Игорь Сотников
Гиперпанк Безза… Книга третья

Часть Третья. Время собирать камни.
Глава 1

Проект

Когда в каком-нибудь месте, а в частности в закрытом помещении, необязательно сильно просторном, но также немаловажно, что оно было не слишком тесным, а то тогда оно будет вызывать нехорошие ассоциации с тем, что всех людей здесь собравшихся, не по своей воле тут поместили и будут сейчас под каким-нибудь предлогом унижать и саботировать их право на личное мнение, а рассматриваемое сейчас помещение было во всём относительным в плане своей размерности, чего нельзя сказать о его внутренней обстановке и отдельно подчёркнутой специализации и направленности в милитаристскую сторону, – на центральной стене, у которой находился овальный стол, висела подробная карата некой местности со знаковыми для вот таких милитаристских рассмотрений подробностями в виде стрелок, значков и флажков, а у стены прилегающей справа к этой стене имелась зарешёченная ниша, в которой расположилась комната не типа оружейной, а точно это была оружейная, – собираются люди всё грубого и серьёзного вида и значимости такой суровой, то тут не пройдёшь мимо вот такой мысли – их видимо что-то немедленно и очень серьёзное здесь собрало.

А вот что, то так как вот такие собрания или сборища, как правило проводятся в тайне не только от противников всех этих собравшихся людей и вот таких их сборищ(!), но и от всех остальных людей, кого, в общем-то, не касается, каким образом и способом их защищают и охраняют их мир и спокойствие те, кто по роду своей деятельности это делать должен и способен, то это, конечно, секрет за семью печатями и стальными дверьми, которые ограждают эти все секреты и вот такие помещения с такими суровыми людьми в них. И если что и удаётся узнать о такого рода собраниях, то лишь самые поверхностные и часто домысливаемые подробности, от которых всё равно нет сил отказаться, когда так хочется знать, как идёт борьба за мир в твоей душе и во всём мире, если говорить несколько эпично.

– А теперь внимание, слушаем поставленную перед нашим отделением задачу. – Берёт слово центральное лицо этой группы людей, человек грубого в себе исполнения, физически неуравновешенного в стороны своей широкоплечности, и по нему сразу видно и это определяется, что он человек слова и притом одного, за которым для непонятливых мгновенно следует их умиротворение в разумную сторону хуком снизу. Что же касается людей собравшихся, стоя вокруг стола (здесь доверяют своим ногам и не доверяют задним мыслям, вот и их подход к рассмотрению чего-то строится на вот таких позициях), на который была помещена карта с доски, занимавшей место на центральной стене этого помещения, то они перевели свои взгляды с карты на Аидыча, так звали центральное лицо этой группы, кто по совместительству являлся командиром их отдела ликвидации несвобод, и принялись быть к нему более внимательными.

Аидыч же рукой остановил покачивающуюся потолочную лампу-светильник, свисающую прямо над столом, в крайней близости от их голов, взявшись за её за обвод, затем поочерёдно направил свет лампы на каждого из стоящих здесь, за столом, людей из своего отделения, и убедившись, что все здесь, и даже новичок не попытался внести дисбаланса в его нервы (из чего, конечно, ничего бы не вышло, у Аидыча только с его слов нервы ни к чёрту, а так-то они у него стальные), направил свет лампы как было на стол и на карту на нём, и приступил к очерчиванию того, что их всех ожидало на этой карте, обрисовывающей местоположение тех пунктов назначения, которые им предстоит преодолеть, согласно поставленной перед ними задачи.

– Перед нами ставится следующая задача: доставить из пункта «А», – берёт слово Аидыч, упирая свой палец в одну точку на карте, которая, судя по всему, собой отмечает вот это их место нахождения. На что всем интересно посмотреть, вот все и пытаются заглянуть под огромный по среднестатистическим размерам палец Аидыча, которым он сейчас не только закрыл эту точку на карте, а он этим пальцем их всех сейчас накрыл. Но времени на философское обмозговывание этого факта своего накрытия пальцем руки Аидыча у людей с вот такой подробностей в себе нет, так как Аидыч извилистым очень путём и явно не зря уже ведёт свой палец по карте, за чем прослеживают взгляды всех тут людей, и в итоге он останавливается на одном перекрестии дорог, названным им не так как на карте было написано, а как это отвечало его задачам в вести в курс предстоящего задания своё отделение. – В точку «Б», – называет вот так конечный пункт назначения Аидыч, заканчивая своё предложение подробным уточнением объекта их доставки, – это гражданское лицо.

И на этих словах для людей из отделения Аидыча, собравшихся здесь, становится, наконец-то, ясным, что это за тип уместился на отдельном диванчике, стоящим на другой стороне кабинета Аидыча. И хотя у многих уже были некоторые догадки по поводу его здесь нахождения, – этот тип явно не просто так здесь находится, – всё же сейчас многое прояснилось насчёт присутствия здесь постороннего лица. И остаётся только выяснить, что всё-таки в пункт «Б» доставляем, этого типа или же то, что он несёт в своём кейсе, закрепленного с помощью блокиратора действительности к запястью его руки.

И здесь мысли на этого типа разделились у людей из отделения Аидыча.

– Если бы этот тип не был важен, то нам бы поручили доставить один лишь кейс. – Вполне резонно рассудил человек из этой группы по имени Крименций, отличающийся от всех остальных своим живительным нервом, который ему не даёт быть ко всему спокойным, что и приводит к тому, что он всегда находится на переднем фланге событий. Что несколько не сочетается с его крепкой и выразительной на большую физическую массу природой. Хотя благодушия в нём не меньше, чем предвзятости к миру.

А вот у одного женского и милого лица этой группы, с подобающем для неё и для установившихся в этом отделении уровня дружеских отношений с именем Вишенка, на счёт этого скромно и непритязательно на какое-то выделение себя во внешние контуры выглядящего человека имеются другого рода воззрения. – Он всё же не лишнее лицо. Он либо знает кодовые ключи для той информации, которая несётся в этом кейсе, либо является определителем этой информации. – С вот такой разумностью смотрела Вишенка на этого человека с кейсом.

Правда, был и третий взгляд на этого человека. И этот взгляд на него разделял с самим собой отстранённо от всех даже за этим столом стоящий человек, по всё той же дружеской внутренней инициативе этого обособленного сообщества людей по своему специальному интересу и необходимости зовущимся Молчуном. – Ну, посмотрим, что ты из себя стоишь и чем ценен. – Вот так критично посмотрел на человека с кейсом Молчун.

– Он должен быть доставлен в любом виде? – задаётся вопросом к Аидычу ещё одна, пока что неупомянутая личность этого отделения, Пруф, судя по его лёгкости общения и выговора, то он представлял собой ту часть коллектива, которая отвечает за его психологическую устойчивость. Простыми словами сказать, он не даёт отделению унывать и впадать в пессимизм, всегда находя что-нибудь воодушевляющее, когда уже, казалось бы, хуже быть не может.

А Аидыч сразу и не понял, что хотел сказать Пруф, его спрашивая.

– Да, так именно. – Говорит Аидыч, не сводя своего серьёзного взгляда с Пруфа. А тот, гад, лыбится чему-то, и Аидыч теперь понимает, что хотел сказать Пруф. И он делает знаковое уточнение. – Живым и целым. Ты меня понял, Пруф.

Ну а Пруф, конечно, не полностью понял и у него есть ещё вопросы возможно провокационного характера. – Так чем так ценен наш груз ответственности? – спрашивает Пруф. – Что он несёт такого, чего никто другой не может донести?

Аидыч вновь берёт за края светильника лампы, направляет его свет на Пруфа, чью непонятливость сейчас хочется изучить Аидычу. После чего Аидыч, высветив в Пруфе все его глупости и недостатки, которые он пытался зажмуривать в себе под ярким светом лампы, переводит свет лампы в сторону человека с кейсом, задерживает на этом моменте общее внимание, и вернув лампу на место, обращается к Пруфу.

– Скажем так, он несёт с собой частичку истины. – Говорит Аидыч, на этом делает важную для всех и своего запоминания сказанного паузу, после чего делает знаковое, в чём-то эпическое добавление. – А донести до людей правду, всегда было первоочередной задачей для нас. – Здесь опять Аидычем делается прочувственная пауза, чтобы все усвоили в раз и навсегда то, о чём никогда забывать не нужно, а затем он делает своё уточнение для Пруфа. – А если тебе, Пруф, нужна какая-то конкретика, то доставлять ты будешь единицу истины, реал. Это название наиболее точно отражает понятийность истины.

– Ну тогда ладно. – Даёт ответ Пруф, как и все вокруг несколько удивлённый такой философской диалектикой представления себя Аидычем, человека грубого и прямого отношения с действительностью, а тут такие мягкости с его стороны.

– Теперь по обстановке. – Говорит Аидыч, переводя всё внимание людей из его отделения на карту перед ними. К которой они вслед за Аидычем немного наклоняются и начинают сперва следить за направлением взгляда Аидыча, принявшегося окидывать своим вниманием лежащую на поверхности этой карты рельефность. А там, как и на всякой карте, было на что посмотреть и для себя зафиксировать, даже с отсутствием в себе особого воображения, которое всегда даёт большие пространства для манёвра своей мысли, тем более тогда, когда всё так компактно масштабировано. Где в каждом сантиметре этой области реальности на карте, сконцентрировано показана не только рельефность этого участка мировой системы взаимоотношений и физики тела местного ореола природы, а тут столько всего есть, что нужно каждый свой шаг с миллиметр просчитывать, чтобы не внести непоправимые поправки в масштабированный мир этой реальности на карте.

И таким образом тоже объясняется вся эта концентрация внимательности людей вокруг к обстановке на этой карте, фиксирующей собой данность событий в этом времени на этой части реальности.

Аидыч же между тем отследил своим взглядом всё то, что вызывало у него вопросы и может быть неприятие того, что есть и так сложилось, а им значит, всё это принимай и ищи выходы для обхода без потерь всех этим препятствий природного и искусственного характера, где первые не так сложны уже тем, что вторые всегда предполагают собой защиту их устроителей от внешнего вмешательства, которое и будет представлять его отделение, и начал озвучивать вводные данные и промежуточные цели их задания.

– Первый промежуточный пункт доставки нашего кейса, это редакторская площадка «Платформа». – Сказал Аидыч, указывая пальцем схематично изображённое на карте здание, подчёркнуто-важно выделенное ядовито зелёным цветом, сразу же бросившимся в глаза всем тут людям, для кого была приготовлена эта карта для наглядной обрисовки сложившейся ситуации на так называемых фронтах, в которые они по мере своих возможностей будут вносить корректировки и изменения, а сам при этом смотря в первую очередь на новичка, названного Умником по давней традиции, бытующей среди вот таких сплочённых товарищески и одной идеей коллективов. Где твоя изнанка ни от кого не укроется и в раз вылезет наружу и приметится кем-то особо зорким на что-то в тебе необычное из коллектива.

И этим особо одарённым по мнению многих из этого сплочённого не только на общей выживаемости коллектива, а здесь есть место и другому характеру отношений, сплачивающих как бетон, этих, таких неоднозначных людей разных мнений и точек зрений хотя бы на тебя дёрнутый и вечно раздражённый Крименций, – кто бы говорил, Ангела стерва, – мог бы быть запросто Пруф. Кто всегда и в основном чаще всех из этого коллектива находит в людях их такие необычные и особенные достоинства, – привык он мыслить позитивно и оптимистично насчёт посторонних людей, чего не скажешь о нём самом, – но на этот раз на пути этому лидерству Пруф встал Аидыч, согласно своим должностным обязанностям раньше всех встретивший и имевший ознакомительную беседу с новичком. И как результат этой встречи, новичок был представлен всему коллективу как большой умник. Чего уже никто оспорить не мог, да и не хотелось. Вот и всем пришлось принять новичка под этим для себя именем – Умник.

Ну а почему Аидыч при ознакомлении своего отделения с поставленными задачей перед их отделением так особо выделил новичка, то всё логично и объяснимо хотя бы тем, что новичкам по причине отсутствия у них практики в такого рода делах, необходимо оказывать больше разъяснительного внимания. Тогда как люди потёртые бывалостью и обшарканные разного рода опытом, и без такого зрительного сопровождения в свою сторону Аидыча с полуслова поймут, что от них требуется и какие перед ним ставятся задачи.

А вот на кого в последнюю очередь в таком случае посмотрит Аидыч, исключая промежуточных лиц, то это без вариантов, бой-баба Ангела Степановна неотделимо от неё и по местному утрированию фигурально. Кто буквально кулаком при случае, и если ей захотца, такая бой-баба однозначно, и по своим последствиям такой встречи с собой штабелями сногсшибательна и зашибись. Ну и как тут без фигурального замеса, где она всей и само собой противопоставляет и противостоит различным штампам и стереотипам, которые возвели в свою напраслину в редких случаях, а так-то в идеологему по противодействию их мягкой силе идеологи концепции мужского шовинистического индивидуализма, как традиционного, так и либерального толка. Где с последними у Ангелины Степановны особые счёты и бл*ь ты такая, лучше не попадайся ей на глаза в своих колготах в сеточку и в короткой шотландской типа юбке. И у Ангелины есть все исторические права и возможности на эту юбку и тьфу, как после такой разношерстности надевать эти колготы ни с какими не клеточками, а с окнами в новый, до чего паскудный и мерзопакостный мир, где женоподобные мужики себе такое позволяют, вытанцовывая.

– Это ж надо на такое сподобиться, чтобы женский пол окончательно дискредитировать. – Нет буквально сил собственного сдерживания на разумные и размеренные поступки у Ангелы Степановны в ответ на ход конём её идеологического противника – либералистического ширпотреба, как она называет эту интеллектуальную прокладку индустриального человечества, вон что опять тут надумавшего ради подчёркивания собственного значения за счёт лиц женского пола: женщиной года признан мужик социального конструктивизма в своём выражении и мировоззрении.

Что ставит под полный пересмотр всех ближайших планов на будущее Ангелины Степановны, решившей непременно найти эту бабу года и по-женски, с глазу на глаз, поговорить с этой бабой по душам. И только после этого разговора можно будет строить Ангелине Степановне планы на будущее. А вот этой бабе года, как там её? А! Пулитцер. Даже Ангелина Степановна пока что не знает, какие стоит или не стоит вообще строить планы на будущее, когда в её или его жизни так много запущено и столько неопределённости.

– Есть вопросы? – обращается с вопросом к новичку Аидыч. И хотя у новичка априори есть вопросы, раз для него здесь всё в новинку, он пока что не готов их задавать, не зная с чего начинать. А показывать перед всеми свою полную неготовность он точно не станет, и его ответ Аидычу предполагаем. – Нет.

Аидыч переводит свой взгляд на стоящих рядом с новичком людей, здесь не просматривает какую-нибудь с их стороны недомысленность и возвращается снова к карте. Которая так прямо и притягивает к себе любой взгляд, стоит только на неё посмотреть. А всё потому, что тот же Аидыч тактико-стратегически мыслит, глядя на неё и на то, что она схематично в себе несёт и изображает. И он на месте тех же обрисовывающих и закрепляющих собой эту объективность линий в масштабе много метров к одному сантиметров, а может быть даже и дюймов, если Аидычу и его команде будет противостоять противник с изощрённым и не как у них мировоззрением и взглядами на обыкновенные вещи, – этот до чего гадкий и не весть какой неприятель нам точно не партнёр, под кого он вечно рядится, и он не как нормальный человек жизнь и мир вокруг себя аршином мерит, а ему подавай только ему понимаемые шкалы измерений, где он так и пытается всех под одну гребёнку ровнять и стричь, – видит не просто какой-нибудь объект фиксированного значения типа здания искусств, а он смотрит на всё это жизненного обустройство представленной для его рассмотрение округи куда как шире.

Зона ответственности и активности доктора философии и прогрессивного права, Сен-Бернара Леви.

И он сперва обозначает для себя функциональную направленность того объекта, с которым его команде придётся работать.

– Значит, это представительство искусств, культуры и науки. Хм. – Глядя на схему представленного на карте здания, Аидыч сразу принимался к анализу значений и представлений того, что в себе может нести и определять это здание. – И как это у них удалось всё это соединить под одной крышей? – критически на всё это посмотрев, Аидыч через этот вопрос сразу сумел наткнуться на специфику особенностей этого объекта чьей-то интеллектуальной собственности.

– Такие вещи по плечу провернуть только людям с гениальным умственным потенциалом. Основанием которого является их кейс либерализма. – Всё с точностью для себя прояснил Аидыч. И теперь, когда скелет проблемы обозначен, выработать методы работы с проблемой дело техники.

– Работаем под прикрытием докторов философии обязательно иноземной кибернетики права, прогресса и сознания, к кому такую страсть и идолопоклонство в себе наблюдают все эти деятели искусств на рациональных началах, которые хошь того или не хошь, определяют бюджеты выделенных грантов на это ваше искусство, которое живёт в парадигме тех правил и законов, по которым определяется эти области сознания человеческого я и что есть хорошо и плохо. Что щедро оплачивается, то хорошо однозначно, а что ведёт к отрицательному сальдо, то неприемлемо и нехорошо. – Вот и первые выкладки пошли со стороны Аидыча, насчёт того, как действовать в этом открытом информационном поле.

И хотя сложившаяся на фронтах ситуация более-менее обрисована и инструментарий по взлому рубежей противника намечен и обозначен, всё же практика – это нечто другое нежели теория. И тому же Аидычу нужно как следует постараться, чтобы быть признанным противной стороной тем же доктором философии и либерального права, на кого он не только внешне нисколько не похож, – Аидыч скорее наоборот, полная противоположность этим людям широкого ума и взглядов, он не как они сухостои в очках и при хлипких бородках, а он физически здоров и жив в своём взгляде вокруг и главное на людей, на кого он с оптимизмом смотрит в отличие от унылых и скушных взглядов этих философов, – а он и внутренне не имеет не единой зацепки с такой интеллектуальной основательностью такого рода людей.

И по этой в том числе причине, – то, что Аидыч испытывает крайнюю ярость и жестокость нетерпения в сторону этих теоретиков бессмысленности и демагогов своей низости, как он их называл, оставится на потом, – Аидычу приходится брать кого-нибудь в напарники для компенсации такой его цинично-философской позиции на вот такие реалии мира. И в напарники Аидыча, а если точнее, в групповую связку с ним, – быть на равных с Аидычем никому не по силам, – почти что всегда берётся самим Аидычем Вишенка. Кто единственная из их отдела может как-то повлиять на Аидыча, человека бесцеремонного на чужое мнение и его переубедить в своём мнении невозможно, а это бывает так, что надо. И вот для компенсации всего этого и берётся в напарники к Аидычу Вишенка, перво-наперво берущаяся на формирование внешнего образа Аидыча, как человека либеральных взглядов и доктора философии.

И тут Аидычу противопоставить напору Вишенки нечем, и ему приходиться мириться с тем, что себе позволяет с его внешним видом вытворять Вишенка, странными маслами фиксирующую его причёску в какую-то зализанность, затем она с помощью подручных ножниц и щипчиков удаляет в нём всё в сторону торчащее и лишнее, заставляет его взяться за бритву, за которую он время от времени только берётся, когда ему скушно, и как промежуточный итог, надевает на его нос очки, как она говорит, чтобы придать выразительности вашему взгляду.

А Аидычу, всё это паскудство на своём лице терпеливо сдерживающему, и надо признать, что ни единым словом не попрекнувшему Вишенку, – сжимающиеся кулаки от своего бессилия не в счёт, – удивительно такое в свой адрес слышать. – Какой ещё на хрен выразительности?!

А Вишенка, стоящая напротив Аидыча и удерживающая в пределах нормы и себя ярость Аидыча своей непосредственной простодушностью, явно умеет читать его мысли, и она делает столь необходимые для Аидыча пояснения. – Доктора философии, особенно либерального толка, – а вы ведь под одного из них будете рядиться, – смотрят на мир особенным взглядом, скажем так, отчасти познаваемым и в другой отчасти не принимаемым, а так-то они отлично видят, что мир погряз в своей гнусности, физиологичен и его ничего хорошего впереди не ждёт. Так что с ним можно особенно не церемониться и применять в его сторону любого рода экспериментальный инструментарий по его освоению своими теориями. Где все философские теории зиждутся на одной основе – на законе Архимеда, по академически звучащим следующим образом: «Объем вытесненной воды должен быть равен объему погружаемого предмета», а в философской натуре он означает, что от уровня проникновения системообразующих идей в интеллектуальную составляющую человека и общества, зависит его развитие и тому следующее.

– Значит, вот каким гадом я должен быть, и сейчас, наверное, уже выгляжу. – Аидыч делает интересные выводы из сказанного Вишенкой, отодвигая её рукой и заглядывая на стоящее на рядом находящемся журнальном столике зеркало. И как Аидыч видит и убеждается в зеркало, то он один в один похож на тех гадов, кого он терпеть не мог за их трусливую позицию и в тоже время гонор, которые они проявляют в сторону тех людей, кто не они. И при встрече такого типажа людей, у Аидыча невольно сжимались руки в желание схватить за хлипкую бородку одного из таких философски плюющих на тебя сверху патрициев интерлоджи, и в один резкий рывок вырвать у них все позиции из подбородка и заодно склонить их к тому, чтобы посмотреть на человека снизу вверх.

– Ну и сволочь же ты из меня сделала. – Переводя свой взгляд от зеркала на Вишенку, с холодностью в лице говорит Аидыч.

А Вишенке хоть бы хны, и она даже рада вот такой реакции Аидыча, считая её комплиментом для себя. И Вишенка на этом не останавливается, а она продолжает Аидыча продавливать на своё отторжение. – Не просто сволочь, а самую отъявленную. – А вот этого сейчас не понял Аидыч. Это про кого и на что намекает Вишенка. Что он и выказывает недоумённым видом.

– Будете у нас Сен-Бернаром Леви. – Говорит Вишенка. – Странствующим паломником по местам своих будущих свершений по форматированию в свою философскую наполненность безыдейных пространств в виде стран на географических картах, которые получают для себя только тогда значимость, когда начинают прорисовываться на политической карте мира.

– Ни хрена не понял, кроме того, что этот Сен-Бернар мир под себя комплексует, – говорит Аидыч, – но я готов эту сволочь на лопатки под себя положить, и лучше при встрече с ним один на один.

– Один на один не получится, – отвечает Вишенка, – но нам это сейчас и не надо. А сейчас нам нужно дополнить ваш образ, приодев вас. – И опять Вишенка смотрит на Аидыча заставляющим его нервничать взглядом неприятия всего того, что он собой представляет, в частности то, что он на себе носит и с этим можно сказать вжился. Ну а куда эти взгляды Вишенки на Аидыча обоих их приводят, то Аидычу прямо там хочется расплеваться и стыдоба-то какая для него – он взрослый мужик, при своём уме и лёгкой седине, оказывается не просто в торговом помещении по обретению себя в новом качестве, как это место объяснил и описал один из местных типов, типа конферансье, – какое, бл*ь, себя?, сразу охренел Аидыч, – а в окружении странных и что-то с ними не так людей, точно в обыденной жизни такие не живут. И Аидыч уже приготовился от них отбиваться стальными ударами своих кулаков, если бы не всё та же Вишенка, вставшая на разделительной полосе между Аидычем и этими типажами из гротескной реальности, и объяснившая Аидычу, что ему ради успеха будущего дела придётся немного потерпеть и возможно даже пойти на некоторые моральные издержки.

– Это ещё какие? – нервно не сдержался Аидыч, держа под контролем ближе к нему стоящего типа точно другой человеческой конфигурации. Он вроде с виду мужского пола, но это не так, как внутренне чувствует Аидыча, обнаруживая в нём и его поведении противопоставления всему тому, что Аидыч считал за мужское. – Да на хрен кто он такой?!

– Ваш костюм. – Удручающе так посмотрела на Аидыча Вишенка и с той же выразительностью это сказала. А Аидыч понять не может, что с его костюмом не так. – Да ему сносу нет. – Пока что про себя возмущается Аидыч. – Я из него уже лет семь не вылезаю. В нём можно и в футбол играть и в гости к кому-нибудь за полночь нагрянуть. Везде он будет к месту.

– Что не так с моим костюмом? – задаётся вопросом Аидыч, подтягивая свои трикотажные штаны, только слегка вытянувшиеся в коленках.

Ну а Вишенка, видя, как Аидыч дорожит своим спортивным костюмом, дипломатично подходит к решению вопроса с костюмом. – Он не походит под стоящие перед нами задачи. – Говорит Вишенка.

– Поясни. – Следует ответ Аидыча, до конца не сдающегося.

– Он не отражает философскую природу представляемого вами человека. – Пускается в пояснения Вишенка. – Ваш костюм, как бы это сказать, уже определился и стоит на одной идеологической платформе – не быть притязательным к окружающему, быть с ним ближе и принимать мир такой какой он есть.

– Разве это плохо? – задаётся вопросом Аидыч, видно так и не уразумев, что есть по своей сути философ. Что ему сейчас и объяснит Вишенка.

– Это не по-философски. – Говорит Вишенка. – Человек с философским взглядом на мир всегда по отношению к нему критичен и неустойчив на одной мысли. Для него мир вокруг не статичен, а он находится в концептах идей, в конструкторских разработках. – И, хотя Вишенка была сейчас не проста на слова, Аидыч её понял. Что он и сказал.

– Я тебя понял. – Так и говорит Аидыч, переводя свой взгляд на типа, стоящего за спиной Вишенки. – Я с философской невозмутимостью посмотрю на всё это, – кивая на всё того же типа, говорит Аидыч, – и на то, во что вы меня преобразуете.

– Вот и ладно. – Удовлетворённо реагирует на слова Аидыча Вишенка, вслед за ним переводя всё своё внимание на всего лишь концептуального двигателя торговой индустрии, простыми словами не сказать, не обидев его, так что ими говорить не будем, а вслед за Вишенкой, всё же не предавшей своё природное я и не отклонившейся в иные сферы своего осознания, мы выберем нечто среднее, раз язык не поворачивается выговорить всё то, что и с чем он гламургеновый тип себя позиционирует – Велианджело-Пиеро, вот какая бл* и блиевотина.

– Велианджело-Пиеро, – обращается к этому типу Вишенка, – у вас уже наметилось, что нам предложить?

А по этой паскудной физиономии Велианджело-Пиеро, как бы на неё не было противно и искушаемо кулакам смотреть Аидычу, сразу было видно, что она, бл*ь, такая, для себя не только чего-то паскудного наметила насчёт него, Аидыча, а она его всего приценила, – тьфу, какой неприиятний типаж маскулистности, бе, – проанализировала, – такого только в переработку, – и что тут поделать, раз яво так просят и корпоративные правила здесь такие – клиент имеет право первого слова, то он так уж и быть обслужит энтого клиента. Но за конечный результат он не питает иллюзий и не ручается.

– Только Бруно Банани может спасти вас. – Писклявым голосом делает это заявление этот гнусный тип, Велианджело-Пиеро. Кого Аидыч понимать итак не собирался и с чего бы. И это ещё не значит, что он собирался терпеть с его стороны этот писклявый голос, в его сторону какую-то там претензию выражающий.

– Это как ещё понять, спасти? – с нескрываемой агрессией задался вопросом Аидыч, заставляя Вишенку загородить собой побледневшего Велианджело-Пиеро.

Здесь Аидыч хотел было довести до сведения этого Велианджело-Пиеро, что прятаться за баб это, конечно, для него нормально, но это её (Пиеро) всё равно не спасёт от его кулака возмездия. Но эта Вишенка, с такой требовательностью к его дисциплине на Аидыча посмотрела, что он решил сдержаться и не называть Вишенку бабой пока что. Вот лет эдак через адцать, если Вишенка найдёт себя в мучном и сладком, то это за всегда можно.

А этот Велианджело-Пиеро, почувствовав себя в относительной безопасности, сразу расправил крылья, да и посмел Аидычу громко и дерзко ответить. – От вашей грубой культуры себя.

На что Аидыч уже точно хотел не сдержаться, но опять эта Вишенка перебила его на полуслове.

– Тогда может не будем тратить время на не нужные споры, а пройдём в примерочную с вашими предложениями. – Предлагает Вишенка, и с этим вроде как все соглашаются, выдвигаясь в сторону примерочной. Где уже самому Аидычу приходиться брать себя и эти вещи в свои руки, затем горя от стыда при виде всего того, во что его тут решили рядить.

Ну а во что Аидыча тут рядили по его же словам, а по мнению всё того же паскудного Велианджело-Пиеро, чьё мнение постольку-поскольку будет учитываться только Вишенкой, а Аидыч его не в счёт не ставит хотя бы потому, что он этого Велианджело-Пиеро хрен за кого считает, а тот ему платит той же монетой, как лицо заинтересованное в том, чтобы поднять Аидыча на смех или на крайний случай, его унизить, такую гнусность подкладывая ему в место нормальной одежды, то это пояснялось эмоциональными выкриками Аидыча, глазам своим не верящий и сейчас в создателя не верующий при виде всего того, что он видел теперя в зеркало. – Убью я когда-нибудь этого реформатора одежды! – каждый раз такое в себе прорабатывал и проговаривал Аидыч, берясь за новый принесённый костюм.

– Да они что, вообще охренели! – ничего кроме насмехательства над собой понять не может Аидыч, глядя на эту странную композицию себя в зеркало. А вот заглянувшей в примерочную Вишенке, всё же слегка испугавшейся за Аидыча, так не воздержанно отреагировавшего на себя по новому приодетого, не всё так удручающе виделось.

– А по мне так не плохо. – Однозначно чтобы поддержать Аидыча, вот так смазывает острые углы Вишенка. И оттого Аидыч не так с ней груб, с недоверием спрашивая. – Ты так думаешь?

После же того, как Вишенка это подтверждает, они в общем, приходят к решению другой костюм примерить Аидычу.

– А ну на хрен. – И опять точно такая же реакция со стороны Аидыча на это нечто новое на себе. Правда на этот раз он тихо так охеревает. Что позволяет ему без вмешательства Вишенки отложить этот костюм и сменить его на другой, всё равно такой же дурной и нелепый, хотя не настолько, что тебе так и хочется набить морду тому типу в зеркало, кто на тебя так дерзко и противно в него смотрит.

А так как Аидыч уже столько времени не проявляет своего раздражения, то Вишенка, запаниковав немного в его сторону, с той же бесцеремонностью заглядывает в примерочную, и вау, отпад. – Это то, что нам нужно. – Говорит Вишенка, и на этом выбор костюма закончен, как думал Аидыч, собравшийся было его снимать. Но у Вишенки на этот счёт были другие планы.

– Вы что собрались делать? – вдруг вопрошает Вишенка, глядя на то, как Аидыч собрался расстёгивать пиджак.

– Снять его, а что же ещё. – Ничего не поймёт Аидыч.

– Нет, так не пойдёт. – Говорит Вишенка. – Вы должны в нём выйти и оценится людьми со стороны.

– Этим Велианджело, что ли? – раздражённо вопрошает Аидыч.

– Именно им. – Заявляет Вишенка. А Аидыч посмотрел за спину Вишенки, и что за удивительная трансформация его лица, он как будто испугался. В чём он никогда не признается, но признаки для такого его понимания все есть. – В этом костюме? – вопрошает Вишенку Аидыч, раскрывая перед Вишенкой свои неизвестные области я.

– Придётся. – Понимающе говорит Вишенка.

– Ну если надо, так надо. – Обречённо говорит Аидыч, глядя на Вишенку. Вишенка же выдержала небольшую паузу и отошла в сторону, чтобы освободить проход для выхода Аидыча. Ну а Аидыч сплюнул, да и выдвинулся на выход из примерочной. Правда ему по своему выходу представилось, что он вышел из-за кулис на арену цирка, где он с непривычки не сразу смог отчётливо увидеть окружающую его обстановку и зрителей. И только тогда, когда со стороны зрителей донеслось своё «брависсимо», Аидыч немного с ориентировался в пространстве. Но и только. А вот как ему отнестись к этому «Брависсимо» восторженного зрителя Велианджело-Пиеро, не скрывающего совершенно никак того, что он крайне удивлён тому, что у него всё-таки вышло и сумелось в человека переделать то, что и человеком назвать не поворачивалось назвать, то Аидыч лучше не будет никак относиться. И всем будет от этого лучше.

– Ну, теперь мы готовы. – Делает вывод Вишенка. Ну а что дальше, то дело техники и артистизма Аидыча, воплотившегося в образ человека-философа и структурного прогрессиста, Сен-Бернара…как его там? А, Леви, и его переводчицы госпожи Пеппер, за которую себя выдаёт Вишенка, прибывшие в этом дом культуры и быта для культурного обмена.

Правда, как вскоре выясняется, то они ещё не полностью готовы, и месье Сен-Бернару Леви, человеку космополиту, прогрессисту и херопуталу по отдельному мстительному мнению Аидыча, нужно ещё время, чтобы обтереться в этом костюме и в этом новом для себя образе человека большого ума от большого ума, как опять же считает Аидыч, человек действий, а не слов, как этот Сен-Бернар, херопутала, по причине чего в Аидыче идёт повсеместное отторжение этого интеллектуала и прогрессиста, являющегося полной противоположностью ему, и Аидычу нужно придумать какое-нибудь средство, чтобы хотя бы не тошнить внутренним собой, и в лице тоже. Хотя тошнотворность в лице и эта смертельная скука в скулах, как считает Вишенка, точь-в-точь отражает внутреннюю суть и философию жизни этих прогрессистов.

И Аидыч в костюме и внешнем виде месье Сен-Бернара, – зовут же прямо как какую-то собаку, недоумевает Аидыч, – под напором внутреннего профессионализма идёт вместе с мадам Пеппер в один из заморских ресторанов, судя по его франшизному названию : «Бл* буду заграница», чтобы там с собой новым освоиться и пообтереться.

Ну а так как внутри философа и прогрессиста Сен-Бернара находится собственной персоной Аидыч, тот человек, кто с логикой дружит и на веру принимает лишь то, что на ощупь проверит, то он не питает особых иллюзий насчёт местных предложений в этом ресторане. И он только зашёл в фойе ресторана, так сразу озадачил находящегося на входе администратора своим принципиальным взглядом на него и на всё здесь творящееся и предлагающееся.

– Ты, мурло, давай мне тут без балды говори, чем твоя забегаловка будет для меня интересна и что здеся взаправду. – Ухватив за верхнюю пуговицу униформы этого метрдотеля от слова с метр рожа, Аидыч внутри Сен-Бернара сразу себя обозначил, как очень образованного и привередливого клиента, кого на хер не обманешь и лучше этого даже не пытаться делать.

А метрдотель, надо отдать должное его смекалке и выучке, сумел сообразить, как выкрутиться из этого не такого уж и необычного положения, в перспективе избитого недовольным и поделом мне клиентом, кто всегда прав за щедрые чаевые.

– Для того чтобы не попасть впросак, – на одном дыхании всё это говорит метрдотель, – и быть точным с нашими предложениями в вашем случае, не могли бы пойти нам навстречу и представиться.

Ну а когда к Сен-Бернару относятся со всем уважением и со своей долей низкопоклонства как к белому господину при пробковом шлеме, то в нём ностальгически всё напряжение отпускает, и он готов снизойти до разговора с этой челядью и пылью. И Сен-Бернар отпускает метрдотеля, оставляя в своих руках пуговицу от его униформы в качестве залога (а то он без этой пуговицы не запомнит того, на кого он может здесь рассчитывать; люди это вещи по разумению Сен-Бернара и его философии), смотрит вначале на пуговицу, затем делает сравнительный анализ метрдотеля и оставшись при своих мыслях, обращается к метрдотелю:

– Что ж, я опускаю твою не слишком высокую квалификацию и не способность с первого взгляда определить качественность вашего клиента, – с расстановкой слов и акцентов берётся за разъяснение своей позиции Сен-Бернар, с кислым выражением лица и брезгливостью поглядывая сверху вниз на метрдотеля, – и так уж и быть, чтобы и самому не оказаться стороной потерпевшей от вашей заносчивости, – именно так я квалифицирую вашу нерасторопность в плане вот такой на мой счёт неразборчивости, – я представлюсь. Как хотя бы из этих моих слов вы, если не дурак последний, должны были догадаться, что я человек самой прогрессивной специализации, а именно, я прогрессист-философ. – Сен-Бернар здесь делает специальную паузу, чтобы дать возможность этому недалёкому на ум метрдотелю вникнуть в смысл слов им сказанного. Что, конечно, безуспешная и в чём-то глупая затея, но только не для Сен-Бернара, никогда не исключающего в человеке ещё большую глупость в сравнении с тем, что в нём есть. Где эта большая глупость, войдя в сопряжение с общим его минусом, может иногда выдать и нечто здравое.

Правда, сейчас не тот случай, и Сен-Бернар, кто между прочим и если того не заметил метрдотель, то его за то ждёт неминуемая расплата, пришёл сюда не один, а за его спиной, чисто фигурально, конечно, а так-то всегда наравне и рядом стоит прекрасная леди, кто в отличие от него, человека с философским, то есть размеренным взглядом на жизнь, не ожидая от жизни подарков, ждать тут ничего не собирается, тем более от того, от кого априори ничего хорошего никогда не ожидается.

