васильич взял гармонь в руки и плавно, с вдумчивой сосредоточенностью заиграл протяжную казачью песню, слов которой, кажется, никто никогда не знал в целом мире, а потому и Васильич не мог ничего внятного спеть, хотя и очень хотел. Глаза его сладковато тускнели тщательно вылизанными вишнёвыми косточками. Играл он долго и красиво, и с явной неохотой всё-таки отложил гармонь в сторонку.

– Как вы думаете, Варвара Мстиславовна, почему власти поспешили засекретить это дело? – спросила Катенька, догадываясь, что только старушке известно доподлинно всё о свершившейся трагедии, но далеко не обо всём ей хочется говорить.

– Видишь ли, Катенька, члены официальной поисковой группы, которые обнаружили тела, сразу догадались, что трупы раздел кто-то из местных, кто-то из народов манси. Начальству было доложено об этом непростом факте, обнародование которого могло повлечь непредсказуемые последствия и даже приступы межнационального конфликта (а уж тем более казалось невозможным сообщать эти догадки родственникам погибших, которые бы сразу решили, что местные не только раздели ребят, но и убили), и тогда было принято решение всё замять. Просто закрыли дело за отсутствие состава преступления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.