Евгений Титов
Моя индейская Ж

1

С детства я думал, что худшее в истории человечества это гитлеровский фашизм – промышленность по уничтожению людей, устроенная безупречно и чётко. Но теперь я знаю, что есть и другая вещь, не менее жестокая и отвратительная. Её цель абсолютно такая же: уничтожать людей. Она точно так же рядится в белые одежды и кричит о высоких идеалах, внутри оставаясь делом гадким и страшным.

Что же это за вещь? Конечно, я расскажу, ведь я всё увидел своими глазами. Об ужасах германских казней лучше всех поведал бы тот, кто сам их прошёл. Каково это, очутиться внутри печи, когда солдат закрывает за тобой заслонку и ты стоишь в темноте? И слышишь дыхание стариков, детей и женщин, которых через минуту превратят в пепел? Этого мы уже не узнаем. Но я везунчик: со мной случилось что-то похожее и я остался цел. И потому мне есть что вам поведать. Итак…

…Первое, что я увидел, были Её глаза. Я запомнил их, два огромных чёрных зеркала, глядевших пронзительно и бескомпромиссно. Не те пьяные зеньки, которые встречаешь в разгаре вечеринки и которые глядят с игривым интересом, требуя продолжения. Не те глаза актрисы, исполняющей роль жеманной девы и ждущей от тебя игры в мачо. Нет. Это были глаза, лишённые привычной человеческой суеты. В них читался сочувственный интерес к любому, кого они встречали. Глаза человека искреннего и простого, а потому умного. И эти глаза смотрели на меня.

Её волосы были смолой, обильно стекающей по плечам вдоль ядовито-синего свитера. Маленькие, миниатюрные губы смыкались в улыбке так, будто их линия была округлой речной волной, загадочно плеснувшей в окружении неприступных скал. На груди, в ложбине меж сладких холмов, манящих лесного охотника, покачивался янтарный амулет, и я понял, что передо мной – древняя индейская женщина, мудрая и верная, как было принято у индейцев. Подруга, что не предаст под пытками. Целительница, что излечит воина своими травами. Милое дитя леса и гор, что станет разъяренной тигрицей и разорвёт любого, кто притронется к её младенцу. Непобедимая и нежная, пугливая и отчаянная, моя индейская скво.

А её индейский мужчина? Разве способен он на подлость и ложь? Он дерётся за свободу в бою, где честь важнее собственной жизни. Защитник слабых, не замечающий боли и презирающий трусость. Провидец, читающий звериные следы и ведущий своё племя секретными тропами. И скво следует за ним, что бы ни ждало в конце пути. Ведь право быть свободными в родных лесах и горах – единственное, ради чего следует быть.

Иногда ты всё знаешь о человеке сразу, без пустых разговоров и лишних вопросов. Просто знаешь. И это знание – неизведанное и первобытное, но оттого не менее верное. Моя незнакомка была легка в разговоре и улыбках. А стоило Её о чём-то спросить, Она вмиг переключалась на меня, и это внимание было искренним и человечным. Она просто отвечала, потому что и вправду хотела помочь мне. И я узнал в Ней себя.

Господи, как я же теперь виноват перед Ней! Сегодня я знаю, что предал и уничтожил Её, хотя Она желала меня спасти. Защищаясь от фашистов, которых раньше так ненавидел, я стал одним из них. Я изменил всем высоким словам, которые в огромном количестве наговорил Ей, заставив Её поверить. Но мог ли я поступить иначе? Я не пытаюсь оправдаться, но прошу вас прочесть всю историю, и судить меня лишь тогда. А пока – вернёмся в тот вечер…

Мы стояли вдвоём на тесной кухне в роскошной старинной квартире. Всё на этой кухне было фешенебельным, но несвежим и немытым. Казалось, само время тут остановилось и прокисло. На круглом столе в беспорядке валялись засыхающие фрукты и надкусанные пирожные, словно после большого праздника. Эта картина тут наблюдалась из года в год, и потому казалось, что праздник вечен. В таких случаях ещё пишут про "гору немытой посуды", но это была не гора. Скорее, в раковине находился стратегический склад, где грязные кастрюли и тарелки хранились по многу лет. Хорошие хозяйки сметают паутину со стен хотя бы иногда, но здесь паутина обволакивала углы и стены, будто в подземелье. Словом, на всей здешней обстановке лежал налёт олигархической небрежности, по которой в Европе так легко различают русских.

У старинного дома, в беседке, продолжался кутёж. Пьяноватые голоса гостей долетали сквозь приоткрытое окно, из которого смотрела промозглая ноябрьская чернота. В беседке ждали меня, размахивая картоном над пылающим мангалом. А я заскочил сюда на минутку, за ножом. "Меня зовут Евгений!" – бросил я Ей по-гусарски. Она назвала своё имя, я взглянул на Неё и застыл. В литовской обыденности, что каждый день встречает тебя тысячами лиц, Она была непривычной. Её голос был мягок и низок, и в его нежности, покорявшей тебя с первого слова, была нотка доброй иронии. В лёгких покачиваниях головы, приводивших в движение смоль волос, и в плавном скольжении кистей, невзначай касавшихся амулета, читался стиль элиты. Да, эта женщина была элитной и нездешней.

Выйдя из квартиры, я слетел вниз по крутой старинной лестнице и вновь окунулся в компанейские разговоры. Две вильнюсские учительницы задвигали что-то про школьную реформу. Грузный добродушный охранник молча им улыбался, открывая очередную банку пива. Добрая и большая хозяйка Галина поправляла шампуры на мангале, усевшись на пластмассовом стульчике. Я грелся у огня с чашкой водки в руках. Вскоре мы вспомнили про хлеб и я опять понёсся наверх. Индейская женщина стояла посреди комнаты на старинном скрипучем паркете, и белые носочки на маленьких ступнях смотрелись невинно. Она говорила в телефон что-то знакомое и вместе с тем тарабарское. Взяв половину буханки и для вида покрутившись на кухне, я дождался конца разговора.

– На каком языке вы говорили? – спросил я по-литовски с прежним лихим видом.

– Это был болгарский. Мой муж в Болгарии, – ответила она по-русски, глядя мягко и любознательно.

Каждое чудо в нашей жизни разбавлено горечью логики: эта женщина, конечно, была замужем. Я представлял солидного бизнесмена в дорогом костюме. Да и за кем могла быть замужем нездешняя элита, как не за богатым успешным мужчиной? Я таким не был. И всё, что оставалось в тот момент – лишь уважительно смотреть на Неё, понимая безнадёжность любых моих попыток.

Вильнюсские учительницы по-прежнему заправляли праздником. Меня они побаивались: человек из России, за несколько лет заговоривший по-литовски – подозрительный человек. Зачем тебе литовский язык, если в Вильнюсе ты объяснишься по-русски в любом ресторане и магазине? Слова эмигранта о любви к литовской культуре тут убеждают далеко не всех. Потому в учительских разговорах то и дело мелькали шпионские мотивы, которые меня вроде и не касались, но выдавали настрой беседы.

В потоке улыбок и бессмысленных реплик я заметил, как индейская женщина куда-то спешит по двору. Она скользнула мимо нашей компании и скрылась в темноте, за решёткой дворовых ворот. Её глаза смотрели вниз и в лице читалась новая чёрточка: смущение, непонятное мне. Литва научила меня наблюдательности, и вы постепенно поймёте, почему. Было неясно, зачем этой женщине покидать нас. Впрочем, классический набор красавицы может включать мужчину, отношения с которым она скрывает. И в 45 лет вряд ли кто-то разубедит меня в этом. Наверное, в темноте за воротами она кому-то звонила? Но почему этого нельзя было сделать из квартиры? А может, Её там кто-то ждал?

Мы всё больше добрели, подливая алкоголь в фарфоровые чашки. Шашлык поспел. Галина снимала мясо с шампуров и раскладывала в пластиковые тарелочки. Я жадно вгрызался в жирные ароматные куски и в сотый раз слышал от Галины историю студенческого успеха: когда-то она училась в ленинградском Инязе и бойко говорила по-французски. И сейчас, отрешённо уставившись в стену, она пыталась блеснуть сильвупле и бонжурами. Но, судя по коротким нескладным фразам, в студенчестве её познания были лучше.

Минут через десять перед нами вновь появилась Она. Теперь эта женщина показалась мне грустной. Тот, ради кого она была за воротами, быть может, Её обидел? Мы затихли. "Добрый вечер!" – браво выпалил я. Это было забавно, ведь недавно мы уже познакомились. Она засмеялась, сверкнув мраморно-белоснежной улыбкой, и эта улыбка была лучшим приглашением к продолжению веселья: мы хотели петь караоке, ради которого сегодня и собрались. Подхватив бутылки и тарелки, шумная компания завалилась в квартиру.

Учительницы с добрым охранником расселись на диване, Галина погрузилась в кресло у компьютера – такое же объемное, как она сама. Концерт открыла её дочка, Анечка – невесёлый и не очень общительный человечек лет тринадцати. Анечка была равнодушна к нашим частым посиделкам. Её увлечением был большой плазменный телевизор, который она смотрела с мрачным видом. Там всегда шли злые мультики, где кого-то били и потрошили. Но сегодня у нас ожидались песни, а потому девочка была не прочь блеснуть. Впрочем, Анечка не пела, а играла на клавишном инструменте, который стоял в комнате на высокой подставке. Кажется, сыграла нам что-то из негритянского фольклора, горбясь и неуклюже нажимая клавиши пухлыми пальцами.

В пьяном пении наши души освобождались! Дамы и господа хрипели русскую попсу, передавая микрофон по кругу. А когда очередь дошла до индейской женщины, меня ждала новая порция очарования. Её голос оказался чистым как родник, в который падают слёзы. Быть может, не самым громким на свете, но отточенным до степени высокой эстетики. Квартиру наполняли пронзительные звуки украинской народной песни – страдание о том, что любимый больше не придёт. Мы вдохновенно молчали, внимая красоте и честности этих звуков. А когда они затихли, мы разразились аплодисментами, ведь в нашей компании Она заслуживала этого больше всех.