И Сен-Бернар, как человек сейчас отвечающий за не одно душевное спокойствие, а он взял на себя ответственность оберегать внутренний покой у этой леди, кого можно потревожить только в одном случае – связанной с сердечными чувствами интригой с собой, дабы больше не рассусоливать, представляется метрдотелю так, как это пишется на главных заголовках информационных лент. – Можете начать нервничать и воображать себе, чего в вас нет, я Сен-Бернар Леви, философ-прогрессист, идейный вдохновитель нового порядка. – И Сен-Бернар после своего представления ожидает от метрдотеля пришибленности в ногах, расстройства личности и повышение сердечного ритма от своего нахождения в такой близости от исторического персонажа, кто собой творит историю.

И метрдотель почти что соответствовал всем этим налагаемым на него дисциплиной разума этой ситуации обстоятельствам, но только внешне. А вот внутри у этого гада и оппортуниста возникли совершенно неприемлемые для Сен-Бернара, но только не для Аидыча мысли. – Так вот благодаря кому меня супруга считает половой тряпкой. Это он гад вложил в её голову все эти дикие мысли о верховенстве её права над моим правом быть главой семьи и по выходным лежать на диване, а в руки скалку, с помощью которой она уже сама начала вбивать в мою голову все эти мысли. Нет уж, я из принципа буду против. И я стану для вас новым Гаврилой Принципом. – Сжав что есть силы номерок с указанием стола, Гаврила Принцип, кем себя сейчас осознал метрдотель, всё уже приготовил для того, чтобы сделать последние минуты жизни Сен-Бернара острее и горше.

А вслух он сказал следующее. – Тогда вас ждёт столик под номером восемь.

А вот это решение метрдотеля пришлось по душе Сен-Бернару. – Понимаю, знак бесконечности. – Говорит Сен-Бернар, ещё не зная расположение столиков в зале, и где находится столик под номером восемь. Но у Сен-Бернара есть уверенность, что интуиция его не подведёт, и столик под номером восемь будет находиться в самом лучшем месте этого ресторана.

– Кстати, – обращается вдруг к мадам Пеппер Сен-Бернар, заходя в зал ресторана, – а почему ты выбрала именно этот ресторан?

– Если вы задались этим вопросом, то вы уже и сами догадались почему. – Даёт ответ мадам Пеппер.

А Сен-Бернар и вправду догадался, насколько чертовски хитра мадам Пеппер, выбрав этот дорогущий ресторан, чтобы покрасоваться в новых платьях перед всякой сволочью, которая без всякого исключения и является основной клиентурой вот такого рода заведений с огромными ценниками в меню.

– Я вот не пойму, какого хрена мне надо учиться вести себя за обеденным столом, и поди что ещё и есть так, как здесь принято. – Раздражённо говорит Сен-Бернар, с помощью намётанного глаза Аидыча сразу приметившего, что здесь не так и какие его здесь ожидают неожиданности и сложности – люди здесь так удивительно ведут себя за своими столиками, что создаётся такое невероятное жизнеощущение, что они сюда в последнюю очередь перекусить пришли, а основной целью их прихода сюда было их желание и внутренняя необходимость выделить себя тут из всех и показать, какая он или она непревзойдённая индивидуальность и исключительная одарённость, и вам всем тут нужно не сводить своего восторженного взгляда с него (неё) и запоминать всё, что он или это оно демонстрирует в себе.

Ну а то, что Сен-Бернару до невыносимости приторно и нервно на всё это смотреть, то это потому, что для него недостижимо всё это, вот он и бесится, от бессильной злобы сжимая в кулаки свои руки, с готовностью при первом же поводе пустить стакан в голову кому-нибудь из этой публики.

А Вишенка, то есть мадам Пеппер, всё-таки не зря находится рядом с Сен-Бернаром, в ком так и рвётся во вне его ещё неусмирённая внутренняя несознательность в лице Аидыча, и она держит под контролем все его попытки внести хаос в эту системность.

– Посмотрите на это всё с философской точки зрения. – Говорит мадам Пеппер. – На то вы и философ.

– Вот же бл*, никогда бы не подумал, что философом быть такое трудное, местами безнадёжное и кровавое дело. – Сен-Бернар вынужден-таки признать за этим Сен-Бернаром Леви не простоту его дела. И теперь то он понимает откуда в нём столько человеконенавистничества. Он видит внутреннюю изнанку человека. И как приверженец кардинальных и циничных решений, в своих взглядах на человечество и его будущее взял для себя за основу тёмную сторону человека. Что по мнению Аидыча халтура и движение по самому лёгкому пути. Чего и следовало ожидать от теоретика капиталистических отношений, строящихся по формуле исключения посредника между сторонами этих отношений. А вот Сен-Бернар Аидыч не ищет лёгких путей, и он готов бороться за человека, как бы не был долог путь к его созиданию.

– Что ж, будем пробовать прожёвывать пищу как они. – Аидыч в лице Сен-Бернара подтвердил для мадам Пеппер свою готовность сразу никого тут, как минимум, не вгонять в оторопь и поделом им в свои основы сиденья, штаны или платья, а по максимуму не убивать на месте их культуру речи и своего выражения, своим ни под каким видом не вписывающимся в местные правила и устои поведением за столом. Где он, к примеру, заметит одной гражданке с выпученными и уже несколько вымученными глазами и глубоким декольте, проходя мимо стола с этой гражданкой в одном декольте и на ней больше ничего неприметно, что вам, гражданка с глубоким декольте, не помешало бы ослабить корсет, который из глубин декольте выпирает и тогда вы, быть может, не так вытаращено будете смотреть на весь белый свет.

На что у этой гражданки в одном глубоком декольте ясен перец слов здоровых и выдержанных нет, как впрочем, и другого свойства, и она, принявшись хватать воздух своими толстенными губами, явно находящихся в своей симметрии с тем, что находится в её глубоком декольте, естественно, не надышится в сторону этого столь хамоватого, но при этом харизматичного человека, кем ей представился таким образом Сен-Бернар. Что в итоге и то только по причине того, что эта гражданка здесь была не одна, а собой составляла компанию одному важному лицу из министерства пропаганды и труда, заставляет её обратиться настырным взглядом за помощью к этому высокопоставленному лицу. Мол, чего ты, гад, за меня не впрягаешься, когда меня так имеют на твоих бесстыжих глазах.

А это высокопоставленное лицо из министерства и само не понимает, что тут происходит и ему совершенно невдомёк, как такое может быть. Вот оно это лицо и сидит, насупивши брови и пытается уразуметь, что всё это значит и как ему с этим всем быть. Что невероятно сложно сделать, когда ты находишься на столь высоком посту и не знаешь, чем значимо то или иное лицо, особенно то, кто не стелиться перед тобой, а чуть ли не задирает. – У него однозначно для этого есть все основания. Он сам не менее чем я высокопоставленное лицо. – Вот как на всё это дело смотрит это высокопоставленное лицо, и оттого оно придерживается нейтральной позиции до выяснения того, кто этот задиристый тип.

Ну а Сен-Бернар, а точнее Аидыч, ожидал не такой реакции на свою лёгкую задиристость в сторону этого глубокого декольте. Он как это сказать помягче, хотел взбодрить всю эту публику и дать повод проявить спутнику глубокого декольте свою отвагу и храбрость, так способствующие аппетиту.

А тут такая скушная реакция и Сен-Бернар в лице Аидыча начинает понимать другого Сен-Бернара, явно не спроста и не на ровном месте ставшим философом и кровавым гением прогресса.

– Человек измельчал в конец, в самую конечную субстанцию: начальный рефлекс и инстинкт. А всё по одной причине. Он посчитал, что он вершина пищевой цепочки, а если академическими терминами сказать, то эволюции. И на нём пришёл конец истории развития мира природы и для новых революций нет никаких предпосылок. Что и привело человека к самоедству и саморазрушению. И моей задачей, и целью является – разрушить эту самоубийственную установку человечества. И для этого нужен управляемый хаос, в который и нужно будет погрузить человечество. Которое, оказавшись на грани выживаемости, вновь мобилизует в себе утраченные было силы и обновившись в этой борьбе, станет только сильнее. – Сен-Бернар Аидыч в один взгляд на всю эту публику создал концептуальную модель своей философской платформы.

И по этой в первую очередь причине, Сен-Бернар Аидыч, заглядывая за горизонты этой предапокалиптической реальности, всадником которой он стать намерен, а так же глядя в сквозь пространство, измеряемое этой действительностью, останавливается у первого свободного стула, и не видя ничего перед собой такого, что бы ему помешало занять этот стул, – мадам Пеппер, что и говорить, сплоховала, выдвинувшись вперёд, а люди за этим столом были застаны врасплох этим неожиданным типом, кем был Аидыч, – как ни в чём не бывало и здесь его место занимает его.

А так как Сен-Бернар Аидыч пребывает сам себе на уме и в своих размышлениях, то он не спешит представиться людям, сидящим за этим столом, и принявшихся охеревать, глядя на этого, невозможно понять, что за типа, в один момент занявшего стул, как только он освободился сэром Болинброком, вышедшим выкурить сигару с послом Макронезии после недавних политических событий и так сталось и утром всталось её демократу Демокриту, верховному правителю, Берталуччи.

Ну а Сен-Бернар Аидыч с витающим в облаках видом сидит, развалившись на этом стуле, как будто так и должно быть, и даже не думает всем людям сидящим за этим столом пояснять, кто он такой и что он тут делает. Что вносит невозможно сложную интригу в его восприятие всеми этими людьми за столом, кто никогда не думал и ещё с минуту назад и не подумал бы, что с ними случится вот такое нечто такое, которое они не точно понять не могут, и они вообще не представляют себе, как всё это объяснить.

А этот тип всё сидит и не думает себя пояснять. И тогда все взгляды людей за этим столом, – а здесь всё собралась самая избранная публика, большие чиновники, капиталисты и политики со своими и не всегда со своими жёнами, – переводятся на супругу сэра Болинброка, сидящую на соседнем стуле с этим типом.

– Леди Болинброк, вы сегодня приглашающая сторона, так что с вас и спрос. – Очень цинично, но при этом справедливо так будет, обратились взглядами на супругу сэра Болинброка люди предпринимательского дела. Для кого время деньги и для них всякая неопределённость волатильностью отдаётся в их умах.

– Уж и не ожидали от вас, милочка, что вы всех нас так удивите. И что же значит этот ваш обещанный сюрприз? – С вот такой живостью во взглядах на леди Болинброк смотрит одна часть гостей за столом.

– Давайте уж начистоту, леди Болинброк. Всё-таки вы решились нам представить того человека, с помощью услуг которого вы наставляете рога своему супругу. – А вот взгляды женской части людей за столом на леди Болинброк и на этого неизвестного, куда как интересней и тоньше духовно и сердечно.

Ну и леди Болинброк ничего другого не остаётся делать, как обратиться с вопросом к этому незнакомцу, кто в себе демонстрирует крайнюю смелость и дерзость, и в тоже время чистое хамство.

– Вы кто? – повернувшись в пол-оборота к незнакомцу, чтобы не дать ему о себе много возомнить о том, что его тут принимают в серьёз, обращается с этим вопросом к нему леди Болинброк немножко осевшим голосом.

А этот незнакомец, кто только нам известен под именем Сен-Бернар Аидыч, под этим вопросом к себе одёргивается, как будто его разбудили от спячки. И вот с него сходит пелена его заворожения и он с познавательным интересом смотрит на леди Болинброк, кого он видит в первый раз и она ему кажется настолько интересной, что он прямо впитывает в себя её дыхание и внешнюю красоту, которой она была награждена от природы и не от природы тоже. И видимо по этой больше причине, искренней простоты своего выражения в сторону леди Болинброк незнакомца, леди Болинброк не смогла быть сейчас как прежде самоуверенной и самостоятельной в своих действиях. И она замерла в ответном взгляде на незнакомца и принялась ждать от него его решения на свой собственный счёт.

А незнакомец, в нашей известной транскрипции Сен-Бернар Аидыч, посмотрел-посмотрел на леди Болинброк, да и перевёл свой удивлённый немного взгляд на стол и людей за ним сидящих, кто собой занимает позицию общественного мнения и авторитета в этой экосистеме, и раз так здесь функционирует, то он им всем ответит.

– А разве это имеет значение для того, чтобы занять это место? – задаётся до чего же странным вопросом незнакомец. К внутренней нервности и неожиданности людей за столом заставив их напрячься и начать волноваться насчёт себя и вокруг всего этого, до чего же странного происшествия. И тут как не прийти в голову этим людям искомых насчёт этой личности незнакомца вопросов и восклицаний.

– Да кто он, собственно, такой!! – так звучало восклицание в головах этих людей, а вот так вопрос: «Да кто он, собственно, такой?». – А идентичность их восклицания и вопросительного возмущения говорила лишь об одном – все эти люди за столом находятся сейчас в большом затруднении насчёт этого типа, и они не знают, как им быть.

А незнакомец, то есть Сен-Бернар, так сказать, продолжает неистовствовать за столом, загружая по полной эти людские головы.

– Из чего я вынужден прямо так вами сделать вывод о том, что вы люди той избирательной категории и качества, для кого имеет значение кто перед вами. И для вас имеют право на жизнь лишь отдельные категории людей. – Незнакомец, что и говорить, а умеет разить людей прямо в сердца их своей колкой правдой и политикой. И люди за столом начали себя не только неловко чувствовать, так им было стыдно за себя, и они все покрылись жаром и бледностью, а они нервно похватались за сердца, бормоча себе под нос одно и тоже. – Неужели они и до нас добрались. А ведь было обещано, что не доберутся. Сука, кинули.

Ну а что всё это может для них всех значить, то видимо они прекрасно знают, принявшись отсвечивать пожалей уж нас улыбками, и вы господин хороший, не так нас поняли. А эту дуру, леди Болинброк, ты уж не слушай и не принимай всерьёз, она дура.

– Я правильно всё за вас понял, или у вас на этот счёт есть какие-то ещё мысли? – задался вопросом незнакомец. И, конечно, на этот вопрос отвечать леди Болинброк, раз она такая дура, не обеспечившая крепкий тыл своему супругу, сэру Болинброку, и позволившая всех тут людей за столом расстроить и поставить в неудобное положение этим явлением так до сих пор и непонятно кого.

А леди Болинброк, что за невероятная претенциозность и самонадеянность, ещё пытается сделать вид, что всё это не только одну её касается, и она рассчитывает на помощь с их стороны. Нет уж, леди Болинброк, вы тут создали всю эту ситуацию, умоляющую ваших гостей в самое ничто, так что сами и выкручивайтесь из неё. И леди Болинброк ничего не остаётся делать, как начать ещё интересней выглядеть в этой своей растерянности и бледности лица.

На что смотреть ни одному Сен-Бернару Аидычу приятно и заманчиво чем-то, и он бы смотрел на всю эту её растерянность в свою сторону подольше, но Аидыч не какой-нибудь изверг и он готов пойти навстречу расстроившейся по его поводу леди.

– Как я понимаю, то этот стул не является вашей частной собственностью, этим священным для вас правом определения и систематизации общественных отношений. – Делает дельное замечание Сен-Бернар, взбодрившее людей за столом, для кого частная собственность была их базисом мировоззрения и тем накопительным инструментарием, с помощью которого они себя так успешно обозначали.

– И тогда на каком праве, – лизинг, как я понимаю, тут не причём, – основываются ваши претензии на право мне указывать, что я занимаю не по праву это место на стуле? – задаётся новым вопросом незнакомец, уже требовательно смотря на леди Болинброк.

А вот сейчас леди Болинброк находит что сказать, правда лучше бы она помалкивала. – Но сэр Болинброк раньше вашего на него сел. – Вот такую несусветную глупость и чушь заявляет леди Болинброк, покоробив этой своей доказательной базой рассудки её гостей, людей с юридическим образованием и хваткой. Где они не смогли сдержаться от откровенности в её сторону, и зло так, со значением посмотрели в её сторону. – Ну и дура же вы, леди Болинброк.

А незнакомец, Сен-Бернар Аидыч, ожидаемо подловил леди Болинброк на этой её недалёкости. – Значит, вы определяете право собственности, исходя из временных принципов, типа кто первым заявил о своём праве на что-то, тот и собственник. Что ж, если всё так, то сейчас я занял эту поляну и давайте посмотрим у кого хватит духа оспорить у меня это место. – Делает до чего же удивительное заявление незнакомец и давай с агрессией во взгляде смотреть на людей за столом, определённо выискивая среди них того, кому не сидится спокойно на своём стуле и кому захочется лезть на рожон с этим страшным и никакого о нём нет понятия типом. Нет уж, здесь таких дураков нет.

Ну а раз так, и это прекрасно видит незнакомец, то он будет продолжать наглеть и над всеми тута издеваться. – И знаете, мои оба задних полушария, которые собой определяют мои житейские проблемы и быт, и они если честно, то всегда мягко стелют, и то на этот раз подсказывают мне, что именно этот вопрос не обсуждается. Хотя чисто из любопытства, мы можем послушать ваши аргументы. – Вот такую невероятно оскорбительную и резонансную для этого общества даже не вещь, а вызов кидает всем этим господам, и может быть даже дамам, этот первостепенный хам и наглец. Где он в качестве демонстрации полного неуважения к людям за этим столом сидящим и к их уму, берёт и начинает с одного полушария своего заднего мозга, как он говорит, перекатываться на другое. Вгоняя таким образом в оцепенение воображение дам и в оторопь холодный расчёт господ за столом, и не знающих как быть и что делать в ответ на такое пренебрежение их правом на свою эстетическую самоидентичность и независимость мышления, когда его тут так жестоко попирают.

А этот тип продолжает бесчинствовать на этом, только по его заверениям, своём месте и стуле.

– Вы ведь все до единого крепки задним умом. – Вот такое заявляет этот тип. – Так что давайте, противопоставляйте свои аргументы вопреки всему тому, что мой задний ум утверждает. – И опять этот негодяй своим перекатыванием с одной области своего сидения на другую чуть ли не сводит с ума всех тут дам за столом, впавших в умственный ступор при виде того, что он здесь себе позволяет.

Что же насчёт имеющихся тут в наличие господ, то они ещё не растеряли в себе чувство собственного достоинства, мораль и этикет, и они, следуя правилам хорошего тона, не замечают публично этому типу на то, на чём он хотел бы сконцентрировать их общее внимание. Ведь как только он этого сумеет тут добиться, то он тем самым поставит всех этих господ, занимающих несравнимо выше с ним общественную позицию, на один уровень с собой, безнравственного и аморального типа. А этого они не допустят, и не с тем, вы, гражданин подлейшей конструкции, связались.

– Так всё-таки чем обоснуете ваши претензии на это место на стуле? – снова задаётся вопросом этот неимоверной наглости человек. – Всё той же причиной. На нём кто-то из вас раньше моёного сидел. – Усмехается незнакомец. – На пять, десять, а может и того больше, на целых десять минут. А если я приведу в качестве доказательства то, что я на нём вчерась сидел, когда тут выпивал с одной из здесь присутствующих дам, то, что тогдась? – Незнакомец на этом месте так стрельнул из себя своим искромётным взглядом в сторону имевших в наличие за столом дам, что вместе с ними и господа одёрнулись назад от испуга. А вот чего все тут испугались, то тут всё, естественно: своего оговора и ложных поклёпов, которые обязательно постарается нагородить на них этот тип, – я именно с вашей, лысый тип, супругой выпивал и за ней затем крепко ухаживал, – чтобы внести в их единство раскол и на этом попытаться вообще всех разругать между собой и расстроить до дикого фанатизма.

И незнакомцу уже отчасти удалось внести сумятицу и хаос в умы всех этих людей, итак не слишком доверяющих друг другу, ну а когда для этого есть повод и намёки, то тут сам того не хочешь, а захочешь выяснить мотивацию этого типа, кто на ровном месте не будет так за свою шкуру рисковать.

– И даже вот оставил на стуле зарубку ногтем руки на всякий случай. И как видно сейчас, то не зря. – И ещё вот такое заявляет незнакомец, открыто указывая на то, что он нанёс порчу материального имущества ресторану. И он об этом не боится признаться, для него закон не писан, если это требует справедливость по только, конечно, его рассуждению. И это ещё не всё, и незнакомец продолжает искушать всю эту публику на своё бегство отсюда.

– Ну так чем ваши аргументы крепче моих? – задаётся этим вопросом незнакомец, окидывает взглядом всех этих людей за столом, и тьфу на вас брезгливо, делает итоговый вывод. – А я скажу так. Кто способен удержать под собой занятую территорию, тот и прав. И ваш главный аргумент – историческая память на это указывает, как я понимаю фактор времени, разбивается об одну суровую правду жизни. Историю пишут победители. А кто тут победитель, то это очевидно. – Ну и чтобы побеждённые, как следует насладились горькой участью побеждённого, победитель-незнакомец сделал небольшую паузу для их осознания всего этого.

Когда же время для этой паузы выдержано, он вновь берётся за старое, за нервирование всей этой публики. – Никак всё не можете уразуметь для себя, кто я есть. – Усмехается незнакомец, закидывая ногу на ногу, чем задевает ещё сильнее местную публику, не позволяющую между собой такой фамильярности и нахрапистости поведения, быть на одной ноге типа со всеми. А незнакомцу на всё это плевать со своего стула, который тут никто оспорить не смеет потому, что кишка тонка, по его разумению, а не потому, как все тут считают, что они люди благовоспитанные и чуть ли не интеллигенты, и если даже будут плевать в их физиономии, то они только подотрутся, заметив этому брызгающему в их сторону так крепко эмоциями господину, что так вести себя в приличном обществе не заведено и не культурно. А заявлять на всё это: «А мне всё это до одного места», не характеризует вас как приличного человека.

Что, в своей особенности демонстрирует и незнакомец, приплетя тут тех классиков литературы, коих уже никто знать не знает по той хотя бы причине, что они оправдывают собой и своими произведениями те самые ценности, кои сейчас неактуальны и находятся в комиссии по пересмотру. И для этих классиков литературы будет ещё большой удачей, если их не переосмыслят и не пересмотрят, заморозив их художественные архивы, а так-то многих их ждёт отмена, как не тот рецепт для подрастающего поколения, который создаёт основы для их воспитания ума и разума.

– Наверное, про себя не можете определиться, кто же всё-таки этот чудной человек, кто так стремительно вошёл в вашу жизнь и всё в ней перевернул с ног на голову. – Покачивая своей задранной ногой, принялся ещё сильней наглеть и над всеми тут надсмехаться своими заявками на нечто большее в себе незнакомец. – «Я ли тот человек, которого нужно задержать и схватить как неблагонамеренного, или же я такой человек, который может сам схватить и задержать вас всех как неблагонамеренных». – Делает вот такое заявление незнакомец и давай через прищур своих глаз высматривать среди людей за столом этих самых неблагонамеренных.

А люди за столом отчего-то испугались до самого предела и принялись на глазах и под взглядом этого направленного со стороны незнакомца прищура сильно расстраиваться, чуть ли не проваливаясь под себя, сползая со стульев под стол. И какая удивительная и мгновенная метаморфоза за этим столом сейчас происходит. Люди за столом в один момент стали ближе друг к другу и ниже не только к столу.

А Сен-Бернар Аидыч, как сейчас выясняется, для всех приготовил новый фокус.

– А знаете, – говорит Сен-Бернар Аидыч, – я для себя выбираю третью сторону, и для вас всех я буду инкогнито до своей поры до времени. – Вот какую интригу вносит в умы всех тут людей этот странный человек. – Это куда интересней и увлекательней. – И только это сказал незнакомец, как со стороны его спины звучит недовольный и чем-то удивлённый голос. – Позвольте, как это всё понимать?

Что заставляет Сен-Бернара Аидыча повести себя в более высокой степени неделикатно к своим собеседникам за столом, повернувшись к ним спиной. Но для такого его поведения были все основания и уважительные подробности в лице подошедшего к Сен-Бернару Аидычу сэра Болинброка. С чуть ли не с изумлением смотревшего на всё тут происходящее и главное на этого типа, так вальяжно рассевшегося на его стуле. Вот он и не может вести себя сдержанно, прорываясь на не дипломатическую невоздержанность.

А этот дерзкий тип, сидящий сейчас на его стуле, даже и виду не подаёт, что он себя чувствует неловко и невнятно. А всё потому, что нет в нём той воспитанности и благонравия, которое прививается с самых пеленок людям благородного духа, сердца и наследственности, к которым относятся все сэры, и в частности сэр Болинброк. И этот тип и не думает тушеваться, и на него посмотришь даже требовательно, как сэр Болинброк, то всё равно не обнаружишь в нём никакой испуганности и желания всё исправить. А там стоит одна наглота, дерзость и чуть ли не насмешка над глупостью сэра Болинброка, кому ещё и объяснять надо то, что с первого взгляда итак видно – вы, сэр Болинброк, просрали своё место. И как понимаете, не только на этом стуле, но и… – А вот что это ещё за намёки, то сэр Болинброк, подверженный нервному тику и нездоровому цвету лица, когда он начинает нервничать, не сразу понять может, глядя на зардевшуюся леди Болинброк, никогда ранее не выражающую так открыто для всех свои чувства на своих щеках, горящих сейчас яркой краснотой.

И сэр Болинброк, для кого честь не пустое слово, терпеть не намерен всех этих намёков и не пойми на что, и он требует объясниться этого типа, в ответ на его первые слова заявившего. – А разве вам ещё нужно что-то объяснять.

– Кто он такой? – с истинной джентльменской непоколебимостью и хладнокровностью не бросается на этого негодяя на своём стуле сэр Болинброк с кулаками или при помощи посла Макронезии, а он требовательно спрашивает с леди Болинброк её объяснений по этому поводу.

А леди Болинброк, кто всегда отвечает своим благосостоянием за душевный покой и репутацию сэра Болинброка, на этот раз к поражению сэра Болинброка не так уверенно за всё им ей вверенное отвечает. Она более чем растерянна и на удивление сэра Болинброка не так покорно и хладнокровно выглядит. В чём сэр Болинброк, имеющий намётанный глаз на всякое вероломство и преступление против своей личности, сразу нашёл причины для своего большого беспокойства.

– Леди Болинброк, определённо от меня что-то скрывает. – В момент вот такое решилось в голове сэра Болинброка, с неприятием и злостью посмотревшего на леди Болинброк. На которую одно загляденье смотреть тогда, когда она тебе послушна и покорна. А сейчас она строптива и в чём-то противна сэру Болинброку, и он догадывается, кто перешёл его взглядам на леди Болинброк дорогу. Это этот тип перед ним. На кого сэр Болинброк переводит свой испепеляющий взгляд и бл*ь, нарывается на холодный душ с его стороны.

– Вы всё, надеюсь, увидели. – Делает вот такое жестокое и много в себе предполагающее заявление незнакомец. И если сэр Болинброк не дурак, то он всё поймёт, и чтобы не быть в глазах этой достопочтимой публики посмешищем, сейчас же пойдёт отседова вон.

А сэр Болинброк может и не дурак, как он считает, но он при всём при этом не готов к таким резким изменениям в своей обустроенной на комфорт жизни. И для него сейчас уйти, не отобедавши, хуже репутационной смерти. В общем, сэр Болинброк растерян и не знает, как с собой обездоленным быть.

И тут на помощь к сэру Болинброку и всем, всем, всем людям за этим столом приходит неожиданно и откуда они уже ничего и не ждали – со стороны мадам Пеппер. Которая, как метеор влетает в гущу этих событий, и со словами: «Извините, этот сюрприз не для вас», хватает Сен-Бернара Аидыча и уводит за собой, не оставив здесь камня на камне от прежних мыслей и их основ.

– М-да. Человека не переделать. – Глядя на Сен-Бернара Аидыча, у мадам Пеппер рождаются вот такие философские мысли. Что по мнению Аиыдыча так, и этот устоявшийся факт нужно будет им использовать.

Да, кстати. Сен-Бернар не сразу ушёл отсюда, а он на прощание задал для всех вопрос на засыпку. – Да, кстати. Никто не находил мой пробковый шлем? Он где-то под вашим столом завалился. – И на этом всё, за столом создаётся интрига, с внутренними позывами заглянуть под стол, когда ногами уже начинаешь тревожится за то, что тебя там оттопчут.

Департамент права, наук и другой физкультуры ума.

– Рассмотрим ещё раз наш объект внедрения, департамент культуры, права и наук. – Возвращаясь к схематичному плану местности в виде макета, говорит Аидыч, оглядывая с высоты масштабированного птичьего полёта этот централизованный объект стоящих перед ним задач. Который разложен на свои внутренние контуры, и его внутренняя обстановка легко визуально прослеживается, как на схематичном плане.

– Здание департамента представляет из себя классический, без новаторств тип резиденций. Оно включает в себя центральную часть, а также западное и восточное крыло. Центральную часть здания департамента занимают различные службы приёма людского потока, так сказать, это представительная часть департамента. Тогда как то, что нас интересует и является системообразующими пружинами этого кодекса права, находится по сторонам от этого центрального холла. Так восточное крыло департамента отведено под науку, правовой инструментарий институции реальности. Ну а в западном крыле расположился мозговой центр департамента права – его культурный центр. Во главе которого, на данный момент стоит господин Отменен. Как понимаешь, – обращается с этим пояснением к Вишенке Аидыч, – это не настоящее имя главы аппарата вашей ответственности. Оно отображает собой перемену времён, на основе которых приступает к своим обязанностям новый глава департамента, чья должность выборная и находится в прямом взаимодействии с требованиями времени. И если глава перестаёт устраивает требования времени, быть актуализированным, то он пересматривается и отменяется, если нынешнее время требует новых имён. Ну а сейчас видно пришло время для людей отменных, кто будет отменять всё ненужное и отсталое. А как только он выполнит поставленные временем перед ним задачи, то он уже сам может быть отменён. Как видишь, только одна буква отделяет его от одного до другого агрегатного состояния. А это мы и возьмём себе на заметку.

Аидыч на этом месте делает небольшую паузу, чтобы осмыслить более подробно собой же сказанное, после чего обращается к Вишенке с новым блоком пояснений. – Так, в преддверии нашего прибытия в департамент, мы отправим на адрес господина Отменного приветственное письмо с правительственным штампом. Пусть готовятся к встрече. – На этом месте Аидыч вновь замолчал. И на этот раз не из необходимости прочистить горло кашлем, а специально для того, чтобы Вишенка задалась к нему вопросом. Что она и сделала. – И что это за письмо?

– А просто письмо. В котором будет говорится, что к ним в департамент права, для культурного и информационного обмена прибывает делегация из одного университета западного полушария мозга и одновременно планеты, состоящей из их коллег по культурному и научному профилю и своей специализации. Так сказать, назрела необходимость найти общие точки соприкосновения, этого требует устойчивость развития мира, для которого застой это путь в никуда. Ну а так как западное полушарие всегда было склонно выделять в себе рациональность и логику, а правое полушарие отвечало за чувства, эмоции и всё то, что ближе к сердцу, то всем нам есть о чём поговорить, чтобы сблизить свои позиции на развитие мира. Ну и главный посыл этого письма заключается в следующем. – Резюмирует себя Аидыч. – Для нашего мыслителя, уж такой выходит конфликт интересов, любое лицо с иноземной проекцией себя является аудитом, цензором, ревизором, и в конце концов инквизитором. Ну а мы этим и воспользуемся. – И на этом ставится точка с запятой, до дальнейших распоряжений. Которые не заставляют себя ждать, и в час «Д», на ступени мраморной лестницы департамента права, культуры и наук вступает каблук туфли, надетой на ногу после, а сперва получившей для себя принадлежность носительницей этих туфель. Как можно однозначно предположить, имеющих в наличие на обеих ногах этой гражданки в деловом костюме, и к ней не придерёшься по любым основаниям не только потому, что таких оснований априори не возникнет при взгляде на неё, а хотя бы по потому, что она вся из себя представляет и предполагает аудит твоего права на свою самостоятельность.

И эта представительница прежде всего своей личности, своего я и всего того, что она в себе несёт и подразумевает, так на вас, встречное лицо, посмотрит взглядом своей активности вас вывести на свою чистоту откровенности, что вы в себе тут же теряетесь, уж и не зная как опровергнуть всё то ею увиденное в вас, что подлежит обструкции и отмене компетентными органами без предварительных обсуждений.

Вот, наверное, почему, этой современнице с активной гражданской позицией и с частично исключительным правом за вас решать, что вам будет лучше для себя, никто на пути не попадается, а все люди из далека, заметив это её направленное в их сторону целеустремление сделать их мир лучше и спокойней, в волнении и с беспокойством сворачивают в сторону и напрочь идут отсюда.

Но эту независимую, уверенную в себе и высокого интеллекта современницу не беспокоит особенно такая страсть человека в себя и людям им добра желающим не верить. Она по опыту жизни знает, что никуда они от предначертанного им судьбой и комиссией права на счастье, особым сотрудников которой она является, не денутся.

– Что скажите, господин Леви. – Остановившись на первой ступеньке, обращается с этим вопросом к сопровождающему себя лицу эта современница, знакомая всем своим знакомым под именем мадмуазель Пеппер. И если насчёт её имени ни у кого нет вопросов, оно точно отражает её суть, то вот что значит эта форма требовательного к себе обращения из причуд отсталого прошлого – мадмуазель, никто не понимает из тех людей, кому не выпало счастья избежать этой встречи и знакомства с мадемуазель Пеппер. Правда, никто с этим вопросом к ней не обращается, вдруг в один момент понимая, для чего она так себя называет. – Поймать меня хочет, гадина, на неуважении к её праву как хошь называться. А если я на этом моменте пробуксую, то она в любой момент может меня обвинить в пассивной поддержке навязываемых непрогрессивных прошлым ярлыков на независимую …Скажем на неё. – И от таких мыслей рот сам прямо затыкается, а глаза собеседника мадмуазель Пеппер сразу уходят в пол, от своего преступления подальше.

– Вы это про что? – интересуется у своей спутницы мадмуазель Пеппер, не менее чем она легендарная и одиозная личность, доктор философских наук, Сен-Бернар Леви, снимая с носа очки, чтобы утереть нос реальности, протерев их тряпочкой и тем самым выразить не полное почтение тому, что он не собирается видеть без своего фокусирования через лупы этих очков.

– Вызывает у меня беспокойство эта лестница. А если точно, то ступени лестницы. – Говорит мадмуазель Пеппер, своими замечанием заставляя своего спутника перевести своё внимание себе под ноги. И, конечно, только после того, как он водрузит на нос свои очки.

– Что с ними не так, дорогая. – Более чем сейчас нужно позволяет себе в обращении к мадмуазель Пеппер господин Леви. Правда, сейчас это не критично, хоть даже и указывает на некие не касающиеся всех остальных обстоятельства отношений этих людей.

– Скользко здесь. Но не это самое главное. Высота ступенек вызывает у меня беспокойство. – Говорит мадмуазель Пеппер, ставя подошву своей туфли так, что конец туфли ставится ею на следующую по ходу ступеньку, а пятка остаётся на прежней.

Господин Леви наклоняет голову, смотрит на то, на что указывает так претенциозно нога мадмуазель Пеппер, поднимает голову, смотрит в лицо мадмуазель Пеппер и вот какие интересные у него есть на этот счёт мысли. – А вы делайте для себя насечки насчёт вот таких характерных деталей местности. Они вам не дадут в будущем заблудиться. Сами же знаете, что лабиринты и буреломы мысли всегда делаются из рафинированных материалов, без своих отступлений на какую-нибудь единицу человеческой погрешности. А раз здесь присутствует человеческая ошибка, огрех, то мы можем быть уверены хотя бы в том, что эта часть мирового сознания подчинена не одному точно уму и она действительно реальна.

– А если проще. – Перебивает все эти философские умничанья Леви мадмуазель Пеппер, человек деятельный и когда это касается напрямую её, то тут нет места для философии и ты давай поспешай подавать факты и инструменты реализации того, что интересует мадмуазель Пеппер.

– По таким приложениям человеческого ума, отклонениям от рафинированного единства самоцели быть цельным миром, и определяется реальность мира. Действительный мир именно таков. Не прилизан, груб и угловат. Это только мир виртуальной плоскости, иллюзии, под тебя весь подстраивается и ты, пребывая в нём, не встречаешь с его стороны никакого сопротивления и противодействия. Вот по таким углам мы и будем ориентироваться в этом пространстве смешения пространств ирреальности, аллегории и реальности, территорий сознания и осмыслений. – На этом Сен-Бернар Леви всё сказал и выдвинулся вверх по лестнице.

Что же касается мадмуазель Пеппер, то она ещё разок окинула взглядом ступеньку, да и сама выдвинулась вперёд, на подъём. Где Сен-Бернар идёт на пару шагов впереди, а мадмуазель Пеппер только сперва думает, догнать его или нет. После чего решает догнать его вопросом.

– А что тогда значит такая неповоротливость в плане нашей не встречи стороны принимающей? – задаётся вопросом мадмуазель Пеппер.

Господин Сен-Бернар Леви останавливает на месте, поджидая мадмуазель Пеппер, и когда она к нему приближается, озвучивает свои мысли на этот счёт. – Я думаю, что это обычное разгильдяйство, а не глюк, на который люди от этой альтернативы реальности будут ссылаться в своё оправдание. Мол, в программе был сбой и наше время вашей встречи не стало совпадать со временем вашего прибытия. В общем, такова местная реальность.

– И как мне это учесть? – спрашивает мадмуазель Пеппер.

– Запиши в ячейку психологического оружия. – Говорит Сен-Бернар, выдвигаясь вновь вперёд. И на этот раз мадмуазель Пеппер не вставляет палки в колёса хода Леви. Что позволяет им за достаточно непродолжительное время подняться на лестничную площадку, предваряющую собой подход к массивным дверям, ограждающим свой вход в это здания департамента прежде всего права, а уж только затем на правах своего права на свободу своего волеизъявления всё остальное существует.

Ну а пока Леви и Пеппер стоят в своём отдалении от этих дверей, то у мадмуазель Пеппер, как у человека прежде всего интересующегося, а не как ко всему критично относящегося, для кого реальность видится не так схематично, как она смотрелась на макете при подготовке к этой вылазке, есть свои вопросы к Леви.

– Эта дверь своей массивностью исполнения вызывает у меня вопросы. – Говорит мадмуазель Пеппер.

– И какие? – интересуется Сен-Бернар.

– Она не предназначена для частого открытия. – Делает вот такое замечание мадмуазель Пеппер.

– Пожалуй, соглашусь. – Бросив изучающий взгляд на дверь, согласился с мадмуазель Пеппер Сен-Бернар.

– И тогда, что это может значить? – а вот и сам вопрос мадмуазель Пеппер.

– Что? – делает вид Сен-Бернар, что он такой недалёкий, или же здесь есть ещё что-то ещё.

Пусть будет что-то ещё, решает мадмуазель Пеппер, воспользовавшись данной Леви возможностью продемонстрировать своё умение логически мыслить. – Эта дверь иллюзорна. А такое её исполнение связано с необходимостью монументальностью приукрасить это здание права. – Вот какие насчёт всего этого есть мысли у мадмуазель Пеппер. Здесь у Сен-Бернара должен был возникнуть логично возникающий из сказанного Пеппер вопрос: «А на хрена всё это?», но он им не задался, так как мадмуазель Пеппер перебила его своим пояснением:

– Оцифровать виртуальной картинкой реальность будет дешевле.

– Это да. – Вновь соглашается Сен-Бернар. – Вот только экономить на праве, я бы никому не рекомендовал.

– Здесь, всего вероятней, вопрос так не ставится. – Поправляет Леви Пеппер. – Финансирование права всегда идёт по остаточному принципу, – все считают отчего-то, что право для себя всегда дорогу найдёт, – и у монтажёров этой реальности просто выхода другого не было, как отвиртуалить реальность.

– Что ж, тогда дело осталось за пустяком. – Говорит Сен-Бернар. – Пойти и открыть двери. – И на этих словах Леви с такой странной настойчивостью и побуждением на активизацию своих действий смотрит на мадмуазель Пеппер, что ей становится слегка волнительно и непонятно то, что всё это может значить.

А Сен-Бернар готов ей всегда пояснить, что значат те или иные его взгляды на поступки и действия, а хуже бездействие людей. – Мы, чтобы для себя прояснить значимость стоящей перед нами теоретической основы реальности, которая может быть чем угодно на практике, должны быть полностью объективными, откинув от себя весь налёт субъективности. А что есть наша объективная очевидность, как не отождествление её реалиям мира, строгое следование временному циклу. И если я сейчас на себя возьму ответственность за исследование этой перед нами неочевидности, в общем, выдвинусь туда первым, то это не будет отражать настоящие реалии и инициативы нынешнего времени. А вот если ты возьмёшься за это дело, то это будет так похоже на то всё, чем себе голову забивают современницы, все сплошь самостоятельные и социально активные.

– Ладно, убедил. – Чего-то не слишком радостно и убедительно соглашается с Сен-Бернаром Пеппер, про себя ещё не то бормочущая. – Вот же умеет гад, всё перевернуть в свою сторону.

И вот мадмуазель Пеппер подходит к этим массивным дверям, окидывает их снизу доверху взглядом, и затем берётся за ручку дверей и начинает тянуть их на себя. И к её некоторому удивлению, двери достаточно легко поддаются её усилиям.

И мадмуазель Пеппер, держа открытыми двери, с удовлетворённым лицом смотрит на Сен-Бернара, как бы ожидая от него реакции на открытие ею двери. И она, в общем, следует.

– Значит, легко поддалась? – как бы спрашивает Сен-Бернар.

– Легко. – Соглашается Пеппер.

– Тогда принимаем за основу второй вариант. Дверь является цифровой картинкой. – Говорит Сен-Бернар, проходя мимо Пеппер в двери. Куда вслед за ним ныряет и Пеппер.

Дальше они оказываются в просторном холле, выполненном в гостеприимном стиле дворцового этикета в виде мраморной облицовки пола, колонн и ведущей на второй этаж лестницы. На что посмотреть не только приятно, но и информативно для людей в первый раз здесь оказавшихся, и для кого дальнейший путь здесь не отчётлив и мало известен. И чтобы куда-то дальше пройти, нужно, либо ознакомиться с гидом на цифровой панели, вывешенной на одной из стен, либо же выбрать для себя второй вариант – обратиться к стойке охраны и вызвать то лицо, кто будет отвечать за ваше здесь присутствие.

И видимо Сен-Бернар склонялся ко второму варианту взаимодействия с местной обстановкой, направив свой взгляд в сторону охранного поста, но его тут опередили на полпути к этому месту.

Ну а кто встал на этом его пути, то это лицо с виду вообще незнакомое и в первый раз увиденное, как мадмуазель Пеппер, так и самим Сен-Бернаром, но в нём при этом что-то неуловимо присутствует такое, – может эта слащавая улыбочка или странное для человека ни разу не виденного заискивание в глазах, – что это не даёт ни малейшего сомнения у Сен-Бернара в его личностной идентификации – это тот самый глава департамент местного права, господин Отменен. Кто так кроток, обволакивающе мягок и чуть ли не косноязычен от своего стеснения, что даже у Сен-Бернара, человека без сомнения в себе, возникают сомнения насчёт верной идентификации господина Отменного, как он слышал о нём, человека деспотичного, грозы для всякого непорядка и безжалостного обличителя людских пороков, коих только у него нет.

И как следствие такого сомнения Сен-Бернара, вот такой его вопрос и обращение к этому нелепому лицу. – И кто вы таков есть, милостивый государь?

А этому милостивому государю, к кому так снисходительно обратился Сен-Бернар, кому простительна такая словесная нелепость и посыл к устаревшим эпитетам прошлого, – нынче нет, ни грознейших, ни милостивейших государей, они отменились или пошли в расход с помощью кардинального решения комитета свобод, – и хочется побыть в таком качестве, и невозможно это сделать по причине его облечения и другой властью – властью над умами. А это куда перспективней и интересней, чем какая-то всего лишь автономия права над горской людей, объединённых территориальным признаком.

– Стоит ли моё ничтожное имя того, чтобы быть хотя бы названным рядом с вами. – Начинает византийствовать этот скользкий человек.

– Раз ты стоишь уже здеся, то стоит. – Несколько грубо отвечает Сен-Бернар.

– Глава департамента права, Отменен. – Представляется этот Отменен, внимательно ожидая решения от великого Сен-Бернара. И он его получает, но не в той мере, какой ожидал.

– И что ты хотел бы, чтобы это имя мне говорило? – по истине верен слухам о себе и своему культурному коду господин Сен-Бернара, ни для кого с первого взгляда непознаваемый человек.

И поэтому тоже господин Отменен вынужден задумать над своим ответом тому легендарному, и я не верю до сих пор, что он здесь, человеку. И при этом всё это очень быстро нужно сделать, чтобы не быть заподозренным в том, что ты слишком долго, а значит много о себе думаешь, и тебе следует убавить свой апломб и пыл. – Мы получили от вашей пресс-службы письмо о том, что вы к нам прибудете. – Говорит господин Отменен, и он, пожалуй, справился с первой для себя сложностью встречи столь важных гостей. Кто к большому изумлению господина Отменного, не испытывал сложности его понимания, говоря с ним на одном, его родном языке.

– А ещё говорят, что все иностранцы страшные снобы. – Уже себе заметил господин Отменен, как реальность непохожа на то, что о ней говорят. И иностранцы, хоть люди другого ума-воспитания, и для них всё дико, что находится за границами их государственного права и внутреннего комфорта, тем не менее, готовы понимать эту диковизну, лежащую в пределах иного авторского права.

– Они не так страшны, как их рисует вся эта пропаганда национального права на собственного преимущество перед иноземщиной. И не такие снобы, раз не поставили выше всех своё право говорить и понимать только на своём языке. А они допускают до себя и другое развитие природы, давшей человеку возможность и право называть вещи своими именами на своём языке, как они их понимают. Что не всегда правильно и верно, и по этой в том числе причине, – облагородить интеллектуальное сознание этого, всё-таки дикого народа, – они и прибыли сюда. – Сумел сообразить господин Отменен настоящую причину прибытия этих легендарных личностей, появление которых всегда ознаменует собой слом эпох и времён, с переформатированием реальности под новые вызовы времени.

– Это только для внешнего употребления. – С прежней строгостью и суровостью говорит Сен-Бернар. – Что же до настоящей цели нашего прибытия… – на этом месте Сен-Бернар делает многозначительную паузу, изучающе смотря на Отменного, – то, как понимаете, это знание касается лишь тех, кто достоин нашего доверия. И как вы считаете, кто это может быть? – а вот к чему эти вопросы, господин Отменен, крайне благодарный за такой свой выбор, всё равно не шибко разумеет. Даже не собираясь себе ломать сейчас голову в попытке понять, на какую падлу этот Сен-Бернар намекает. Впрочем, он всё же не так наивен и понимает, какова основная цель этого вопроса. Он должен будет прошерстить ряды своих сотрудников для выявления среди них неблагонадёжных. Ведь какая-то падла сочла себя не менее его достойным быть в глазах Сен-Бернара. А такого рода политическая конкуренция недопустима под сводами права, которое не допускает разных для себя трактовок.

– Выясним. – Делает заявление Отменен.

– Что ж, когда выясните, то надеюсь, ни одного себя порадуете. – Говорит Сен-Бернар. – А сейчас бы я хотел перейти к тому самому делу, которое нас и привело сюда. – Добавляет Сен-Бернар, на этом месте оглядывается по сторонам и поясняет Отменному, почему он не сразу собирается перейти к тому самому делу. – Но, кажется, здесь не будет для этого слишком удобно.

А господин Отменен сразу хотел предложить Сен-Бернару и его спутнице пройти к себе в кабинет, чтобы им всем там было удобно, и только его растерянность перед лицом столь выдающихся личностей, не позволило ему быть столь расторопным. Так что он благодарнейше просит пройти в его кабинет, и там уже приступить к тому, для чего они сюда прибыли.

И вот Сен-Бернар с Пеппер сопровождаются Отменным до его кабинета, там усаживаются по своим креслам с дальнейшим предложением попробовать с дорожки всё то, чем рады и расставлено на журнальном столике. Но месье Сен-Бернар человек производительной мысли, и для него сперва существует дело, а уж только затем отдых от работы.

– Причина нашего прибытия к вам, под своды этого храма диалектики и права, следующие. – Обращается с этим к Отменному Сен-Бернар, поднимаясь из кресла, в которое он только что был усажен через приглашение, и видно ему там не заделось, а может быть поднимаемая им тема разговора была для него столь значимой, что он не счёл для себя уважительным сидеть при разговоре о таких знаковых вещах. Глядя на Сен-Бернара, не смог усидеть на своём кресле и господин Отменный, для кого гостеприимство не пустое слово. Вот он и сам не может усидеть на месте, когда видит стоящих на ногах своих гостей, хоть и не званых и пропадом пропади они, –иногда и в господине Отменном прорываются вот такие кощунственные мысли, когда он наступает на свою нелюбимую и одновременно любимую мозоль – быть терпимым только к самому себе.

И он бы метлой баба-яги и близкими к человеческому естеству тряпками гнал бы всю эту иноземную нечисть, невероятную на изобретательства своей необходимости и нужности для зажиточного человечества, если бы и сам не поддался корыстным в себе чувствам и не нашёл бы для себе иноземный гешефт от такого их вмешательства в правоустановления своего права на установления своего права. Вот такой тут выходит тавтологический винегрет.

А между тем и за между прочим также, месье Сен-Бернар, по чём тёмный свет и само собой безбожно, как на него и его идеологический нерв это похоже, клянущий того самого Бернара, кто сделал такой собачьей его жизнь, – а он ведь обожает кошек, – приступает к пояснению той цели, ради которой они вначале собрались, затем с помощью различного транспорта: пароходов, поездов и самолётов (здесь он, конечно, слегка преувеличил) добрались до этой, как там будет по-вашему, сьентетик, и уж в итоге пешим драпом (правильно я изъясняюсь по вашему) дошли до ручки…– Сен-Бернар на этих словах в совещательных целях посмотрел на мадам Пеппер, и поправленный ею, сделал пояснение, – вашей двери. – В общем, месье Сен-Бернар своей педантичностью изложения всего того, что предшествовало этой встрече, уже вывел из себя благонадёжного и очень терпеливого к толерантности господина Отменного. Кто хоть и был тёртым калачом, но только относительно людей одного с ним морального и интеллектуального уровня. А как только он столкнулся с нравственно и по дворянской родословной выше даже не с противником, а с оппонентом, то он сразу же и поплыл.

Что и говорить, а есть за что пребывать в восхищении перед людьми не как мы тут лапотники инструктированными передовыми и прорывными идеями. Которые хоть и непонятны нисколько поначалу, а также и все разы и дальше, но когда ты раскрываешь свой рот и проговариваешь за ними все эти с невозможностью и для себя понять понятия, то ты хоть не таким дурнем, как всегда для всех выглядишь и полагаешь сам, когда все энти тобой сказанные слова всех тут магнетизируют без остатку, вгоняя людей в обструкцию себя. Ну а что ещё для счастья нужно.

Вот отчего и тащатся, и приемлют для себя все эти идеи все самые передовые люди уже не лапотники, а в туфлях от того же Николы Кардэни. Для кого, как бальзам на душу звучат все окультуренные прогрессивными проектами трудно выговариваемые и запоминаемые туда же словечки-формулы вашего успеха.

Ну а как грамотно их подаёт месье Сен-Бернар, что его господин Отменен готов принимать таким как он есть, месье. Что крайне немаловажно, учитывая какую страсть испытывал и учитывал в себе к джентльменам, первым соперниками и врагам месье, господин Отменен. И господин Отменен, как только получил то самое письмо со штампом, даже сперва был готов засомневаться в значении этого Сен-Бернара, послав по тайным каналам депешу куда надо, чтобы ему там разъяснили, как ему быть и что дальше делать с этим Сен-Бернаром, вызывающим в нём жгучий когнитивный диссонанс. Он вроде и того поля ягода, но в тоже время она волчья, и не всегда съедобна для вкусившего её едока.

Но в тех компетентных органах, куда направил по тайным каналам свою депешу господин Отменен, без которых не может никак осуществлять свои функции любое право на своё волеизъявление человек дремучий, очень твёрдо и лаконично уведомили Отменного о том, чтобы он своим свиным рылом не лез туда, куда не просят без соответствующего уведомления. – Сиди и не рыпайся. – Вот таким макаром и оглушили сознание и волю господина Отменного, чуть было себя тут же не отменившего в нуль, когда он с горя напился до скотского состояния.

– И нашей конечной целью является проверка того, как в ваших институциях права работают рефлексы и инстинкты выживания в виде стереотипов мышления, клише и штампов. – А вот что сейчас сказал и что имел в виду месте Сен-Бернар, то этого никак не может сообразить господин Отменный. Только и могущий сейчас в ответ продемонстрировать то, как он рад тому, что эта тема так заинтересовала его гостей. И он, конечно, все силы приложит для того, чтобы решить эту давно перезревшую проблему.

На что месье Сен-Бернал, к лёгкому раздражению господина Отменного смотрит с некоторым недоумением и вопросительно. – Что вы на это скажите? – задаётся вопросом месте Сен-Бернар.

А что может сказать господин Отменный, кроме как сказать, что он готов любым начинанием месье Сен-Бернара содействовать. Из чего эта падла лягушачья, как про себя прозревает в случаях своего раздражения господин Отменный, делает удивительные и до чего же странные выводы. – Что ж, я не удивлён. И ваш пример первое тому подтверждение.

– Чему, позвольте поинтересоваться? – задаётся вопросом господин Отменный, склоняясь перед необходимостью быть гостеприимным, а не как это могло показаться иноземному гостью, у кого на родине поступки людей не всегда также трактуются, как это принято у людей с другой нормой жизни и интеллектуальным началом, перед внутренним желанием угождать и пресмыкаться перед всякой дурью и иноземной природой этой дури.

Ну а месье Сен-Бернар, явно оправдывает в себе всё то, что господин Отменный себе сгоряча и не в полном здравии своего нетрезвого духа о нём и о таких как он сатрапах думал, касаясь своим иносказательным и картавым языком той части духовной жизни местного жителя, которая хоть и не всегда доступна для его умственного понимания, но он своим нутром чувствует, что это моё хотя бы потому, что всё это плоть от плоти наше. В общем, эта иноземная гадина имеет мысль коснуться и возможно затем или потом у себя на иноземщине осудить феномен ценности для всего мирового человечества, писателя Достоевского. К кому он, применяя установившиеся у них порядки, всё ставить под сомнение и переосмысливать, снося с пьедесталов прежних авторитетов, ставя на их место лидеров общественного мнения, ЛОМов, решил, – как очень на таких как он похоже, – к нему придраться, не опасаясь нисколько того, что может о него со всего маху пятернёй получить по своей мерзкой физиономии.

Впрочем, месье Сен-Бернар со всех сторон подстраховался, обратившись по адресу с этим критически важным для нового прогрессивного поколения, отвергающего всё традиционное прошлое, вопросом. А именно к специалисту по эффективности внедрения нового конструкта мировоззрения в людские массы, господину Отменному, чьи взгляды на мир фокусированы через гранды самых передовых и прогрессивных общественных организаций.

И как нутром господина Отменного начинает пониматься и просыпаться страх за себя и за своё добротное будущее, то этот вопрос месье Сен-Бернара относится прежде всего к нему. – Это, бл*ь, моя проверка на благонадёжность. И если я её не пройду, они меня, нет, не отменят, а они меня сотрут в порошок стиральный. Чтобы хоть так окупить затраты на меня. Так вот что это за порошок был, который они мне вручили при занятии мной должности. И эти их слова, сказанные ироничным тоном: «Надеемся, что вы на вашем новом посту отстираете все грязные пятна, допущенные в управлении вашим бывшим предшественником», теперь понятно, что значат. – Ахнул про себя Отменный, заёрзавший внутри своего костюма, в котором ему стало до отторжения находиться неприятно (он был постиран тем самым порошком).

– Тому, что инстинкты самосохранения в вас работают отменно. – Сен-Бернар в ответ вот такую синонимальную каверзу заявляет. И господин Отменный и ничего возразить в ответ не может, так он поражён и изумлён умением этих стратегов мысли чужой юрисдикции права всё перекручивать, с ног на голову ставить и делать вот такие завихрения ума. Где Сен-Бернар с помощью всего лишь склонения его имени в свою характерную ассоциативность, которая является прямым отражением его внешнего и внутреннего я, поставил его в безвыходную ситуацию – ему нельзя ничего говорить против и противоречить, раз это не будет разумно и для себя прискорбно.

Но как буквально сейчас же выясняется всё тем же господином Отменным, то это всё были только цветочки, и месье Сен-Бернара насчёт господина Отменного имеет сверхбольшие исследовательские планы по его изучению. А вот для чего всё это, то может быть господин Отменный в чём-то и был прав, рассуждая, что всё это есть план по его аттестации для проверки его благонадёжности с последующими перспективами его выдвижения на более ответственную и руководящую должность (на все значимые должности назначаются после собеседования с западными кураторами; что поделать, вот такая географически ориентированная модель принята в департаментах права на исследования лучших и разумных людей), а вполне может быть и так, что господину Отменному предложат и нечто более интересное. Работать под прикрытием, против врагов демократии и осциллографической ритмике сердца, слишком равнодушничающей и не переживающей за успех конечного дела.

А это сулит не только различные почести и награды, в том числе докторскую степень по философии, коя присуждается в последнее время только пламенным борцам с эксклюзивным правом на авторитарность некоторых недружественных режимов для одного светоча самопровозглашённой демократии и либерализма, а этот путь героя позволяет в тебе раскрыться всему ранее затаённому и скрываемому по зависимым от тебя только причинам. И всё это без осуждения и без укора со стороны мирового сообщества, когда надо закрывающего глаза и понимающего палачей и тиранов, кто не только для себя старается, а своим местами жестоким примером показывает людям ещё сомневающимся в том, что, как мировое сообщество решило, то так оно и будет, и что не нужно злить того, кто с вами ещё либеральничает. А им следует сразу принять как должное, что тут ими предлагается.

И как говорится в таких случаях, когда уже ожидаешь нового удара под дых или ножом в спину, как раз тебе бьют туда, куда ты вообще не ожидал. В данном случае с господином Отменным, ему между ног так врезали, что у него одновременно ноги отдавились, голова потяжелела от удара по затылку и во всём теле стало очень грустно. А что в буквальном виде послужило катализатором для всего этого случившегося с господином Отменным, то это цитирование Сен-Бернаром самого ненавидимого людьми со своей просвещённой программой и конкретикой в голове, писателя Достоевского.

– «Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить», – Сен-Бернар, всё же в нём много от сволочи и подонка, на память, без использования записей на бумажке или хотя бы с экрана смартфона, с того информационного ресурса, кто ещё себе позволяет выпады в сторону прогрессивного человечества, озвучивает вслух эту, бл*ь, цитату сами ви, ситуаен Отменный, знаете кого. Говорит Сен-Бернар с вот таким намерением убедить самого Отменного в том, что он, как лицо уполномоченное, должен знать всех врагов цивилизационного человечества. Он ведь работает в префектуре культуры, а нынче первой задачей культуры и его базового элемента, культурного человека, является выявление всего того, что мешает культуре развиваться в новую самобытность, своим отсталым и непрогрессивным отождествлением вставляя палки в окультуривание масс.

И как только гражданская личность, олицетворяющая собой культуру, обнаруживает нечто не вписывающиеся в квалификационную модель того, что отныне называется цивилизационность, просвещённость и интеллектуальность, собой определяющие, характеризующие и объясняющие что есть, бл*ь, твоя культура разума, то есть очаги безысходности и без культурности, то первой задачей всякого ответственного и неравнодушного к будущему гражданского лица является, уничтожение всеми подручными средствами этого рассадника ложного восприятия идей.

А между тем ситуаен Отменный, названный Сен-Бернаром сейчас в первый раз так и явно не просто так, а с какой-то тайной целью, пребывает в крайней сложной для себя ситуации, которая была создана Сен-Бернаром, озвучившего эту цитату, принадлежащую… А вот отвечать на этот вопрос ситуаен Отменный пока что никак не знает как. Хотя он и знает, кому принадлежит эта цитата. Ну а сложность признания принадлежности этой цитаты за кем-то, состоит в том, что ситуаен Отменный, как человек имеющий право на свои взгляды на своё и чужое мнение, в данном случае прослыв образованным человеком и значит признающим наличие вот таких склочных людей и их мнения на в том числе и на себя, получается так, что как будто прислушивается и учитывает мнение тех людей, кого он всей душой ненавидит и терпеть не может.

С другой стороны, сложность для него заключается в том, что этот месье Сен-Бернар как-то уж очень на него странно смотрит через призму своих мало чистоплотных …неужели сапог. И тут в голове ситуаена Отменного, сам собой, возникает вопрос: «Это, бл*ь, на что он тут намекает?». И что самое для ситуаена Отменного прискорбное, так это то, что он примерно знает ответ на этот и ранее возникший у него вопрос насчёт того, что заставило месте Сен-Бернара так дружески похлопать его плечу, признав его чуть ли не за своего, ситуаена.

– Он, сука, на психическом уровне меня решил под себя подмять. – Очень верно рассудил для себя Отменный. – И откуда у тебя такая уверенность, что я поддамся на твои уговоры и почищу твои сапоги. – Недоумевает над такой самонадеянностью Сен-Бернара ситуаен Отменный, замечая за ним, что он хоть и человек самого благовоспитанного и блестящего качества, а сапоги то у него и впрямь не чищены. – Не порядок. – Почему-то восприняв близко к сердцу вот такую опрометчивость в плане своего костюма, то есть неряшливость, месье Сен-Бернара, ситуаен Отменный, сам того не заметив, полез в карман своего пиджака за платком. – Весь портрет портит, внося в него сумбур и неясность. – Стерев пыльную условность с сапога месье Сен-Бернара, ситуаен Отменный поднимает взгляд на месье Сен-Бернара, и получив от него одобрение в виде кивка, ждёт от него дальнейших указаний.

– Ви, ситуаен Отменный, очень предупредительный малый. – Говорит Сен-Бернар, вдруг надумавший занять своё прежнее место на кресле. Что заставляет и ситуаена Отменного поспешать до своего места, чтобы не разочаровать месье Сен-Бернара, считающего его очень поспешным и предупредительным малым, но с большой буквы человеком, естественно.

И только Сен-Бернар приступил к изложению второго своего предложения, как ситуаен Отменный уже сидит в своём кресле и весь внимает Сен-Бернару.

– Значит, мыслите локально. – А вот к чему это сказал месье Сен-Бернар, и исходя из каких знаний ситуаена Отменного он сделал такие удивительные выводы, то ситуаену Отменному это никак непонятно. Что он, и не скрывая, показывает Сен-Бернару, выпучив в его сторону глаза. Что, конечно, несколько поспешное и необдуманное решение со стороны Отменного, явно не учитывающего суть и боль на него мировоззрения граждан мира, к которым себя причисляет и месье Сен-Бернар.

Где он, видя такое выдавленное через вылупленность в глазах внутреннее мироустройство ситуаена Отменного, ещё возьмёт и себе решит, что ситуаена Отменного переполняют не все те чувства восхищения и трепета, кои должны в нём всплыть и воспылать одновременно при общении с таким легендарным человеком, кем он без должной скромности является, а его так вспучил изнутри его собственных эгоизм, взращённый на местных бобовых кормах, кои не так полезны и уникальны по своему минеральному составу, как фасоль. Без которой своего завтрака не предполагают активисты зелёного и экологического движения, к кому себя также причисляет и Сен-Бернар Леви. Считающий, что без хищников мир станет добрее и зеленее, а что насчёт поддержания природного баланса, – кто-то смеет научно гипотизировать о том, что хищник тоже нужен, а то кролики станут самой преобладающей животной силой, и под их тяжестью планета сойдёт с прежней орбиты, улетев затем в свои тартарары, – то он об этом позаботится.

А сейчас месье Сен-Бернара нечего на эту крольчачью тему отвлекать и у него есть ещё что сказать насчёт того, что он по следам своего ознакомления с господином Отменным надумал.

– Точечно отменяя тот или иной агрегатор позитива своего времени, творческую единицу, бывшей когда-то ориентиром мысли и направления движения народа, вы добьётесь только временного успеха. – Пустился в свою этимологию Сен-Бернар. – Когда границы открыты, то всегда будет существовать возможность, если не опротестовать все эти ваши решения, то, как минимум, негативно влиять на вас. Ну и единственное решение, как всего этого не допустить – это оградить информационным куполом территорию ваших интересов. Что вполне реализуемо, но нас ведь интересует не одна конкретно территория. Мы мыслим глобально. Транс-глобальное сознание предполагает делать акцент на поглощение и широчайший охват аудитории, где безразличие на различие и разнообразие, и есть наш объективный фактор значений транспарентных идеологем, наша платформа ясности ума и умиротворения. А для этого нужен другой инструментарий и охват. И здесь у меня имеются некоторые наброски-размышления. – На этом момент Сен-Бернар фиксирует общее внимание, чуть наклоняется в сторону Отменного, и глядя на него в упор, заговорщицким тоном голоса озвучивает то, что он может поведать только самым доверенным людям. И как должен понять ситуаен Отменный, то он один из этих людей, кто при случае должен быть готов отдать свою жизнь во благо этого цивилизационного процесса, ещё называемого вехой истории.

А вот согласен ли ситуаен Отменный и всё ли его устраивает, то разве его об этом спрашивают, и кому это интересно, когда выбор пал на ситуаена Отменного, кому уже никуда не спрыгнуть и попробуй только он взбрыкнуть, люди специальной конфигурации из профильного комитета чистки человеческих свобод, мигом его возьмёт в разработку, чтобы очистить его от всех этих его предубеждений на свой собственный счёт. Думал он, что сможет так просто от них отделаться и спрыгнуть. Нет уж, ничего у вас, ситуаен Отменный не получится. Раньше вы будете отменены в историю, чем вычеркнуты из списков людей должников.

– Мы должны подвести мир к общему знаменателю, на практике этим знаменателем будут человеческие ориентиры и ценности. А начнём мы с малого. К сведению в одну измерительную таблицу, мер и весов. Где мы, как акт нашей самоотверженности, пойдём навстречу, приняв за основы иные единицы измерения физического мира человека для начала, а уж затем и до духовности настанет своё время откровений. Для чего понадобится создать свои ревизионные комиссии по формированию новых усреднённых единиц отмера мира. А там мы посмотрим, чьи мили или метры будут ближе к человеческому нутру. Наша первейшая задача состоит в том, чтобы не окультуривать массы, а культивировать их. И эта смена акцентов даже и не была замечена. – Сен-Бернар на этом месте сделал паузу и задал-таки главный вопрос:

– Вы готовы возглавить такую комиссию?

Глава 2

Точка «А»

– Теперь рассмотрим прилегающую территорию и пути подхода к «Платформе». – Аидыч переходит к следующему этапу ознакомления своей группы быстрого реагирования на возникшие и только назревающие проблемы, указывая на них уже с применением ручки, с помощью которой можно также делать информационные пометки на карте, но только не такие, какие хочется с дури в первую очередь делать, – фиксируя области местности на карте новыми, не всегда предполагающими трезвый взгляд на вещи названиями, – а как ещё назвать опушку долбо…ящеров или стрёмное место, – и подрисовывая на карте то, чего в реальности быть никогда не может – Крименций так даже с перепою не выглядит, как его изобразил на карте Аидыч.

И по этой в том числе причине, люди из отделения Аидыча, собравшиеся и сплотившиеся сейчас больше у карты, смотрят на карту с некоторым недоверием и вопрошанием. – Какое значение всё-таки имеет изображённый на карте так целеустремлённо в негативную сторону Крименций? И нужно ли это будет учитывать, когда они окажутся на прямую на местности? – Ну а так как ответа оттуда не следует, то все бросают косые взгляды на самого Крименция.

А Крименций и сам находится в полнейшем неведении, что там, на карте, он в масштабе тыща метров к сантиметру делает. И у него у самого есть вопросы к Аидычу. Кто хоть и непосредственный его начальник, но он бы ему посоветовал при случае, не брать в руки изобразительный инструмент, ту же ручку или карандаш, если не обладаешь художественными способностями и рисуешь как курица лапой.

Вот нисколько он не похож на это нарисованное чучело, и ему даже странно видеть то, почему все в его сторону косятся, считая, что на карте изображён именно он. Как по нему, то Аидыч там изобразил самого себя. Это, по этическим, тактическим и планово-штабным соображениям будет логичней. Аидыч, используя себя как знаковый ориентир, маркер, таким образом указывает всем им направление хода движения группы и на что обратить там особое внимание.

С чем многие тут бы поспорили, но на это времени нет нисколько, так как Аидыч продолжает свою обрисовку ситуации вокруг «Платформы», первого промежуточного пункта назначения, куда им предстоит доставить Кейса, как все быстро тут с ориентировались и прозвали того штатского с кейсом, сидящего на диване.

– На пути к «Платформе» лежат кварталы «Уныния» и «Затрапезности». – Очерчивая на карте квадратуру этих кварталов, говорит Аидыч. – Здесь особых проблем и сложностей не должно возникнуть. Но сами понимаете, что так бывает только в теории. Тогда как на практике всё всегда происходит со своими отклонениями и не всегда в лучшую сторону. Так что не мне вас учить об осторожности и бдительности. Энтузиазм в сторону расслабления никогда к ничему хорошему не приводит. Лучше лишний раз перебдеть, чем недобдеть. – Что и говорить, а Аидыч всегда прям и лаконичен, и умеет найти точные формулировки для поднятия дисциплины в своём отделении. – На что обратить особое внимание. Так это на основной контрагент и контингент этой социальной среды. На цензоров и рецензентов. Кто собой задаёт тон и определяет собой местную культуры жизни и коммуникации. При этом они действуют не напрямую, а всегда исподтишка. Чем и опасны в первую очередь. И ты их в лицо никогда не опознаешь.

– И как их распознать? – не сдержался новичок, задав вопрос.

– Как распознать? – повторил за новичком вопрос Аидыч, задумчиво посмотрев сквозь новичка.

– Что же всё-таки есть эта «Платформа»? – задался вопрос Умник, следуя по не слишком людной улице городского квартала в паре с Пруфом, собой замыкая их разведывательную группу, разбитую по парам. И хотя у Умника, как у новичка, одновременно имелось право задавать здесь вопросы чаще чем другие и это следовало делать, и в тоже время этого права у него не было в некоторых случаях, как, например, в случае вот такого его распределения, где его записали в напарники к Пруфу, – а он быть может хотел бы для себя видеть в напарниках с Вишенкой, – он всё-таки на этот счёт не задавал вообще никаких вопросов, а вот по деталям предстоящей операции он не мог смолчать. Что он и принялся делать, как только они оказались здесь, в пределах дислокации проведения операции.

И как только Умник, немного и как-то для себя неожиданно задремавший, был одёрнут от себя задремавшего Пруфом, то он от такой неожиданности и от того, что он ещё новичок и для него все эти переходы из одной реальности в другую, а тем более, если этот переход делается из одной ирреальности в пространство неотчётливого определения и размерности, где реальное переплетено с ирреальностью, не то что в новинку, а они, эти переходы, для его разума представляют загадку разума, немедленно и рефлекторно задался вопросом: «Как я здесь оказался?». И не ожидая ответа от усмехающегося Пруфа, тут же принимается крутить головой по сторонам, пытаясь осознать и ощупать своим взглядом окружающий мир, его реализуемость и реальность.

А вокруг всё обычно и ничего нет из того, чтобы выдало этот мир за нечто такое, что прорисовано в беспокойных умах архитекторов и создателей игровых вселенных. Что всё равно вызывает неустройства в голове Умника, человека, отравленного цивилизацией, и всё подвергающего сомнению своей не верой и может быть даже безверием. Это только человек из заскорузлого прошлого, когда из цивилизации у него было только удобство во дворе, подвергал мир осмыслению и сомнению через веру в него и его творение единым разумом, сконцентрированном в одном творческом Абсолюте (как можно понять, то это взгляд современника на нарративы прошлого), а сейчас человек поднялся на куда как высокий уровень своего значения, и он осознал, что сам в праве определять, чему верить, а во что нет. И ему теперь не нужны все эти ухищрения разума, ищущего для себя защиты на стороне, в виде того же бога, а он сам себя способен защитить от чего угодно.

Вот Умник и не принимает на веру что видит. И от него вслед звучит следующий вопрос. – Где это мы?

А Пруф не спешит развеивать все эти его сомнения в себе естественно, – человек, как представитель высшего порядка живого, сам источник всех своих разумений и сомнений в том числе, как производных от его разума, – отлично понимая, что заставляет так дёргаться Умника.

Во-первых, то, что он новичок и ему все эти переходы из одной реальности в другую в новинку, а во-вторых, его это забавляет. И пускай Умник сам ответит на свои вопросы, это для него будет бесценный опыт и пойдёт в будущем впрок. А его задачей является всё происходящее с новичком держать под контролем и не дать ему слишком далеко зайти в дебри и буреломы своего разума. Который обязательно собьётся на этом несодержательном в плане разума пути и не всегда логической мысли.

– На месте. – Даёт ничего для Умника незначащий ответ Пруф. И Умник округлённым глазами смотрит на Пруфа, явно за дурачка его тут считающего, и требовательно так с него спрашивает. – На каком месте?

А Пруф хоть и человек мягкий, всё же он никому не позволит разговаривать с собой таким настойчивым тоном. – А это уж тебе надо знать. На каком ты месте. И на своём ли? – А вот эта проскользнувшая в ответе Пруфа категоричность, слегка остудила пыл Умника. И он даже пошёл на попятную, заявив. – Да так всё неожиданно произошло, вот я и кипишую.

– Понимаю. – Говорит Пруф, вынимая из кармана куртки маленький фонарик, и раз, одной рукой хватает за голову Умника, а другой направляет свет фонарика в глаза Умника, в момент затемняя для него всё внешнее пространство. Вслед за чем в голове Умника происходит полная неразбериха и распорядок в такой пространственной темноте, со своим головокружением. И он даже не отдаёт себе отчёта, когда он выходит из этого состояния собственной турбулентности, вдруг опять себя обнаружив стоящим у стены дома, прикрывая ладонью руки свои глаза от яркого солнечного света. После чего он фокусирует свой взгляд перед собой и замечает тут же стоящего и всё также ухмыляющегося в его сторону Пруфа.

Но на этот раз Умник так резко не рефлексирует в его сторону вопросами, а он охватывает своим взглядом окружающую Пруфа реальность и только теперь спрашивает. – Чего ржёшь?

– Чтобы тебя подбодрить. – Отвечает Пруф.

– Понятно. – Говорит Умник, отходя от стены на шаг. При этом он очень внимателен к Пруфу и боковым сторонам. – А где все остальные? – задаётся вопросом Умник, не заметив рядом никого из их группы.