Я уселся на паркете, решив, что так будет по-европейски. Мы снова разлили по чашкам и я с почтением наблюдал, как Она участвует в светской беседе. Её замечания были ироничны и ненавязчивы: индейская женщина умела сказать нужную фразу именно там, где было нужно. Она шутила, грустила и удивлялась с изяществом, достойным королевской семьи. И мне думалось, что в Болгарии у них с мужем большой дом и двое детей. Представлял, как по утрам Она подаёт детям жареные тосты с сыром, а потом со светлой улыбкой провожает на учёбу. Как советует своему солидному бизнесмену по работе, но лишь когда ему нужна помощь, ведь Она так тонка и тактична. Когда Она хохотнула своим звонким голоском, Её ножки, затянутые в джинсы, совершили небольшой полукруг. Я представил, что во время любви с мужем Её голосок звучит точно так же, ударяясь о белый потолок их большого дома.

Когда микрофон дошёл до меня, я собрал все силы и таланты, чтобы понравиться Ей. Затянув хит русского шансона, я тщательно попадал в ноты и переходил на хрип. Очень хотелось, чтобы это звучало по-хулигански. "У вас замечательное расщепление голоса", – заметила Она, когда песня была окончена. Я был счастлив. Добродушный охранник выступал следующим и я схватил анечкину гитару, стоявшую у стены. Теперь я вовсю пилил на струнах пассажи и аккорды, оказавшись для этого вполне трезвым. Индейская женщина слушала, уважительно склонив голову. Моё консерваторское образование, забытое за двадцать лет, в этот вечер служило отличную службу.

Следующей опять выступала дочка Галины, Анечка. Моя женщина села на пол рядом со мной, чтобы ей помогать. Она стала моей всего за пару часов, незаметно и просто. Разум кричал о Её замужестве, мы по-прежнему говорили друг другу "вы" и Она была всё так же недостижима. Но необъяснимое тёплое чувство шептало, что рядом со мной отныне сидел родной человек. Она вдохновляла и направляла Анечку, показывая ладонью, когда следует нажать очередную клавишу: оказалось, моя женщина давно преподаёт девочке музыку. Анечкина мелодия отзывалась на Её лице беспокойством и сочувствием. В этом чувствовалось материнское и женственное старание, и я вновь дёргал гитарные струны, украшая пластмассовое пианино живыми звуками. Мы оказались прекрасным трио.

Гости готовились к прощальным поцелуям. Я выскочил в прихожую, чтобы успеть подать Ей плащ, но из комнаты донеслись всхлипы. Все метнулись обратно. Галина сидела в кресле, запрокинув голову, а по её щеке текла слеза. Анечка бросилась к маме и тоже заплакала. "Трудно дышать, не могу", – схватилась Галина за грудь. Кто-то побежал на кухню за стаканом воды, охранник предложил вызвать "скорую". Галина же, тяжело вздохнув, уставилась заплаканными глазами в оконную темноту: "Мне уже лучше". От этого внезапного выздоровления чувство абсурда стало ещё острее.

Молчаливые и озадаченные, мы потянулись в прихожую. Плащ своей женщине я всё же подал. Она приняла это с лёгким смущением – таким, какое уже мелькало, когда Она шла за ворота. Наша компания спустилась во двор. "Что с Галиной?" – спросил я доброго охранника. Он лишь пожал плечами. Над Вильнюсом висела неприветливая осенняя ночь, окна в соседних домах давно погасли. Ржавое небо роняло редкие капельки. Телефон моей женщины зазвонил: "Да, сыночек, я уже еду", – ответила Она. Я понимал, что это единственный случай, когда мне хватит наглости напроситься в попутчики. Дожив до первых седин, я так и не научился водить машину, а Её черный "Опель" был припаркован здесь, во дворике.

Она согласилась меня подвезти, не думая ни секунды. Мы ещё не выехали со двора, а я уже задал главный вопрос. Вернее, это был не вопрос, а несмелое утверждение: мне казалось, что я почти всё знаю.

– Ваш муж не может бросить бизнес в Болгарии.

– Нет, он просто не поехал за мной в Литву. Я человек гуманитарный, а он – совсем другой.

В это не верилось. Как можно было не поехать вслед за этой удивительной женщиной? Как можно было оставить эту певицу и красавицу одну? Впрочем, я не ошибся в главном: мы действительно оказались похожими. Моя жена точно так же осталась в России, не согласившись ехать за мной. Сегодня в машине сидели двое с одинаковой судьбой, нам было о чём говорить. Мимо тянулись безлюдные улицы в тусклом свете сиреневых фонарей. Деревья стояли голыми и злыми, всё кругом умирало и шло к концу. И лишь между нами рождалось доброе начало.

Если бы я тогда знал, почему плакала Галина! Я бы без стеснения потребовал остановить машину. Я бы убежал в темноту, забыв и эту женщину, и квартиру Галины, и саму Галину. Но у каждого свой Крестный путь. Губы моей скво, едва различимые в отблеске автомобильных приборов, казались нежными лепестками на Луне. Я рассказывал Ей про свой последний вечер в России, такой летний и яркий. И про тяжёлое горькое чувство, в котором увяз, когда собирал чемоданы. И как ноги не шли в сторону двери. И что имя эмиграции – одиночество.

– Впрочем, у свободы есть свои плюсы, – с хитрецой в голосе заметил я в конце рассказа.

– Ну конечно, – подхватила Она мой настрой, и мы оба поняли, что любовь на свободе не так уж плоха.

Она сетовала на то, что муж оказался слишком большим патриотом Болгарии. Выяснилось и то, что это второй брак. Сын остался от первого, и теперь папа ребёнка жил в Южно-Сахалинске. Летом Она отправляла сына туда, оставаясь одна. "Моё кредо – одиночество, – произнесла она мягко, а затем поправилась. – Я имею ввиду духовное одиночество". И я подумал, что с физическим у этой элитной красавицы проблем быть не должно. Пройдя несколько лет холостяцкой жизни, становишься немного циником.

Пару дней назад, когда Галина звала меня на вечеринку, она сразу назвала Её имя. Эту женщину я нашёл в "Фейснете" ещё тогда, для интереса. Но тогда Она показалась мне обычной. Кто же знал, насколько лучше фотографий бывает живой человек? Впрочем, сейчас я Галину не выдал и мы с моей скво продолжали дорогу, рассуждая о семейной жизни.

Она вызвалась подбросить меня домой, но я решил, что ещё не настолько нагл. А потому попросил подвезти к торговому центру "Горизонт": это было по пути. Машина остановилась. Хотелось чмокнуть свою новую знакомку в щёку, но я уже был почти трезв. И тогда Она протянула мне руку, как протягивают заправские бизнес-леди, поднаторевшие в деловом этикете: открыто и смело. Я жадно схватил Её ладонь, чувствуя, что моим холостяцким неурядицам пришёл конец.

2

Я проснулся с ответом на вопрос, который мучает людей тысячи лет: для чего мы живём? Теперь я знал: мы живём ради встречи с любимым человеком. За прекрасную вчерашнюю встречу я заплатил сполна. Я оставил в России жену с детьми, и сделал это легко, будто бросил камешек в воду. Я казался себе неповторимым и всемогущим. Я ни секунды не сомневался, что семья последует в Литву за мной, таким талантливым и успешным. Но реальность спустила меня с небес. Жена не простила прежних обид и мы расстались. А новые женщины относились ко мне, словно к вокзальному псу, которого вроде и жалко, но у себя не поселишь. С новыми женщинами моя неповторимость пропала: к каждой стояла мужская очередь, и в этой очереди я оказывался последним. Да и может ли быть иная судьба у эмигранта, не имеющего за душой ничего, кроме гитары? Но и гитара была подаренной.

Однажды со мной и вовсе случилось то, что показывают лишь в боевиках и детективах. Та страшная история перевернула меня и отобрала веру в человечность, сделав подозрительным и наблюдательным. Я расскажу вам о ней, как придёт время. Главное, что в то дождливое утро я твёрдо знал: мучения окончены. И теперь, вдоволь настрадавшись, я заслужил Её, мою индейскую женщину.

Небрежный холостяцкий быт отныне бросался в глаза и вызывал стыд. Я энергично драил ванную с туалетом, представляя, как приведу любимую в чистенькую квартиру. Потом я перемыл посуду, стоявшую на кухонном столе добрых полгода. Полы, на которых скопился налёт серой грязи, я оттирал точно так же, до блеска, морщась от укоров совести. С этого дня в моей жизни был человек, ради которого стоило всё поменять. Ровно в девять я схватил телефон и написал в мессенджер: "Доброе утро! Спасибо, что подвезла! Ты прекрасна!"

Я представлял, как Она прочтёт, изящным и томным жестом поправляя смоль волос, растёкшуюся по белой подушке. Женское сердце непостоянно, и то, что ночью казалось ему чудесным, с утра может выглядеть скучным. Скорее всего, Она удивится моей неуместной откровенности и отпишет что-то заурядное. А может, начнёт лукавую игру в "Я тебя не хочу", столь свойственную красавицам. Или вовсе не увидит сообщение в десятке других – написанных теми, кто моложе и успешнее меня.

Около часа дня телефон, наконец, пиликнул сообщением: "Доброе утро, Женя! Я рада нашему знакомству! Очень плохо спала, переживала за Анечку и Галину. Спасибо за хорошие слова, они взаимны". Я не верил. Разве бывают красавицы такими простыми и милыми? Впрочем, простота это признак мудрости, а Она была мудра. Вчера я прочёл это в Её огромных глазах, подёрнутых грустью.

Покрутившись на работе и написав для вида пару заметок, я сбежал в аптеку. Купив никотиновую жвачку, я сфоткался с упаковкой и отправил моей скво. "Больше не курю!" – приписал я под фото. "Умница!!! – ответила Она. – Когда захочется курить, пишите. То есть пиши. Мы тебе поможем". И я подумал, что "мы" – это Она с сыном и Галина с Анечкой. Если бы я тогда знал, кто эти "мы"!