– Рассредоточились. – Говорит Пруф. И видимо, отлично понимая, чем в первые минуты своего перехода в другую степень реальности живут новички, решает провести для Умника краткий ликбез того, что его помимо уже ему объясненного будет здесь ждать. – Реальность тут такова, что придётся работать не только по отдельным группам, но и по своим секторам. Связь будем держать через геолокационный прибор в твоём ухе. – Постучав себе по уху, Пруф указал Умнику на то, что он и не заметил в себе, а может быть просто забыл при переходе.

И Умник подтягивает правую руку к своему уху и в самом деле там обнаруживает вставленный гаджет. А Пруф на этом моменте подлавливает Умника тем, что он, нажав на контакт на пальцах своей руки, говорит. – Парни, скажите доброе утро нашему Умнику. Он, кажется, пришёл в себя и готов присоединиться к нам.

И не успевает Умник сообразить, к кому это сейчас обращался Пруф, как в его ухе зазвучали приветственные и насмешливо-ироничные голоса людей из их отделения. – Как дела, Умник?! – бодряще пробасил Крименций.

– Привет, сукин сын. – Как всегда язвителен Синтаксис.

– Давай, приходи в себя. Ты всем нам нужен. – Очень обнадёживающа Вишенка.

– Что за разговоры в эфире. Забыли, что сейчас соблюдаем режим тишины. – Пресекает все эти разговоры Аидыч. Всё же от себя добавивший для Умника созидательное слово. – А ты, Умник, давай уж включайся в работу.

– Включаюсь. – Мгновенно отреагировал Умник. Но он вряд ли был услышан, так как отвечал просто в воздух, без нажатия специального контакта в перчатках пальцев его рук.

Но это не столь важно, когда он и в самом деле готов, и ждёт от Пруфа указаний на дальнейшее движение. Пруф же, окинув взглядом Умника, убеждается в его готовности, и вводит его в курс того, о чём он видно забыл при переходе. Что с новичками сплошь и рядом бывает, они всегда излишне за себя волнуются, держась своими мыслями за свои пока что сухие штаны, чем за то, что им реально нужно. И уж одно то, что Умник вышел сухим из той турбулентности мысли, в которую впадает человек при переходе из одной осознанной реальности в другую, где грань между ними и человек с огромным опытом переходов не всегда найдёт и знает, – и если эта грань большой вопрос к человеческому разуму, – довольно не плохо, и можно надеется на то, что он и в дальнейшем, при встрече с куда как большей угрозой для своего рассудка, не свернёт с прямого, логического пути и останется собой и прежним. А вот об этой деформационной составляющей людей, попавших в свои иррациональные закладки, пространственные ловушки и парадоксы когнитивной неустойчивости разума, почему-то никогда не сообщается, а только подразумевается.

– Значит, наша диспозиция следующая. – Говорит Пруф, выводя в объёмность цифрового изображения из своих ручных часов карту прилегающей местности. – Аидыч с Вишенкой двигаются по проспекту «Затойчи» впереди. Их задачей является провести рекогносцировку местности и провести разведывательные мероприятия. Вслед за ними с двух сторон направляются по две пары групп силового применения. Затем идёт группа конвертации успеха и оформления. Ну а мы с тобой замыкаем наш отряд. И перед нами стоит не менее простая задача. Мы должны охранять тылы нашей команды, купируя все возможные удары с этого заднего фланга и держать в готовности на всякий случай пути отхода. Всё понятно? – Обрисовав ситуацию, Пруф в итоге обращается с вопросом к Умнику.

Ну а Умнику по большому счёту всё понятно, кроме того, что ему непонятно зачем его за дурака считать, объясняя таким образом важность поставленных перед ними задач. Сказал бы сразу, что ты, ещё новичок, и тебя, прежде чем бросать в самое пекло событий, на самую передовую, нужно обкатать в тылу. Где не так и вообще никак не опасно, и ты даже в этих, парниковых условиях, выживешь.

Впрочем, Умник и этого не сказал, а лишь сделал вид, что им, наверное, пора всех там впереди догонять.

– Значит так. – Говорит Пруф. – Внимательность ко всему встречному и окружающему и ещё раз внимательность, и тогда мы без потерь дойдём до конечной остановки. – Здесь Пруфом делается необходимая для запоминания Умником им сказанного пауза. Из которой он выходит следующим удивительным образом. – И ещё одно тебе скажу. – Говорит Пруф. – Сложи между собой всю свою внимательность и смотри в оба. – На этом месте Пруф, прищурив глаза, интересно так смотрит на Умника, прямо напрашивая его на вопрос: «А какая тут ещё есть разница?».

Но Умник был очень внимателен к Пруфу, и он, сложив воедино всё им сказанное, получил для себя слово «осмотрительность», которое собой предлагает более широкий взгляд на даже прямо на тебя смотрящие вещи. Вот он и молчит в ответ на этот требовательный взгляд Пруфа. И Пруф вынужден сам обратиться к нему с вопросом.

– Есть вопросы? – спрашивает Умника Пруф.

– А если у меня возникнут вопросы, что делать? – что и говорить, а все новички верны себе, задаваясь всегда одними и теми же глупыми вопросами.

– Обращайся сразу с ними ко мне. – Даёт поспешный ответ Пруф.

На что Умник хотел было задать ожидаемый от новичка вопрос: «А если тебя рядом не будет, то тогда кого спрашивать?», но его от этого что-то удержало, и он задался другим, в принципе по существу вопросом. – А что есть этот пункт назначения «Платформа»?

– Это такая фигуральная площадка для самовыражения в большей степени своих свобод и мнений. – Уже пустившись в путь по лежащему впереди не слишком людному проспекту «Затойчи», – наверное потому, что сейчас было раннее утро, но не такое, когда все спешат на работу, а чуть позже, – Пруф дал определение «Платформе».

– Любых? – спрашивает Умник, следуя по пятам за Пруфом.

– Любых. – С какой-то удивительной, неприкрытой иронией даёт этот ответ Пруф, ещё при этом хихикая. И понятно, что Умника такой его ответ убедил как раз в обратном. Что Пруф и подтвердил в дальнейшем своём пояснении. – Ну ты же понимаешь, – говорит Пруф, – что всё это только для внешнего контура употребления. Тогда как всякая платформа всегда крепится на какой-нибудь фундаментальной идее. А вот это и есть основа для любой платформы. И интересующая нас «Платформа», как и все ей подобные инструменты, конструктивные решения, всегда зиждутся на одном, они под прикрытием всех этих декларируемых ею свобод продвигают в общество свои постулаты определения правильных значений и понятий мироустройства. Вот и перед нами стоит задача внедриться в «Платформу» под видом своих. Инородный элемент она в момент отторгает.

– Так вот почему Кейс так преобразился, что от него прежнего ничего и не осталось. – Вдруг вот такое заявляет Умник.

– Да ты на себя посмотри. – Усмехнулся в ответ Пруф. А Умник не гордый и в чём-то он даже самокритичный, и он всегда готов с этой самой критикой на себя со стороны, в ту же витрину посмотреть. Правда, стоило ему бросить взгляд на своё отражение в витрине окна, как от его решительности не осталось и следа. Он опять в лице и в своей бледности потерялся, его ноги вдруг в себе почувствовали большую усталость, под которой они слегка подогнулись, а сам Умник опять до конца своим глазам не верит и начинает пальцами руки нащупывать своё лицо вначале. А как только оно им нащупано, то он начинает тыкать в щёки своим пальцем и всё это проделывать с ориентированием на своё отражение в витрине окна.

И вот же, бл*ь, какая! Тот невозможно неприятный тип в витрине окна, с такой невероятной точностью всё за ним повторяет, что у Умника начинают отпадать все сомнения насчёт идентификации этого, с первого взгляда ненавидимого и презираемого им лица. Один в один похожего на самый с трудом им принимаемый типаж человеческого выражения. В заветхом прошлом называемый клерком, а ныне клерк до эволюционировал до менеджера, со своими подвидами, младший, среднего звена и топ, бл*ь, менеджер.

И здесь нет места претензиям у Умника к деловой стороне – трудовой занятости этого трудолюбивого человека, а он чувствует в себе невероятной жестокости отторжение к той образности мышления, какую в себе культивирует сознание этого работника умственного труда, вначале желающего достигнуть высот менеджера среднего звена, затем повыше можно и как итог всей его умственной деятельности – топ, бл*ь, менеджер. Что и делает из менеджера своего рода культовую фигуру для нынешнего времени, которая собой является той приметой времени, по которой будут, если это всё-таки станет возможно после таких культовых фигур, судить об этом времени.

И вот такую чувырлу в своём лице сейчас наблюдает Умник, естественно, глазам своим поверить не могущий и у него начинают от бессильной злобы руки в кулаки сжиматься в сторону этого типа. Но как понимает Умник на своём месте, он только в одном случае может кулаком дотянуться до этого ненавидимого им типа, если только сам себе заедет кулаком по лицу. Что ещё не факт того, что тому типу с помощью такого к себе подхода будет нанесён существенный ущерб, – а вот посмеяться он при этом всегда может, – и Умник, находясь в состоянии полной разориентации, переводит свой взгляд на Пруфа, ища в нём для себя поддержку.

Ну а так как Умник обратился своим взглядом в сторону витринного отражения Пруфа, то он не только не получил со стороны Пруфа никакой поддержки, а он впал в испуг, видя своё окружение этими представителями подкласса людей передового мышления. И тип, стоящий на том месте, где до этого буквально с минуту назад стоял Пруф, куда как агрессивно-прогрессивней выглядел в сравнении с тем типом, который за себя выдавал передовую мысль, а в своей иезуитской частности, его, Умника, за себя канцелярского гадёныша.

– Да ещё и в очках! – уже не может сдержаться Умник от переполняющего его возмущения. Хотя в нём ещё присутствует здравость мысли, и он всё же замечает за тем типом, выдающим его за себя, некоторые неточности. На что, а именно на это высказывание Умника, вдруг следует вопрос со стороны второго оригинального представителя прогрессивного человечества, стоящего на месте Пруфа.

– Кто в очках? – с долей не понимая спрашивает он Умника голосом Пруфа, чем в некотором роде смягчает к нему отношение Умника.

– Да тот тип в витрине, кто как вроде меня отображает. – Говорит Умник.

– А, понял. – Говорит голосом Пруфа тот представитель всего прогрессивного в окне витрины. А Умник всё равно не понял, что всё это значит, и какого хрена этот тип с ним так запанибратски общается. Хотя у Умника есть некоторые догадки насчёт сущности этого типа в витрине. Он, используя затенённости, световые и зеркальные преломления поверхности стекла витрины, может изменять свою видимую конфигурацию представления, и на этой своей ловкой основе тут всем людям голову морочит. Сейчас представляясь для всех вокруг людей прогрессивного настоящего своим в цифровую доску, тогда как для него представляется Пруфом, чьим голосом он и говорит. Правда, допустив при этом фатальную ошибку, всю ему задумку по его обману на корню ломающую. Он не настроил свой камуфляжный костюм на разностороннее изображение разных реальностей, и тем самым попался.

О чём немедленно должен довести до сведения Пруфа Умник, поворачиваясь уже в полный оборот до Пруфа, рядом стоящего когда-то и сейчас очень на это надеется Умник. И к своему оксиморальному или когнитивному ожиданию, Умник на месте Пруфа наталкивается на…вроде как на самого Пруфа. Правда, сейчас Умник в этом не полностью уверен хотя бы по той причине, что он краем глаза видит в витрине отражение совершенно другого человека – того самого прогрессивного гада. А это всё вгоняет Умника в растерянность и нескрываемую растроенность.

– Что, растерялся? – со стороны Пруфа звучит вопрос. Умник на него пристально и изучающе так смотрит, заодно давая этому типу напротив понять, что ему будет дорого стоить его обман, и даёт ответ. – Есть такое.

– А что я тебе говорил перед тем, как отправиться в путь? – задаётся новым вопросом этот тип, подразумевающий себя Пруфом.

– Будь внимате… – и на этом месте Умник обрывает себя, всё уяснив для себя насчёт этого типа напротив. Это несомненно Пруф. Здесь Умник чуть было на рефлексах не дёрнулся непозволительно для начальных товарищеских отношений радоваться нахождению своего было пропавшего товарища. Но он удержался, сведя эту неловкость в себе с помощью вопроса. – Но тогда ты здесь и там разные? – кивая в сторону витрины, спрашивает Пруфа Умник.

– Это цифровая проекция для внешнего употребления, ещё называемый в просторечье аватаром, – со своей стороны кивая в сторону своего отражения в витрине, говорит Пруф, – а для тебя я тот, какой есть по той лишь причине, что мы с тобой из одной парадигмы реальности. Что и позволяет нам видеть друг друга в своём изначальном агрегатном состоянии.

Что, в некотором роде ясно и понятно для Умника, вот только ему очень затруднительно понять, почему к нему был применим именно такой образ (Пруф всегда отличался странными взглядами на окружающий мир, и его выбор для себя такой прогрессивной иллюстрации своего мысленного применения, это его выбор) – альтернативно ещё пол беды к нему мыслящего человека, а вот полностью антагонистической личности человека с канцелярией внутри себя вместо всего того, чем он на самом деле дышит и мечтает, то это бодрит его только в одну сторону, своей ярости негатива в сторону этого типа.

– Да с такой постановкой своего я, я ни одной поставленной собой цели не достигну, не считая уже самых бытийных вещей, нахождения своего счастья в объятиях какой-нибудь стервы. – Начинает возмущаться и оскорблять не только самого себя, но и техническую службу Умник. Для создания нового образа которого было столько трудочасов затрачено, а он тут не только не испытывает никакой благодарности, а ещё пытается свои странные права качать на предоставленный ему, между прочим, бесплатно образ человека будущего.

Да, конечно, этот образ не несёт в себе какого-нибудь геройства, но для того, чтобы быть стержнем системы, не обязательно выказывать в себе нечто такое, чего не у всех может быть. И человек среднестатистической формации, кто по своей сути стабилен и постоянен, придаёт всякой системе куда как большую устойчивость, нежели те, кому выпало несчастье, если честно, быть на острие борьбы системы с её противниками.

Так что Пруф не зря удивлён такому эгоистичному поведению Умника. Правда, он удивлён в своей манере, везде находить иронию.

– Ну с такими воззрениями на женскую природу, ты в любом виде не найдёшь в их объятиях успокоения. – Делает своё дельное замечание Умнику Пруф.

– Ты же понимаешь, о чём я. – Нервно обращается к Пруфу Умник.

– Вот и мне странно всё это от тебя слышать. – Говорит Пруф. – Разве тебе ещё не ясно, что выбор аватара лежит в сфере возлагаемых на нас задач. И мне быть тоже не совсем комфортно себя чувствовать под личиной этого нигилиста. – На этом месте Пруф кивнул в сторону своего отражения в витрине. И он, скорей всего, хотел только зафиксировать этим кивком эту свою мысль, но тут его что-то там задержало. И Пруф задержался в таком изучающем внимании к своему отражению в витрине. И как видит Умник, то Пруфу и не так уж не комфортно в этом своём образе прогрессиста, а ему наоборот, чем-то даже трафит так вызывающе выглядеть. И Умник ещё бы добавочно сейчас за Пруфом заметил, если бы он не повернулся к нему и сделал следующее заявление:

– Точно. Назовусь Нигилистом.

Что это в воображении Пруфа, достаточно противоречивом и загадочном, значит, Умник не стал догадываться, здраво рассудив, что всё равно у него из этого ничего не получится. А Умник лишь решил его спросить: «И что дальше?».

А дальше Пруф должен посмотреть на лежащий перед ними путь, что он и сделал. После чего Пруф возвращается к Умнику и спрашивает его. – А ты ведь воздержался, когда всеми выбиралась геолокация местности для проведения операции?

– Было такое. – Отвечает Умник.

– Мотивация твоего решения мне понятна. Новичок ты и все дела. Ну а чтобы ты всё-таки выбрал из имевших в наличие вариантов: «Токийский дрифт», «Французский ситуаен» или «Тайский акцент»? – спрашивает Пруф.

А Умник не собирается делать вид, что об этом вопросе не задумывался, и он без траты времени на раздумье даёт ответ. – Первый вариант, как и был принят.

– А что так? – продолжает интересоваться Пруф.

– Каждая локация по-своему несёт загадки и свои сложности взаимодействия с этой реальностью, но при этом в первом варианте, как по мне, нет тех знаковых стереотипных явлений, о которых у нас уже имеются свои представления и которые бы могли нам помешать в дальнейшем коммуницировать с этой реальностью. А здесь у нас одно общее клише для этой локации – ни хрена нам ничего не понятно из здесь имеющегося в наличие и не ясно из того, что там, в этой Токийской локации, происходит и какого рода мышления там сопровождают свою жизнь местные жители. И лучше действовать на полностью неизвестной территории, чем отталкиваться от ложных ориентиров. – Ответил Умник.

– Пожалуй, я с тобой соглашусь. – Сказал Пруф. – К этому от себя добавив. Наш путь хоть и лежит через условно-нейтральную территорию, если мягко сказать, она, эта территория, всё равно для нас враждебная. – Здесь Пруф начинает вновь оглядывать по сторонам в поиске… А вот в установленной у остановки общественного транспорта урне, как только Умником думается, ничего такого, не бывшего в употреблении, не найти. Но это так только по мнению Умника бывает, тогда как у Пруфа на этот счёт другие взгляды и мнение. И Пруф без всякого объяснения своего поступка выдвигается в сторону остановки, благо она буквально рядом находилась, и как вначале ещё поспешно подумал Умник, для разрешения каких-то информационных вопросов.

Но как спустя совсем немного Умником выясняется, то Пруф за поиском для себя актуальной информации обратился не к афишным столбцам, всегда присутствующим на любых остановках общественного транспорта, в какой бы геолокации они не находились, а он решил заглянуть поглубже в реальность этого мира, начав рытья в урне и хорошо ещё, что с помощью подобранной с мостовой веточки, упавшей с дерева.

На что смотреть Умнику нет никакого эстетического удовольствия, и он лучше посмотрит на то, чем этот мир наполнен. А в частности на архитектуру местности и её наполнение, людей. И если к первой частности у него особых вопросов не возникло, архитектура мира стала статичной и в любой точке мира она стандартизирована под идеологему развития общества, которое нынче глобализировано и оттого взгляды архитекторов жизни и её житейской локализации во всех точках мира однотипны – при строительстве архитектурного ансамбля учитываются два фактора: себестоимость материалов, ведущей к минимализму и максимальный доход от этого вложения, что ведёт к необходимости сопровождать предпродажные сделки психологической обработкой конечного потребителя этого продукта. Где тот же минимализм размеров жилья не есть коробка где негде развернуться, а это всё, во-первых, компактное решение, а во-вторых, есть выбор человечества, отныне заботящегося об экологии и вредных выбросах, которых стало кратно меньше при меньшем использовании стройматериалов, плюс ваше помещение требует меньших объёмов траты энергии для поддержания в нём тепла и света. Что опять же уменьшает ваши затраты на все эти жизне-поддерживающие ресурсы.

В общем, одни только плюсы. И чем ты ещё недоволен, человек настоящего будущего? Тем, что головой задеваешь потолки. Так это причина пересмотреть на себя взгляды. Не слишком ли ты завысил для себя планку.

Что же касается людей, представленных редкими прохожими, то на этот счёт Умник не готов был ещё сделать никаких выводов по той хотя бы причине, что все прохожие, которые присутствовали на улице или хотя бы находились в его видимости, отчего-то не приближались к нему на то близкое расстояние, с которого их можно было отчётливо рассмотреть. Что очень странно и Умник захотел об этой загадке поведения людей спросить Пруфа, принявшись в его сторону поворачиваться, но так и не задался этим вопросом, наткнувшись вдруг на Пруфа, в упор смотрящего на него. А вот почему он с такой загадочностью в себе сейчас так смотрел на него, то это и сбило Умника с его прежней мысли. Ну а когда он обнаружил в руках Пруфа полуполную или полупустую бутылку из-под неизвестного напитка, то у него теперь уже появились вопросы насчёт этой бутылки в руках Пруфа.

И эти вопросы не относились к тому, откуда она взялась у него. Ответ на этот вопрос был очевиден – из урны он её выковырял. А вот зачем он её оттуда вынул, то вот этот вопрос, просто пугающий для Умника. И знать не желающий ответа на него. Но как также понимает Умник, то Пруф его даже не будет спрашивать о том, хочет ли он знать, для чего он достал эту бутылку, а он всё сейчас покажет.

И у Умника уже на этот счёт потекли свои безумные предположения. – Вот только не надо из неё пить для того, чтобы мне затем предлагать из неё выпить. – Сглотнулось у Умника при виде этой зажигательной жидкости в бутылке.

А Пруф сразу просёк этот ход мыслей Умника. Что его улыбнуло, и он, посмотрев на бутылку в своих руках, с насмешкой сказал. – Пить команды не было. Так что пока воздержимся от этого. – После чего Пруф бросает взгляд на близстоящее от них и обочины проезжей части дороги дерево, и без лишних слов направляется к нему, чтобы… Поставить рядом с ним бутылку и быстро назад вернуться.

– И что всё это значит? – ничего не поняв из произошедшего, задался вопросом Умник.

– Всему своё время. – Даёт ответ Пруф.

– А оно у нас есть? – а вот этот вопрос Умника по существу, и он заставляет одёрнуть мысли Пруфа от всяких глупостей и перевести внимание на другие в нём мысли. Которые, впрочем, при первом их озвучивании не содержали в себе ничего особенного.

– А и вправду. – Говорит Пруф. – Нам нужно поспешать. И знаешь, куда мы сейчас пойдём? – спрашивает Пруф Умника. А Умник знать не знает и не может этого знать, вот он и ничего не говорит, ожидая от Пруфа пояснения. И тот его даёт. – Как насчёт ознакомиться с местной кухней? – задаётся вопросом Пруф.

– Не знаю, что ты подразумеваешь под местной кухней, – говорит Умник, – но как я понимаю, то у меня выбора в принципе нет.

– Нет. – Кивает довольный Пруф.

– Тогда зачем спрашиваешь? – спрашивает Умник.

– Не знаю. – Почесав затылок, говорит Пруф. – Так всегда спрашивается.

– Не боишься подловиться на схематичности своего поведения? – а вот это было неожиданно замечено со стороны Умника. Что заставило Пруфа вытянуться в лице от такого подмечания за ним. – М-да. А ведь та же привычка есть своего рода схематичность, запрограммированность нашего поведения. А получив информацию о наших привычках, противник получает для себя действенный инструмент как противостоять нам. Придётся прямо сейчас на месте отказаться от своих привычек. – Сделал вывод Пруф.

– И каких же? – не смог смолчать Умник, в ком верх взяла его язвительность. А Пруф с прищуром на Умника посмотрел, и сделал и в его сторону замечание. – Это и к тебе относится, если ты не хочешь быть открытой книгой для нашего противника. Так что оставим в сторону всё это своё умничанье. – На что Умник хотел бы с язвить в прежнем тоне: «Это что ещё за умничанье?!», но вовремя одёрнул себя, сумев сообразить, что имел в виду Пруф.

Сам же Пруф не стал умалчивать в себе то, что он в себе считал за ту программу его поведения, в быту называемой привычкой. – Надо на время вести себя посерьёзней.

– А справишься? – всё же не удержался Умник, спросив.

– Надо. – Ответил Пруф, бросив взгляд на бутылку у дерева, и уже пора, принял решение выдвигаться вперёд. Правда, это его: «Пошли уже», оказалось короче того, что Умник под этими словами всегда предполагал. И не прошли они одно здание, длиной которых измеряются расстояния на вот таких уличных коммуникациях, как Пруфа весьма красноречиво по выражению его лица заинтересовала одна вывеска на входе в одно заведение, около которого они вдруг по желанию ног Пруфа остановились. И так он неожиданно и скоро остановился, что в Умнике опять сработали рефлексы, и он задался спешно вопросом: «Что не так?».

А Пруфа хоть сейчас и интересовали другие вещи, он всё-таки ответил на вопрос Умника в той же своей прежней схематичной манере. – И почему сразу спрашиваем: «Что не так?». А может к месту будет задаться вопросом: «Что так?».

– Наверное потому, что происходит резкое изменение прежних установок движения. – Даёт свой ответ Умник. Пруф на него внимательно так смотрит, и говорит ему совсем не то, что можно было сейчас от него ожидать. – А ты неисправим. – Вот такую странность заявляет Пруф, пристально смотря на Умника. И Умник вдруг понимает о чём это он. Что вызывает в нём улыбку, со своим вызовом Пруфу. – Не я один. – Вот такое бросает в лицо Пруфу Умник.

– Сходу сложно отменить в себе свои привычки. – С довольством в лице соглашается с Умником Пруф. – Если ты с пелёнок и ни в коем случае не с памперсов, под музыку Чайковского, Шопена и Баха понемногу воспитывался на книгах Твена, Диккенса и Достоевского в интеллектуальном плане, в духовном плане в тебе укрепляли стойкость и дух ремнём, а физические основы в тебе закладывались трудом, то какого чёрта я в себе это буду отвергать и отменять ради … А ведь им даже не предлагается никакой замены. – Не чуть озарился откровением Пруф. – Идеология отмены не предполагает замены. Пустота – это не замена. Что ж, нам очень сильно придётся постараться быть никем, этой единицей основ общества единения, отрицания отрицания и принятия непринятия. Ведь только полная в себе духовная и душевная выхолощенность, ведущая к инфантильности и импотенции сердечных чувств, приводит человека в сознание человеческой отрешённости от всего человеческого, ещё называемой терпимостью ко всему. Как по мне так равнодушию, которое так умело закамуфлировали под терпимость. – Делает знаковое добавление Пруф.

– А что всё-таки будет к месту? – вдруг задаётся ни к месту вопросом Умник, отвлекая Пруфа от такой своей серьёзности.

– Что так? – С лёгкой улыбкой спрашивает Пруф.

– Я всё же посмею задать себе вопрос. – Говорит Умник. – А что всё-таки так?

А Пруф всё продолжает не меняться и быть верным себе, задаваясь не связанным с первого взгляда с прежним разговором вопросом. – А ты не проголодался?

Ну а когда в твою сторону звучит вот такой желудочной направленности вопрос, то первое в тебе, что на этот вопрос отвечает, то это позывы твоего желудка, к которым ты самопроизвольно начинаешь прислушиваться. И что особенно интересно и это часто удручает всякого человека, так это то, что ответ на этот вопрос, как правило звучит положительно со стороны твоего нутра. С чем ты можешь согласиться или не согласиться для видимого приличия и ещё чего-то такого, что с рассудительной точки зрения просто глупо, но так или иначе, ты уже частично подпал под влияние этого заданного вопроса и тебе придётся сейчас пережить минуты потери своего равновесия в пространстве, где одна часть тебя готова принять это приглашение пополнить себя всегда недостающими элементами, а другая отчего-то и по всяким глупым причинам для твоего естества, – ты же, дура худеешь, или же ты, дебил, только что сожрал ход-дог, – всему этому сопротивляется. В общем выбор за твоим благоразумием.

– Дай прощупать себя. – С иронией отвечает Умник, хватаясь за свой живот.

– Ну и как? – глядя на Умника, спрашивает Пруф.

– Не то чтобы сильно, но есть такое дело. – Отвечает Умник.

– Так и должно быть. – Говорит Пруф. – Большие расстояния и переходы приводят к растрате сил, и их необходимо восполнять. Тем более впереди нас ждёт длинный и сложный путь. И вполне вероятно, что там не предоставят времени спокойно перекусить. – Пруф перенаправляет взгляд Умника на вывеску над дверьми заведения, у которого они остановились, и задаётся вопросом к Умнику: «Что на это скажешь?».

Ну а Умнику, прежде чем что-то сказать, нужно хотя прочитать вывеску на этом заведении. А прочитав, понять, что имел в виду в своём вопросе Пруф – что подразумевает под собой эта вывеска, – ума-разум хозяев заведения или направление деятельности их заведения: здесь кормят на убой только морепродуктами или же это заведение только для гурманов, где одни названия чего только стоят, или Пруф интересуется о чём-то другом.

А между тем вывеска на этом заведении и в самом деле была крайне странной и необычной для такого рода заведения, и удивила Умника. «Джиу-джитсу, дзюдо и тхэквондо – и этого хватит», – прочитал Умник и открыто выразил на своём лице и не понял, какая существует связь между всеми этими единоборствами и кухней.

А Пруф, глядя в ответ на это недоумение Умника, не спешит развеивать все эти его сложности восприятия действительности. Он сам должен для себя ответить на этот вопрос.

Впрочем, у Умника есть свои предположение на этот счёт. Ну, во-первых, он отметил для себя то, что местная реальность, как минимум, с внешней стороны локализирована под общее понимание основных вещей, понятий и объектов реальности – если пишут на одном языке, то общение надо думать происходит на нём же. Во-вторых, и в последующем, он уже начал делать в чём-то удивительные предположения.

– Возможно, что местный контингент поварского персонала ассоциирует себя с мастерами различных единоборств. В чём есть своё здравое зерно, учитывая какое значение имеет пища для человека. И тут для мастеров различных поясов и единоборств раскрывается широчайшее поле для развития системы своей школы единоборств. Особенно в плане тайных, с далеко идущими последствиями для своих врагов приёмов. Так наряду с известным методами и ударами по печени своему противнику, ими разрабатываются сокрушающие, как с одного удара под дых приёмы, так и болевые захваты, и скручивания в свой животный предел врага. – Здесь Умник в памяти прокрутил все пробуемые им блюда, которые вызывали в нём тошноту, рвоту и своё бессилье перед своим естеством, и теперь только осознал, какая мастерская падла его к этому остаточному эффекту подвела.

– А она мне ещё говорила, что моё несварение желудка связано с тем, что я не пережёвываю тщательно пищу. – Всё возмутилось в Умнике в сторону одной своей очень хорошей и красивой при этом знакомой, ко всему относящейся странно спокойно и благожелательно, тогда как по его, на практике доказанному мнению, в этой забегаловке намеренно травили. И на её смешливый вопрос: «И зачем это им надо?», у него был резонный, почему-то рассмешивший её ответ: «А разве не ясно, чтобы тебя увести от меня».

И хотя её ответ Умнику крайне понравился, – он словами не передаётся, – он всё же остаётся при своём мнении и не принимает никаких других объяснений.

На этом месте Умник немного остыл, заметив, что Пруф начинает уставать его ждать. И Умник решает ему сказать, что первое в голову ему сейчас пришло. – Мне, кажется, – говорит Умник, – что «тхэквондо» здесь будет лишнее.

– Вот как. – Деланно удивляется Пруф, бросив косой взгляд на вывеску. – И почему ты так решил? – спрашивает Пруф.

А вот выводы, приведшие к такому решению Умника и в самом деле интересные и в чём-то даже фантастические.

– Школы единоборств «Джиу-джитсу» и «Дзюдо» несут в себе принцип мягкой силы, с использованием силы противника в свою сторону. Что вполне можно перенести на татами обеденного стола. Где едоку противостоит высококалорийные блюда, приправленные различными острыми специфическими элементами для придания остроты и вкуса этой битве за своё элементарное, природное я человека. Которое, так уж природно сложилось, противостоит и зависит от всех этих предложений пищевого характера. Где ему и переусердствовать никак нельзя, тогда он впадёт в полную зависимость от того, что есть я и ест меня изнутри, и недоесть тоже грозит потерей сил и затем рассудка. При этом со стороны этих блюд оказывается не только психологического давление на человека, – без меня ты ничто, – но и морально-физическое. Так с каждым куском проглоченной еды, человек ощущает в себе удовольствие и удовлетворение такое, что у него постепенно начинают закрываться глаза в сонное состояние и он перестаёт переживать и нервничать за людей обделённых и голодающих.

И вот, чтобы противостоять всему этому давлению на человека – психологическому, физическому и моральному, и были созданы при школах «Джиу-джитсу» и «Дзюдо» новые направления единоборств с самым сложнейшим для человека соперником – с самим собой. Где человек всю силу и энергию своего противника перенаправляет и использует против своего противника, во благо себя. – На этом месте Умник замолчал, ожидая от Пруфа ответа.

А что Пруф? А он нескрываемо удивлён такой живой фантазии Умника. О чём он и говорит. – Ну ты и даёшь. – На чём он не останавливается и у него есть ещё вопрос к Умнику. – А что насчёт «Тхэквондо». Почему оно лишнее?

– Это не японское боевое искусство. – Даёт по-новому удивляющий Пруфа ответ Умник. – А мы, как я понимаю, находимся в «Токийском дрифте». Кстати, почему такое название? Оно мне что-то напоминает.

На что Пруф даёт совсем другой ответ. – Это сейчас не важно, важно лишь то, что ты не пропускаешь мимо себя эти неточности, маркерные точки.

– И что они значат? – задаётся вопросом Умник.

– Это подсказки для нас системного администратора, указывающие на то, что эта область пространства проверена на наличие программных и матричных сбоев, помех и вирусов, и здесь можно работать. В нашем случае, здесь можно перевести дух и дождаться команды на дальнейшее движение. – Даёт ответ Пруф, выдвигаясь в сторону входа в этот ресторанчик. Куда вслед за ним выдвигается и Умник. Дальше они без никаких осложнений попадают внутрь этого заведения, представляющее из себя стандартное для такого рода заведений помещение, с рядом столиков и со своей кухней, спрятанной за дверьми кухни, где перед ней расположилась барная стойка со своим административным персоналом.

Ну и Пруф с Умником, оказавшись на пороге фойе общего зала, для приличия оглянулись по сторонам, затем для того же странного приличия задались негромко вопросом: «И куда сядем?», и уж только затем обратились за этим разъяснением в сторону, скорей всего, администратора, идущей к ним с мимикрично выделяющимся на лице приветливым видом. И как ожидалось в первую очередь Умником, одетую в ярко синее кимоно. Что придавало ей вид особого изящества исполнения, от которого глаз не отвести. К тому же она так идёт удивительно, – частя своими шажками, – что не хочется отставать своим взглядом от этих шажков, неужели в самом деле ради только тебя шурудящих так по полу на этих башмаках гэта, деревянной звучностью и тяжестью по тому же полу отдающих, и прямо к тебе идущих.

И при виде всего этого к тебе так желающе стремящегося в лице этой мадам Баттерфляй, –отчего-то только это имя всплыло в голове Умника, – у Умника начинают всплывать вопросы категорически определяющего это пространство характера. – А что я ещё знаю о Японии? – задаётся вопросом про себя Умник, по его мнению, имеющего прямую связь с тем, что ему сейчас здесь представляется и представится. И если бы он как следует раньше учился в школе, то сейчас ему бы в голову не приходила всякая глупость, не имеющая ничего общего с этой проецируемой и его в том числе сознанием реальностью.

Но так как Умнику ничего так быстро на ум и раньше не приходило, – он себя оправдывал своей вдумчивостью, а не как не твердолобостью, – то и сейчас он вынужден только реагировать на то, что уже есть и сформировано реальностью.

– Асано-сан. – Приветственно, с наклонном обращается к Умнику девушка-администратор, заставляя его в ответ улыбнуться и взглядом покоситься на Пруфа. У кого быть может есть свои взгляды на эту их встречу и на продолжение общения.

Но тот, что за гад такой, ведёт себя так, как будто он тут не при делах, и в общем, он сильно надеется на то, что Умник с этим наилегчайшим заданием, – найти общий язык с администратором и выбрать для себя хороший столик, – сам, без подсказок с его стороны, справится.

Ну а раз так, то Умник не только сам со всем этим справится, а он даст повод для ревности Пруфу, показав ему, как нужно обходиться с интересными девушками.

– Да, я вас слушаю. – Отвечает Умник.

– Мы рады вас приветствовать в нашем скромном заведении. – Говорит девушка-администратор. – И, прежде чем вы насладились покоем местной атмосферы единения тела и духа, обретя для себя сущее, вам надо выбрать место для обретения своего покоя.

– Судя по вашим лучезарным глазам, вы ясновидящая. – Умник делает вот такой заход в сторону девушки-администратора. – И мы предоставляем вам право выбора для нас места под сводом вашего прибежища вселенского сознания. – И вот ещё на какие крайности и слова готов пойти Умник, чтобы преподать урок Пруфу.

– Вы не пожалеете. – В смиренной скромности склонив голову, посмотрев исподлобья на Умника, тихо проговорила эта девушка-сан, протягивая к Умнику свою, такую тонкую, пронзительной бледности руку. – А чтобы быть для вас путеводной звездой, вы не могли бы показать вашу руку. – А Умник, как заворожённый не сводит своего взгляда с протянутой в его сторону руки девушки-сан и пошевелиться никакой частью себя не может. А его, между прочим, ждут, и не одна только девушка-сан, а тут, в ресторанчике, всегда администратор нарасхват.

И в общем, Умник под давлением этой, стоящей в ресторане энергетики, действуя больше на рефлексах, безмолвно протягивает руку девушке-сан. Та же, даже не берёт его руку, а обхватывает её своими малюсенькими ручками, и от этого соприкосновения руками внешне, а так-то телесными единицами пространства, Умник вгоняется в энергетическую дезорганизацию пульсирующего толка, и его начинает в пальцах взятой так в заложницы руки пощипывать, и от неё начинают вверх отходить волны цунамического возмущения его телесной природы в виде мурашек, берущих своё начало от запястья его руки и выдвигающихся прямо вверх по его телу.

И за всем этим Умник и не в состоянии быть на чём-то одном сосредоточенным, и он вынужден мириться с тем, что всё сказанное девушкой-сан до него доходит как бы со стороны и через заслоны различных препятствий. И она для него больше на интуитивном уровне доступна для понимания, чем через словесную коммуникацию. Тем более она чуть ли буквально не заговаривает ему руку, шепча в неё незнакомые для Умника словесные символы (как мир представляется, так он и объясняется).

И как бы Умник к ней не прислушивался и со всей пристальной внимательностью не приглядывался, – он вытянул в её сторону голову, – до него ничего доходчиво так и не доходит. И когда Умник уже собрался её поправить словом: «Говори уж по ясней», как она отрывает своё лицо от ладони его руки, с такой взбадривающей пристальностью на него в упор смотрит, и раз, и заговорщицки спрашивает. – Вы готовы идти за мной?

А Умника от одного уже этого тона её голоса, предусматривающего всякой чёрт возьми безалаберности и можно там голову потерять, охватила сердечная дрожь и нервное исступление, а как только до него дошёл смысл ею сказанного, то Умник был самим собой приговорён на дачу своего согласия.

– Да. – Сглотнув слюну, проговорил Умник.

– Тогда держитесь за мою руку и идите за мной. – Говорит девушка-сан, вкладывая свою руку в руку Умника. И эта её касательность руки, а по мнению Умника, акт демонстрации обоюдного доверия, полностью его на себя отвлёк от внешнего, сконцентрировав на себе всё внимание Умника, и он теперь смотрел только на ведущую его и не важно куда руку девушки-сан, следуя за ней буквально на ощупь, и для него ничего вокруг не существовало и зачем оно для него там есть.

И за всем этим Умник и не замечает, как он оказывается в отдельной кабинке для вип-гостей, где и усаживается на одно из кресел. А рука девушки-сан оказывается в натяжении и в готовности разорвать эту связь. Что со стороны Умника вызывает вопрос: «Ты куда?».

– Туда. – Со стороны девушки-сан звучит неопределённый ответ, и она, итак с трудом просматриваемая при этом сумеречном освещении, совсем растворяется в темноте. Умник со своей стороны собрался было подняться и пойти вслед за ней, но его оставил на месте раздавшийся со стороны столика звук чьего-то присутствия здесь. Что заставляет Умника обернуться и начать пытаться разглядеть того, кто здесь ещё есть.

А так как тот, кто здесь также находился, при этом находился за пределами зоны освещения настольного светильника, то единственное, что в этом человеке мог выхватить визуально Умник, то только его или её внешний контур. И Умнику, чтобы как-то распознать присутствующего здесь человека, пришлось обратиться к нему с вопросом.

– Вы кто? – задаётся вопросом Умник.

– Я ваш фэншуй. – С лёгким смешком и иронией отвечает некто Она. И Умнику симпатичен её ответ и нравится в общем такое её представление себя. И хотя её ответ в себе несёт одну лишь детализацию представившегося так человека – у неё своеобразное чувство юмора, Умник не почувствовал к ней отторжения и значит, Она не несёт в себе такого, что бы ему не понравилось. В общем, у них есть своя близость душ и нечто общее.

– И что в моём случае это значит? – спрашивает Умник.

– В общем, всё тоже самое, что и для всех. – Говорит Она. – Практику символического освоения пространства. А что насчёт частностей, то всё находится в фигуральных руках вашего разума.

– Ничего не понял. – Честно признаётся Умник, спрашивая. – А если поконкретней?

– Ну раз вы такой конкретный и быстрый, то, что ж, вы сами этого напросились. – Говорит Она и начинает выдвигаться из своей тени в сторону освещённого пространства у стола. И как наблюдающий за каждым её движением Умник может понять, то Она очень даже не плохо ориентируется в этом пространстве, раскрывая себя перед ним не общей сумятицей представления себя, а тут всё идёт постепенно, очень увлекательно и завораживающе его сердце и всего того, что осталось от его ума-разума.

Так эта пока что для Умника незнакомка, а называть её Фэншуй как-то язык не поворачивается, если только Фэни, сперва своим острым носиком пронзила границу между темнотой, где она находилась и светом, и на этом пока что задержалась, чтобы дать возможность Умнику осмыслить этот ход её мысли и движения души, а не как можно подумать, только части её пронырливой и всё ей надо знать телесности.

Ну а чтобы Умник как-то умственно расшевелился, а не как баран смотрел на новые ворота, незнакомка так будоражаще ум и что там находится у Умника под ложечкой, где всегда ёкается, как колдунья из одного фильма пошевелила из стороны в сторону носом, типа принюхиваясь к этой атмосфере нахождения и внимания к себе чужого и ещё не ясно, чуждого ли ей человека. И Она достигла своей цели, Умник расшевелился, правда не совсем в ту сторону, в какую он хотела.

А Умнику при виде этого движения её носика в голову пришла до чего же странная мысль. Ему так и порывалось сейчас за этот нос ухватиться зубами. Но не больно и не для того чтобы откусить, а так, чтобы зафиксировать на нём своё внимание.

Но Умнику было не близко до этого своего странного поступка, как в пространственном отношении, так и в плане своей смелости, и он продолжил сидеть на месте и наблюдать за тем, что будет дальше. А дальше на свет, как из глубины воды на поверхность показываются ближе находящиеся к авангарду представления себя лицевые формулы красоты лица незнакомки. Для начала отточенные щёки и несколько объёмные губы незнакомки. При виде чего Умник должен придержать в себе дыхание, чтобы испытывая кислородный голод в себе, начать пылать в себе несбыточными иллюзиями и мечтами. И Умник всему этому отвечает, принявшись смотреть на всё это для него одного только представляемое с сердечным придыханием.

И он за это был награждён обращёнными на него лучезарными глазами, как из картинок аниме, в свете этого светильника переливающихся не просто спектром отражения света от поверхности своих глаз, а они отражали в себе тайну желаний и затаённых помыслов ожиданий от них Умника. Кто за всем этим и проморгал момент, когда незнакомка оказалась чуть ли буквально лицом к лицу к нему, и с этого расстояния, с интригующей задержкой и заделом на нечто большее на будущее, обратилась к нему с вопросом. – И что теперь скажите?

А что может сказать человек в себе сильно растерянный и не слегка потрясённый вот такими интригующими событиями вокруг себя, когда он и собраться с мыслями не может по одной лишь причине, он этого не хочет замечать и его сейчас всё устраивает. Да лишь только одно: «Я вас бы попросил побыть со мной ещё немного». Но это сказать может лишь человек смелый, надёжный и ответственный за свои поступки, кому незнакомая девушка с первого взгляда может довериться, и он её не обидит. А вот присутствовало ли всё это в Умнике, то это большой вопрос. И, наверное, по этой в том числе причине, Умник, догадываясь о том, что он нравственно не дорос до всего этого, сказал в ответ совсем другое, характеризующее его как человека недоверчивого типажа.

– Так ты всё-таки кто? – по второму кругу задаёт один и тот же вопрос Умник, демонстрируя в себе расчётливого и недоверчивого человека. И ему видимо плевать на то, что ему уже девушка раз ответила. Ему нужны документальные свидетельства и доказательства её утверждений.

И незнакомка, такая вся из себя представительная и глаз не отвести от бьющей прямо глаза красоты, имела полное право с досады на такую его несообразительность надуть свои всё-таки слегка итак надутые губы, жёстко так на него посмотреть и, фыркнув Умнику в лицо, обратно скрыться в темноту. Мол, я для тебя открылась, а ты, гад такой, этого не ценишь. Так что сиди тут один и кукуй.

Но видимо эта незнакомка была не из обычных красавиц, ведущих себя при тех или иных ситуациях схематично, закатывая на ровном месте истерики, а она до невероятности своего непонимания Умником оригинальна. И она вместо чтобы, как один из примеров, залепить ему пощёчину, сочла всё это его поведение за уже с его стороны оригинальное поведение, целью которого было привлечь, а затем завоевать её сердечное быть может тоже внимание, – я всё-таки отпадная герла, и пробиться в любимчики ко мне нужно сильно постараться, – и свела всё это на шутку. Тем более смеяться и радоваться жизни она умеет и это её ещё сильнее красит.

– Если вы ко мне уже обращаетесь на ты, то это значит, что вы в чём-то на мой счёт уже убедились. – Говорит незнакомка, дальше спрашивая. – Так может скажите мне, что вас во мне убедило, что вы решили игнорировать правила приличий и быть ко мне на один шаг ближе?

А вот это было неожиданно для Умника, кто, если быть предельно с самим честным, то ничего такого и не предполагавшего в своём вопросе к незнакомке. Впрочем, этот её вопрос, заданный в таком искрящемся душевном тоне, внушает для него оптимизм, нежели что-то иное. – Она определённо догадывается о том, что я немного растерян, вот и помогает мне таким образом собраться с духом. – Умник делает воодушевляющие себя выводы. И теперь он готов вести с незнакомкой более конструктивный разговор, если, конечно, она в нём будет заинтересована.

– Фэншуй, как мне представляется, то предполагает такую близость. – Говорит Умник.

– Ах вот вы значит как. – Усмехается незнакомка. – Что ж, я принимаю ваши правила игры.

– Ну а теперь, когда мы немного разобрались с правилами игры, – придвинувшись в сторону незнакомки, говорит Умник, – ты может быть расскажешь, что твой фэншуй значит или предполагает.

Незнакомка делает небольшую задумчивую паузу, прикрыв так сказочно своими длинными бархатными ресницами глаза. Заставляя Умника и самого вслед за ней так прикрыто затаиться в себе, чтобы не допустить в себе утечки информации, поступающей в него при виде незнакомки и отвлечения от неё. И за всем этим он и пропускает момент её открытия глаз, которые начали его сразу загружать в себя, как только он посмотрел на неё после того, как она заговорила и заговорила его.

– Фэншуй через наметливость сознания только предполагает допустимость до тебя удовлетворения и осуществления твоих ожиданий. – Слово за словом проговаривает себя тишайшим голосом незнакомка, давая возможность вставить и добавить в сказанное слово дуновение ветерка, занесённого сюда по неосмотрительности стражей покоя, всё же не могущих всё входящее пространство контролировать, время от времени пропуская сюда вместе с посетителями и этот блуждающий дух. Плюс течение мысли в своём спокойствии позволяет атмосфере здешней содержательности приправить её слова местной энергетикой и частичками своей разумности. А Умнику только и остаётся, как всё это в себе распознать и сделать выводы.

Но так как он в первые сталкивается с такими метафизическими представлениями и обращениями к нему реальности, то он сразу и не сообразит, как на неё реагировать. А незнакомка тем временем продолжает себя и эту реальность дополнять словами.

– Удовлетворённость своим я бытием определяется снижением мозговой и физической активности, к сведению в состояние стабильности и полного покоя вашего импульса жизни. – В той же тональности всё это проговаривает незнакомка.

На что на этот раз Умник нашёл что сказать, а точнее спросить. – И как моя ритмика сердца? – задаётся вопросом Умник.

– Дайте вашу руку. – Говорит незнакомка, протягивая к Умнику свою руку. Умник ничего не имеет против того, чтобы вложить свою руку в руку незнакомки. После чего он начинает от неё ждать ответа, вглядываясь в её лицо.

– Есть небольшие очаги нестабильности. Но они скоро нормализуются. – Легонько нажимая своими пальцами руки на точку в руке Умника, говорит незнакомка.

– Ты в этом уверена? – с лёгкой иронией спрашивает Умник.

– Как и ты. – Искрясь глазами, насмешливо отвечает незнакомка, своим вот таким на ты ответом сближая свою позицию с Умником. Правда, конкретно что она значит, то об этом Умник может только догадываться и как правило не верно. Вот, наверное, по этой в том числе причине он и неоднозначно так спрашивает незнакомку. – А ты реально удивительная.

А вот сейчас незнакомка отнеслась к этому вопросу, не вопросу, а какой-то констатации чего-то Умником с отрезвляющим холодком серьёзно.

– А что есть реальность? – задаётся вопросом незнакомка, не сводя своего пристального взгляда с Умника, не давая ему тем самым возможности для отвода своего взгляда и слова. Где с последним у Умника вообще аврал, у него нет в наличие хоть каких-то слов для этого, путь будет лучше риторического вопроса.

И Умнику на этот раз повезло. Этот вопрос незнакомки и в самом деле был риторическим. За которым вслед последовали рассуждения незнакомки, с которыми она хотела ознакомить Умника. А почему она решила с ним со всем этим поделиться, то разве сам Умник через своё ты не перевёл их отношения на вот такую близкую степень откровений. И теперь, раз они так близки между собой, конечно, только в дружеском плане и поговорить, то будь добр послушать то, что тебе скажут умные и умнее тебя в тыщу раз люди.

– То, что нам через визуальную картинку представляется? – через вопрос выдвинула одну из версий представления реальности незнакомки. И как всеми тут понимается, то эта версия имеет в себе ряд недочётов и не может собой точно отражать реальность. Слишком больших высот достиг человек в вопросах манипуляции человеческим сознанием и технологического переформатирования и развития визуальной картинки под свои задачи и нужды. И доверять увиденному сейчас верх наивности. Так что озвучивание незнакомкой другой версии определения реальности – это дело ожидания двух минут максимум.

– Не буду объяснять причины, по которым реальность по одной точке фиксации через визуальную картинку не определяется в себя, а перейду сразу к тому инструменту, с помощью которого регистрируется одна из точек фиксирования реальности. Этот инструмент называется наше осязание. Путём которого мы и нащупываем реальность и реалии мира вокруг себя. Что в свою очередь подводит к следующей мысли. Та лишь среда для нас реальна или принята за неё, которая через физическое осязание осознаётся тем нашим сознанием, которое себя определяет через эту нашу физическую данность, человеческую оболочку. Где также существует и обратная связь. Ты реален лишь именно для этой осознанной тобой через осязание реальности. В общем, для каждого объекта существует своя реальность. А если учесть, что для нашего сознания физическая оболочка есть всего лишь временная иллюстрация своего выражения в материи, то со сменой сознанием своего физического выражения в виде тела, сознание обретает для себя новую реальность. – Незнакомка на этом сделала паузу, замолчав и посмотрев на Умника, кому однозначно требуются пояснения того, что это сейчас такое было.

– Что-то я начинаю сомневаться в твоей реальности. – Вот такое говорит Умник, весь в сомнениях.

А незнакомка со своей спецификой видит эту растерянность Умника. На что она и указывает ему. – Хочешь, что ли, меня нащупать? – одновременно с насмешливой иронией и серьёзностью (как это в одном уместилось, не спрашивайте) вопрошает Умника незнакомка.

– Осознать. – Делает вежливую и в рамках приличий поправку Умник. Но незнакомку не провести, она за раз определяет эту ловкость ума, демагогию.

– Упражняетесь в казуистике. – С хитрющим взглядом интересуется незнакомка.

– Пожалуй, хрен редьки не слаще. – Реагирует Умник, сам мастак смотреть на незнакомку так интригующе.

– А вот это я не поняла. – Заявляет незнакомка.

– Чтобы понять, надо попробовать. – Говорит Умник.

– Тогда давай, пробуй. – Отвечает незнакомка, выпрямляясь и выправив свои плечи так, что всё то, что возвеличивает представительницу женского пола перед другими особями или перед особо к ним приближёнными людьми по их тоже выбору из мужской касты самовыдвиженцев на ведущие роли в общем мировом пространстве, выходит на первый план взгляда Умника и её реальности.

И Умник, так не неожиданно оказавшись перед фактом вот такой кусающей свои локти действительности незнакомки, на которую куда не посмотришь, везде наткнёшься на факт и явную демонстрацию своего отпетого до неприличия поведения, домогательства и осквернения своим захватническим взглядом всего того в ней, что было ею и её природой взращено прежде всего для неё, а там уж она только в праве и посмотрит, как всем этим своим богатством и достоинством распоряжаться. В общем, Умник попал, да ещё как попал в так предсказуемо расставленную одной только природой незнакомки ловушку. Из которой он точно уже не выкарабкается без существенных потерь для себя, раз он заранее никак не позаботился о том, как себя оградить от такого своего последующего оклеветания и оформления в качестве козла, гада и в самом для него сложном случае, равнодушного и неотзывчивого человека. Скопец одно слово.

Но всё это прежде всего слова, а сейчас Умнику нужно и притом без ошибок понять, – любая ошибка будет для него фатальна, – что вкладывала в свои слова незнакомка, когда давала ему согласие на некие с его стороны действия в её сторону.

– Что она всё-таки имела в виду, это говоря? – Умник принялся с долей нервности и волнения судорожно соображать и искать правильные решения, придерживаясь одного, только с видимой стороны нейтрального взгляда на незнакомку, как будто специально принявшуюся так чувственно вдыхать и выдыхать из себя воздух, сопровождающийся расширением её лёгких и само собой груди. Что не просто сбивает Умника со всякой мысли, а он ни о чём другом не может думать, как только о своих природных инстинктах, как оказывается отлично у него работающих и которые полностью подчинили его себе. Где они по своим каналам связи с мозговым центром Умника – через повышение температуры тела, рост кровообращение и само собой повышенного сердцебиения, дают понять Умнику, что какая разница, что она под сказанным собой подразумевала. Сам же знаешь, как неустойчиво женское сознание. Ты будь настойчивым и целеустремлённым, и тогда все минусы и отрицания перейдут в свой плюс.

Но Умник хоть и слушает свой внутренний голос, но всё-таки держит себя в руках, трезво оценивая ситуацию после нескольких безуспешных попыток понять свою собеседницу так, как ему хотелось бы понять, а не как это было так невнятно объяснено этими курицами.

– Рассмотрим по порядку. – Начинает с холодной головой, но с горячим сердцем рассматривать сложившую ситуацию Умник и всё это в перекрестии выжидающего от него решительных действий взгляда незнакомки. Всё же до чего же хитрющей стервы. Ведь знает же, что она всем вот таким своим желанным видом холодной принципиальности в себе, будет сбивать со всякой, не только здравой мысли Умника, и всё равно не сводит с него своего испепеляющего взгляда. И глядя на всё это из своего принципа и косясь, у Умника не может не возникнуть своё обнадёживающее вопрошание. – Неужели и в самом деле она питает на мой счёт надежду, таким образом подталкивая меня к решительным и в чём-то нахальным действиям?

Но так как этот вопрос ничего общего не имеет с тем порядком, к которому себя призвал Умник, то он так и остаётся без ответа и откладывается пока что недалеко, в сторону.

– Прежде чем она дала мне это согласие на нечто, разговор шёл о реальности и об инструментах её познаваемости. Где был особо выделен инструмент по опознаванию реальности – осязание, предполагающий собой пробу познаваемого предмета на ощупь. – Шаг за шагом Умник начал приближаться к познанию незнакомки. Что начало наполнять Умника удивительной самоуверенностью и уверенностью в том, что сейчас-то он на верном пути. – А теперь учитывая то, что не учитывать невозможно, её демонстративное выставление своей физики я на первый план моих интеллектуальных и физических взглядов на неё, то ответ на эту её загадку очевиден. Она хочет… – Умник ещё разок внимательно в сторону незнакомки убедился в том, что она в себе демонстрирует именно то, что отвечает его предположениям на её счёт, – на хрен точно, – да и остановился на следующей версии понимания незнакомки. – Она хочет, чтобы я на ощупь взяв то, что в ней представлено, удостоверился в… – А здесь Умник опять сбивается, не имея возможности на этот раз прояснить вопрос того, что на самом деле от него хочет и добивается незнакомка (в общем, рекурсия вот такая возникла тут).

И хотя общий лейтмотив представительниц женского пола Умнику более чем известен, – хотят, чтобы всё было по-ихнему, берут нашего брата мягкой силой, играя в вот такие поддавки, – ему отчего-то в данном конкретном случае не хочется равнять незнакомку под одну общую гребёнку со всеми. Чем-то таким она его взяла, – может этим своим оригинальничанием, – и он счёл, что она имеет право на другие взгляды в его сторону. А вот какие? То… Она хочет убедиться в моём случае, что я человек то, что надо. – Вот так рассудил Умник, почесав свой затылок в не полном понимании того, что всё-таки значит то, что он сейчас надумал.

А между тем незнакомка его ждёт и начинает не то, что бы волноваться, а она ведь может в момент передумать, как прежде говорила и соглашалась буквально со всем предложенным им думать. И Умник, кого со всех сторон одолевают разноплановой направленности мысли, теперь сбивается на спешку принятия решений, к которой его подталкивает напускная надутость губ незнакомки и её досадливый взгляд на него из под своего фигурального исподлобья.

– Если ты сейчас же не проявишь решительности, то боюсь я возможно небезосновательно, что ты никогда не решишься стать обладателем через меня своего счастья и радости не только духовной. – Что-то подобное навеяло со стороны незнакомки в уши и нервы Умника.

На что Умник хотел бы запросить ещё небольшую отсрочку на обдумывание сложившейся ситуации, но незнакомка так сейчас в порядке готовности к разочарованию глубоко вздохнула, что Умник понял, что он будет действовать прямо сейчас или будет уже поздно.

И Умник, приподняв свои руки в готовность их направить в интересующую, он надеется, их обоих сторону, крепко так посмотрел на незнакомку и чтобы она, так сказать, была готова или приготовилась к тому, что сейчас их вместе ждёт, – может разрыв шаблонов, а может и наоборот, объединение их форматов представлений общности в одно, – задаётся наипоследнейшим вопросом, после которого ни у кого из них обратного пути уже не будет.

– Ты реально этого хочешь? – глядя в упор в глаза незнакомки, задаётся вопросом Умник. Как можно понять из его вопроса, то он ещё не пришёл к окончательному выводу насчёт понимания незнакомки. И только от её ответа сейчас будет зависеть её понимание Умником. Или по крайней мере он сделал всё от себя зависящее, и он не виноват в том, что все красотки перебарщивают с этими играми в угадайка чего она на самом деле хочет и ждёт от тебя. И если на первую их загадку ответить было легко, то вот отгадать с помощью какого инструмента она хочет чтобы вы добились от неё взаимности (это ответ на первый вопрос), – здесь, конечно исключается корыстный фактор, – то это часто буквально невозможно сделать.

Ну а незнакомка верна себе такой, какой она в головокружительной проекции Умника представляется – настырной интриганкой. И её ответ тому подтверждение. – Ты ещё спрашиваешь? – вопросом на вопрос отвечает незнакомка, вгоняя Умника в окончательное непонимание того, чего она от него, наконец, хочет. – Она меня сейчас спросила или подтолкнула к действию?! – всё возроптало в Умнике, и он со словами: «Была, не была», зажмурив крепко-накрепко глаза, полагаясь на удачу больше, чем на свои правильные и какие есть выводы насчёт незнакомки, и ещё на то, что он верно просчитал пространственное местоположение незнакомки, запускает в качестве исследовательского зонда свои руки, и… упирается ладонью руки на что-то одновременно мягкое и что-то упорно-непоколебимо отстаивающее свою позицию на данной точке в пространстве и моменте во времени.

Что заставляет Умник открыть свои глаза, и… Оба, как такое может быть и что вот сейчас, во времени прошлого со мной было?! – в голове Умника застревают эти вопросы первостепенной важности при виде стоящей рядом с ним девушки-сан, держащей в своих руках его руку и точечно нажимающей пальцем руки в части его ладони.

И Умник, хоть и разориентирован, а может и по этой причине, не может смолчать, задав девушке-сан вопрос. – Что это сейчас такое было?

Девушка-сан поднимает в его сторону глаза, фиксирует на нём взгляд и даёт ничего Умнику с детальной стороны не объясняющий ответ. – Точка «Инь». Она раскрывает для вас сферы тёмного, скрытного для вас за печатями допустимого и за печалью разума.

Что звучит для Умника как кромешный ад и глупость несусветная с практической стороны конкретики, а вот с другой стороны он что-то для себя понимает. – Заговорить хочет мой разум. – Глядя на девушку-сан и на её слова, запорхавшие в виде световых бабочек, рассудил Умник. – Вот только чем? – продолжая наблюдать за порханием бабочек в свете своего пересвечивания, задался вопросом Умник. – Тем представлением с незнакомкой, с проецированным её вложением в меня мыслей, или тем, чем она сейчас меня заговаривает. – Но Умнику не даётся времени, чтобы ответить на эти новые вопросы, девушка-сан рукой начинает позывать Умника вслед за собой.

И Умник, смотря, как заворожённый на этот его подзыв девушкой-сан идти за собой, и забыл обо всём, выдвинувшись за ней. А вот куда она его призывает идти и ведёт, то, как оказывается, не так уж далеко, а буквально рядом – к одной из свободных и отдельных кабинок, где они с Пруфом, о котором Умник уже и забыл, могут запросто и вольготно разместиться. А если им будет желаться разбавить своё общество ещё с кем-то, то рядом с девушкой-сан уже стоят две миловидные помощницы в не менее красочных, что и у неё кимоно, и с готовностью сделать этот вечер незабываемый для гостей смотрят на гостей заведения.

– Это моё предложение вам. – Девушка-сан указывает таким пояснительным образом на эту кабинку.

Умник, стоя к кабинке напротив, естественно, сперва в неё заглянул, а уж только затем вспомнив о Пруфе, решил с ним переглянуться в плане посоветоваться насчёт этого выбора. И как он видит по недовольному лицу Пруфа, то у него имеется особое мнение насчёт этой кабинки. О котором Умник должен его спросить, и он его спрашивает. – Ты что думаешь?

– Это нам не подойдёт. – Категорично говорит Пруф, заставляя Умник вновь задаться вопросом. – И почему?

– Не люблю я сидеть в столь малом закрытом помещении. Негде здесь развернуться. – Даёт ответ Пруф, в знак подтверждения своих слов развернув свои так себе плечи. Как по мнению Умника, то Пруф с такими плечами хоть где развернётся. Что как раз его и наводит на мысль о том, что причина его отказа кроется в нечто другом. И то, что он её скрывает, то на это есть другие причины, и об этом он скажет потом, когда они окажутся наедине, без посторонних глаз.

– И куда же ты предлагаешь? – спрашивает Пруфа Умник.

– А вон у окна. – Кивает головой Пруф в сторону свободного столика у окна и одновременно у входа. – Чем не хорошее место. – И, хотя это было утверждение Пруфа, девушка-сан сочла возможным также признать это его утверждение в качестве вопроса (это такова маркетинговая заряженность людей из сферы потребительского обслуживания).

– Единственный и то относительный недостаток этого места, это его близость к выходным дверям, откуда идёт свежесть морского ветра. А во всём остальном это место вашего выбора безупречно. – Говорит, как хвалит и рекламирует это место девушка-сан. – И если солнца там для вас будет слишком, то вы всегда можете воспользоваться регулировкой светопроницаемости стёкол. Она находится сбоку от стекла на стене.

– Нам подходит. – С долей вопросительности сказал Пруф, вопросительно посмотрев на Умника.

– Подходит. – Дал своё согласие Умник, выдвигаясь в сторону выбранного столика. Занятие которого происходит под сопровождением взгляда девушки-сан (да кто её так назвал-то?!) и этих двух безликих её помощниц, смотрящих на тебя как одно единое целое, и это целое очень активно в плане впитывания всего того, что исходит от вас. А для чего всё это нужно и почему с их стороны ведётся такая зрительная и ко всему примечающая активность, то они это без запинки объяснят необходимостью знать предпочтения своего клиента для лучшего его обслуживания. Тогда как это всё не так, как в себе разумеет Умник с одного косящегося взгляда на них. И у них в этом плане определённо есть тайные задачи и намерения.

– Как минимум, собирают информацию о контингенте посетителей своего ресторана. И как максимум…А об этом надо подумать. – Приходит к такому выводу Умник, провожая уход девушки-сан и этой парочки близняшек, от чьих услуг быстро отказался Пруф, удивлённо сообщив девушке-сан на её вопрос-обращение: «Вы готовы сделать заказ», что, если она не заметила, то они только что сели. А только было она позволила себе взглядом обратиться за поддержкой в сторону Умника, у кого, по её документально зафиксированному мнению есть на этот счёт другая позиция и мнение, и у неё даже есть свидетели, кто подтвердит все её слова и аргументации, как Пруф в момент пресёк все эти её манипуляции на доверии.

– Он со мной. Я всё понятно говорю. – Твёрдо вот так сказал Пруф, чем остановил поворот головы девушки-сан в сторону Умника, и затем с улыбкой сожаления отправил её дожидаться изменений в его решениях.

А Умник, тем временем находясь в стороне от всех этих событий, вылившихся в пререкания между девушкой-сан и Пруфом, уже тогда, когда они выдвинулись прочь от их столика, продолжая вести наблюдение за однотипной походкой этих близняшек, спрашивает Пруфа: «Как думаешь они настоящие?».

Что вызывает со стороны ироническую усмешку Пруфа. Где его ответ Умнику не предполагает ответа на его вопрос, хотя бы сейчас и потому, что он обращается к нему с вопросом. – И что тебя навело на вот такие мысли?

Умник переводит взгляд на Пруфа и по его саркастической ухмылке видит, что у него на этот счёт есть свои догадки. Ну а что это за догадки, то уже Умник имеет на этот счёт свои догадки. А раз всё так закономерно получается, то будет логично соединить свои и Пруфа догадки в одно, косвенно подтвердив, что Пруф в чём-то прав, когда мыслил в этом направлении. На практике же это звучит следующим образом. – Ты же знаешь. – Прищурив в хитрость свои глаза, говорит Умник.

– Ну всего никто знать не может. – Ловчит в ответ Пруф.

– Вот это-то меня больше всего волнует. – Соглашается Умник.

– Так что случилось-то? – придвинувшись с повышенной заинтересованностью к столу, спрашивает Пруф. На что Умник сразу ответом не реагирует, задумавшись о чём-то. После чего он выходит из этого состояния, обнаруживает перед собой лицо Пруфа, и с той же мысленной рассудительностью его спрашивает:

– Как думаешь, видения – это проекция чего?

А впавший в открытое недоразумение Пруф, явно не ожидал такого ответа от Умника услышать. Хотя ожидал, раз он Умник, но только не сейчас.

– И что тебя так озадачило, что ты начал задаваться такими вопросами? – спрашивает Пруф.

А вот ответ на его вопрос очевиден. – Привиделось мне. – Говорит Умник.

– Это когда? – задаётся интересной направленностью вопросом Пруф.

А Умник только собрался было ему ответить, как вдруг замер в одном положении с отвисшей челюстью, глядя на … А Пруф, не дожидаясь прояснения этого момента со стороны Умника, – это сейчас бесполезно, как он почему-то в этом сильно уверен, – оборачивается по направлению взгляда Умника, и ничего там для себя неожиданного не видит. Там, а если точнее, за одним из столиком на другой стороне зала, сидит эффектная блондинка наедине с самой собой и со своими многочисленными подписчиками из соцсетей, – они всегда рядом и находятся на прямой с ней связи через всегда при себе смартфон, – без которых ни одна себя уважающая современница чувствовать себя востребованной и актуальной не может.

И она, чтобы быть в теме того, что и в этой реальности имеет место быть, скучающим и как её всё утомило, отчасти критически и отчасти недовольно поглядывает вокруг себя сквозь свои густые ресницы, заснеженные специальными средствами по наведению изящества и форм красоты. Где она некоторое время назад, где-то секунд эдак с двадцать, и обнаружила для себя не столь скушный объект для своего внимания, показавшийся ей всё-таки в меру заслуживающим её внимания. И как можно догадаться, как так догадался Пруф, то этим объектом её внимания оказался Умник.

Ну а так как для этой современницы мир вокруг неё – это она, как центр солнечной системы вселенной, а все вокруг по своим орбитам вращаются, крутятся вокруг неё и она весь мир своим цветом освещает, то она не может пройти мимо и не зажечь в сердце того хмурого незнакомца огонёк света. А как это сделать, то это легче лёгкого. Нужно лишь ему подмигнуть и улыбнуться. Что она и проделала, вогнав Умника в этот умственный ступор, видимо всё-таки слегка переусердствовав. Вот такие на этот счёт возникли мысли у Пруфа.

Что же на самом деле произошло, вызвав в Умнике всё это оцепенение, то это начинается выяснятся постепенно, когда Умник, продолжая находиться во всё том же положении, задался вопросом к Пруфу. – Ты видел?

Ну а так как этот вопрос Умника сообразуется с догадками Пруфа, то он, конечно, всё видел из того, на что указывал Умник. И у него на этот счёт есть свои замечания. Но сначала вопрос. – И что?

– Она мне, кажется, привиделась. – Говорит Умник.

– Это когда? – спрашивает Пруф.

– Когда девушка-сан нажимала на точки на моей руке. – Отвечает Умник.

– Ну, как я понимаю, то она уже была здесь, и может ты её и спроецировал в свою фантазию. – Вот вечно Пруф всё испортит своими версиями отрицания допустимого к этой реальности.

– Может итак. – С сомнением сказал Умник, придерживая при себе доказательный аргумент о том, а почему она тогда мне подмигнула. А придержал он его потому, что прекрасно знал, что Пруф обязательно найдёт какую-нибудь приземлённую версию объяснения этого подмигивания ему незнакомки, которая таким образом не дала ему понять, что между ними есть своя связь, а просто эта блондинка из тех стерв, кому нравится выводить простодушных людей из себя вот такими загадками в том числе.

– Она не настоящая. – Делает интересное замечание Пруф, кивая в сторону блондинки. Чем заставляет обернуться в его сторону Умника. С вниманием посмотревшего на Пруфа и спросившего. – Что это значит?

– А это разве по ней не видно. – Говорит Пруф, переводя взгляд Умника обратно на блондинку, на которую он начинает смотреть уже не под углом нравится она мне просто, без всяких там подробностей, а он начинает её анализировать на предмет того, что о ней предположил Пруф.

И что же за сволочь всё-таки Пруф, в одно критическое слово сумевший разрушить эту картинку красоты притягивающей непосредственности блондинки, если смотреть на неё невооружённым взглядом человека без вопросов к реальности и людям, с беспечным мировоззрением и кому вся эта информационная политика до одного места. И теперь Умник, под давлением расчёта и рационализма, а так-то цинизма Пруфа, растеряв в себе всё своё простодушие и доверчивость к тому что есть и так представляется, поделив общую картинку внешнего вида блондинки на свои подчасти, начал замечать из чего она состоит и создана, как оказывается не всегда и во всех частях себя с помощью природного инструмента создателя. А в ней было много чего, что создавалось и поправлялось с помощью искусства специалистов по красоте и культуре.

В чём нет ничего плохого и осуждаемого для человека, не отравленного рациональными взглядами Пруфа, – красота стремится к совершенству и большей красоте, – но в Умнике уже посеяно Пруфом зерно сомнений, и он видит в блондинке всю эту искусственность в гипертрофированных размерах. Где те же её губы так выдающе напускные на себя и раздутые не от одной только досады на своё постоянное недовольство собой и своим внешним видом (всякая красота требует жертв, вот все и красавицы страдают оттого, что их всегда что-то не удовлетворяет в своём внешнем виде; это такой их крест), есть не только плод вмешательства в её физику тела пластических хирургов, а здесь не обошлось без вмешательства её чрезмерно на себе зацикленного снобистского характера, для которого всего мало и она смотрит на окружающий мир, проговаривая через надутую губу.

И такое в ней присутствует во многих частях внешнего выражения себя, которые находятся на переднем крае внимания.

– Но она хоть реальная? – повернувшись к Пруфу, спрашивает Умник.

– Более чем. – Насмешливо отвечает Пруф.

– И на чём основываются эти твои выводы? – всё спрашивает Умник, явно испытывающий недовольство в сторону Пруфа.

– Всё очень просто. – Говорит Пруф. – Реальность всегда есть смесь искусственного, дел рук человека и природы. И если всё это присутствует в объекте нашего наблюдения, то это самый верный маркер по определению предмета нашего изучения, как реального.

Умник ничего сразу не сказал, ещё раз бросив взгляд на блондинку. После чего только он внёс свою поправку в сказанное Пруфом. – То, что в человеке сейчас столько искусственного, как часть его, это больше реальность нашего времени, а не его. И меня не устраивает такая реальность.

– Защищаешь человека. – Усмехается в ответ Пруф. – А он того достоин? – задаётся риторическим вопросом Пруф и дальше уже спрашивает Умника. – А какая реальность тебя устраивает? – И как будто специально в этот момент открываются входные двери, не надо и не будем забывать, находящиеся в буквальной близости от их столика и оттого так своим открытием сильно влияющих на происходящее за их столиком, – без сквозняка, сбивающего причёски, каждое открытие не обходится, – и на пороге показывается вон какая представительница реальности, что Умник, сидящий лицом к дверям, обо всём забывает и начинает не сводить своего взгляда с вошедшей современницы.

А почему она так сбила его со всякой мысли и теперь всем собой его в её сторону обратила, то тут сошлось одновременно множество факторов, где одним из самых главных был такой – она представляла из себя именно ту реальность для Умника, которая скажем так, его устраивала и о которой он было сейчас хотел рассказать Пруфу. Вот Умник и оцепенел душевно, увидев так близко от себя и буквально в тот момент, когда об этом хотел сказать ту, кто олицетворяет для него все его душевные и сердечные порывы (человек ведь через частность познаёт мир и обретает в нём для себя счастье).

А Пруф, в очередной раз оказавшийся спиной к разворачивающимся событиям, укорил себя за такую непредусмотрительность, – он то как раз рассчитывал на обратное, его не будет задевать своим вниманием зашедший посетитель, – задаётся заковыристым вопросом к Умнику. – И что на этот раз увидел? – Умник фокусирует свой взгляд на Пруфе, при этом держа под вниманием зашедшую посетительницу, и говорит ему. – Я тебе скажу, что она как раз отражает в себе всё то, что меня устраивает в её реальности. А ты попробуй найди её.