Вечером я пробовал сесть за пьесу, которую писал много месяцев. Я описывал ту мерзкую историю, случившуюся со мной год назад. В той любви хорошие женщина и мужчина предали друг друга, но не стали счастливее. Я корпел над монологом, где героиня вспоминает детство: мол, родителей она никогда не видела, а бабушке было некогда следить, кто из деревенских парней таскает внучку в кусты. В конце монолога героиня плакала: детские душевные раны так и не зажили, сломав ей взрослую жизнь… Сегодня пьеса не получалась. Бросив писанину, я строчил послания в "Фейснет". Рассказывал индейской женщине о том, как тонко Она чувствует душу другого человека. И о том, как чутко Она относится к Анечке. И насколько глубоки Её непокорённые глаза.

Чувство бесцельного передвижения туда и сюда – вот в чём была суть моей эмиграции. Квартира, редакция, кабак – ничто не отличалось друг от друга. Ехать ли куда-то или валяться до вечера в кровати – не имело значения. И сейчас эта женщина возникла в жизни как последнее лекарство от бессмыслия. Я был продрогшим волком, который в морозную ночь жаждал тепла. Я давно изголодался по всему женскому и нежному, и в тот вечер утолял свой голод, получая Её ответные сообщения: "Ты увидел во мне настоящее!", "Ты разглядел, что я простая и искренняя. Ну как и ты)))". И мне казалось, что эти смайлики в конце фразы – просто из-за хорошего настроения.

3

"Доброе утро! Как ты спала?"

"Не очень, Женя. Болела спина. Вчера шея устала))"

"Почему болит спина? Какой диагноз?"

"Там комплекс проблем"

По пути на работу я уже знал, что буду свою женщину лечить. Займу денег или возьму кредит, чтобы Она была здорова. Ведь если мужчина не может помочь любимой, то зачем он вообще родился? Вильнюс утопал в холодном молочном тумане. Небоскрёбы смотрели из туманных глубин как злые гоблины. И лишь то, что отныне было между мною и Ей, могло сопротивляться их недоброй силе.

Я предложил Ей встретиться вечером, но Она была занята: должна была приготовить ужин сыну. Потом Она вдруг спросила, надел ли я сегодня шапку. И этот незатейливый вопрос вызвал во мне умиление и восторг. Последние пять лет мне его не задавали. Никто не хотел заботиться об эмигранте, утратившем и молодость, и недвижимость, и положение в обществе. Да и вообще забота о другом человеке – нынче редкая вещь: старинная роскошь, которую почти не встретишь. Отношения мужчин и женщин грубы, как наждачная бумага.

Я был в шапке, но, отвечая на сообщение, рассыпался в благодарностях за заботу. Теперь я был кому-то нужен! На фоне этой радости день тянулся нестерпимо долго. За окнами редакции стоял монотонный и глухой гул автомобилей, ползущих по мосту. Красные огоньки фар строились неровной колонной и уходили вдаль, пропадая в ноябрьской серости.

После обеда написала Галина: "мы с Анечкой в бассейн. Пошли с нами". Свой мужчина у Галины был, но в Москве. Сюда он наведывался редко, раз в два или три месяца, для этого оставляя жену. Московская жена о Галине знала и этот любовный междусобойчик выглядел пикантно. Я же был Галине только другом, хотя и близким. Мы беседовали о самом сокровенном, жалуясь на бывших любовников и любовниц. А когда я бывал пьян, то отправлял ей в мессенджер то, чего не следовало. Но мы видели границу, отделявшую дружбу от чего-то большего. И никогда её не переступали. Да и Галина, по правде говоря, была не того типа женщин, который мог меня вдохновить. Мы с ней это понимали и такое положение дел устраивало обоих.

В бассейне Анечка плюхнулась в воду первой и поплыла, широко размахивая руками. Я нырнул под воду и проплыл почти всю дорожку, вспомнив черноморскую юность. Вынырнув, я приветливо махнул Галине, а она по-свойски махнула в ответ. Затем я подгрёб к Анечке, которая рассекала воду со степенным выражением лица, никого не замечая. Схватившись за пенопластовый поплавок, я обернулся к Галине и не узнал её. Галины глаза словно провалились внутрь, затянувшись однотонной серой плёнкой. Казалось, в них больше нет зрачков, и от этого становилось жутковато. Её круглый рот был приоткрыт и язык лежал на нижней губе, придавая лицу что-то нечеловеческое. Если вам приходилось видеть психические недуги, то вы поймёте, о чём я.

В руках Галины был телефон, направленный в мою сторону: она любила постить безделушки в "Фейснет". Позируя, я поднял большой палец вверх. Но вместо Галины на лавке по-прежнему сидело незнакомое существо. Не поняв этого превращения, я уплыл, а через пару минут увидел прежнюю Галину. Наплававшись, мы втроём грелись в сауне. А затем ехали к Галине домой на массивном "Джипе", подаренном её петербургским папой. По пути я купил им с Анечкой горячие бутерброды, отгоняя горькую мысль, что не угощаю свою жену с детьми. Мне было грустно и стыдно.

– Не вздумай возвращаться в Россию, – сказала Галина, словно прочтя мои мысли. – С твоей семьёй там уже работают.

– Откуда знаешь?

– Чувствую, – ответила она после некоторой паузы. – Ты политический, тебя не простят. Ты там пропадёшь.

Затем она спросила про мою новую женщину. О! О своей индейской красавице я мог говорить часами. Вам, быть может, кажется, что нельзя так сразу бросаться в любовь? Что доверие требует времени? Вы правы, ведь логика всегда права. Отношения строятся месяцами, а порой и годами. Люди медленно приоткрывают друг друга, чтобы вдруг не ошибиться. А потом выбирают нужный ход, желая быть победителем в любовной игре. Но любые стратегии разлетаются вдребезги, лишь стоит появиться настоящему светлому чувству. Истинная любовь не требует размышлений. Она существует вне разума и времени, и остаётся неизменной, пройдёт ли десять лет или одна секунда. Моё чувство к новой женщине было истинным.

Помните евангельский рассказ? На берегу моря Иисус увидел двух рыбаков и сказал: "идите за мною". Те бросили сети и пошли. А как же дом, работа, семья? Так не бывает! Но именно такой волшебной встречи я и ждал всю жизнь. Я мечтал о женщине, с которой не надо дешёвых актёрских трюков, присущих обычным людским отношениям. О той, с которой мы скажем друг другу "иди за мной", ничего не обдумывая и ни в чём не сомневаясь. Моя встреча с Ней и была тем долгожданным чудом. Впрочем, Галине я сказал лишь пару фраз о том, как замечательна моя новая любовь.

Зная мою холостяцкую долю, Галина давно пыталась приискать мне пару. В её шикарной квартире, что рядом с Кафедральной площадью, постоянно крутились местные русские красавицы. Но каждая оказывалась чересчур своеобразной. Одни взахлёб говорили о величии России, постепенно впадая в экзальтацию. Другие ругали российскую власть за то, что она убивает мало врагов. Третьи, помоложе, грустили об ушедших прелестях Советского Союза, которого никогда не видели. Я же, в прежние годы наевшись политики, хотел любви. И каждый раз, когда отвергал очередную кандидатуру, Галина обижалась.

Однажды она хотела меня сосватать своей квартирантке – даме из Сочи. Мы устроили чаепитие с тортом, и дама оказалась вполне ничего, особенно когда я рассмотрел её сетчатые колготки. Впрочем, я так и не понял, на какие деньги она живёт. Спрашивал несколько раз, но квартирантка мямлила про какие-то почтовые отправления, и это напускало тумана ещё больше. Когда я отказался и от неё, Галина пришла в ярость. Потом долго доказывала, что упускаю отличный вариант. Но сердцу не прикажешь, а интуиции – особенно. Об этом я и думал, когда мы ехали из бассейна, глядя на огоньки Вильнюса, проплывавшие в мокрой осенней тьме.

Приехав, мы отыскали в бездонных холодильниках съестного. Анечка уселась на полу перед телевизором, включив свои кровавые мультики. Мы с Галиной ужинали на кухне. "Знаешь, – сказала она, – твоя новая знакомая мне про тебя написала. Ты ей тоже очень понравился". Мне показалось, что в чёрное небо взмыла праздничная ракета и рассыпалась букетом искр. Я хотел расцеловать Галину, и лишь её невидимый московский мужчина меня останавливал.

Взяв телефон, я написал индейской женщине, спросив про здоровье и настроение. "Много работала, устала. Ты обедал?", – пришло мне в ответ, и я будто ощутил, как Её тёплая ладонь коснулась моей лысой макушки. Меня словно обволакивал тонкий белый кокон из понимания и нежности. Вернувшись домой, я желал Ей спокойной ночи и благодарил за то, что Она есть на свете. "Пусть эта ночь подарит покой и спина о себе не напомнит", – писал я. "Напомнит. Сегодня вряд ли смогу нормально поспать))", – отвечала Она.

4

В нашей земной действительности есть тончайший уровень: неизвестная энергия, измерить которую невозможно. И потому я не знаю, почему меня тянуло к индейской женщине. Скво будто растворялась во мне, и я чувствовал, как из меня смотрит Она. В одиночестве я мысленно шептал Ей слова, ласковые и доверительные. И казалось, что Она мне отвечает, точно так же безмолвно.

"Как красив и сладок этот белоснежный туман, – отписал я утром, едва открыв глаза. – Туман это ожидание, ведь он всегда рассеивается. Дождись. Пусть твой день будет ясным". Я представил Её улыбку и тут же получил ответ: "я улыбаюсь и знаю, что всё будет именно так".

"Как ты сегодня спала?".

"Как обычно. Совсем не выспалась))). Не забудь надеть шапку".

В редакции было работы невпроворот. Я снимал документальный фильм про Первую мировую, и днём отправился в парк Ви́нгис, искать речные виды. Выбрав самый красивый, я отправил Ей фото. "Хорошо бы там погулять.....", – заметила Она, и я понял, к чему Её многоточие. Всё складывалось великолепно, мы тут же договорились о вечернем свидании.

В семь Она подъехала к редакции на своём чёрном "Опеле", не опоздав ни на минуту. Неловко быть безлошадным мужчиной, которого возит женщина. В этом я был уверен с самой юности, но почему-то всю жизнь просидел на пассажирских сиденьях. По пути рассказывал Ей, что записался в автошколу и скоро получу права, чтобы Её возить. А пока – предложил платить за бензин.

– Не надо. Бензин прилагается к машине. И вообще всё, что захочешь, – засмеялась Она кокетливо.