Пруф же сразу не понял, что за игры такие ему предлагает Умник, вытянувшись в лице. Но затем хитро так улыбнулся и спросил. – И когда начинать?

– Да прямо сейчас. – Отвечает Умник. По мнению Пруфа уж больно скоро. За это время заинтересовавшая Умника посетительница не сумела бы занять столик. Хотя Умник может так хитрит, пытаясь таким образом сбить его с мысли. Что у него, надо отдать должное, отчасти получилось. И Пруф, больше не собираясь ломать себе голову над тем, что тут задумал Умник, решает сделать ход конём, как это ему так думается. И он не только лишь оборачивается назад, чтобы высмотреть ту, насчёт которой разгорелся весь этот сыр бор, а он поднимается из-за стола и без всякого объяснения своего поступка и дальнейших шагов, выдвигается в сторону административной стойки. До которой он не доходит, а сворачивает в сторону коридорного ответвления, ведущего во внутренние помещения ресторана, и там скрывается, оставляя Умника наедине со своими мыслями, касающимися и его в том числе.

Но Умник быстро теряет интерес к ушедшему Пруфу, когда на первом плане его внимания и взгляда сейчас находится та посетительница, которая создала своим прибытием предпосылки для ухода Пруфа и его нахождения сейчас один на один напротив неё.

И только собрался Умник насчёт неё, нового для себя лица, с сознательной ясностью подумать, – подсознание уже сделало для себя выводы, – как перед его лицом возникает чья-то спина и собой закрывает большее пространство зала перед Умником. В чём может быть и нет ничего такого сверхнеобычного, люди здесь присутствующие время от времени встают из-за своих столов и перемещаются по залу, чтобы выйти в сторону служебных помещений или вообще выйти вон, но так как Умник был загорожен этой спиной в самый неподходящий для него момент, то он счёл всё это не за какую-то случайность, а этот тип с широкой спиной, определённо всё это сделал намеренно, с целью его отодвинуть в сторону от… А вот от чего, то Умник пока что не понял. Но он обязательно это выяснит, принявшись не сводить своего взгляда с этой спины какого-то типа, направляющегося, как можно по его удалению от себя и пространственному положению понять, то в сторону …да ведь в её же сторону. А вот это уже начинает напрягать Умника, вообще не верящего в случайности и совпадения, в качестве которых ему сейчас подаются все эти происходящие на его глазах события.

– Это тип определённо что-то задумал. – В момент сообразил Умник насчёт того, что с этим типом что-то не так и что он собирается предварять свои задумки в жизнь с помощью кейса в своих руках. Ну а как только Умник словесно оформил этот чемоданчик в руках незнакомца, то его прямо в ноги и в зад вбило откровением. – А это не наш ли кейс? – ахнув про себя, поплыл в мыслях Умник, не сводя своего взгляда с кейса и со спины этого человека, где его вопрос-догадка относился, как к самому человеку, так и к предмету в его руках.

– Но зачем он здесь и каким образом оказался? – вслед в голове Умника возникли новые вопросы, как можно понять из них, то он не может для себя ответить на свой первый вопрос. А почему он представляет для него такую сложность, то тут много имеется в наличие факторов. Где ответ на второй его вопрос является чуть ли не ключевым. И на то, что этот тип может быть именно тем Кейсом, кого они должны доставить до намеченного пункта назначения, косвенно указывает пропажа Пруфа.

– Но если он оказался здесь, то где Крименций и его группа, сопровождающая его? – а вот этот вопрос уже заставляет нервничать Умника, бросив в жар и одновременно пробив ознобом от осознания того, что он один сейчас оказался перед лицом невидимого врага, который легко разобрался с группой Крименция, а с ним уж разобраться ему раз плюнуть. И Умник под давлением всех этих мыслей рефлекторно потянулся рукой за тем, что присутствовало у них на столе в качестве столовых предметов, а сам начал обзорным зрением смотреть по сторонам.

Но там ничего такого, что представляет опасность, им не замечается с первого взгляда, а больше туда ему времени не дают смотреть. И не даёт времени огладываться именно Кейс, уже оказавшийся рядом со столиком той посетительницы, с которой у Умника были связаны виды на новую реальность, и здесь начали стремительно развивать захватившие всего Умника события.

И как только Кейс оказался рядом со столом интересующей Умника девушки, который он принялся обходить со стороны свободного, чуть отставленного от стола стула, то этот его манёвр сдвинул его в сторону и тем самым раскрыл для Умника девушку, которая к полной для него неожиданности (и для неё, наверное, тоже) смотрела прямо на него с невозможностью сразу оторваться от друг друга от такого внимания опять друг к другу хотя бы по той причине, что это будет неудобно и не вызовет ли вопросы со стороны того человека, на кого каждый из них посмотрел и вдруг решил отвернуться.

Ну и пока эти обе стороны пристального внимания друг к другу отвечали для себя и про себя на вопросы предполагания и мотивации этого внимания к себе со стороны друг друга, Кейс, кто всё-таки находился под интуитивным и визуальным контролем Умника, заприметил, что девушка за столом отвернулась от него в сторону и не может видеть, что он может тут натворить, и в раз решил этим воспользоваться, подкинув свой кейс в виде «дипломата» на свободный стул за столом.

И не успевает Умник сообразить, что и зачем это сейчас он сделал, а девушке за столом сейчас было не до этого, ей бы с вопросами куда как более близкого характера разобраться, – кто это такой и зачем он так на меня смотрит? – как этот тип с широкой спиной, мало похожей на спину Кейса, но это точно Кейс, уже находится в дали от стола и однозначно хочет скрыться во внутренних помещениях ресторана через коридор, к которому он сейчас так активно держит путь.

Умник сейчас единственное, что успевает сделать, как только сфокусировать свой взгляд на лежащем на стуле кейсе, однозначно, по мнению Умника, несущего в себе угрозу для рядом с ним находящимся людям, – в зону поражения находящейся там бомбы (а что там может быть ещё!?) попадают все тут буквально и если людям за барной стойкой ещё можно рассчитывать на осколочные ранения, то у девушки за этим столом нет ни единого шанса выжить после того, как сработает часовой механизм приводящий в действие бомбу в «дипломате».

И Умник, через призму «дипломата» видя удаляющуюся спину Кейса, не тратя больше ни мгновения на раздумье, вскакивает из-за стола и бросается до столика с онемевшей и застывшей в одном положении от неожиданности его стремительного поведения незнакомкой. Но времени для объяснений своего поведения и всего того, что сейчас происходит и может быть случится, а может всех тут пронесёт благодаря его самоотверженности и проявленной бдительности, нет. И Умник, в пару-тройку шагов сократив расстояние до знакового столика с той самой посетительницей за ним, на ходу схватывает «дипломат» со стула и с той же стремительностью уносится прочь по направлению коридорного ответвления, ведущего во внутренние помещения ресторана.

Ну а что там сзади осталось на памяти у той посетительницы, то это сейчас не вопрос своевременности для Умника, сейчас его только одно волнует – не дать уйти гаду Кейсу, как оказывается подрывнику и террористу. А если учитывать то, что Кейс шёл не спеша и пока что ещё не был в курсе того, что ему не собирается дать от себя уйти Умник, чего, как оказывается, не стал учитывать уже сам Умник по одной только слегка уважительной причине, для него всё это так неожиданно случилось и он, действуя на нервном излёте и впопыхах, опирался в своих действиях не на здравость рассуждений, а только на свои нервные неровности и рефлексы. Что и привело к тому, что когда Кейс не по собственной инициативе, а он был вынужден пристраиваться и примериваться к лежащему на его пути коридорному пространству, сделавшему поворот, как бы стал скрываться от Умника, как тому сзади показалось, то Умник, небезосновательно со своей стороны посчитав, что Кейс придумал какой-то хитрый манёвр и решил сейчас от него резко оторваться, ничего другого не придумав, изо всех сил бросает в его сторону прихваченный «дипломат».

Ну а так как расстояние между ними не предполагало никакого промаха со стороны Умника, а приданное им ускорение «дипломату» было впечатляющим, то у Кейса, ничего такого со спины неожидающего, не было ни одного шанса, чтобы остаться на ногах. И пущенный Умником «дипломат», прямо внёс в свою темноту спину и затем самого Кейса во мрак коридорного пространства, оставив здесь, на подходе в глубину коридорного пространства, только отзвук падения Кейса об что-то пыльное и оглушающее.

Что вызывает воодушевление в лице Умника, и он, не сбавляя темпа, забегает в ту темноту, куда упал Кейс, и бл*ь, спотыкается об расставленные явно специально Кейсом ноги (и плевать, что это его специально стало следствием его падения) и как подкошенный валится на мраморный пол рядом с Кейсом.

И пока Умник от сильной боли в руках, на которые пришло его приземление, пытается отойти, свалившись на бок, инициативу в свои руки берёт Кейс, уже тут как тут оказавшийся и схвативший за грудки Умника и принявшийся его трясти с требованием ответа на свой вопрос: «Ты что делаешь, придурок?».

А потрясываемый Кейсом Умник ведёт себя как-то необычно для такого рода случаев. И он себя не оправдывает, мол, ошибся, или наоборот, идёт на форсирование событий, бросаясь в драку, а он так крепко уставился взглядом на человека его трясущего и требующего с него ответа за свои действия, что тот замер в одном положении, и со своей стороны глядя на Умника с внимательным подозрением, уже со смягчённым тоном голоса спрашивает его. – Ты чего увидел?

– Не того, кого следовало увидеть. – Очень странно и непонятно для трясущего Умника человека, можно уже догадаться, что не того самого Кейса, отвечает ему Умник. Вот он и спрашивает Умника в ответ. – А кого ты должен был увидеть?

А Умник, видимо находясь сейчас на своей волне, игнорирует полностью этот вопрос незнакомца, спрашивая его о другом. – А что в кейсе?

А вот этот вопрос Умника заставляет спохватиться незнакомца, и он, фигурально хватаясь за голову, а так-то он сполз на пол с Умника, с бледным лицом возопил. – Да что ж теперь-то будет?! – И так он был искренен в своём сокрушении, что Умник и сам испугался за то…О чём он пока что не имел никакого представление.

– Ты о чём? – вопрошает незнакомца Умник.

– О чём я! – нервно так реагирует на вопрос Умника незнакомец, дёрнувшись лицом в его сторону. – А о том, что она теперь осталась без реквизита и с ней теперь может всё, что угодно случится. – С резкостью добавляет незнакомец, кивая в сторону общего зала ресторана, а в частности в сторону так удивительно смирно сидящей на своём прежнем месте той девушки, которая столько сумрака волнений внесла в жизнь Умника. И Умник, видя такую её беззаботность, не склонен верить незнакомцу, уверяющему его об обратном. И Умник поворачивается к нему и спрашивает его. – А ты кто?

– Я реквизитор. – Отвечает незнакомец.

– Реквизитор. – Задумчиво повторяет ответ незнакомца Умник. Затем спрашивая его. – А что это значит?

– Я готовлю реквизит для театральных представлений и для различных шоу. – Даёт ответ незнакомец.

– Для каких ещё представлений? – задаётся вопросом Умник, видимо не поняв ответа незнакомца. И на этот раз ответ ему поступил не со стороны незнакомца, а со стороны общего зала ресторана, в один момент погружённого в темноту под испуганные охи, звон бокалов и в меру истеричного повизгивания женской аудитории.

И не успел Умник, а вместе с ним и люди в зале, кто впервые оказались в этом ресторане, задаться вопросом: «Что всё это значит?», затем согласно своему умственному развитию предположить: «Ну сейчас начнут нас грабить», как ответ на эти и все другие вопросы присутствующей публики, воодушевлённой таким интригующим началом реалити-шоу, которым свою рабочую жизнь сопровождают все эксцентрически продвинутые учреждения из сферы услуг, где земная пища сопровождается духовной пищей, начинает даваться через динамики, расставленные по всему периметру этого фигурального театрального амфитеатра.

– Что есть реальность?! – объёмно раздаётся суровый голос, по его определению того, кто есть если не Абсолют, то Максимумы разума, стоящей за созданием мира. В общем, в таком контексте должны понимать этот голос присутствующие здесь люди-слушатели. Ну а так как ответ на этот вопрос не предполагается, то всё тот же голос, звучащий со всех сторон и даже из глубины себя, как это чувствуют особо чуткие и мнимые люди, даёт наводящие на верный ответ подсказки.

– Вначале был хаос, несущий и предполагающий в себе тайну замысла, сумрак мысли и беспросветную темноту. – С той же строгостью и основательностью звучит всё тот же голос. – Это была реальность безликости и беспросветного одиночества. – На этом месте мир погружается в тяжёлую и довлеющую бездействием тишину, заставляющую приуныть людей и самого неунывающего порядка. Но только на самое не продолжительное мгновение. Выход из которого найден начавшейся освещать постепенно зал ресторана люминесцентной иллюминацией в виде осветившего потолок звёздного неба со своими созвездиями и миропорядком вселенной. Куда и закатились головы и взгляды посетителей ресторана.

– Но что есть хаос? Что лежит в его основе?! – гремит голос вселенского разума для данной автономии пространства. – А в его основе лежит не беспорядок, эта квази-фабула единообразия, как в первую очередь думается. А хаос по своей сути есть идеологема разнообразия, со своими наличием права и отличного от других взгляда на порядок вещей и на сам порядок, каждой единицы разума этой области пространства реальности. Где и сама реальность для элементарной единицы этого пространства, являющейся для него составной частью, тоже не одна, а для каждого реальность своя, тождественная своему разумению. – На этом месте вновь звучит пауза, так необходимая для слушателей, чтобы постичь услышанное и на его основе созданную реальность, в случае если она отвечает логики вашего ума или она хотя бы соответствует алгоритму настройки на логические схемы вашего умственного процессора. Ну а если в вашем микропроцессоре логическим схемам нет места, то тут другой вопрос встаёт на повестку вашего, уже вчерашнего дня.

А между тем пауза закончилась и из динамиков последовало своё продолжение. – Но при всём при этом, как бы не говорили обратное, мы продолжаем жить и ходить впотьмах. Ну а этот наш хаос – это наша реальность и он остаётся быть для нас домом разума, в котором мы себя чувствуем наиболее живо и комфортно. Впрочем, человек кузнец своей реальности и имеет право на своё слово, которое, по его мнению, было вначале всего. Так сказать, фундаментом мироздания. И мы дадим ему слово, создав предпосылки для определения мира реальности. Ведь только человеку решать, реален этот мир или он есть проекция его сознания. Ну а что есть сама по себе реальность, то это некое пространство, подчиняющееся своим основополагающим законам регуляторам этого пространства, фиксирующего своими точками предстояния и крепящегося на своих, на так называемых китах основ мироздания, закрепляющих собой духовную, физическую и нравственную фабулу мира.

И поможет нам открыть и определить для каждого из нас мир реалий… – На этом месте голос кульминационно замолкает, переводя все взгляды находящихся в ресторане людей в сторону входных дверей, осветившихся в тот же момент иллюминацией, и из под дверей начинает внутрь ресторана заходить дым, на подобие того, который используют для своих представлений артисты культурного жанра и ещё чаще постановщики фильмов с нечистью и вампирами, появление которых выглядит более жёстче и эффектно именно в такой дымке неизвестности и смертельной опасности одновременно.

И присутствующая в ресторане публика при виде этого люминесцентного зарева должна была наполниться тревогой и напрячься от ожидания появления из этой дымки нечто очень страшного и опасного для их жизни. И, пожалуй, на этот счёт устроители этого шоу частично оправдали все эти ожидания гостей ресторана на свой испуг и нервное расшатывание. Так под своё представление: «Встречайте реформатора и дефрагментатора всякой действительности и реальности, Затойчи!», появившееся мертвенно-холодное лицо человека, выражавшее в себе полнейшую отстранённость от мира своими закатившимися в белки глазами, самурайскую хладнокровность и готовность выхватить торчащую из-за спины катану и применить её против первого встречного, как-то уж зловеще выглядело, даже если сделать поправку на такой элемент шоу, ставящего своей целью расшатать внутреннее я зрителя и вогнать его в истерику.

– Он, будучи не зрячим, не полагается на одну только визуальную картинку, всегда собой отражающую одну значимость мира, а он определяет мир и его реальность через призму своего сатори и внутреннего мира. – Здесь опять наступает тишина, где своё движимое слово берёт Затойчи, вышедший из дымки на свободную площадку перед ним. Остановившись на которой, он, слегка наклонив голову вперёд, таким образом прижал к груди подбородок и принялся таким образом себя и всех тут людей присутствующих представлять. При виде чего гости ресторана ещё сильней не осмелели и напряглись, перестав насмешкой храбриться и себя подбадривать, стоило им только с проецировать без элемента живости и чувств взгляд Затойчи на себя. А то, что этот Затойчи, по нему видно сразу, что он крайне жестокий и опасный тип, непременно обратит своё внимание на каждого из находящихся здесь людей, чуть ли не безусловно хотя бы потому, что так всегда бывает, когда ты в этом уверен и этого боишься.

А вот с какой целью и на каких-таких основаниях этот Затойчи выхватит прямо у твоего горла катану, даже если ты сильная и самостоятельная личность представительницы женского пола, вдруг принявшая приглашение отужинать от своего коллеги по работе, то разве это сколько-нибудь важно, когда тебе будет так страшно, что ты все дискредитирующие тебя как человека с репутацией обвинения признаешь, хоть они и будут ложные.

Вот и гости этого заведения, начали судорожно искать выход из этого сложного положения, в которое их загнала такая их, чёрт возьми, неосмотрительность и желание отужинать за чужой счёт (это не в случае самодостаточной гражданки). При этом все не могут не учесть того, что Затойчи, измеряющий мир вокруг себя через слуховой нерв, своё сатори и применимость в любой момент катаны, в любой момент их отследит. И это держит всех в одном не сдвигаемом положении, чтобы своим шуршанием или ёрзанием на месте не дать повод Затойчи обратить своё стремительное и страшное внимание в сторону того ёрзающего и бросающего ему вызов лица, судя по его озвучиванию себя, то крепкой на тыл комплекции.

И Затойчи, в момент обнаружив местонахождение не сидящего на одном месте лица, у кого за душой столько всего неоправданного с любой точки зрения и прости господи, непотребного находится, пока ещё держа себя в руках, а не за катану, устремит свой беспристрастный взгляд на этого неусидчивого человека, не просто не смогшего усидеть продолжительное время на одном месте, а он такой наглоты и дерзости человек, что ему на всех наплевать и он таким образом решил бросить вызов Затойчи. Который, как по мнению этого, сущей беспредельности и борзоты человека, человек не только с дефектом зрительного нерва, так сказать для публичного торга и оформления, человек с особенностями своего физического развития, но и ослеплённый не своей природой, а гордыней.

И этот борзой гражданин из департамента межи и границ, оттого он, наверное, так безгранично цинично в физическом и нравственно-философическом плане выглядит, накось-выкуси сейчас этому Затойчи покажет. Для начала разориентировав его в пространстве этой ёрзающей своей выходкой, заодно бросив в другую часть зала монетку, чтобы Затойчи купился на эту его уловку, а он сам тем временем внеся беспорядок за соседним столом, плеснув в их сторону шампанское, бесследно отсюда скрылся.

Но видно этот гражданин из департамента межи шибко поскупился, бросив в сторону отвлекающего манёвра монетку столь ничтожного номинала, что её звук не только не привлёк внимания Затойчи, а он позволил ему сделать ничтожно характеризующие человека из департамента выводы.

– Судя по звуку монеты, вы не слишком себя дорого цените, разбрасываясь сущей мелочью. – Даже не говорит, а следуя методике книги правил этикета и становления уважаемым япона-сан мужчиной «Бусидо» (в общем это книга о том, как стать успешным и эффективным сэнсэем), воинственно и агрессивно себя выражает Затойчи, отрывками выбрасывая из себя слова, держась при этом в одном не сдвигаемом положении. И такая невозможность со стороны определить сейчашнее и будущее направление движения Затойчи, ещё большей пугает всех вокруг людей и в первую очередь того массивного типа из департамента, тыщу раз себя пожалевшего и пожалевшего о том, что был так не сдержан и активен в предыдущие пять минут. Но при этом он ещё в себе имеет массу грубой и дерзкой силы и хамоватости, чтобы перед лицом своей подружки, на которую у него сегодня имелись обширные планы, не показывать, как он приуныл и хотел бы, чтобы ты, тварь, сейчас резко подорвалась и ушла в туалет припудрить носик, пока он будет решать вопросы с Затойчи.

Но эта стерва не только не уходит, а она так внимательна к нему, и бл*ь, то есть суки юкуми, ждёт от него героического, как минимум, поступка, подразумевающего собой слом головы Затойчи.

– И что же бабы за дуры, не понимающие, а может специально не замечающие самых простых вещей, – всего переполняет возмущением на такую умственную подробность в женском поле этого гражданина из департамента межи, – у этого Затойчи за спиной острейшая катана, тогда как у меня только в наличие есть храбрость и благородство. Которые против холодной стали ничто. – Покосившись на свою знакомую на этих словах, гражданин из департамента межи убедился в одном. – Ей плевать на всё это. Она не примет в расчёт эту реальность, а сочтёт меня за труса и ничтожество, раз мне придётся умолять Затойчи меня простить за то, что я погорячился. А чтобы, вы, многоуважаемый Затойчи-сан, меня и мои извинения в моём недопустимом среди людей приличных поступке восприняли серьёзно, то вот к вашим услугам моя подружка. Она всё равно меня не простит и захочет мне отомстить самым жестоким способом, отдавшись на милость победителя в нашем споре.

Но такова в перспективе реальность будущего гражданского лица из департамента межи и границ, если он на неё решится. А для этого как-никак, а нужно пойти хоть на самые незначительные, да растраты в виде той же самой мелкой монеты. Чего в себе никак не может найти этот гражданин, вдруг обнаружив у себя в одном кармане дырку, в которую, скорей всего, выпала эта, как он помнил у него с какой-то сдачи оставшаяся монета, а когда он полез было в другой карман, чтобы и тот проверить на свою недостачу действенного инструмента для отвлечения Затойчи от себя, то к своей запамятливости он обнаруживает, что он давно наличными не пользуется. А это всё приводит к тому, что реальность для этого типа безналичная на резкие и решительные поступки. И Затойчи пока что не обращает никакого внимания на него.

А Затойчи быстро пробежался слуховым нервом по сторонам, и нигде не задержавшись своим вниманием больше, чем этого полагается, вернулся к себе и в одну точку направления своего пустого взгляда, чтобы выплеснуть из себя сгусток нервов и ярости через резкое слово.

– Комбанва!¹ – на весь зал прокрикивает это слово Затойчи, вгоняя в собственную обструкцию в первую очередь Умника, так сказать находящегося на первом плане непонимания языка Затойчи и самого его. Кто может быть человек и не плохой, и не такой злой, как он всем тут кажется, но на него столько всего с самого рождения навалилось, что он был вынужден стать грубым и агрессивным к окружающей реальности, демонстрируя себя жутким и не сломившимся человеком.

А так как этот Затойчи изъясняется только для него на понятном языке, или если более верным, то на непонятном только для Умника языке, лыком не вяжущего на родном языке Затойчи, то у Умника в голове сейчас же рождаются различные негативные и ничего не имеющие с настоящим ассоциации, лейтмотивом возникновения которых являются всё-таки имеющие в голове Умника штампированные стереотипы насчёт общества страны восходящего солнца, откуда родом Затойчи. Где на первом месте по уважению стоят самураи, с правом первого слова во всём, затем наибольший вес имеют борцы сумо и представители якудзы, ну и вся эта иерархическая цепочка создана лишь для одного – для поклонения гейшам. В общем, в голове Умника вот в таком роде всё перемешалось в ответ на этот грозный призыв Затойчи, кто сейчас обязательно кого-нибудь порешит, чтобы доказать свою самурайскую невозмутимость.

И только Умник так подумал, как вот оно, начинается бахвальство и самовосхваление Затойчи, оказавшимся таким же самонадеянным и самовлюблённым сэмпаем.

– Ватаси ва, Затойчи, дэс!² – с особым горловым хрипом извергает из себя это предложение Затойчи. И Умник в момент всё понял за этого Затойчи. – Крайне самолюбивый и эгоистичный тип этот Заттойчи. И с таким нужно держать ухо востро. Такие как он очень обидчивы и злопамятливы. – На этих своих рассуждениях Умник с тревогой посмотрел в зал полный людей, кто сейчас находился на переднем крае опасности. Как понимает Умник Затойчи, то он сейчас начнёт докапываться до людей из зала, чтобы иметь обоснованное право собственноручно сделать для кому-нибудь из них харакири.

И Умник так уже и видит, как Затойчи не проходит мимо одного из столиков, за котором свои места в позиции небрежной невесомости, в одной из одухотворённой линии кандзи, заняли места друг напротив друга и не против очарования друг другом, микадо Мамори Митсубиши и когяру Акира Беззабуши. Ну а так как Затойчи мир осознает внутренним чутьём, то он сразу ощутил в себе сердечно и духовно, что в этой пространственной локации что-то происходит совсем не так, как собой импульсирует мир в других частях пространства. Здесь что ли более разряжена и в тоже время насыщена напряжением среда. Что не только смущает разум Затойчи, а ему не столь понятен этот мир. Вот он и считает для себя важным и нужным, немедленно выяснить для себя, для чего всё это нужно и что является первопричиной возникновения этой искрящейся обстановки.

И Затойчи, как принял решение не проходить мимо, так тут же его исполнил, остановившись у столика и обратившись к этой парочке людей за столиком, кто внёс столько когнитива в его ход мысли. – Коннитива, о-гэнки дэс ка?³ – в одно дыхание выхрипел из себя это выражение Затойчи.

А микадо Мамори Митсубиши, надо отдать должное его предприимчивой хватке представителя капиталистического сословия, кто отверг ценности своих предков самураев, отдав всю свою жизнь на откуп новым идеям – быть самовладельцем, то есть заниматься владением капиталов, пароходов и крутых тачек, как-то даже и в счёт никакой не ставит Затойчи, вдруг себе посмевшего решить помешать ему наслаждаться вечером и своим задуманным креативом на будущее, где не последнее и точно не первое место отдавалось Акире Беззабуши. Кто должен был сегодня же быть им соблазнён на зло одному нарывистому микадо, Якудзе Куросаве, посмевшего с ним не считаться и считать себе настолько выше, что он плевать на него хотел.

Ну а Мамори Митсубиши, как человек чести, знает как приструнить зарвавшегося человека без чести. Он должен нарушить границы чести того человека, чья честь находится под опекой того самого микадо, чья честь не является для Мамори Митсубиши бесспорной. Общими словами сказать, то Акира Беззабуши должна быть ослеплена своими желаниями быть бесчестной по отношению к Якудзе Киросаве, её микадо, которые в ней вызовет он, Мамори Митсубиши. У кого для всего этого есть целый арсенал специальных средств, как психологического воздействия, так и материального порядка. Как-никак Мамори Митсубиши сын богатых родителей, и он обладает всеми теми возможностями, которые сводят с ума ещё не обретших в себе устойчивость желаний и сатори сэмпай.

– Чё надо?! – не поворачивая ни на йоту своей головы, вопросом на вопрос отвечает микадо ясно ж пень, Мамори Митсубиши, используя против Затойчи новомодный у прогрессивной молодёжи приём словесности «отвали-покуда». Коим пользуется вся мировая общественность и её передовая часть, молодёжные активисты и прогрессисты. И судя по установившейся на лице Затойчи ещё большей холодной беспристрастности, то микадо Мамори Митсубиши сумел добиться своей первоочередной цели – поставить в тупик разума Затойчи. Явно не ожидавшего здесь встретить столь разумную единицу человечества. Он то привык работать среди всякого запрошлого элемента, для кого та же катана есть инструмент современности, с помощью которой только и решаются все спорные дела, а тут вход идут интеллектуальные технологии и Затойчи чуть ли не повержен.

Впрочем, пока Затойчи не взял ответного слова, он находится в спорном положении и никак не в проигравшем. И Затойчи берёт слово. – Слышу слова конкретно разумного микадо, но при этом крайне невежливого. Что совершенно недопустимо для настоящего микадо. – Отбивает слова Затойчи. – И исходя всего этого, у тебя есть два пути выбора. Оправдать должным образом свой невежливый поступок, – что будет честно для всех, – либо же совершить обряд очищения своего некультурного и лживого поведения. Но какой бы ты путь не избрал, моя катана будет тем инструментом справедливости, который разрешит этот спор между…нет, не между нами. А между всем в тобой тёмным и всем светлым. – И выхваченная в одно мгновение катана, приставленная ко всё тому же горлу горлопана Мамори Митсубиши, не даёт никак оспорить этот инструмент в самодельняйшей реальности.

При этом как своим горлом понимает Мамори Митсубиши, ему отмолчаться больше не получится, – катана на самую чуточку своим острым концом в его горло поднимается, – а он должен прямо немедленно, пока его горло цело, сделать этот непонятный для него нисколько выбор между тёмной и светлой стороной себя.

– Поясните, Затойчи-сан. – С трудом выдаёт из себя шипящие Мамори Митсубиши, уже не столь храбротой и наглостью в себе человек выдающийся.

– Это ты поясни свои честные или бесчестные намерения насчёт Акиры Беззабуши. Кто на твой счёт однозначно с какой-то одной стороны рассчитывает, а ты, пожалуй, способен не оправдать возлагаемые столь чудной Акирой-сан на себя надежды. – Даёт прямо изумляющий и ставящий в край своего удивления Мамори-сана ответ Затойчи. Как сейчас понимает не последний дурак Мамори-сан и микадо он уважаемый и при деньгах, то этот Затойчи не так-то прост и определённо действует с кем-то тем заодно, кто преотлично знаком с Акирой-сан, раз Затойчи знает как её зовут, и это притом, что он её имя вслух тут никому не говорил.

Ну а если учесть именно то, что прямо на ум сейчас напрашивается, – на такую подлоту и своё преследование, Акира-сан может рассчитывать и ожидать только с одной единственной стороны, со стороны ревнивого и большого собственника Якудзы Куросавы, – то Мамори Митсубиши в раз находит ответ на эту свою незадачу связанную с Затойчи. Что только с одной стороны меняет отношение Мамори-сана к тому, что с ним сейчас происходит. При этом им ещё не найден ответ на вторую, стратегически для него всё решаемую загадку. – Что Затойчи-сан имел в виду, когда такими странными словами, – бесчестными и честными намерениями, – распалял воображение Акиры-сан? – задался про себя этим вопросом Мамори Митсубиши, и в раз посмотрев на Акиру-сан, обо всём догадался.

– Ну до чего же ловка и хитроумна эта Акира-сан, – вот так насчёт хитрости ума Акиры-сан догадался Мамори-сан, – терпеть не хочет неизвестности, вот и подкупила Затойчи-сана, чтобы он из меня вымучил все мои на её счёт планы. Ничего у вас из этого не выйдет. – Приходит к единственному для себя возможному решению Мамори-сан, и делает свой выбор вслух.

– Я выбираю светлую сторону. – Говорит Мамори-сан. – Мои намерения насчёт Акиры-сан самые честные.

Но Затойчи-сан не такой простак, на которого рассчитывал подлейший и ловкий ум Мамори Митсубиши. В общем, он на слово вот таким слабовольных микадо не верит, и ему нужны более твёрдые доказательства.

– Мамори-сан, – говорит Затойчи, – чем ты, сукин сан, подкрепишь свои слова.

Ну а на этот счёт у Мамори Митсубиши нет проблем. – Как я понимаю, – говорит Мамори-сан, – моё подкрепление должно быть таким – я им дорожу больше всего.

– Всё верно, Мамори-сан. – Отвечает Затойчи.

– Тогда держи. – Протягивает толстый портмоне Затойчи Мамори-сан.

Затойчи, в момент уловив движение руки Мамори, перехватывает её и свободной рукой берёт портмоне. После чего он взвешивает на руке вес портмоне, и делает несколько коробящие и изумляющие Мамори выводы. – Вижу, что ты, Мамори-сан, всё работаешь всё старинке, предпочитая грубую материю опусам сознания. – Вот этот вывод зацепил Мамори. – С другой стороны ты, отдавая этот залог, подтверждаешь серьёзность своих намерений в плане доказательств своей честности. Так что я бесконечно рад за тебя, Мамори-сан, за твою честность и ту лёгкость, с которой ты освобождаешься, честно уж скажи, от этого камня с души. – На этих своих словах Затойчи отпускает от себя Мамори-сана, потёкшего слегка каплями потливости. Где Мамори-сан имеет большую просьбу к Затойчи-сан, отпустить его и дальше, сам понимаешь, надо остудится. А как только Затойчи-сан и здесь пошёл ему навстречу, то Мамори-сана только и видали.

– Всё-таки бесчестен оказался Мамори-сан, как мы на это и рассчитывали. – Разделяя по справедливости портмоне Мамори с Акирой, подтверждает дар своего предвидения Затойчи-сан.

Но всё это произойдёт опять же в другой реальности, а сейчас настаёт время для определения первого постулата реальности, выраженного в вопросе философии, который и озвучивает Затойчи. – Начнём с основ. С самого человека. – Говорит Затойчи. – Человек есть то, что он ест. – Затойчи озвучивает эту всего лишь гипотезу, и то лишь философского трактования, которая, как по мнению некоторых трезвых и со смелостью в себе людей, несколько спорна. О чём видимо догадывается и сам Затойчи. Вот он и собирается проверить работу этой гипотезы на практике, сойдя со своего места и выдвинувшись…Многие замерли в оцепенении, боясь даже подумать о том, что Затойчи идёт в их сторону, а те не многие, кто не сводил своего взгляда с хода движения Затойчи, требовательно желали ему пройти мимо себя.

И это у них получилось, окромя только одного, отдельно от всех и одного сидящего за столиком человека, к которому и подошёл Затойчи. Ну а этот человек, надо отдать должное его грузному и массивному телу, уж теперь кроме него и не объяснит, что стало побудительным движением его сейчас последовавшего поступка – его чрезмерная смелость или наоборот, истерика, принялся, не сводя своего взгляда с Затойчи, нанизывать на вилку куски мяса со своего блюда. После чего он с тем же дерзким целеустремлением в сторону Затойчи, подносит вилку с мясом к своему рту и вложив в него мясо, начинает его пережёвывать, и не только под взглядами всей присутствующей здесь зрительной публики, где для лучшего рассмотрения этого зрелища и представления столика этого едока, как на арене цирка было подано направленное освещение, но и под внимательным и бесстрастным взглядом Затойчи.

Когда же этот дерзкий и, пожалуй, смелый едок дожевал эту порцию еды, он берёт со стола бокал с каким-то напитком и запивает из него всё-таки возникшую у него во рту сухомятку. Затем он ставит бокал на прежнее место и пронзительным взглядом спрашивает Затойчи, чего ему всё-таки нужно от него. – А если у вас ко мне нет первостепенной важности вопросов, то я вас бы попросил оставить меня. Вы своим тут присутствием мешаете мне ужинать. – Что-то примерно такое прослеживалось во взгляде едока на Затойчи.

И Затойчи дал ему ответ прямо тут же и сейчас. – А что мы едим, есть ли то, что мы едим? – задаётся очень странным вопросом Затойчи, и раз, его катана, в момент оказавшаяся в его руках, рассекла перед собой лежащее теперь горизонтальное пространство, вогнав всё внутреннее пространство ресторана и наполняющих его людей в умственный ступор и оцепенение при виде распадающегося на две части человека за столом, у которого остановился Затойчи. И что всех невольных зрителей всей этой происходящей на их глазах несуразности необъяснимости с разумной точки зрения, вогнало в такой умственный ступор, то это странное по времени и во многом несоразмерное представлению о времени развитие всего этого представившегося события.

И если особых претензий к быстроте движений Затойчи с катаной в руках ни у кого не было, то вот всё дальше происходящее с человеком за столом, с такой покадровой задержкой принявшийся разделяться на две неравномерные части, вообще никак не было понято и не укладывалось в разумное понимание. При этом в глаза людям не стало бросаться что-то из того, что называется душераздирающим зрелищем, а им представилась оцифрованная картинка распада человека на биты информации в виде пиксельных клеток.

А тут ещё Затойчи ткнул внутрь этой цифровой массы свою катану. Затем пошурудил в ней и вынес вслух на обсуждение следующую фразу. – Что-то совсем не похоже на то, что было изначально заявлено. – И здесь только едва зародилась причина задаться вопросом: «А не слишком цинична реальность Затойчи?», как Затойчи своим выдвижением дальше сбивает все эти возможные отвлечения от себя, заставляя всех вокруг людей холодком пробиться и потечь нервами от страшных предположений насчёт дальнейших его шагов, вот сейчас точно к тебе идущему, чтобы найти резонную причину для того, чтобы и тебе голову снести, как этой голограмме едока. И теперь-то только становится понятным, почему он (едок) так себя независимо и смело вёл. Ему нечего было за себя опасаться.

А вот всем остальным здесь присутствующим людям, не столь уверенным в себе хотя бы по той причине, что они уверены в том, что они самые настоящие люди, а не все эти цифровые проекции и технологии, которым эта разборка по частям и битам совершенно не страшна, их запросто могут перенастроить и заново впустить в оборот. А вот человека так легко не перезапустишь, как всем так уверенно знается.