– Но тогда пойдём как-нибудь в хороший ресторан, я тебя угощу.

– Мне от тебя ничего не надо.

Я пожал плечами. Мы припарковались у края поля, которое уходило вниз и терялось в темноте у реки. Через реку тянулся мост, подвешенный в вышине на канатах. Когда мы шагали по мосту, я медленным, но решительным движением сжал Её ладонь и заставил взять меня под руку. Она подчинилась, смущённо глядя под ноги.

Индейская женщина рассказывала, что Её мама – оппозиционер со стажем и до сих пор ходит на московские митинги. Она показывала мамины фото в мобильнике: та позировала на фоне взрывных политических лозунгов. Каждый из них мог стоить уголовного дела, потому за свою маму Она боялась и мечтала перетащить её в Литву. А чтобы свить семейное гнёздышко окончательно, моя скво хотела получить литовское гражданство.

Когда я спросил про отца, любимая замялась, выдавив фразу о том, что они давно не видятся. Из вежливости я эту тему закрыл и спросил о профессии. Оказалось, в молодости Она окончила Московский музыкальный институт и сейчас в Вильнюсе давала частные уроки фортепиано. Одной из учениц была Анечка. Изысканность этой женщины, подкреплённая музыкальным образованием, приводила меня в восторг. Я со своей консерваторией за плечами был Ей почти коллегой и мы понимали друг друга с полуслова. Но окончательно Она меня сразила, когда стала сыпать литературными цитатами.

– Всё будет хорошо! – говорил я.

– Всё будет правильно, на этом построен мир, – парировала она словами Булгакова.

Она была моим отражением, моей копией в женском обличье, до каждой мизерной чёрточки, до каждой живой молекулы. Мне тоже хотелось блеснуть и я запел песню на литовском: "До тебя самый длинный путь. О, моя печаль…" Затем я перевёл спетое на русский. "Как же это красиво и просто", – тихо сказала Она и взяла меня под руку крепче.

Когда мы были на тёмной поляне, я нашёл в кармане булку. Грызть её моя спутница, ясное дело, отказалась. Зато положила булку под ель: "это животным, пусть поедят". Наш вечер казался беззаботным, и всё же я ловил в Её глазах тайную грусть: когда нам за 40, мало ли бывает поводов? Я старался Её веселить, вспоминая анекдоты. Но кроме пошлятины в голову ничего не лезло. В какой-то момент Она справилась со своей грустью, приняв равнодушный вид.

– Ты интересный, у тебя много женщин, – сказала Она без сожаления, будто хирург, поставивший диагноз.

– Ни одной! Они все обычные, а ты – нет.

В полутьме Её глаза округлились: "но ведь для здоровья нужен секс…". Остановившись у пустой лавочки, я глядел недоумённо. "Ты свободный мужчина. И если есть свободные женщины, то не вижу проблем", – добавила Она деловито. Услышанное не вязалось с образом возвышенной музыкантки и любительницы русской литературы. Но потом я подумал, что это – маленькая женская провокация. Индейская женщина меня проверяла, желая убедиться в моей верности. Наверное, было немало мужчин, причинивших Ей боль.

С юных дней мы сжигаем массу времени в пустом флирте, думая, что это лишь игра. Мы делаем интимные намёки тем, кто нас не любит. Ведём откровенные переписки с чужими мужьями и жёнами, считая, что это не измена. Ложимся в кровать с чужими любимыми, уверяя себя, что имеем на это право. И очень удивляемся, когда в жизни случается беда. Каждый знает о законе бумеранга, пребывая в странной уверенности, что именно на него закон не действует. И кое-кто в этом уверен до самой смерти, так ничего и не поняв. Об этом я и говорил Ей, убеждая, что верность – самое главное в человеке.

– Верность это то, что придумали люди, – взглянула Она устало. – Это только слово.

– Без верности нет семьи, а без семьи не было бы детей. Мы выживаем за счёт верности.

– Причём тут семья? Бывает верность идее, верность данному слову. Иногда это важнее.

Мы шагали в пустую тёмную даль, два бойца-философа, скрестивших шпаги в поединке. Я доказывал, что человека нужно ограничивать, иначе мир развалится. Она же твердила, что любой запрет – наша выдумка, а потому его можно нарушить. Так мы дошли до неработающего кафе, смотрящего из сосновой темноты заколоченной дверью. Она достала из сумочки пакет с мандаринами и разложила их на ближайшем бревне.

– Ты сегодня обедал?

– Нет, – опустил я голову, театрально изображая вину.

Её забота вновь согревала меня, разливаясь внутри чувством покоя. Когда мы закончили трапезу, я тщательно собрал корки в пакет и заметил на Её лице удивление. Неужели Она считала меня варваром, неспособным убрать за собой? Она и вправду так думала, но почему, я понял гораздо позже. А в тот вечер, выкинув мусор как порядочные европейцы, мы шагали по немому парку Вингис. Я решал, стоит ли Ей рассказать о пьесе, которую сейчас пишу. Узнав её сюжет, Она могла испугаться, а потому бросить меня. Сюжет и впрямь был пугающим.

В итоге я решился, ведь литература в последнее время была единственным смыслом существования. Чем ещё заниматься мужчине, потерявшему семью? Каждый день я засиживался в редакции допоздна, печатая страницу за страницей. Я ловил вдохновение в огромных окнах, из которых смотрели дальние гирлянды, свитые из ночных огоньков. И сейчас, шагая по парку, я очень хотел, чтобы любимая меня поняла.

Услышав о пьесе и сюжете, моя женщина вскинула брови. Но это удивление было, скорее, весёлым. Чёрные глаза смотрели озорно и любознательно:

– Неужели так бывает? – В Её голосе слышалось недоверие.

– Увы.

– Теперь ты со мной, всё будет в порядке.

Мне стало легко: я в ней не ошибся! Её мудрости хватало на то, чтобы не бежать от почти незнакомого мужчины, попавшего в гадкую историю. Она мне верила! Мы договорились, что пришлю Ей пару сцен на пробу. "Пришли порнографическую сцену", – хохотнула она, и эта внезапная развратность всколыхнула во мне мужские желания, почти забытые в последний год.

Вам, быть может, кажется, что я влюбился в шлюху? Отнюдь! Дело в том, что культуру мы порой путаем с чистоплюйством. Развратные фразы или матерщина – вовсе не признак хамства или распутства. Но что же тогда культура? И как отличить приличного человека? Дело не в том, насколько человек красив. Дело не в том, насколько умён и образован. И не в том, сколько ему лет. И не в том, богат ли он. Дело лишь в одном: насколько он добр.

Культурный человек – это добрый человек, вот в чём суть. Добро – вот истинный показатель культуры, будь ты академик или тракторист. Добро – простодушно и незатейливо. Оно наивно и бесхитростно. Оно не ведает человеческих условностей и предрассудков. Ему чужды тщеславие и гордость. Ему претят продуманные схемы или же размышления о выгоде. Оно открыто, будто огромный и залитый солнцем город, на который глядишь с высоты. Моя женщина была доброй, и этим было сказано всё.

Мы уселись в машину.

– Подбрось до "Горизонта", как в прошлый раз, – попросил я и увидел Её удивление.

– Скажи адрес, довезу до дома.

– Не надо, у тебя сын, езжай к нему.

– Ну уж нет, только до дома!

Я сдался. Мы мчались по улице Укмерге́с. Я упрекал Её за превышенную скорость, ощутив, что уже имею на это право. Она отшучивалась, но скорость всё равно снижала. В один момент я заметил, что скво преобразилась. Это не было похоже на иллюзию или выдумку. Она словно помолодела лет на двадцать, и теперь в полутьме автомобиля сидела девушка, которой не было и тридцати. Быть может, так падал свет от фар проезжающих авто. Или же на Укмергес нынче был дурманящий воздух. Её глаза блестели, как у кошки, но в них не было слёз. "Как странно блестят твои глаза", – прошептал я.

Мы въехали во двор моей многоэтажки. Скво припарковалась и заглушила мотор, в машине повисла вопросительная тишина.

– Послушай, – решил я действовать в открытую. – Сегодня я не приглашу тебя в гости. Не обидишься?

– Зачем же упускать такой шанс? – скривилась Она в лёгкой усмешке и я снова заметил потусторонний блеск в Её глазах.

– Я нормальный мужик и ты мне очень нравишься… Но после той истории мне надо прийти в себя.

Когда я выходил, Она тронула меня за руку. Открыв автомобильный бардачок, любимая достала толстый красный шарф: "я заметила, что ты неважно одет". Я стоял у открытой двери машины, не в силах что-то сказать от неожиданности. А потом жарко благодарил за столь нужный подарок. И рассуждать нам было не о чем, ведь добро не рассуждает. Оно делается. Делается без высоких афоризмов о морали или Боге. Долгие рассуждения о Боге и духовности – вообще нехороший знак. Я знавал настоящих шлюх, они были набожны.

5

Следующим утром я летел на первый урок в автошколе. Меня будто наполняла воздушная энергия, отрывавшая тело от земли. На лестнице я мог перескочить сразу три ступеньки. Автоинструктор для меня тоже был как знак новой жизни. Его звали Каспарас. Это был флегматичный, но улыбчивый парень лет тридцати пяти. Литовцы вообще флегматичны. Интерес в их глазах загорался лишь тогда, когда узнавали, что я политический беженец из России.

Поговорить со мной было интересно каждому, ведь русских политэмигрантов – горстка на всю Литву. Бегло показав устройство двигателя, Каспарас пустился в расспросы. Польщённый вниманием, я с удовольствием рассказывал, как работал в независимой московской газете. Как боролся с полицией и чиновниками. Как обнаружил у дома слежку и даже сфотографировал номера машин. Как мне присылали угрозы убийством, но полиция на них плевала.

Инструктор спрашивал, о чём думает российский президент и как живут люди в России. Ни того, ни другого я не знал. Мы привозим в эмиграцию Россию своего времени и для нас она застывает, как на фотоснимке. Жизнь в России идёт дальше, но этого мы уже не видим, лишь вспоминая о том, как было при нашем отъезде. Вдыхая воздух Вильнюса, я был погружён в местную жизнь и этим уже мало отличался от литовцев, хотя им казалось наоборот.