Ну а почему всем присутствующим в ресторане зрителям так уверенно считается, что они в первую очередь люди, а уж затем есть своя вероятность и надежда на это, что они цифровые проекции чьего-то сознания, то всё очень просто – всегда нужно рассчитывать на худшее. Это так сказать, увеличивает шансы на выживаемость. И это так по-человечески в первую очередь, а уже только затем программно для искусственного интеллекта.

К тому же как это ещё можно в себе проверить, когда технологии стали такими прорывными и достигли такого прогресса, что человека от не человека вообще никак не отличишь. И тот же искусственный интеллект в виде андрогена или гипера, не только никак не отличишь от того, что когда-то называлось настоящим и натуральным, а они сами-то друг друга за друг друга никогда не признают на том же молекулярном и технологическом уровне. И как уж тут человеку разобраться, кто он есть таков, человек ли или тварь дрожащая, а может и того хуже или лучше в зависимости от настройки своих нравственных частот, разумное технолоджи. И тут тычь не тычь в себя вилкой, не узнаешь точно, кто ты на есть на самом деле. У природой созданного человека и природой человека созданного универсального устройства в виде человека одна и та же реакция на это или какое другое в себя тыканье предметов – немного крови(у всех людей сейчас наблюдается малокровие) и немало боли (все нынче экспрессивны, психически неуравновешенные, с малым болевым порогом, позволяющим им чётче чувствовать себя в этом мире).

И вот Затойчи, так уж это неожиданно случилось для этой парочки людей за столом, что они и понять сразу не поняли, как так это произошло, – они сидели друг против друга и рядом никого не было, а тут раз и такое дело со стоящим рядом Затойчи, – и это несмотря на то, что эта парочка людей с виду как вроде влюблённых друг в друга, и в то, что они в себе самореализуют (а это и есть ваша реальность и то, что вы называете собой), всё это время не сводила своих взглядов с Затойчи, раз и оказался в предельной близости от их стола.

Ну а этому Затойчи только этого и надо. И он тут же использует своё неожиданное появление для этих людей, чтобы перебить все их дела и настраивания друг на друга.

– Тётто о-тадзунэ ситэ мо ии дэс-ка?⁴ – так крепко проорал Затойчи чуть ли не в ухо этому мирному дансэю за столом, что тот чуть было не подавился глотком своего чаепития, с помощью которого он показывал своей спутнице Фудзико насколько он серьёзный и здравомыслящий микадо, умеющий сохранять бесстрастность и хладнокровие при любых жизненных ситуациях, поворотах и потрясениях. И микадо Такаши добился в этом деле существенного прогресса, Фудзико была потрясена тем, как Такаши даже в лице не поморщился и не изменился, когда сделал глоток из только что принесённой чашки, несущей в себе не только аромат чайной церемонии, но и кипяток спешки сумимасэна⁵, что за падла такая, спутавшего заказ и чуть не спутавший все карты на сегодняшний вечер Такаши, закипевшего в лице и в своих мозгах.

Но надо отдать должное безудержному мужеству Такаши, сумевшему удержать себя в руках и этот глоток кипятка в своём рту, как теперь только один он понимает, на некоторое время выведшего его из строя по причине своего ошпаривания. И теперь он может только косноязычно изъясняться, не располагая больше прежней чувствительностью своего языка, онемевшего от такого перепада температур. И этим может быть и сейчас объясняется то, что Такаши никак не отреагировал на вопрос Затойчи. Такаши был просто уверен в том, что Затойчи не сможет его никак понять, да и Фудзико, как и все дзёсей⁶, обязательно его неправильно захочет понять, чтобы в последствии при первой их ссоре или не сходстве взглядов на ту или иную вещь, например точно, на дальнейшие их планы на этот вечер, обвинить его не в той мужественности, на которую она весь вечер рассчитывала.

– Вы, Такаши-сан, меня крайне озадачили вашим невнятным поведением, стоило только возникнуть рядом с нашим столом Затойчи-сана, как по мне, то более видного и дальновидного сэнсея, чем вы. Он по крайней мере знает, что настоящей и красивой притом дзёсей нужно. – Вот так начнёт показывать свою истинную суть Фудзико. Как угоститься за счёт Такаши в ресторане, то она ничего против этого не имеет, а как ответить взаимностью ему за всё добро им сделанное, то у неё на это нет времени. Вот какая расчётливо-циничная эта Фудзико.

А у Такаши-сана ещё язык не вернулся к своим прежним размерам, он так распух во рту, что им пошевелиться не представляется никакой возможности, вот он и стоит, как оплёванный, а со стороны Фудзико кажется, что он дуб дубом, и со всеми её доводами соглашается. Тогда как это всё не так. Но Такаши и этого показать не может, демонстрируя в себе холодную беспристрастность и сатори, так свойственную зрелым микадо. А врезать Фудзико между глаз заслуженно кулаком, то это ситуацию не исправит, хоть Такаши и будет от этого несколько легче.

А Фудзико, как только краем руки почувствовала по своей чашке, как она крайне горяча и пылает жаром, то в момент застыла в ужасе при виде того, как микадо Такаши-сан, взявшись за чашку этого благороднейшего напитка, ведущего к сознанию сатори, с видом вот такого ощущения – даже не смей думать переживать за меня – это сознание приближения к своему и твоему я определению, начал подносить к своим слегка мясистыми губам чашку наполнения себя сознанием будущего потом, и сейчашнего сейчас.

Ну а Фудзико разве может сметь встать на пути этого погружения в себя Такаши-сана, нет, конечно. Вот и она, чувствуя на своей руке жар огня напитка, в ожидании неминуемого – ошпаривания языка, как минимум Такаши-сана, не сводит своего взгляда с лица и чашки в руках Такаши-сана.

А Такаши-сан, что за дурак такой, вообразивший как-то было о том, что Фудзико – это та самая дзёсей, кто ему судьбой предназначена и кто ему добра желает, поддался на эту уверенность и ответно на неё смотрит с вот таким своим заблуждением насчёт добра ему желающую Фудзико, кто его безмерно уважает и будет всегда его слушать и слушаться, если он даже будет пребывать в одном странном состоянии, когда своим языком повернуть не сможет.

И с этим воодушевлением в себе, позабыв о всякой осторожности, Такаши-сан, раз и делает крепкий глоток из чашки. И, находясь мыслями не здесь, а буквально рядом с Фудзико, конечно, не сразу чувствует в себе то, чем сейчас себя наполнил. Но физическое наполнение по тем же заверениям материалистов, всё же всегда определяет сознание, а так как Такаши-сан над этим вопросом не задумывался и не оспаривал, то и он оказался подчинён этому смыслообразованию. И не прошло и пару мгновений, как Такаши-сан во всё внутреннее я вне себя осознал, как коварен мир в лице вот таких милых и само добро, Фудзико-сан, той ещё падлюки. Которая с такой пристрастностью на него изучающе смотрит и само собой внутренне над ним ржёт.

– Так тебе и надо, Такаши-сан. – Что-то такое в себе воспроизводит Фудзико, надсмехаясь так пристально и открыто над Такаши. – А вот нечего было в себе демонстрировать эту свойственную мужскому потенциалу первопричинность и шовинизм по отношению к нам, самодостаточным и независимым гражданкам, японским девушкам. Вы даже не посчитали нужным предложить мне первой вкусить аромата жизни из этого чайного напитка, первым взявшись за чаепитие. Ну а раз так, то уж нечего пенять на свою спешку, наслаждайтесь теперь огнём своего недоразумения. Жизнь, как понимаете, и я теперь надеюсь, предсказуема только в одном случае – в нашем случае. Где вы всегда на нас обожжётесь, если не будете учитывать наши интересы.

На что Такаши-сан сказал бы этой падлюке Фудзико пару таких ласковых слов, каких бы она никогда не забыла по причине их злободневности в её сторону, но так как он внутри своего рта не чувствует, то эта падлюка Фудзико-сан, и этот его ответный ход предусмотрела. И у него не просто язык горит огнём, а он раздулся до невнятных размеров и это не даёт никакой возможности ему быть красноречивым разговорщиком. А вот смиренно и молча всё принимающим микадо, достигшего своего сатори, то, как бы он этого не хотел в себе демонстрировать, помогая себе вылезшими из орбит глазами, то от этого ему никуда не деться и приходиться всему этому соответствовать и давать всё больше поводов Фудзико для насмешки над собой.

И на этой, для кого минорной, а для кого мажорной ноте, Затойчи и оказался так неожиданно здесь рядом.

Сейчас же Такаши, так сбитый с толку Затойчи, а сперва той падлой официантом, только и смог сделать, как повернуть своё лицо с вытаращенными на нём глазами в сторону Затойчи и своим жестоким к реальности видом дать понять Затойчи, что он его слушает самую малость. Чего, пожалуй, будет в самый раз для Затойчи.

– Я вижу, – говорит Затойчи очень удивительно наблюдая за белыми белками глаз Затойчи, – что ваша связь крепится не на одном вашем присутствии здесь в месте со столь необыкновенной дзёсей. – А вот это к чему сказал Затойчи, и на что он тут так открыто намекает, очень нервно хочется знать Такаши и с не меньшим удовольствием хочется всё это признать за правоту Фудзико, никогда раньше в свой адрес не слышавшей таких интересных словосочетаний.

А вот всего этого от Такаши-сана, как ему не намекай своими сердечными вздохами, ничего и близко стоящего не добьёшься, способен он лишь на одно, на свою чрезмерную холодность. Мол, чем больше мы выказываем чувственной чёрствости в сторону нравящимся нам дзёсей, то тем больше им хочется нас согреть в своих объятиях. А как спрашивается, дзёсей их смогут согреть, если все эти микадо так неприступны на тоже объяснение того, чего им от нас надобно и хотца.

А Затойчи меж тем продолжает нагнетать интригу в своё присутствие за этим столом. И как начинает его понимать Такаши-сан, то он имеет какие-то свои виды на Фудзико-сан. И Такаши-сан, ещё бы пять минут назад, до того самого момента, когда им была раскрыта вероломная и крайне жестокая сущность падлюки Фудзико, той ещё ведьмы, пожелавшей ему сгореть в собственном огне своей чувствительности между прочим к ней, с невероятным возмущением воспринял такой подход Затойчи-сана к объяснению своих намерений насчёт Фудзико-сан, которая сбила его с сердечного ритма и завела его здравую мысль в буреломы неведомого для серьёзного и благовоспитанного микадо – на татами Фудзико, где она почивает без кимоно, теперь в таком беспрецедентном для себя случае готов был предложить Затойчи положиться на волю случая и на своё мастерское искусство владения катаной и приёмами каратэ (это в случае если катана выпадет из рук), – надеюсь, Затойчи-сан, вы не сдюжите против моего удара тигра, – не надейтесь, Такаши-сан, сдюжу.

Правда сейчас ситуация с Фудзико кардинально изменилась, и Такаши-сан даже и не знает, как Затойчи благодарить за такую возможность избавиться от Фудзико. Но при этом он не может не учитывать то, как это всё со стороны людей, не знающих внутреннюю подоплёку происходящего, всё происходящее с ними будет выглядеть. И поэтому он, чтобы не выглядеть трусом в глазах людей только глазам своим верящим, а также для того, чтобы Фудзико не сорвалась с крючка дурачка Затойчи, должен самую малость поотстаивать своё право на Фудзико, с кем его связывают сердешные чувства. Но не такие, которые нельзя разрушить, если вы, милый Затойчи-сан, будете на этом моменте крепко так настаивать.

Но сейчас слово за Затойчи-саном и давайте его все слушать, а не только жар огня в своём роте, или, бл*ть, рте.

– Есть на этом свете нечто более крепкое, чем наша условно-физическая связь. – Говорит Затойчи. А вот сейчас его уже не поняла Фудзико. – Это как это ещё понимать, условно-физическая связь?! – вытянулась в лице Фудзико, даже полунамёков в эту увлекательную сторону не принимающая. – Он что этим хочет сказать?! – уже более жёстко и нервно задалась этим вопросом Фудзико, бросив косой взгляд в сторону Такаши, кого, пожалуй, не стоит пока сбрасывать со своих счетов, если Затойчи-сан окажется только условно-подходящим для замены Такаши в физическом плане микадо.

– И эта связь, наполняющая нас духовно всей полнотой своего душевного осуществления, есть то любовное чувство, которое рождает жизнь в нас. – А вот сейчас Затойчи-сан пошёл в сторону своего исправления, сумев зацепить сердечно Фудзико, уже без запасного соображения даже не посмотревшая в сторону Такаши, не такого уж и незаменимого в любовном плане микадо. Тем более ещё не прошедшего в данной области своей проверки. Так что грустить и жалеть, в общем, не о чем и может быть того он не стоит нисколько. А вот Затойчи-сан, демонстрирующий столько в себе понимания женской сущности, определённо достоин своего рассмотрения в качестве близкого друга для Фудзико.

– И если в правду говорят, что отсутствие в человеке одного физического достоинства, кратно усиливает его в плане родоначалия, то Затойчи-сан определённо меня волнует, как личность. – Сглотнув набежавшую слюну, вот такое себе позволила льстить надеждой Фудзико. При этом перед ней стоит такая же, что и перед Такаши сложная задача не выглядеть в чужих глазах легкомысленной и беспечной личностью. Которая при первом же дуновении ветра перемен меняет свою диспозицию. А для этого она должна найти для всех тут вокруг обстоятельное объяснение того, что она ни секунды больше не может находиться под гнётом беспричинного деспотизма Такаши-сана. Взявшего её обманом и силой в заложники своего паскудного интеллектуального изначалия. Вот Фудзико и смотрит сейчас так обнадёживающе на всё то, что делает Затойчи-сан. И она рассчитывает на его природный ум и интуицию, которые ему подскажут сердечно, как его ждут с другой стороны его незримых взглядов на неё.

– И вот что я хочу сейчас узнать у этой слаженной пары, – говорит Затойчи, обводя своим взглядом пространство вокруг себя, – то насколько реальна ваша любовь друг другу? – как-то вдруг задаётся этим вопросом Затойчи, загоняя Такаши и Фудзико во внутрь ограниченного пространства такого своего понимания всеми тута. Где разорвать этот порочный круг из предубеждений в их сторону со стороны всей тут присутствующей публики в зале ресторана, почему-то им начинает казаться, будет крайне непросто сделать. И они, даже если захотят признаться честно в том, что сами сперва поторопились в сторону друг друга, сочтя себя готовым для крепких чувств и объятий затем, а уж затем все тут вокруг впали в такое насчёт них заблуждение, то им никто в этом не поверит, решив, что они от них что-то откровенно паскудное скрывают.

И Такаши-сан и Фудзико-санка, решают действовать по обстоятельствам, где в случае чего всегда можно будет подловить своего товарища по вот такому несчастью в том, что он, падла такая, втравил его или её во всю эту похабную историю. Захотелось, видите ли ему (это будет вернее), Такаши-сану, а кому же ещё, на слово ей, самому бесхитростному и простодушному созданию, Фудзико-сан, не поверить, и как действуют все негодяи и подлецы, для веры которых нужен какой-то залог, – а то как это получается, я эту Фудзико-санку свожу за свой счёт отобедать, а она затем проявит себя в полной сан мере, в конце вечера, когда ею будет всё от ужино и мной оплачено, она, заявив, что ей очень некогда и её дома грозные родители из якудзы ждут, смоется, – решит её испытать на свою женскую отдачу. Держит ли Фудзико-санка данное собой слово, и если да, то Такаши-сан готов сделать заказ.

А вот у самого Такаши возникли другой направленности мысли в сторону Фудзико. И по его досужему мнению, Фудзико-сан таким ловким способом, с привлечением этого Затойчи, хочет его подтолкнуть к более решительному (на этот счёт он не против) и ответственному (а вот здесь он никому не позволит собой манипулировать) шагу в её сторону. А как в этом плане будет действовать Затойчи, то всё на самом деле просто и логично. Затойчи-сан с помощью своей обнажённой катаны заставит Фудзико-сан напрячься до того качества испуга, что её кимоно без всякого словесного требования со стороны Затойчи: «Живо раздевайся!», начнёт с неё постепенно сползать, обнажая перед всеми её физические достоинства, называемые в такого рода публичных местах стриптиз. И если Такаши-сан в себе не в зовёт всю свою мужественность и отчаянности немного, то наслаждаться видами без кимоно Фудзико-сан будут все тут присутствующие люди. И тогда спрашивается Такаши, какого васаби я должен один оплачивать ужин Фудзико, если она так обнадёживающе сейчас выглядит для всех вокруг буквально?

Ну а то, что Затойчи так будет действовать в сговоре с Фудзико, той ещё вертихвосткой, хочется ей видите ли, стать большой актрисой, – а чтобы избавиться от страха перед публикой, она и задумала эту хитрость с обнажённой катаной Затойчи и своим кимоно (это вторая цель общего плана по дискредитации Такаши Фудзико), – то тут без сложных объяснений. Затойчи-сан, как бы это для него обидно и обжигающе сердечный нерв не звучало, а слеп физически к женскому телу. И ему не нужны все эти зрительные подробности, ему достаточно своей само сознательности и безнравственности в плане восприятия женской природы. Что опять же сильно привлекает к нему всякую, особенно не так с виду хорошо выглядящую женскую природу. Которая всегда может рассчитывать на благоразумие и деликатность Затойчи, если он хочет ответно от них на что-то рассчитывать.

Но вся эта внутренняя в головах Такаши и Фудзико говорильня не имеет сейчас хоть какого-то отношения к тому, что на их счёт задумал Затойчи-сан, почему-то и совершенно для Такаши непонятно, принявшийся направлять всё своё внимание в его сторону. Тогда как по тому же мнению Такаши, сторона Фудзико не только ничем не хуже его стороны, а туда внимать куда как интересней и лучше. Что прекрасно видит и сама Фудзико, с каким-то удивительным злорадством посмотревшая на Такаши. Типа так тебе гад и надо.

– Нан тою: о-намаэ дэс-ка?⁷ – прорычал, а если точнее, пробусидил в сторону Такаши Затойчи.

А Такаши быть может не желает на свой счёт распространяться и вообще он имеет право на сохранение столь для себя важной конфиденциальной информации. И от того быть может его ответ несколько резок Затойчи. – Это не ваше дело. – Прямо так заявляет Такаши, вызывая в лице Затойчи неимоверную грусть и скуку.

– А как насчёт Фудзико-сан? – задаётся ещё более странным вопросом Затойчи. И Такаши, естественно, не понимает этого его вопроса.

– Что насчёт Фудзико-сан? – переспрашивает Такаши Затойчи после того, как он убедился по Фудзико-сан, что ей крайне интересно знать его ответ на этот вопрос, и она очень не будет против того, чтобы он, Такаши-сан, объяснил эту свою скрытность в плане своего настоящего ли имени, Такаши-сан. Что между тем подрывает итак не слишком убедительные и крепкие позиции Такаши, как им сейчас выясняется, то атакованного с двух сторон.

– Её ли это дело, знать ваше настоящее имя? – Задаётся вопросом Затойчи. А вот это уже не по-мужски, так подлавливать Такаши на свою нервность и оговорки. Но уже поздно и этот подлейшей сущности, провокационный вопрос задан Затойчи, и Такаши нужно правильно сообразить над тем, что под этим вопросом подразумевалось и как, бл*ь, на него ответить.

При этом Такаши понимает и воспринимает близко к сердцу то, что его ответ должен прозвучать без раздумья и без всяких там иронизирований и шуточек, а иначе ему тут никто не поверит, и его будут считать «аригато-камикадзе», то есть человеком пустословом, без всякого внутреннего содержания в себе, а в нём одно бахвальство и напыщенность важными для каждого самурая и микадо словами.

– Я есть Такаши-сан Самбуки. – С чувством злости и собственного оскорблённого таким недоверием к себе достоинства озвучивает своё имя Такаши-сан и никто больше.

А вот Затойчи, используя своё природное положение, человека никак вообще зрительной картинке не доверяющего настолько, что он был слеп ко всему тому, что себя визуальной картинкой олицетворяет, не склонен вообще ни к чему, а сейчас в частности к тому, чтобы названному Такаши-сан верить.

И он вот что говорит. – Этот голос не похож на голос Такаши-сана. – И Такаши-сан, а вслед за ним и все другие люди начинают охеревать от сказанного Затойчи. И если Такаши-сан охеревает и себя не дисциплинирует на внутреннее волнение как-то уж без всякой последовательности и склонности такой его взгляд на своё имя обосновывать какой-нибудь аргументацией, то Фудзико-сан, во-первых, а уж затем только всем остальным людям крайне важно знать и интересно, по каким причинами и на каких-таких основаниях Затойчи принял такое решение. Он что, знает настоящего Такаши-сана (тогда возникает непременно вопрос: где настоящий Такаши-сан и так ли он интересен и пригож, как того хотца) или на крайний случай, знает, как звучит голос, принадлежащий людям с именем Такаши?

В общем, много тут вопросов возникает по следам этого заявления Затойчи. И первым, кто имеет в общем право задаваться вопросами к Затойчи и требовать от него объяснений, это сам Такаши-сан под вопросом. Что он и делает. Но как-то странно и неуверенно, что создаётся впечатление в полной правоте на его счёт Затойчи – Такаши-сан не есть Такаши-сан. А вот кто он на самом деле, беглый ли якудза Мамомори, пожалевший себя и свой мизинец, и тем самым приговорённый к собственному разделу на части, или же Самоки-сан, растратчик всех средств своих доверителей, по большей части жапани-гёрл со сложностями в своём характере и в семейном плане им всё не везёт, когда на их пути всё время попадаются вот такие обманщики, как Самоки-сан, то это сейчас даже всем становится страшно выяснять. И если бы не Фудзико-сан, кто в себе источает жалость и беззащитность, то этого Такаши под вопросом, давно бы отпустили на все четыре стороны, как того и хотел очень глава одного из отделений якудзы Сантино Дзен, где и числился боевиком Самоки-сан. А так придётся всем сидеть рядом с такой опасностью в лице Самоки-сана, и требовать от него полной своей идентификации.

– А на кого мой голос похож?! – вот так требовательно, прямо как настоящий самурай и воин якудзы, вопрошает Затойчи в одном лице Такаши-сан под вопросом и Самоки-сан.

И Затойчи своим ответом вновь ставит в тупик Такаши, судя по этому его ответу.

– А вот этот голос похож на голос Такаши-сана. – Делает вот такое заявление Затойчи. И чёрт японский подери этого Затойчи, как он прав и умел в деле воспитания и становления гордости даже в таком недостойном сане, как Такаши. Кто ему теперь всё простил и готов даже пригласить за свой стол от ужинать. – Фудзико-сан подвинется, уйдя домой. – Такаши-сан готов предложить Затойчи очень надёжную схему по избавлению Фудзико.

Но Затойчи, может все тут за столом забыли, а подошёл к этому столу с иной целью – не взбодрить смущённый и застоявшийся дух Такаши, а проверить насколько он не противоречит себе в сторону своей предприимчивости насчёт Фудзико. Так ли он целен в своих движениях души и сердца, как он это заявляет на словах.

– О-матасэ симасита!⁸ – повернувшись к Фудзико, на своём языке бусидо обращается к ней Затойчи, держа правую руку на рукояти катаны, а левой рукой придерживая её за её ножны. – А теперь, как только мы многое выяснили насчёт вашего … ради объективности назовём его вашим партнёром по столу, я должен на ваш счёт выяснить некоторые подробности.

На что Фудзико в ответ демонстрирует полное понимание Затойчи, с кем у неё, как оказывается, столько общего (один путь преклонения перед путём воина только чего стоит).

– До: дзо. – В смягчённом варианте бусидо даёт ответ Фудзико, вызывая в лице Такаши смесь удивления и изумления: «это ещё, бл*ь, что за новости!?». И как прямо сейчас выясняется тем же Такаши, то это совсем не те новости, о которых он хотел бы что-то знать, и правда, как оказывается, ещё горше и острее, чем её описывают в своих художественных произведениях мастера хокку. И это вам не какая-нибудь художественная допустимость, иллюзия реальности: «Вылущи меня, а зернышки посади за рук решетки», а тут всё натуральней и невместимей в твой ревностью и злостью источающий ум: «Робкой улыбкой рук похоть встречают пуговки платья».

– Так ли вы хороши, как приглянувшийся мне с первого звука ваш голос, – а вот используемая сейчас Затойчи удивительная плавность подачи звуков и слов своим голосом, заинтриговала не только одного Такаши, а как он, падла, видит по Фудзико, то та уже на всё готова, в частности со всей прямолинейностью воспринять последнюю проскочившую в голове Такаши хокку, если только Затойчи пожелает ею в её сторону воспользоваться. А Затойчи ведь между тем продолжает разориентировать и вовлекать Фудзико, да и Такаши на безумство своего дальнейшего поведения.

– И да. – С выдохом придыхания эту многозначность озвучивает Затойчи. – Вы именно тот самый плод моего сознания, к которому я всю жизнь стремился и искал. – А вот эти свои слова Затойчи сопроводил неоднозначно трактуемыми действиями с катаной. Так он на первой части своего предложения частично обнажил лезвие меча, вытянув его из ножен, затем резко обратно вставил меч, и в конце своего предложения вновь обнажил лезвие своей катаны.

Что вообще никак не прошло мимо вдруг озверевшего Такаши, для кого в общем, и предназначались все вызывающие многие нехорошие и агрессивные чувства в Такаши действия с мечом Затойчи.

И Такаши, уж он сам этого не знает, как у него так получилось, взял и не стерпел бросаемых таким образом ему вызовов Затойчи.

– Я не потерплю, чтобы в моём присутствии обнажали меч перед моим, пусть будет по вашему, партнёром по столу.

А Затойчи как будто ожидал от Такаши этого нервного движения в свою сторону. И он тут же и резко разворачивается в его сторону с ответным вопросом. – И как вы не потерпите?

– Да так, как тебе и не снилось! – и не думает давать заднюю Такаши-сан.

А Зайтойчи-сан крепко так на него посмотрел, да и со словами: «Акусю»⁹, выбрасывает так резко вперёд свою руку, что Такаши-сан, в момент побелевший, чуть не сдвинул себя со стула прямо на пол. И только то, что его стул был со спинкой сзади, удержал его от такой напасти и падения в глазах не только одной Фудзико. И Такаши-сан, с трудом переведя дух, протянул ответно руку, чтобы провести церемонию рукопожатия, с помощью которой познаётся внутренний мир своего соперника. И как буквально начал осознавать и чувствовать через свою руку Такаши-сан, то внутренний мир Затойчи-сана куда как крепче и основательней его. Да так крепче, что Такаши-сан начал недовольно морщиться в лице от хруста косточек своих пальцев рук. Что даёт Такаши-сану ещё вот такое понимание Затойчи – Затойчи-сан не сильно его жалует и на что-то в его сторону хмурится.

О чём бы Такаши-сану, во избежание дальнейшего непонимания себя Затойчи, сейчас бы его обо всём расспросить, – Затойчи-сан, как мужчина мужчину спрашиваю, какого хера вы меня не взлюбили?! – и тем самым создать условия для дальнейшего взаимопонимания, даже если ответ Затойчи-сана будет предельно жёстким и справедливым. – Рожа мне твоя, Такаши-сан, сразу не понравилась, так что не обессудь, буду тебя по всем фронтам щемить.

– Понимаю, Затойчи-сан. Сам себе не нравлюсь в зеркало. – Понуро согласится с фактами своей странной наглядности Такаши-сан.

Но Такаши-сан, как в случае со своей лицевой непривлекательностью, вечно на что-то надеясь (возможно на свою ловкость и некоторые сбережения, с помощью которых он хочет ослепить взгляды хотцу, самого благородного японы-девушки вида), не спешит быть для себя честным и как есть, и он, поддавшись на новые технологии своего я оправдания, – это у меня такой бодипозитив, и красота штука так себе относительная, – до последнего надеется, что с ним как-то это всё дело рассосётся.

Вот он и крепится до последнего в случае этого, надо уже честно сказать, крайне крепкого рукопожатия Затойчи-сана, и вымученно ему улыбается, демонстрируя ему, что всё с ним в порядке и ему даже нравится то, что господин Затойчи-сан отнёсся так к нему крепко и внимательно. – И вы, Затойчи-сан, продолжайте меня благородить своей крепкой хваткой, а я постараюсь и это перетерпеть. – Так и читается вот такое во взгляде Такаши-сана.

А Затойчи-сан посмотрел на всё это в Такаши-сане, да и к подмятию ног и всего самого себя Такаши-сана свободной от рукопожатия рукой очень неожиданно и резко выбросил из ножен катану, тут же её поместив на запястье руки Такаши-сана, которую он использовал для своего рукопожатия руки Затойчи-сана.

Ну а Такаши-сан всем своим тьфу-видом стал взывать в Затойчи милость и благоразумие, явно и заранее предполагая за Затойчи-саном что-то такое в этом вероломном роде, а сейчас и вовсе отчётливо убедившись в том, что тревожные предчувствия его ни на йоту не подвели, а его рефлексы на этот счёт, как всегда раньше всего в нём разумного сообразили, осадив его в коленях, чтобы ухудшись позицию для удара катаной по его голове, представив из себя, Такаши-сана, столь ничтожного и никчёмного человека, чтобы Затойчи-сан на него посмотрел с брезгливостью и перехотел марать свои самурайские руки об это пустое место и сморчка.

Но Затойчи-сан непоколебим в своей задумке насчёт Такаши-сана. И вот что он ему говорит. – А теперь, Такаши-сан, наступил момент истины. Реальность для каждого человека такова, настолько-насколько он готов собой для неё пожертвовать. А вот насколько твоя Такаши-сан любовь к Фудзико реальна, это сейчас мы и выясним. – На этих словах Затойчи-сан поднимает вверх катану, и как всеми при виде этого его размаха понимается, то Затойчи-сан хочет таким необычным способом разрубить эту между собой ручную связь с Такаши-саном. Или он хочет всё тем же способом разбить их ручной спор насчёт Фудзико, которая очень пришлась по душе Затойчи и он, как человек прямой, хоть и несколько грубый, не стал прибегать к различным уловкам для её совращения и отвода Такаши-сана на запасную скамейку, напоив его саке.

Что, как опять же всеми тут понимается, совершенно не устраивает Такаши-сана, видящего всё происходящее с собой, как в страшном сне и вообще всё это не справедливо. А вот почему у него имеются такие взгляды, то об этом его и решает спросить Затойчи-сан, специально задержавший на взмахе свою катану, чтобы дать возможность Такаши сказать последнее оправдательное слово.

– Сумимасэн?¹⁰ – на один западный манер задаётся вопросом Затойчи-сан, при этом во всё той же самурайской манере, демонстрируя в себе непоколебимость воина.

– Гомэнасай.¹¹ – Первое, что в голову приходит говорит Такаши-сан.

– До: итасимаситэ.¹² – Ответно вежлив, как и все самураи Затойчи-сан.

И хотя разговор проходит и развивается в обоюдно вежливой манере, Такаши-сан буквально всеми своими поджилками чувствует, что он идёт в совершенно не устраивающем его направлении. И если он сейчас что-то немедленно не исправит, то их расставание с Затойчи на всю его последующую жизнь будет кровоточить его. И Такаши-сан, отбросив в сторону все эти ненужные вежливости и деликатности, в насколько он способен грубой манере высказывает свою претензию к Затойчи.

– Томатэ!¹³ – вдруг такую резкость заявляет Такаши-сан, вгоняя Затойчи в оторопь и непонимание того, что это такое сейчас случилось с Такши-саном, что он стал так дерзко истерить. А пока Затойчи-сан пытается разобраться в том, что не так с Такаши-саном, Такаши-сан бросает умоляющие взгляды в сторону Фудзико, по которым можно прочесть следующий призыв к её благоразумию. – Кэйсацу о ёндэ кудасай!¹⁴

Но Фудзико, как и ожидалось почему-то Такаши-саном, ведёт себя дурой дурой, или же она к огромному прискорбию Такаши выбрала для себя не его сторону, и ему не хрен и не васаби на неё надеяться. И всё сейчас буквально за него решать будет Затойчи. Кто, конечно, имел полное право вспылить за такой свой обман со стороны Такаши, решившего его с помощью такого манёвра отвлечь от себя, а он тем временем будет призывать вмешаться в их личные дела сторонние силы. Но Затойчи-сан высшего благородства микадо и он не рубит с плеча то, что на это напрашивается, а он даёт шанс Такаши на своё объяснение.

– Сицурэй дэс га, мо: ити-до иттэ кудасаи.¹⁵ – Обращается к Такаши с этим обращением Затойчи, на этот раз слегка смягчая тон своего голоса, чтобы Такаши не видел в нём большую угрозу.

А Такаши-сан, всё-таки большой каверзности и неприятности человек, раз он себя так в ответ ведёт, нисколько не собираясь замечать, как Затойчи-сан к нему положительно настроен. И он начинает требовать с Затойчи, не просто отпустить его руку, что было бы логично, а он от него требует катану. Поясняя свои нелепые требования тем, что так будет справедливо. И что к большому сожалению и удивлению для людей со стороны сейчас начинает происходить, так это то, что Затойчи-сан счёл все эти доводы Такаши уместными.

И Затойчи зажимает свою катану между рукой и грудью, после чего освободившейся рукой достаёт из-за спины ещё одну катану и со словами: «Это катана мастера Горо Нюдо Масамунэ. Ей цены нет», вручает её Такаши-сану, ясно, что незаслуживающего такой чести, но когда дело касается справедливости, то Затойчи-сан готов пойти и на такие жертвы. – Бесчестие смывается только кровью. – А вот чьей кровью, то взгляд Затойчи на Такаши более чем красноречив.

Хотя в случае с Такаши-саном это будет крайне сложно сделать по причине его беспредельной заносчивости и агрессивности в сторону бесчестия. Ему тут, видишь ли, сравняли на ровном месте шансы на свою жизнь, а он не только не проявляет благочинной благодарности в ответ, а он ещё и начинает насмехаться на Затойчи, задаваясь каверзными вопросами-рассуждениями.

– Цена ей чья-то безмерная самонадеянность. – Вот такую дикость и неуместность заявляет Такаши-сан, как только катана великого мастера Горо Нюдо Масамунэ оказалась в его недостойных руках. И совсем не трудно догадаться в чью сторону подлый Такаши-сан отпускает все эти свои недостойные настоящего микадо язвительности.

И первым, кто обо всём этом догадался, то это Затойчи, тут же своим ударом по запястью руки Такаши, выхваченной из подмышки катаной отреагировавший на эти его неуместные и агрессивные слова. И как в таких случаях говорится, больше дела, меньше слов. И Такаши-сану, как и было сразу о нём всё понятно, никакая, даже мастера Горо Нюдо Масамунэ катана не поможет. И если справедливость в руках Затойчи, то она так и останется в его руках. А вот Такаши-сан, никогда в руках не державший эту правду жизни, теперь на всё своё будущее отсечён от всего этого катаной Затойчи, и тем самым, как бы сказать по проще, облегчён теперь перед своей совестливостью. Ему теперь нечем нести правду, вот он может её и нести.

И на этом Затойчи, перехвативший катану мастера Горо Нюдо из оставшейся в единственном экземпляре руки Такаши, здесь всё им задуманное заканчивает, переводя свой взгляд от Фудзико в зал. Где его ждут и другие зрители, уже более чем взволновавшиеся от такого его представления себя.

– И одно из главных измерений реальностей. – Синхронно с голосом из динамиков говорит Затойчи, что и перестаёшь понимать, кому на самом деле принадлежит этот голос из динамиков. – Это точки опоры, окружающей нас и определяющей опять же нас и среду нашего существования реальности. И нас интересует прежде всего именно та самая точка опоры, которая не просто опирает нас во взаимодействии с миром, а она даётся нам, чтобы перевернуть этот мир. «И что же это за точка?», – задамся я вопросом. – Выйдя на середину зала, обращается ко всем гостям Затойчи, принявшись обводить взглядом округу. И как с тревогой всеми понимается, то не просто так, а в поиске ответа на этот свой вопрос.

– Эта точка, как понимаете, для каждого своя. – Говорит Затойчи, вдруг замирая на одном месте, устремившись своим слепым взглядом в одну точку. Куда вслед за ним устремились и все взгляды людей в ресторане. А смотрит Затойчи сейчас туда, куда про себя всё это время нервно ожидал от него Умник – на ту самую девушку, кто стала для него открытием столько всего пока что непонятного и кто его привела сюда, на этот пол рядом с каким-то странным мужиком, называющим себя реквизитором.

Что заставляет Умника начать сильнее нервничать и бить локтем реквизитора, вопрошая его. – Он её увидел? – А реквизитор, что за сволочь, и не собирается отрицать факта очевидности о котором он его уже ранее предупреждал, и всё, что сейчас произойдёт с этой девушкой будет полностью лежать на его совести.

– А як же, Асуки-сан. – Вот так паскудно соглашается с Умником реквизитор, так беспредельно подло перевирая даже не его имя. Что и какой ещё Асуки-сан?! К этому имени Умник не имеет никакого вообще отношения. Хотя он отлично понимает аннаграммическую ловкость и хитрость ума реквизитора, решившего его таким образом поддеть. И Умник сейчас бы ему переставил порядок зубов, чтобы он впредь больше не ошибался в порядке расстановки букв в словах, но события в зале так неумолимо быстро развивались, – Затойчи выдвинулся в сторону столика с той самой современницей, – что он не успевал под рихтовать разумение реквизитора.

– Что сейчас будет? – с уже истеричной нервностью спрашивает Умник.

– То, что и должно случится. – С невозмутимостью самурая отвечает реквизитор, и Умнику ничего другого не остаётся, как внимать происходящему у знакового столика.