Каспарас был настоящим литовским патриотом. Он возмущался тем, что Беларусь построила атомную станцию и в случае аварии нам всем непоздоровится. И что россияне путают литовцев с латышами, всех называя фашистами. "Передайте своим, что мы не фашисты, – сказал он, когда я садился за руль. – Мы уважаем и ваш язык, и культуру". И я подумал, что "свои" для меня уже давно здесь, как и для него. Но этого ему не доказать. С русского языка я перешёл на литовский.

– Сколько вы здесь живёте? – заинтересованно взглянул Каспарас.

– Пять лет.

Его лицо слегка вытянулось:

– Наверное, учили литовский язык раньше?

– Никогда. В первый же день купил разговорник и стал запоминать фразы.

– Разве можно так выучить за пять лет? У вас, наверное, есть в Вильнюсе родственники?

– Нет и не было.

– А зачем вам литовский язык? В Вильнюсе по-русски говорят многие.

– Ваш язык уникален и прекрасен.

– Кем вы здесь работаете?

Эти вопросы я слышал уже десятки раз, если не сотни. В Литве они считаются приличными. Теперь Каспарас смотрел на меня с некоторым напряжением, которое, впрочем, старался скрывать. В его сознании уже рисовался страшный агент, выучивший литовский язык в подвалах Кремля и засланный сюда со спецзаданием. Так здесь про меня думали многие, ведь я со своим литовским не укладывался ни в один из привычных шаблонов. А то, что людям непонятно, всегда пугает.

Плавно нажимая педали, я тронулся с места и поймал непривычное свободное чувство: я управлял и был главным! Я пыхтел, вглядываясь в столбики автодрома и боясь не вовремя повернуть руль. Каспарас же, отдавая короткие указания, вновь пустился в рассуждения о политике: "при советской оккупации мой дед сидел. А Россия теперь оккупацию не признаёт".

Он пытался унюхать, кто я такой. Но мне было не до этого: отныне я был водителем! Немного расслабившись, Каспарас перешёл к рыбалке. Увлечённо рассказывал, что почти вся литовская рыба – с костями. Но лучше ловить линя, потому что у него меньше костей, чем у карпа.

Прибежав в редакцию, я не преминул похвастаться первым автоопытом. "Давно пора", – подбадривали коллеги. Оставалось ловить моменты эмигрантского счастья, развалившись в мягком кресле с чашкой кофе в руках. К полудню я снова заглянул в мессенджер, но моя женщина не появлялась: было указано, что последний раз была там в четыре утра. В половине второго Она, наконец, написала:

"Поспать, как обычно не получилось)))"

"Снова спина? Мы её вылечим"

"Нет, лечение нужно особое. Я балованная))".

К свиданию Она была не готова, потому что вечером вела урок. Я уселся за фильм, склеивая кадры в компьютере. В тот день я успел больше, чем за всю предыдущую неделю. Домой не хотелось, ведь там меня ждала пустота. "Может, бухнём?" – отписал я Фёдору к вечеру. Фёдор был безотказным малым, несмотря на семью. А когда семья уезжала в Россию, то и вовсе звал к себе жить. Мы провели вместе уйму дней и ночей, убивая время фильмами, а печень – водкой. Фёдор, как и я, был политбеженцем, и путь на Родину ему тоже был закрыт.

В серой многоэтажке, что рядом с Сантари́шской больницей, Фёдор тосковал уже лет шесть. Прежнюю семью он, как и я, оставил в России. Но оттуда к нему приехала другая девушка, с дочкой. Кроме новой жены и дочери его друзьями были я да покерный клуб. Фёдор искренне верил, что когда-нибудь ему выпадет миллион. Но тот всё не шёл ему в руки.

Сантари́шские окрестности утопали в слякоти, неприятно чавкающей под ногами. Как обычно, мы с Фёдором дошли до магазина и взяли бутыль "Столичной". "Чёрт возьми, – выругался он позже, осматриваясь в темноте у теннисного стола. – Забыли пластиковые стаканы". Откупорив бутылку, Фёдор жадно опрокинул её в рот, а потом смачно выдохнул, утираясь рукавом. Я тоже хлебнул из горлышка и потянулся к банке с солёными огурчиками: "Agurkai!" В который раз я ругал Фёдора за то, что не учит литовский. Но у него всегда находилась тысяча отговорок:

– Для чего мне язык страны, из которой я уеду? В России литовский будет не нужен.

– Но пока мы здесь, должны быть как местные.

– Женя! – глядел Фёдор укоризненно. – Я в Литве не свой и никогда им не стану.

Он был высоким парнем широкой кости. И даже за годы, просиженные в литовских барах, Фёдор умудрился сохранить спортивный и свежий вид. Ему бы точно не шла борода, ведь он был из когорты вечно молодых, для которых старость наступает в гробу. Всегда был одет в фирменные куртки с такими же брюками и крепкими ботинками. Это не вязалось с народным образом беженца, живущего в убогой палатке на морском берегу. Скорее, он подтверждал образ русского, сумевшего наворовать денег. Наворовал или нет, мало кого интересовало. Главное, что таких русских в Литве уважают многие.

С повышением градуса наша пьянка всё больше напоминала митинг. Мы кричали о выборах и смене российской власти. Я пророчил ей ещё лет двадцать, и Фёдор соглашался. Верхушки сосен посвистывали на ветру, важно качая стволами на фоне пепельной небесной пелены. От детской площадки, где мы предавались пьянству, тянулась дорожка в сосновый лес. Но казалось, перед нами зиял портал, в который следовало шагнуть, чтобы пропасть.

Мы брели среди кустов и деревьев, отсвечивая огоньками сигарет. И я думал, что не скажу свой женщине про курение, ведь я уже бросил. Впрочем, истинным удовольствием была не сигарета, а рассуждения Фёдора о жизни. Он был на десять лет моложе, но раз в десять меня умнее. Это не дружеский комплимент, а факт. У игроков мозг вообще работает иначе. Его фразы были точны и безжалостны, и я не мог их оспорить, потому что с правдой не спорят.

В Ангарске у него когда-то была радиостанция, через которую он изрядно доставал местных чиновников. Однажды Фёдор пошёл на выборы в городской совет, но тут на него свалилось уголовное дело за некое вымогательство. И если бы не срочный отъезд в Литву, сейчас бы он точно кормил тюремных вшей.

Мы перешли пустую асфальтовую дорогу и встали под фонарём у безлюдной автобусной остановки. "Невезуха. – Фёдор хмыкнул носом, отхлебнув из бутылки. – Невезуха по всем фронтам". Это было знакомым. Степень его депрессии колебалась вместе с курсами валют и всяческих акций. За компьютером он просиживал сутками, играя на интернет-биржах. Этим Фёдор умудрялся кормить семью, что порой выходило успешно. Но если на биржах не ладилось, он становился угрюмым, порой доходя до грани, за которой начиналось безысходное равнодушие.

Алкоголь иногда делал Фёдора веселее, будто в него вселялась сила супергероя. И, пропустив грамм по двести, мы находили в телефонах виды Парижа, Барселоны или Нью-Йорка. Путешествия были только мечтами, ведь стоило Фёдору шагнуть за пределы Литвы, как его мигом бы задержали: Интерпол бдит ночами и днями. А в базах Интерпола Фёдор висел с самого момента, как сбежал из России. И всё же мы листали прекрасные виды, словно хотели представить будущее. Я убеждал его, что рано или поздно всё наладится и мы помчимся по свету. Иногда он делал вид, что верил. Но сегодня у него не было сил даже на это.

"Пойдём к реке", – потянул он меня за рукав. Продравшись сквозь заросли, мы нашли тропинку и шагали, пока каблуки не утонули во влажном песке. "Смотри, – вскинул он рукой. – Вода течёт свободно, там нет границ". На другом берегу отсвечивали огоньки, казавшиеся непомерно далёкими, словно из другой Вселенной. Открыв пакет, я достал остатки водки с огурцами. "Послушай, – сказал я, когда бутыль опустела. – А может, Россия на другом берегу? Давай туда кричать!" И мы, словно дети, принялись орать в пустоту, слушая лесное эхо. "Э-эээй!!! – неслось над речными просторами. – Как вы там???!!!". "Там", – отвечало эхо.

6

"Доброе утро, моя индейская женщина! Сейчас ты дышишь тихонько, как мышка. Я тебя вижу. Я знаю, что этот день будет долгим и прекрасным. Желаю тебе почувствовать его радость и полноту. Крепко тебя обнимаю. И прошу, езди аккуратно"

"Доброе утро, Женя! Спасибо тебе за надежду. Теперь я верю, что жизнь и вправду не так темна, как порой кажется".

"Ты выспалась?"

"Не очень)))"

Нас учили с детства, что за счастье надо бороться. Любимую женщину надо вырвать зубами у ближнего. А потому нечто удачное и светлое, наступившее в жизни, нам часто видится как результат большой драки. И лишь с моей женщиной всё было не по законам природы. Мне не пришлось за неё сражаться, и наше чувство упало нам в руки само, будто спелый и сочный плод. Мы оказались выше любой борьбы, просто решив быть вместе. Наверное, мы слишком устали от одиночества.

Утро выдалось солнечным. Когда я ехал в автобусе, рассматривая золотистые вильнюсские виды, мне написал Радослав. Он тоже был из российских политических, успел побегать по Венгрии и потом зависнуть в Испании. А когда Радослава оттуда турнули, то сбежал к нам. Сейчас Радослав устроил в мессенджере секретный чат: "Нужно встретиться, это срочно". Я отнекивался, но он был непреклонен: "Помоги, или мне крышка". Вздохнув, я назначил встречу на Лу́кишской площади.

Радослав смущался и сутулился, озираясь по сторонам: "Скажи, надо ли возвращаться в Россию?" В Новосибирске он когда-то был предводителем свидетелей Иеговы, и до сих пор это помнил, считая себя гуру. Но сейчас он теребил в руках мятый кожаный портфель без ручки. Он был похож не на гуру, а на стареющего уборщика, который решил обрести профессорский вид, таская в портфеле тряпки и порошки. Передо мной стоял усталый и разочарованный человек, которому мало что было нужно в этой жизни. Глубокие морщины на его сером лице были похожи на шрамы. Лишь маленькая бородка топорщилась по-прежнему горделиво.

– Мы с тобой не Нельсоны Манделы, – ответил я равнодушно, – но возвращаться нельзя. Это опасно.

– Мне не положены автомобильные права, – сказал он некстати. – Но мне помогли их сделать.

– Какие права? О чём ты хотел рассказать? Что случилось?

Радослав топтался на месте. "А Литва хорошая страна?" – спросил точно так же невпопад. Я пожал плечами и, извинившись, двинулся по проспекту в сторону работы. После светофора Радослав меня нагнал:

– Я же не сказал главного!

– Ну и? – спросил я на ходу.

– В Новосибирске был журналист, который сотрудничал с ментами. А теперь он мне пишет. Как думаешь, стоит ли ему ответить?

Я удивлялся недалёкости этого человека. Любая связь с любыми российскими ведомствами – для политбеженца вещь опасная и ненужная. "Не отвечай журналисту", – бегло бросил я и, ускорив шаг, оторвался от Радослава. Наш разговор казался бессмысленным и сумбурным. Я не мог избавиться от неизъяснимого мутного чувства: к чему просьбы о срочной встрече, если мы говорили ни о чём?

Тот день я опять провёл за монтажом. Редактор торопил, ведь сдать фильм мы должны были месяц назад. Но каждый кадр я оттачивал до филигранности, как на большом телеканале. В Литве у некоторых бывает чувство провинциальности, будто важные и настоящие дела свершаются где-то далеко. Но Вильнюс – одна из европейских столиц, которая не хуже любой другой. Потому фраза "европейское качество" для меня значила много.

В мессенджере объявилась Галина, снова пригласившая в бассейн. И что было делать, если нынешним вечером индейская женщина была опять занята? Лишь пытаться себя отвлечь, а бассейн как раз подходил. Галина с Анечкой ждали у входа, щёлкая семечки в их огромном "Джипе". А потом наша троица вышагивала вдоль плавательных дорожек: две полных спокойных дамы в сопровождении неприкаянного эмигранта.

Барахтаясь у поплавков, я то и дело нырял, открывая глаза под водой. В детстве я так делал, смеясь над приезжими, которые перед нырком крепко зажмуривались. Море было родной стихией, которой я никогда не боялся, отплывая на гигантские расстояния и теряя берег из виду. И в Литве я скучал по Чёрному морю как по давнему и надёжному другу.

В эмиграцию мы забираем из детства всё самое родное и близкое, и вдали от дома оно просыпается в нас. Всё наносное и лишнее уходит из души, и остаётся то, из чего мы сделаны на самом деле. То, что в нас не убить и не вытравить. В вильнюсском бассейне, окруженном угрюмыми многоэтажками, я вспоминал о любимом Чёрном море. У Галины с Анечкой всё было проще, они лишь плескались рядом.

Выйдя из воды, я умчался греться в сауну. Вскоре туда зашли и обе дамы. Галина была задумчивой и потерянной. Я вылил на угли тазик воды и те яростно зашипели, обдавая волной жара. От этого Галине стало веселее. Быть может, семейная заварушка с женатым московским мужчиной её печалила? Увы, всё было гораздо трагичнее. Но к этому мы с вами ещё придём.

Мне нравится постоянство, когда нечто хорошее происходит по традиции. В тот вечер казалось, что традиция почти есть: бассейн с дамами, автозаправка с бутербродами, а потом разговоры в домашнем уюте Галины. От своей неустроенной и старой квартиры я уставал, а галины хоромы манили своим шикарным лоском. Развалившись на белом кожаном диване, я чинно попивал чай и вёл философские беседы. Так шла наша жизнь, непонятная другим, напрочь загубленная эмиграцией, и всё же счастливая.

В коридоре у Галины я схватил мусорный пакет, чтобы отнести к контейнерам во дворе. На пол потекли струйки мусорной жижи. "Старый пакет надо класть в новый! – возмутилась Галина. – Когда ты будешь жить у (она назвала имя моей женщины), она тебя научит". Я стоял как завороженный. Меня и мою скво Галя уже считала семьёй! Без нудных и долгих размышлений, без тысячи сердечных сложностей. То, что угодно Богу, всегда очень просто. И ему точно угодно, чтобы люди были вместе. Так мне казалось тогда.

Во дворе я снова написал своей женщине, а она прислала фото сына, сидящего за фортепиано:

"Занимаемся!"

"Я знаю отличный литовский романс. Может, разучим с тобой?"

"Разучим втроём с моим сыном!"

Сердце кольнуло: я вспомнил своих сына и дочь. Представил, как они в одиночестве учат уроки под настольной лампой, пока мама умчалась ухаживать за старой бабушкой. Я мог быть рядом, утешая, подбадривая и советуя. Мог играть с ними, изображая робота и слыша их восторженные крики: мы так делали часто. Или пойти с сыном играть в баскетбол, когда стемнело и мы на площадке могли бросать мимо, никого не стесняясь. Но сейчас мне шла в руки другая семья. Я стоял в ноябрьской темноте, глупый и старый человек, сделавший собственных детей полусиротами.

Впрочем, в жизни нужна железная воля, разделяющая чувства с разумом и заставляющая чувства молчать. Иногда нужно резать себя напополам и мужественно шагать дальше, оставляя прошлое. Я представил лицо своей новой любимой. Услышал сквозь шорох мокрых листьев её ироничный низковатый голосок. Ощутил, что литовский ветер чёрен, как черны Её пронзительные глаза. Вздохнул полной грудью и посмотрел в небо. Будущее наступало прямо сейчас.

Вечером у компьютера я спрашивал, как прошёл день, а Она жаловалась что устала.

"Так много уроков?" – сочувствовал я.

"Не только)))" – отвечала Она загадочно.

Пожелав спокойной ночи, я снова сидел над пьесой. В воображении рисовалась театральная сцена с декорацией комнаты. Героиня обвиняла героя в неблагодарности: он столько от неё получил, а теперь смеет расставаться! Он же твердил, что расставание временно…

С той, первой женщиной, я познакомился на выставке, куда меня пригласил знакомый. Он представил её, и по их нежным взаимным прикосновениям я понял, что они любовники. Полотна импрессионистов были невесомы и светлы, и она была такой же – приветливой и лёгкой. Через недельку она позвонила и предложила подработать, объяснив, что взяла мой номер у того же знакомого. При встрече выяснилось, что кроме этого любовника у неё есть муж. Но она была свободна как ветер, не вмещаясь в рамки, предписанные женщине обществом.

От подработки я отказался и в тот вечер мы вроде бы расстались. Но эта странная женщина не сдалась, преследуя предложениями о новой встрече. Она уговаривала то сходить в кино, то отправится на озеро. В конце концов она меня обработала, мы опять увиделись. Наша любовь вспыхнула моментальным и неуёмным пламенем. Она говорила, что её ни понимает ни один мужчина, кроме меня. И потому ради меня она бросает и мужа, и любовника. Я ей поверил и с того дня она перешла жить ко мне.

Мы пообещали друг другу, что я скажу жене о скором разводе, а она скажет мужу. Я обещание выполнил, а моя возлюбленная – нет. Но наше счастье омрачалось не только этим. Она часто пропадала по вечерам, каждый раз придумывая новые поводы. Однажды она не пришла ночью, прямо сказав, что была у мужа. Постепенно я стал ревновать, и тогда она принялась давать нехорошие намёки: "Прости меня за то, что будет завтра", "ты занимаешься любовью не хуже остальных"…

… Сейчас я пыхтел за компьютером, но текст пьесы не получался: сцена выглядела заурядной и пошловатой. Та история блекла в памяти, ведь разум и сердце были заняты новой любовью. Именно с ней я мечтал найти то, что не сбылось раньше. Свою скво мне хотелось познать до конца, а потом смаковать, как смакуют подарочный шоколад из сувенирной коробки. Хотелось наслаждаться милым и сладким запахом смоляных волос, петь ей песни и обсуждать Шопена. По такой женщине я тосковал многие годы, а может быть, всю жизнь.

7

На свидания Она звала меня сама. Раньше я такого не встречал, а женские отнекивания и ломания считал глупыми. Но с моей индейской любовью все глупости исчезли: Она сказала "да" безо всяких предисловий, и мне это нравилось. В тот день редактор уходил с работы в четыре. Я поделился этим с Ней, радуясь внезапной свободе. А Она тут же предложила свидание.

Парк Вингис пах дымом, который парил над нами в закатных лучах. Мы бродили около увядших камышей, слушая тихие всплески реки. За нами, на поляне, шумная мужская компания разжигала огонь в мангале. Стол рядом с мангалом ломился от еды и алкоголя всех мыслимых сортов. У дороги виднелся крутой автомобиль, отсвечивающий шикарной лакировкой.

"Может, есть закурить?" – возник перед нами здоровяк, одетый соответственно классу машины. Я потянулся к карману, где лежала пачка, но вспомнил, что скрываю её от любимой. "Извините, не курим", – ответила Она доброжелательно. Его пьяноватые глаза цеплялись за индейскую женщину:

– Не хотите к нам?

– Спасибо, мы сами, – встряла Она, не дав мне сказать и слова.

– А чего? Вы, я смотрю, русские. Так мы тоже, неделю в Литве. Познакомимся, посидим, костерок, шашлычок.

– Извините, нам и тут хорошо. – Её голос стал твёрже.

Здоровяк многозначительно кивнул и отправился восвояси. Я крепко обнял свою верную скво. Ноябрьский вечер медленно раскрывал над Землей свои огромные крылья. Притихшие сосны, наливаясь тёмной зеленью, смотрели на него с благоговением. Природа одаривала нас чувством уюта и покоя, которые должен вкусить каждый, кому предстоит зима, неизвестная и долгая.

"Из России приехал новый политбеженец, – сказала Она, когда мы шли по аллее, держась за руки. – Его зовут Константин, я ему помогаю". Я мигом приложил палец к губам: "Т-ссс!" В таких делах от лишних слов порой зависит судьба человека. Да и по закону информация о беженцах секретна, ведь никто не знает, где и какое слово может навредить.

– А ещё приехал Миша, строитель. Тоже просит политубежище, – продолжила Она.

– Не рассказывай мне этого, – оборвал я. – Тем более не говори имён, ты не имеешь права.

– Миша был у меня дома, сын помогал ему выбрать ноутбук, – не унималась Она, словно не слыша запрета.

– Не хочу этого слышать! – почти крикнул я.

Я по-прежнему сжимал Её ладонь, но внутри мне стало неуютно. Вернулось ощущение сумбура, какое было после встречи с Радославом. К чему были Её странные рассказы? Постепенно я догадался: моя женщина хотела проверить, насколько я ревнив. Приняв степенный и спокойный вид, я заговорил о реке, что текла под мостом неподалёку. Рассуждал о символизме воды в музыке. Я давал понять, что я не шизофреник, впадающий в приступ, лишь узнав о Её встречах с другими.

– Вода это символ чистоты и добра, – произнёс я, заглянув в Её глаза.

– Добра и зла не существует, – несмело ответила скво. – Они относительны, мы выдумали их сами.

Она не была домохозяйкой, погрязшей в телесериалах и кулинарных журналах. С Ней можно было спорить о великих вещах. Наши взгляды на жизнь были разными, но я не видел в этом препятствия. Разница в убеждениях лишь придаёт отношениям остроту. И мы шли, по-прежнему сцепив ладони.

– А как же церковь? – выдал я последний аргумент. – Бог есть абсолютное добро.

– В церкви Бога нет, – заметила Она с независимым видом. – А вообще, мне ближе буддизм, где нет ничего однозначного.

Потом Она спросила, обедал ли я сегодня. Это было насущнее споров о добре, ведь в животе урчало от голода. Тем более, что шашлычный запах с поляны долетал и сюда. "Приезжай ко мне домой обедать или ужинать, всегда жду", – улыбнулась Она. И мне хотелось кринуть "есс!", от радости подняв кулак вверх.

Впрочем, сильнее голода была тяга к Её женственности. Эта женственность казалась непривычной, потому что властной. В моей женщине сквозило что-то настойчивое и сильное, почти солдатское. Сладковатый запах духов, тщательно ухоженные волосы и безупречный макияж брали в плен настойчиво и бесповоротно. Но при этом Она оставалась сгустком нежности. А невысокий рост, маленькие пальчики и прочно сбитое тельце добавляли в женский любовный коктейль ещё больше соблазнительности. Она была красавицей, которой может гордиться самый высокопоставленный мужчина.

– Сколько у тебя комнат в квартире? – поддержал я досужий разговор.

– Три. Я невеста с приданым, – засмеялась Она с еле уловимой иронией.

– В смысле? Это твоя собственная квартира?

– Разумеется, с полным ремонтом. Её получит тот, кто получит меня.

Я был удивлён. Вечная эмигрантская доля – арендовать квартиры или комнаты, то и дело переезжая с места на место. Из нашей беженской тусовки позволить себе собственное жильё не мог ни один. Моя скво была не из нашего круга и я гордился тем, что я, ничем не примечательный журналист, смог показаться Ей интересным. Но в голове выскакивала мысль о Её муже.

– Если ты невеста с приданым, то хочешь развестись с мужем?

– Я сама не знаю, для чего вышла замуж, – сказала она грустно. – Он уговаривал меня четыре года, и уговорил.

– Но что тебе мешает быть с ним в Болгарии?

– Он гораздо старше меня, и вообще...... – Она помолчала, давая понять, что это тяжёлый разговор. – Нет ни любви, ни простого понимания.

Мы свернули с аллеи на тропинку, тянувшуюся сквозь еловый лес. Вдалеке робко появлялась луна, медленно тонувшая в облачной дымке. Я резким движением развернул любимую к себе и прильнул губами к Её миниатюрным озорным губкам. Она успела слегка улыбнуться, подавшись ко мне с неприкрытым желанием. Я жадно схватил Её талию, будто вор, дорвавшийся до драгоценности.

Наши языки ласкали друг друга, погружая нас в пучину беспамятства и нарастающей дрожи. Её пальчики мягко скользнули вдоль моей куртки и ушли вниз, схватив предмет, который во все времена был символом плодородия и мужской силы. Движения пальчиков было уверенным и смелым, и от их необычной смелости я ощутил себя бешеным быком. Разум терял ориентиры, с каждой секундой всё больше отключаясь и превращая меня в бесконтрольное животное существо. Я целовал Её всё яростнее, пока не выпалил, успев сглотнуть слюну:

– Поехали ко мне!

– Поехали, – ответила Она со спокойной и уже привычной иронией.

В машине индейская женщина достала пластмассовый брикет, в которым оказалась картошка с жареным мясом, ещё тёплым. Я всё проглотил моментально, как акула, а потом важно развалился на переднем сиденье. Мы говорили о планах на жизнь. Через четыре года Ей светило литовское гражданство, а меня этот вопрос не волновал. Достав телефон, я запустил фонограмму и спел литовскую песню про осень: "Хоть на один день забудь меня…". Любимая мечтательно вздохнула:

– У литовцев прекрасные песни. Но у тебя исполнение русское, страстное. Это чудесно.

– Чудесная здесь только ты.

– Со мной шансов никаких, – еле слышно пробормотала Она себе под нос, – Шансов никаких…

Казалось, голова раскололась надвое. Недавно я целовался с преданной страстной женщиной, но фразу про отсутствие шансов сейчас бормотала другая. И я подумал, что это новая женская провокация: Она набивала себе цену, желая проверить мою решительность. Я принялся тарахтеть о том, что никогда от Неё не отступлюсь. В ответ Она вздыхала, и я понимал: непросто развернуть налаженную жизнь, когда нам за сорок. "Я докажу, что любовь существует. Ты увидишь, что такое настоящие доверие и верность", – твердил я. Но видел только бездонную черноту Её невесёлых глаз.

Наверное, я был Ей симпатичен, но женщины созданы из расчётов. Я уже представлял, как ринусь по Вильнюсу в поисках новых подработок. Ради Неё я хотел поставить Литву вверх дном, зарабатывая втрое больше. "У сына на репетиторов уходит почти пятьсот евро в месяц", – сказала Она, читая мои мысли. Наша любовная телепатия уже не удивляла.

Из-под Её плаща виднелись чёрные кожаные брюки, манившие меня. Она чувствовала моё немое напряжённое желание. В какой-то момент Её глаза заблестели диким кошачьим блеском, как в прошлый раз, когда мы неслись по улице Укмергес. И вновь Она будто помолодела, превращаясь в девушку. Мне хотелось ущипнуть себя, избавляясь от наваждения.

Подъехав к моему дому, скво хлопнула автомобильной дверцей, и казалось, передо мной и впрямь хищная кошка, не знающая слов. Её взгляд стал пустым и глупым, а потому до невозможности эротичным. Я думал, что дело идёт на лад, но в коридоре моей квартиры индейская любовь огляделась и стала другой. В удивлённо поднятых бровях, в чуть поджатых губках, во внезапной сутулости плеч я прочёл разочарование и обиду. Будто ребёнка звали на праздник, а привели к зубному врачу.

"Это и есть твоя квартира? – хмыкнула Она. – Можно я не буду разуваться?" Пройдя в полусапожках на кухню, скво сморщилась. "Почему не протёрта пыль на полке? Почему не вымыта плита? Почему сковородка в жиру? Почему у тебя старые окна?" Я думал, что после недавней уборки порядок был идеальным. Но женский взгляд не обмануть.

Я кинулся драить плиту, но Она меня отодвинула, забрав губку. Скво мыла плиту методично и тщательно, повторяя свои укоры. В ответ я клялся, что после Нового года сниму современную квартиру, которая Ей понравится. Это Её не вдохновляло. "Ну, – сказала Она устало, – пойдём покажешь кровать".

Диван был старым и узким. С тем же расстроенно-брезгливым лицом Она уселась и меланхолично стянула свитер: "У тебя хоть наволочка есть?". Я бросился к шифоньеру и стал менять наволочки на подушках. "Я сама, – бессильно махнула Она рукой. – А балкон застеклён?".

Застёклённый балкон был, пожалуй, единственной вещью, что нравилась Ей хоть немного. И, занимаясь любовью, Она успевала поглядывать в его сторону. Я же изо всех сил старался привести Её к счастливому финалу. Но финал Ей был почему-то не нужен. До этого казалось, что после всех перерывов и потрясений буду в постели нулём. Но в красоте этой женщины было что-то диктаторское, не оставляющее шансов даже мёртвому. И рядом с Ней я, на удивление, оказался не самым бессильным мужчиной.

А потом Она взялась делать массаж. Я кряхтел от блаженства, лёжа на животе и ощущая невесомые прикосновения Её пальчиков. Но это были не пальчики. Меня касался белый пух, что в летнюю ночь падает с тополей в парке. Покорённый нежностью, я был героем, сегодня получившим вызов от дерзкой красавицы и теперь решившим её добиться. Я был готов на любые испытания, чтобы не потерять свою скво.

После массажа Она быстро оделась и вышла в коридор, а я долёживал последние минутки счастья. Затем бодро вскочил и выпрыгнул вслед за Ней. Она читала сообщение в телефоне. Её губки были чуть разомкнуты, а глаза застыли в хитроватом прищуре. Она думала уже не о нас. "Не обращай внимания, тут мне пишет....". Не окончив фразы, Она махнула рукой и замолчала. Я ничего не спросил.

Когда мы спускались в лифте, я нежно приобнял Её, и всё же Она была уже не со мной. У машины я чмокнул Её в щёку, желая длить нашу нежность и веря, что теперь между нами всё будет иначе – надёжнее и крепче. Но Её взгляд, Её мысли по-прежнему оставались где-то за горизонтом. Мне подумалось, что вряд ли Она сейчас поедет домой. Я видел это почти наверняка, но вопрос с моей стороны звучал бы по-детски. И я снова молчал. Внутри стало бесцветно и пусто.

Вернувшись, я разлёгся на диване и уставился в потолок. С завтрашнего дня я решил искать новую квартиру. Впрочем, зачем это Ей, если в Вильнюсе у Неё была собственная трёхкомнатная? И тут я осёкся: на какие деньги Она могла Её купить? А на какие содержала? Получив дозу любви, журналистский мозг пришёл в себя и начал привычную работу. Квартира, плюс отличный автомобиль, да обучение сына в школе, да деньги на репетиторов. И одежда модных дорогих брендов…

Схватив телефон, я нашёл Её аккаунт в "Инстапосте". Там красовались фото дорогих ресторанов, пятизвёздочных гостиниц и элитных пляжей, на которых Она возлежала, вытянув свои маленькие ножки. Всё это, конечно, требовало денег. Но откуда они были у женщины, дающей несколько уроков музыки в неделю? В Литве за такой урок платят не больше двадцати евро. Чем Она оплачивала роскошь? Ответ казался сколь горьким, столь очевидным: Её, скорее всего, обеспечивали мужчины. Но какие? Прежние мужья? Это могла знать лишь Галина, и я решил отправиться к ней, чтобы выудить информацию. Я оставался журналистом даже в любви.

8

Нудное зудящее беспокойство преследовало меня с момента, как я открыл глаза. В мессенджере любимая была отмечена, как обычно, около четырёх утра. И мне подумалось, что причина Её ночных бдений, быть может, совсем не спина. Сомнение заползало в сердце как холодная змея. И всё же я не дал ему воли. Пусть я чего-то пока не понимал, но твёрдо знал, что заберу свою женщину, даже если у Неё есть другой. Законы природы оказались правы.

"Доброе доброе утро, любимая! Как спала?"

"Поспать не удалось, – ответила Она сразу же. – Недавно вернулась, приняла душ, но не очень помогло".

"Откуда недавно вернулась?" – хотелось отписать тотчас же, но я сдержался. Я чувствовал, что пока не вправе так бесцеремонно лезть в Её жизнь. Зато стало ясно, что моя догадка верна: эту ночь Она провела не дома. Об этом скво сказала почти прямо, но я не понимал Её цели. Пощекотать мои нервы ревностью? А может, Ей настолько не понравилась моя квартира, что раздумала встречаться?

"Ты прекрасна. Я найду профессионального фотографа, чтобы ты поставила в Фэйснет нормальные фото", – писал я, желая быть полезным.

"Мне этого не нужно, ведь красота – понятие внутреннее".

"Ты хотела принести из подвала зимние колёса. Но это тяжело. Давай я приду помогу".

"Ничего не надо".

Даже этих простых услуг Она не хотела от меня принимать, как не хотела ни ресторанов, ни платы за бензин. Но ради чего Она со мной встречалась? Ради песен? Сказала, что Она – невеста с приданым… Но по ночам ездит не ко мне… Я встал под прохладный душ, пытаясь разобраться в головоломке. Выходило, что я рано порадовался простоте нашей любви, потому что сейчас получал полную порцию чудесной женской логики…

Каспарас улыбался на пороге автошколы: "Привет, Россия. Поехали кататься". Автомобиль был для меня сложнейшей штуковиной – вроде завода, где надо управлять десятками процессов сразу. Я плёлся по трассе, на светофорах утирая пот со лба. Зато Каспарас был беззаботен, снова превратившись в политического обозревателя. "Если Россия нас оккупировала, то нападёт снова", – говорил он. Мне же, судорожно сжимавшему руль, было не до того. "Но теперь Литва в НАТО, на НАТО вся надежда", – продолжал он удовлетворённо.

Мне нравилась убеждённость этого парня, его любовь к Литве, которой не было у меня к России. Да и как я мог хвалить Россию, в которой расследовал десятки случаев беззакония? Моей Родиной было Чёрное море и песок, раскалённый под полуденным солнцем. И двор моего детства с кривыми баскетбольными щитами. И мои родители, что тихо состаривались вдали, каждый день веря в моё возвращение. И мои ненаглядные дети, с которыми был разлучён. И даже супруга, к которой теперь не чувствовал обид. Но и сальные рожи чиновников, и бессовестного мента, обирающего старушек на рынке, я разделить с Россией не мог. Родина была как женщина, которую я хотел и боялся одновременно.

Каспарас рассказывал, что тоже хлебнул эмигрантской доли. Три года он прожил в Норвегии, где неплохо зарабатывал. Лишь ощущение чужбины не давало ему покоя. "Норвежцы идут на праздник, а меня с собой не берут, – жаловался Каспарас. – Говорят между собой, а меня как будто нет. Кругом кричат о гостеприимстве, но в душе чужаков не любят". Он рассказывал почти про меня! Со мной в Литве часто случалось похожее. "Как же я тебя понимаю!" – сказал я страстно. Но Каспарас выпучил глаза: "В Литве такого нет!"

Говорить о недостатках Литвы позволено только литовцам. Они могут часами ругать президента или жаловаться на зарплату, но в своём кругу. А когда неприятное говорит иностранец, на флегматичном литовском лице появляются беспокойство и страдание. Услышав не очень хорошее замечание о стране, литовец будет убеждать, что тебе показалось. А если не показалось, то это случайность. А если не случайность, то в этом виноваты враги. Каспарас был литовцем до мозга костей – и в своём искреннем патриотизме, и в отрицании очевидного.

Впрочем, лучшей темой была не политика, а рыбалка: вот что сближает мужчин. Инструктор показывал в телефоне фото с жирным карпом, которого поймал на выходных. "Карпы умные, рыбалка это каждый раз поединок", – объяснял он. Но особым предметом гордости была щука на 15 кило, выловленная прошлой зимой. Впрочем, и других рыбацких подвигов в телефоне Каспараса было накоплено немало.

Попотев в автошколе, я ринулся в редакцию. Там ждал Станислав Белоглазов, то и дело просивший писать о его великих проектах. Некогда он был талантливым московским программистом, но уже лет восемь обретался в Литве, получив, как и я, политическое убежище. В его компьютерной голове проекты рождались постоянно, и про один из них я однажды написал. Но это Станиславу не помогло и давать деньги спонсоры не спешили.

В старенькой курточке Белоглазов тёрся у дверей редакции, не решаясь войти. Я его почти затащил, усадив около компьютера. Большие очки в серебряной оправе и пара длинных зубов, мелькавших из-под верхней губы, подмывали вручить ему морковку и дать кличку Братец Кролик. "Ну так вот, я продумал информационную оборону, – сжал Станислав кулак. – Россия собирает массу данных через "Фэйснет" и литовские сайты, вычисляет наши предпочтения. Зная это, на аудиторию можно влиять. А я поставлю заслон, напишу приложение для мобильника. Сделаешь статью?". Он ещё долго живописал мне проект, на который американцы непременно дадут огромный грант.

– Не давать своих данных в интернете – это признак свободы, – соглашался я.

– Без этого свободы нет, – вторил Белоглазов.

– Если русские не смогут собирать информацию, то и местные тоже. По-моему, отличный проект.

– Местные пусть собирают. – Его взгляд забегал по полу. – Мне от литовского правительства скрывать нечего.

Пообещав выкроить время для статьи, я отправил его с миром. В работе день бежал незаметно. Мысли об индейской скво превращали мою голову в ядерный реактор, заставляя её работать с десятикратной силой. Но головоломка, которую задала любимая женщина, не хотела решаться. Вся надежда теперь была на Галину и её сплетни…

Вечером Галя разливала по пиалкам ароматный турецкий чай. Своими пышными формами и красными круглыми щеками она всегда напоминала мне купчиху с картины Кустодиева – щедрую и слегка наивную. Как и положено, в купеческой квартире были иконы. Христос и Богородица смотрели из-под потолка, стоя на шкафу в толстых позолоченных окладах. Потому от квартиры веяло старой Москвой. В двух комнатах повсюду лежали коробки, тряпки, сундуки, папки, посуда, игрушки, которые создавали чувство постоянного переезда. Но эта вечная неустроенность вполне подходила моей творческой натуре.

Сидя на купеческой кухне, я вспоминал свой первый год в Литве. В ту пору я явился к Галине, чтобы хоть как-то прожить. Она взяла меня работать чистильщиком её сауны. Это меня и спасло. Сауна была вожделенным местом: я купался в огромном джакузи, а потом самоотверженно драил его, сжимая в руках тряпку. В комнате отдыха всегда лежала куча конфет и с десяток сортов чая. Почистив джакузи, я бесстыдно поглощал сладости. Иногда от клиентов оставалось вино или торт, которые я поедал с таким же усердием. Отложив тряпки и наполнив бокал, я валялся на кожаном диване и воображал себя крутым бизнесменом, заказавшим лучшую вильнюсскую сауну. За четыре часа пахоты Галина платила десять евро. Этого хватало на пару дней.

Видел я от неё и немало другого добра. Галя часто дарила мне вещи, оставшиеся непонятно от кого. Так у меня оказались фирменные замшевые кроссовки, добротные изящные полусапожки и куртка умопомрачительной звездной расцветки. Расхаживая по центру Вильнюса, я ловил на себе заинтересованные женские взгляды – эмигрант, работающий уборщиком за десять евро, но одетый как заправский мажор.

Этим вечером я восседал на кухонной табуретке, вновь надеясь на галину доброту, как и на её болтливость. "Ты со своей новой уже спал?" – спросила Галя невзначай, и её лицо стало игривым и немного похотливым. Я молча кивнул. Галине ответ понравился.

– Послушай, – доверительно сказал я. – А мужья помогают ей деньгами? Ну, и бывший из Южно-Сахалинска, и нынешний из Болгарии.

– Бывший что-то присылает, но не особо. А от болгарского никакого толку.

– Где же она берёт деньги?

Галина слегка вздрогнула, впрочем, моментально это скрыв. Она подлила мне чая:

– Булочку возьми.

– Скажи, – не унимался я, – чем она занимается в Литве?

Галина молчала, мешая в пиалке сахар и будто не слыша вопроса. "Как она зарабатывает?" – вновь переспросил я и увидел на её лице необъяснимое, но уже знакомое выражение. Её подбородок слегка уехал вниз, язык лёг на нижнюю губу, а глаза будто затянулись серой пеленой, скрыв зрачки и превратив Галю в безмозглое животное. В точности как в бассейне, когда она снимала меня на телефон. От её неожиданного превращения, от этого молчания я чувствовал себя неуютно.

– Нууу...... Она даёт уроки фортепиано, – протянула Галина, не выходя из транса.

– Но ведь на это невозможно прожить. – Я пытался сохранить прежний доверительный тон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.