А там Затойчи уже стоит у стола с той самой девушкой, кто так и осталась притягательной загадкой для Умника, продолжая нагнетать в его сторону интригу, сидя к нему спиной. И Умник только и может видеть в ней спинное смущение при подходе Затойчи, плюс она демонстрирует в себе храбрость современницы, которую не испугать даже своей слепотой и равнодушием ко всему тому, что в ней ценно. При этом Затойчи начинает нагнетать жути на современницу своим впитыванием этой вокруг неё реальности. Он уставился на неё своим незрячим взглядом и теперь пытается её осознать. Что недопустимо никак без спросу того человека к которому выдвигаются вот такие странные движения души, которые себе тут начал позволять Затойчи, прикрывая всю эту недопустимость своим особым развитием своего мировоззрения.

И люди, находящиеся в зале и всё это сейчас видящие, видимо пребывая в растерянности, и не могут вмешаться в этот ход событий, чтобы защитить беззащитную перед таким целеустремлённым вмешательством в свою личную жизнь Затойчи. Кого бы одёрнуть сейчас в самом деле не мешало и стоило того, но все испытывают страх, даже не перед его вооружением, а перед дисциплиной ума, считающего, что одёргивать человека с особенностями своего развития от его неприличного поведения не может никто и не вправе, и будет полезней для себя постоять в стороне.

А вот Умник на всё это смотрит с других позиций. Ему не даёт возможность вмешаться во всё там происходящее его дальнее расстояние до Затойчи. Что есть, конечно, оправдание своего малодушия, а так-то он боится того, что реквизитор был прав и он стал той самой причиной, которая должна привести…Да что он собирается, гад, делать?! – заистерил уже открыто Умник, наблюдая за Затойчи.

А Затойчи ничего пока что опасного не делает. А он, держа руки на рукояти катаны, закончив свой осмотр современницы, обращается к залу с вопросом. – Как считаете, она достойна того, чтобы быть для кого-то точкой опоры?!

На что после совсем короткого умолчания зала, следует гул согласия, указывающего на то, что тут дураков особых нет, чтобы так открыто нарываться на противостояние с Затойчи, чей выбор этой современницы всеми тут уважается, а также на то, что эта современница вполне отвечает тому, что на её счёт Затойчи задумал.

Что, как оказывается, не устраивает Затойчи, ожидающего от зала большей активности. Вот он и обращается к залу с большей требовательностью, где к своему грубому голосу он прибавляет выхваченную катану, выставленную им вверх и вперёд.

– Я хочу видеть того человека, кто будет готов перевернуть этот мир, оперевшись на эту точку опоры. – Вот такое заявляет Затойчи, угрожая залу катаной. А если он бросает такие угрозы всему залу, то, что будет ждать того глупца, у кого не выдержат нервы и он сорвётся на желание выделиться из общей массы зрителей и дерзнуть обозначить себя героем. Само собой не менее жалкая участь, чем у того же Каташи-сана, зализывающего свои раны где-то в подсобке.

Вот зрительный зал и сидит, притихши, чтобы не вызывать со стороны уж слишком распоясавшегося Затойчи не нужной эмоциональной реакции. А так он посмотрит на эту инертную массу человечества, да и плюнет себе под ноги с досады на то, что он так и знал и тут одни только паскуды, не желающие спасти от безголового будущего свою современницу.

Но до такого всех устраивающего развития событий ещё далеко, и сейчас Затойчи решил брать людей на понт, принявшись в окружающую себя обстановку вглядываться своим слепым взглядом, с намерением там выявить, даже не героя, а человека с нервами и неуравновешенного. На кого Затойчи сейчас посмотрит, а он этого принципиального взгляда на себя не выдержит и каким-нибудь шумным образом, – громким заглатыванием слюней страха или же дребезжанием посуды на столе, который он пошевелит своей дрожью ног от страха, – себя выдаст.

Но сегодня публика в зале очень хладнокровная и всё состоящая из самурайского сословия или на крайний случай из якудзы, и ни один человек из гостей себя не выдал в качестве человека, возмутимого при одной мысли о последствиях противостояния с Затойчи. И Затойчи с потерей надежды на своём малопроницательном лице пришлось раз за разом отводить свой взгляд от впереди лежащего пространства, переводя его в сторону по секторальному кругу. И так до тех пор, пока его взгляд вдруг не оказался направлен на Умника.

А Умник уж точно не из самурайского сословья, да и к якудзе он не имеет никакого отношения, так что от него можно ожидать всякой глупости в плане его не такой как требуется от всякого сана невозмутимости и стойкости его хладнокровного характера. И Умник, стоило ему только обнаружить, что Затойчи его обнаружил, как начал выдавать себя своей нестойкостью к чужим взглядам.

– Дарэ дэска?¹⁶ – прорычал со всей своей грубостью и жестокостью Затойчи, направив в сторону Умника свой меч.

А Умник, хрен вас тут всех знает, как он должен понимать и реагировать на такое вот к себе точно обращение Затойчи, сука, ещё прикрывающегося той самой современницей, за которой он пространственно к Умнику оказался. И со стороны Умника его к нему обращение виделось через призму образа современницы, через которую он, гад, и тыкал свою катану в Умника. Что по-своему взбесило Умника, увидевшего в этом подходе Затойчи к своему агрессивному поведению в свою сторону, его подлость. – Япона-девушками прикрывается, сволочь!

Ну а понимая, что от Затойчи не стоит ждать благородства, Умник решает подождать, что дальше будет, не предпринимая активных действий. Ну и Затойчи, естественно, этот его разумный подход счёл за его слабость.

– Значит, вот как ты понимаешь точку опоры. Ты, трус и подонок, привык прятаться за спины женщин! – вот уж и не думал Умник, что Затойчи дойдёт до такой гнусной подлости, так подлейше интерпретируя его молчание. Тогда как всё не так, как внутри себя осознаёт и чувствует Умник. А всему виной стечения неизъяснимых обстоятельств, и он стал жертвой удивительного совпадения, и в самом деле, если с пространственной точки зрения Затойчи на него посмотреть, то он и в самом деле сейчас находился со стороны спины этой современницы. Но только и всего. И тут нет места нравственно-моральному нарративу, позволяющему объяснять такое его нахождение со стороны женской спины, как его самоцель и нравственная позиция труса, ищущего всегда как бы удобней спрятаться за женскую спину.

И что самое для Умника сложное и не принимаемое, так это то, что у него нет не единого шанса для переубеждения Затойчи и всех людей в зале в обратном. Они что, своим глазам не должны верить, когда всё так и Умник в самом деле находится за спиной этой интересной гражданки. И только один человек в этом зале мог бы опровергнуть эту гнусную инсинуацию в его сторону, это сама современница. Но к странному недоумению Умника, она даже и не думает оборачиваться в его сторону, чтобы хоть краем глазка взглянуть на того, кто так неожиданно для неё воспользовался её добротой и немного беспечностью, и сейчас там за её спиной скрывается. А ведь все современницы, как до сих пор уверен Умник и в чём, в чём, а в этом его не переубедить, очень и очень любопытны. И какая бы опасность им не угрожала, они не смогут удержаться от того, чтобы мельком не взглянуть в сторону своего любопытства. То есть в его сторону.

Но она и не думает удовлетворять свою страсть к любопытству, сидя как сидела в одном положении, так и продолжая никак не реагировать на все эти грозные разговоры вокруг себя. А это заставляет Умника начать думать в её сторону со своим непониманием. – Да что, в конце концов, это значит?! – прямо возмутился про себя Умник, глядя на это игнорирование себя со стороны современницы, такой же, как и все стервы.

А вот что всё это значит, то ответ на этот вопрос сейчас даёт Затойчи, терпеть видеть не могущий людей такой конструкции, как Умник, прячущийся за женские спины, и чьего мужества только и хватает на то, чтобы там сидеть и поскуливать.

– И если твоя точка опоры есть тёплое место за чужой женской спиной, то я не вижу другого выхода, как только… – на этом месте Затойчи делает кульминационную паузу, чтобы зафиксировать внимание достопочтимой публики на подлейшей сущности Умника. Человека теперь точно так себе, если он после стольких данных ему авансов со стороны Затойчи, – его предложение точки опоры чего только стоит, – так и не внял голосу разума, продолжая упорствовать на своей трусости и несостоятельность, как микадо, и раз так, то он сам будет виноват в том, что сейчас на глазах достопочтимой публики неминуемо случится из-за нежелания этого гада быть мужественным микадо.

И вокруг занесённой катаны Затойчи сейчас такое искрящее блеском ярости и тревоги напряжение вдруг создалось, что все взгляды людей, находящихся в этом зале, прямо примагнитились к яркому озарению острия меча Затойчи. Где они все за этим делом и не успели понять и уразуметь, что сейчас, вслед за резким опусканием меча произошло в том самом пространстве перед Затойчи, которое собой занимала та странная девушка.

И для кого в первую очередь всё сейчас произошедшее так немедленно и в раз стало столь неожиданным и невероятным, что не просто сбило со всякого толку летящим прямо в него и не разберёшь что предметом, то это для Умника, в момент осевшего в себе в аховом состоянии: «Япона ж мать!», прикрывая себя руками от летящего на него предмета. Где он, от невозможного страха перед этим предметом, а точнее от представления того, что он несёт в себе, весь ощетинился нервными окончаниями. Ну а когда в него это что-то прилетело, то его в тот же момент пронзило миллионами нервными импульсами и вынесло из своего сознательного состояния. А вот куда, то это не вопрос сейчашнего времени.

Глава 3

Система и вход в неё

До всех нервных окончаний, до мозга костей и до всего остального, до чего можно ещё дотянуться в таком экзистенциальном случае, а как-то иначе и по другому такое состояние полной своей покинутости всеми жизненными подробностями и единицами не только не назовёшь, а у тебя в эту сторону ничего никак не поворачивается, пробил Умника (хотя бы это он в себе ощущает) его же окрик: «Етит твою налево!». Затем в нём, в той его части, которая ещё отвечает за мозговую деятельность, что-то рефлекторно на этот внутренний надрыв повернулось или провернулось, раз в голове Умника пронеслась некоторая мысленная деятельность, связанная с его самыми последними выкриками в виде критических замечаний на чей-то неизвестный счёт, и он… или кто-то не он вопросил.

– А почему обязательно налево и что на хрен означает это твоё «етит»? – вот так кто-то в Умнике остался вот таким недовольным и желающим не просто всё знать, а отвечать за каждое собой сказанное слово, даже в том случае, если оно было вырвано из его внутреннего контекста.

– Ну раз вы такой привередливый тип, то идите прямиком к японе-маме, как сами понимаете, это в смягчённом варианте вы туда посылаетесь. А так-то можно, и по резонансней, и жёстче сказать, но вам в вашем состоянии сейчас не нужно сильно волноваться, и вы и таким образом поймёте, на какие дальние кулички и к каким дальним родственникам был посланы через бедро. – В ответ звучит чей-то шибко настырный и язвительный голос.

А вот Умник из всего тут сказанного одно лишь запоминает – упоминание, как по нему, очень интересного и загадочного приёма: «через бедро». – И что он интересно значит? – и только задался этим вопросом про себя Умник, как его болевым шоком пронзает в области обеих бёдер. И он, уже не сдерживая себя нисколько, с ярким выкриком: «Япона мать!», выпадает из своей капсулы автономного сознания, где всё поглощено и существует в вакууме его сознания. А вот куда он выпадает из этого своего защитного кокона или капсулы с технологической точки зрения и конструкции, то это, как всегда надо это учитывать и так говорится, посмотрим.

Правда, Умник по выходу из себя во вне себя в окружающую реальность, не стал объективничать и анализировать мир вокруг себя, а он, как человек целеустремлённый, не без эгоистичной экзотики в себе, сперва обратился со всем вниманием к самому себе. И такой его подход к изучению неизвестного и незнакомого вполне возможно места своего нахождения, сразу указывает на умение Умника рационально мыслить. Ведь человек мера всему, и Умник правильно и очень верно поступил, решив для начала проверить исправность и надёжность работы измерительного инструмента, в данном случае себя. А уж только после этого можно приступать к изучению представшей перед ним реальности.

И как прям немедленно Умником выясняется, глядя на себя со стороны себя, то в нём столько всего сейчас наверчено, накручено и от прежнего порядка разумности не осталась ни следа, что он и понять совершенно не может, как такое вообще может быть, и как он смог, хотя бы сесть на прямой шпагат. К которому, как он себя и сколько помнил, не был, не то что бы готов, а он сколько не пытался себя так удивить вот такой растяжкой, то у него из этого ничего не получалось.

А сейчас, что за херня такая, как-то раз, когда он был не в себе, взяло и получилось. А из всего этого Умник теперь сильно и по болевым продолжающим ощущениям в ногах догадался, что стало основной причиной вот такого его болевого беспокойства в ногах: Да он на хрен на шпагате сидит!

А так как он пока что не знает и не может понять, как из этого, пожалуй, странного и затруднительного очень положения выбраться, и он так же не может никак развернуться, упираясь руками перед собой об пол, то ему начинают в голову лезть разного рода не просто глупости, а мысли сейчас не к месту и не ко времени. Хотя некоторые из них вносят свою интригу для Умника.

– Я когда был в отключке, – вот такое вдруг рассудилось и надумалось Умнику, – то в меня поселился дух какого-нибудь йога Патанджали («А это ещё откуда во мне?! От Патанджали). И он то меня и вытянул в этот шпагат. А так бы я никогда не смог добиться от себя такой пластичности. – Надо отдать должное уму Умника, эта его версия объяснения с ним случившегося, была вполне себе логична. Вот только Умник сам по себе не логичен, и у него тут же возникли придирчивые вопросы к этой версии.

– Если так, то получается, что стоит тебе только вообразить себя тем же Брюс ли, – ты с помощью медитаций и крепкого желания впустишь в себя его дух, – то ты в раз будешь знать кун-фу. – Вот так сам себя опровергает Умник.

– Вполне может быть. – Всё же Умник упёртый тип, раз он продолжает настаивать на прежней версии объяснения этого своего необычного положения в пространстве. – Не попробовав, не узнаешь. – Как бы ставит жирную точку в этом споре Умник. Но куда там, когда его оппонент, он сам, не менее упёртый тип.

– А ты прямо сейчас верни в себя дух того йога, кто тебя так согнул. И пусть он тебя обратно разогнёт. И если всё так, то тогда я сочту всё тобой сказанное за правду. – Что и говорить, а ловок оппонент Умника, так умело его поставив в тупик.

– Всему своё время. – Огрызается Умник. – Сперва надо понять, где я оказался. – А вот с этим не поспоришь. И Умник отрывается взглядом от своих задереневших в шпагате ног, – да они на хрен уже затекли, – и подняв голову от пола, начинает смотреть перед собой. Но так как на пути его взгляда встала его чёлка, сползшая на глаза и своей потливой мокротой создавшая предпосылки к её налипанию на глаза, то Умнику пришлось сперва оторвать руку от пола и убрать с глаза чёлку. А как только чёлка была убрана, то перед Умником и открылась удивительная картина, вызвавшая в нём непроизвольный окрик: «Япона ж мать!».

Что в тот же момент вызвало в нём удивительную реакцию, – да откуда во мне все эти выражения берутся?! – себя вопросил Умник, а вот со стороны какой-то тётки стоящей спиной к нему у стены напротив, этого помещения типа кухни, реакция на его вот такую не сдержанность последовала с некоторой задержкой на её поворот в сторону Умника, и для начала она хочет для себя уяснить, с какой стати Умник себя такое словесное безобразие позволяет и кто его таким образом себя вести надоумил.

И эта, скажем более демократично и воспитано, женщина неизвестного возраста, о котором можно только догадываться, а с точностью до года говорить о нём не будет прилично, а делать в уме догадки, исходя из вот таких этих подсказок, что эта женщина уже не та, что была прежде, и даже далеко не та, то это оставим на совести тех учёных, для кого не существует этики и нравственности, а им подавай одни лишь голые факты, со всеми вот такими подробностями в своём внешнем виде, на которые не считают нужным закрыть глаза все эти люди от науки, плюс она в одну экзотическую сторону своего характера была повёрнута – она добрейшей комплекции тётка, и в глазах прищурена (и это не только потому, что ей интересно в край смотреть на Умника и хотца знать, что он там ещё задумал), со всем этим удовлетворением в себе и желанием заодно ж выяснить, что это ещё за разговоры тут начались без на то её разрешения, посмотрела со вздохом на Умника, да и обратилась с этим в себе вопрошанием к одному из тут же присутствующих мальцов очень странного образа, – это были прямо юнцы школьного возраста, если они ещё знают, что такое школа в прямом её понимании, которые от всех своих ровесников отличались ярко выраженной целеустремлённостью ко всему, а сейчас к серебренной ложке в своих руках, с которой они не сводили своего взгляда, где последним штрихов подчёркивающих их самобытность была их буквальная голытьба на голове (одеты они тоже были не так уж, в какие-то тряпки), – сидящих на высоких табуретах по обе от неё стороны.

– Вы это видели? – как бы в сердцах спрашивает одного из мальцов эта женщина экзотического для Умника вида и характера (а так-то он может быть для неё экзотичен, если в этих местах такая как она есть обычность).

А мальцы, если быть поверхностно к ним внимательным, как Умник, то чисто визуально не должны ничего видеть. Но как понимает опять же Умник, то так поверхностно здесь вообще не мыслят и не рассуждают. И тогда, пожалуй, эти мальцы не только его видели, а они на его счёт уже сделали все возможные наглядные наблюдения и выводы. Которые ничего хорошего не несут Умнику, как ещё он почему-то думает. Хотя почему? А на это есть свои причины и объяснения типа таких. Когда человек для себя оказывается неожиданно и вдруг в неизвестном пространстве и помещении, то одно уже это настраивает его на подозрения в сторону тех людей, кто его здесь встретил, а вначале значит так неудобно его поместил на шпагат.

А вот и ответ на загадку его помещения на шпагат. Хозяева этого бандитского пристанища (а какого ещё!), а точнее будет, вот эта япона-мама, раз она так выглядит в своём прищуре на него и в халате с драконами, те ещё жмоты и сквалыги. И они лучше тебя завяжут в какой-нибудь замысловатый морской узел или как сейчас, посадят на без выхода из него шпагат, чем потратятся на наручники или на ту же верёвку, чтобы связать заложнику руки.

Вот до чего может дойти человек и сейчас дошёл Умник, если его оставить в полном неведении происходящего с ним и вокруг, и не объяснить ему, что с ним дальше будет и на что рассчитывают в его случае его похитители. А так бы его похитители, будучи людьми образованными и эрудированными, сразу ему пояснили, что тут да как, – мы тебя прибьём немножко для начала, чтобы вызвать страдание, боль и желание сострадать в глазах твоих родственников, а если они затем окажутся к тебе черствы, равнодушны и скупы, как последние сволочи, то уж не обессудь за то, что мы тебя до смерти прибьём, всё-таки ты сам виноват в том, что выбрал для себя вот таких скупых родственников, – и Умник с лёгкой душой сейчас бы пребывал и не мучался неизвестностью, зная, что его впереди ждёт, и пальцы ему хотят отрезать не из-за изуверских соображений, а люди на всё это дело смотрят с рациональных и трезвых позиций.

И Умник, будучи в курсе всего того, что его впереди ждёт ещё как заранее чем его похитители, – не повезло мне точно со своими близкими родственниками, сволочь мой дядя олигарх, он быстрее удавится, чем за меня хоть копейку заплатит, – естественно, попытается взять сложившуюся ситуацию в собственные руки и попытаться вырвать плоскогубцы у подручного японы-мамы, чтобы с помощью их вывести из строя подручного японы-мамы, а затем и саму япону-маму. Что будет куда сложнее сделать, учитывая хотя бы то, что боль в затёкших ногах Умника вновь ему отдалась и он был вынужден перестать себя тешить всеми этими, не имеющими ничего близкого с реальностью фантазиями. Хотя то, что он так размашисто зафиксирован на грязном и притом бетонном полу, говорит о том, что от фантазии до реальности один шаг.

Но сейчас и в самом деле не до всего этого, когда между японой-мамой и мальцами завёлся свой загадочный разговор.

Правда сперва эти мальцы с ложками в руках, как в одном фильме, как ещё и сразу подумал Умник, как только их увидел и в его памяти всплыла точно такая же картинка (а всё это им вообще удивительно объяснялось: «И то действие с «дипломатом», точно так же картинно выглядело. Вот только из какого фильма, не помню»), начали постепенно выправлять свои взгляды, отрывая своё наблюдение за своим отображением на зеркальной поверхности ложек, – а на какой чёрт ещё они туда смотрят, не вертеть же или сгибать их в самом деле хотят, – очень разумно мыслит Умник, – и обращая свои пустые взгляды в сторону Умника.

И каким бы чувством юмора не обладал Умник, ему эти взгляды на себя пустоты сознания совершенно не показались смешны и у него даже по спине пробежали мурашки. – Так засмотрят к чёрту. – Расплевавшись про себя, Умник был вынужден отвести свой взгляд на япону-маму, кто так не агрессивил в его сторону.

А япона-мама, в общем-то задала вопрос этим самовлюблённым нарциссам, и ждёт от них на него ответа. А нарциссы, уж до чего точно подметил за ними этот их внутренний состав Умник (он всегда в себе замечал вот такое умение в раз в человеке отмечать его самую броскую характерность), как люди эгоцентрики в первую очередь, вот так сразу не собираются отстраняться от себя и своих мыслей, и переключаться на что-то другое, на которое им указывают не их внутренние побуждения, а чей-то там эгоцентризм со стороны. Их дзэн любви сердца к себе, а через себя к этому миру, который людьми завистливыми, неграмотными и непросвещёнными, как Умник, ищущих печаль своего духа на непонимании миротворения вокруг, называется нарциссизмом, требует своего сосредоточения для передачи от сердца к сердцу просветления.

В общем, как склонный всё утрировать, подвергать сомнению и квалифицировать под свою шкалу ценностей Умник думает, то они там, в этих отражениях своих серебряных ложек, с которыми во рту они родились, ещё не всё насчёт себя надумали, – Свет мой, ложечка! Скажи. Да всю правду доложи: Я ль на свете всех истенней, всех просветлённей и светлее? – и сейчас через пелену своего дзэна на всю их голову, пытаются пробить путь озарения в его сторону. Вон как они упорно на него смотрят, и бл*ь, всё равно ни хрена не видят. А может и того больше, не собираются замечать это пустое для вселенского мироздания место, или даже пусть песчинку.

На что Умник, чисто из моральных и научных соображений, а не из-за обиды на их снобизм, который они прикрывают этим своим типа просветлённым дзэном, открывающим им глаза сознания только на свет души людей, а если в них нет такого сознания Кришны, то о чём с тобой ещё можно говорить, имеет, что сказать им против таких пристрастных взглядов на себя.

– И песчинка, если на то пошло, как объект создания, созидания и сознания вселенского разума, который и её зачем-то предусмотрел и создал, тоже имеет право на своё существование и смысл. – Вот что имел сказать Умник, с вот таким сознанием себя смотря на этих больше, чем он умников.

И эти нарциссы, большие умники по мнению Умника, осознали свои ошибки на его счёт. Что и выразилось в то, что ложки в их руках синхронно согнулись в сторону японы тётки, так будет вернее и точней для Умника её называть. Всё-таки япона-мама это – не подтверждённое родственными связями именование, в отличие от тётки, которой может быть любая обстоятельная женщина со стороны.

А вот япона тётка посмотрела на эту ложечную податливость, как на склонность нарциссов перекладывать всю ответственность на принятие решений в её сторону. – И что всё это значит? – с долей возмущения задалась этим вопросом япона тётка. – Опять мне всё за вас решать! – добавила япона тётка и посмотрела на Умника, на это горе луковое с васаби в себе жёстким взглядом. Типа что мне с тобой теперь делать.

А Умник так затёк в ногах, что у него не осталось в себе ни капли приветствия и желания искать компромиссы. Он требует немедля решить этот затяжной вопрос с собой. Всё-таки ему так раскорячилось и сейчас приходится испытывать в себе все эти не предусмотренные его духовной и телесной составляющей растянутости, что тут не до приветствий и тому подобного этикета. – Давай уж решай этот вопрос со мной. – Так и говорит измученный взгляд Умника, решившего, что без этого театрального аспекта своего представления, до сердца зрителя одним только словом не достучишься.

А япона тётка, как почему-то про себя ожидал Умник, начинает себя вести не так, как того бы он хотел. – А ты, посмотри-ка, как его перекорёжило. – С какой-то удивительной насмешкой и язвительностью называет очевидные вещи япона тётка, кивая головой в сторону Умника. И вот спрашивается в первую очередь Умником, к чему это она сказала, когда и без всех этих её замечаний, это и так ясно. И надо отдать должное нарциссам, они никак внешне не проявили солидарности с японой тёткой, готовой насмехаться над чужой болью и затруднением.

Чего Умник не собирается уже со своей стороны замечать. – Я бы посмотрел на то, как бы тебя перекорёжило, усади тебя на такую раскорячку, как меня. – Умник бросает в лицо японы тётки чуть ли не вызов. – Но тебя, япона тётка, при всех стараниях стилистов и техников йоги не получится усадить на свой янь. Да и твоя особенность физики лица не приспособлена для выражения человеческих эмоций.

Что и говорить, а сумел Умник так до охренения в себе поддеть япону тётку, что та, хватившись рукой за ту область на своей груди, которая отвечала за сердечные чувства, отступила назад на шаг, где упёрлась на один из блоков кухонного гарнитура, который занимал собой всю противоположную стенку, и оттуда с глупейшим выражением лица, в поиске для себя поддержки посмотрела, то на одного, то на другого нарцисса. Что бесполезно по определению дзэн-нарциссизма, для которого постижение реальности идёт без суеты. Вот они и не суетятся ни при каких делах, продолжая взирать на мир через сознание своего я, которое вернулось к ним через выпрямление ложек в их руках.

Что видится японой тёткой уже без всякой подшучивания и иронии со своей стороны, и она прямо на глазах Умника начинает наливаться темнотой досады и злобы. И как очень нервно и с тревогой для себя понимает Умник, то причиной всего этого происходящего в японе тётке является он. И что ещё не маловажно для Умника сейчас ему приходит в голову, так это мысль о том, что он опять поспешил и сейчас уже нет никакой возможности дать заднюю в разговоре с японой тёткой.

А та между тем взяла себя в руки, добавив в них для собственной устойчивости тростниковую трость, на подобие тех тростниковых палок, с помощью которых выясняют между собой отношения не слишком сильные в технике пустой руки, – а первым в чём-то быть охота, – бойцы бодсюзу. Как понимает их Умник, то люди большого в себе апломба и честолюбия. И уж раз их фигуральный рост природно их подвёл и не дал росту их карьере мастера кун-фу, по фигуральной квалификации баскетболиста, то они будут пробивать себе путь к вершине своего значения всем что в их руки попадётся. А попалась им палка. И сейчас с помощью этого приспособления, япона тётка будет от него добиваться…уж не знает Умник и чего.

И как по его, пока что по здравым и с рассудком у него всё в порядке, рассуждениям, то япона тётка, эта идейная Бодсюзу (пусть так и зовётся, раз она по другому и вообще как есть не представляется из той же вежливости), решила таким образом, через палку, выместить на нём все свои жизненные неустроенности и досады. У неё, видишь ли, дома всё плохо, дети её не слушаются, положив на неё с прибором, как сейчас отчётливо в этом убедился Умник по этим нарциссам с ложками, муж опять не знает только Умник где, а Бодсюзу отлично знает где – он в окружении гейш пьёт запоем саке, сама она растеряла последние остатки того, что как бы только называется красотой, и то только с натяжкой и с экзотической стороны рассмотрения этого природного дефекта (вот почему её данна запоем пьёт саке, ему страшно видеть Бодсюзу и себя рядом с ней), и она всё это решает выместить на нём, кто никакого отношения ко всему этому не имеет. И бл*ь, не собирается молча на всё это приближение Бодсюзу смотреть.

А Бодсюзу хоть и зла до своего белого каления на Умника, а так-то на саму себя и на своего данну, сволочь такую пьющую саке не с ней, а с этими вертихвостками гейшами, кто и историй так интересно рассказать не сможет, как она, и вообще все они не впечатляют внешне, как она, а она все внутренние движения души в Умнике замечает. – Что-то ещё в дополнение к сказанному сказать хочешь? – вопрошает Умника Бодсюзу, держа в руках палку в готовности её применить по своему жестокому назначению. В данном случае по хребтине Умника.

А Умник хоть и находится сейчас весь на нервах и в напряжении, тем не менее, он улавливает в словах Бодсюзу хитрость. Она изначально всё им сказанное собирается интерпретировать, как попытку её дискредитировать, в общем оскорбить. И Умник сбивается от сразу ей ответа.

А Бодсюзу, что за вероломная и коварная личность, впрочем, ожидаемо это от неё, идентифицирует это молчание Умника не как его право на благоразумие, а она записывает всё это в его под ковёрные игры с ней, с желанием её как-то обмануть.

– Что замолчал? – вопрошает Бодсюзу Умника. – Никак решил что-то подлое замыслить. Или наложил штаны от страха. – Уже с язвительным подтекстом добавляет Бодсюзу. И хотя Умник понимает отлично, для чего всё это ею было сказано – вывести его из себя, он сдерживать себя в рамках разумного не собирается, когда так открыто на его глазах очевидность и правда попирается. И пусть он тем самым усугубит и так не лёгкое своё положение, получив по шее палкой, он всё равно не будет молчать и укажет этой Бодсюзу на имеющиеся очевидные ошибки в её рассуждениях.

– Милостивейшая Бодсюзу. – С вот таких дипломатических позиций начинает Умник своё обращение к этой недостойной в общем такого к себе приветливого и вежливого отношения Бодсюзу. Чего она точно не ожидала услышать и оцепенела в себе, остановившись на месте, когда всё это услышала в свой адрес. Где по её лицу так и читалось: «Это ещё что такое и что всё это значит?!». А Умник ничего пока что из сказанного не объясняет, а продолжает прорубать дорогу к её разуму, или хотя бы к снисходительности.

– Как бы мне это не прискорбно было говорить, но такова уж действительность и правда, и я просто вынужден заметить вам на ваши неточности в обращении в мою сторону. Где вы решили и не пойми на каких-таких основаниях заметить мне, что я наложил в штаны. Тогда как моё пространственное положение в шпагат, практически не допускает всего того, что вы посмели себе выразить в мой адрес. Фактология в данном случае не та, и не допускает всего того, что вы тут решили в мою сторону придумать. – В общем, вполне обоснованно и аргументированно выразил свою позицию и взгляды Умник на то, что себе позволила утверждать Бодсюзу. И от Бодсюзу, если она человек логичный и с дисциплиной ума, сейчас следовало ждать признания своих ошибок. Но Бодсюзу видимо только внешне может предполагать в себе всю эту логичность, а так-то она ничего в себе из того, что в ней питал надежды Умник не имела, и как результат, Умник добился от неё прямо противоположной реакции.

– Что, большой умник?! – к невероятному удивлению Умника, Бодсюзу, так его спросив, вскользь дала ему понять, что он для неё лицо не в первый раз увиденное, а она о нём имеет какие-то представления. И Умник на волне этой взволнованности потерял в себя всякую осторожность и с блеском радости в лице согласно в ответ кивнул. Чего только и надо было Бодсюзу, тут же выведенную из себя в ярость, с которой она и обрушилась на Умника с помощью этой палки в руках.

И получил Умник не только по шее и по хребту, а он с приговоркой Бодсюзу: «Как тебе такое, Умник тут выискался?!», получал там и здесь, и куда только её палка дотянется. А Умнику ничего больше не остаётся, как только руками прикрывать себя. А отвечать на этот её вопрос, как он понимает, сейчас не предусматривается Бодсюзу. А вот как-нибудь потом, то в этом он не уверен – вряд ли ему захочется и нужно ли это будет, когда ответ на этот вопрос будет очевиден.

А между тем Бодсюзу проявляет столько силы воли и настырности в деле выпуска своего пара в сторону Умника, – вон как её припекло по причине неуравновешенных семейных отношений, – и она постепенно начинает выбивать в Умнике не только болевые ощущения, а в нём начинает формироваться ответная настырность, основанная на хватит уже и всему своя мера справедливости.

И вот когда Бодсюзу особенно достала палкой по хребту Умника, он не выдерживает больше молчаливо своего избиения, и из него громко прорывается возмущение его стойкости духа. – Легко бить безоружного!

Что неожиданно останавливает Бодсюзу, увидевшей в словах Умника прежде всего повод перевести дух, а уж затем то, что он хотел так за себя подумать – его справедливые доводы.

– А что тебе мешает мне ответить? – задаётся вопросом Бодсюзу, всем своим видом показывая, что она не понимает недовольства Умника. Кто как вроде не связан каким-то обязательством или обетом не отвечать насилием на насилие в свою сторону со стороны женщин. Я, мол, человек стойких и принципиальных убеждений, и считаю, что женское равноправие должно распространяться на все области их жизни и взаимоотношений с человеческой природой, и если мне в морду хотят вмазать, то и вы, будьте так уж логичны и последовательны, не ропщите на то, что и вам когда-нибудь туда же врежут из права на равноправие и равноценное распределение, как благ, так и неприятностей. А если я вам не врежу, то это будет считаться дискриминацией вас по полу.

Плюс Умник не связан верёвками по ногам и рукам, и тогда что всё это значит с его недовольной стороны. Вот о чём сейчас задаётся вопросом Бодсюзу. Ну а ловчить и хитрить, указывая на некие условности его пространственного положения в виде такой раскоряченности в шпагате, то раз он на него сел, то в чём тогда дело.

Но Умник, как оказывается, человек наикрепчайшей в себе вредности и недоступности женскому разумению, и ему все эти доводы ума Бодсюзу до одного места, и он заявляет следующее. – А разве по мне не видно?

И вот тут Бодсюзу, посмотрев ещё раз на Умника со стороны и объективно, чтобы потом у него не было причин утверждать того, что на него смотрели предумышленно и субъективно, то есть предрешённо, ловится на эту уловку Умника, которую он так умело вложил в свой ответ. Где он сыграл на чувствах и уверенности в себе Бодсюзу, которая должна была увидеть не само положение загнанного в тупик Умника, а то, что этого сморчка, она, волевая и сильная женщина, ни при каких раскладах не имеет права опасаться, – она его в любом случае согнёт в бараний рог, – и раз так, то почему бы не дать шанс этому сморчку на изменение своего положения всё равно в худшую сторону.

– Что ж, – говорит Бодсюзу, – хочешь, чтобы я увидела, то я увижу. – Здесь она убирает в сторону свою палку, и уперевшись взглядом в Умника, кто со своей стороны на неё смотрит немигающим взглядом, берёт и раз, хлопает перед собой в ладоши так, что отбивает пространство вокруг своих рук в пыль. Которая, окутав собой и Умника, вызывает в его носу до такой невозможности свербение, что он не может удержаться от того, чтобы со всей силы не чихнуть.

И так ему воодушевляюще и с подъёмом всего себя чуть ли не на ноги чихается, что когда он открывает свои глаза после этого вдохновляющего чиха, то не сразу своим глазам может поверить, обнаружив себя на одном уровне нахождения и стояния с Бодсюзу. И Умник с изумлением бросает взгляд на свои ноги, теперь находящиеся в вертикальном положении, затем с тем же восторгом смотрит на Бодсюзу, стоящую перед собой и с насмешкой на него смотрящую, и как бы её спрашивает: И как это так всё быстро вышло?

А вот у Бодсюзу на его счёт имеются другие планы, и она не собирается ему тут ничего объяснять, а она к нему обращается со своей издёвкой. – Ну теперь мы в равных условиях, как видишь. Так что можешь мне ответить, как того хотел. Я жду.

А Умник, когда перед ним так прямо встала ответственность за им сказанные слова, как-то в себе весь растерялся и в общем, не готов был симметрично и адекватно ответить Бодсюзу на то, что она в его сторону демонстрировала. И это притом, что в его плечах и в хребтине до сих пор отдаётся болевыми ощущениями вот такое паскудное отношение к нему этой Бодсюзу. Определённо заслуживающей для себя не только ударов тростниковой палкой по своей уже хребтине, чем в своё присутствие когда-то дома занимался со всей ответственностью главы дома и необходимостью не дать распуститься женскому нраву в Бодсюзу её супруг, сэнсей Якагама (у кого всё-таки не хватило стойкости и мастерства сэнсея, и он увлёкся саке), а раз гяру встала на путь воина, то есть той непреложной истины, какой следуют люди чести, самураи, то уж она на себя и за свой выбор затем пусть не пеняет, если будет получать по полной и без всякого смягчения удары судьбы по своему красивому лицу.

Ну а судя по тому, что Бодсюзу в своём личике ничего подобного из красоты не источала, то этот её выбор в сторону пути воина был уже давно сделан и не слишком удачно для неё, раз она оказалась так обезображена всеми этими ударами судьбы, что её супруг, сэнсей Якагама, не смог себе найти столько силы разума и воли, что решил утопить свою судьбу в чашке саке.

Но как бы всё в Бодсюзу не напрашивалось на то, чтобы себя превентивным кулачным ударом обезопасить от жестокости и ярости Бодсюзу, Умник, что за слюнтяй такой, явно отравленный современными тенденциями малохольности и странности своего поведения, не может никак решится на все эти ответные меры в её сторону. Ему, видишь ли, нужен повод или какая-нибудь веская причина со стороны Бодсюзу. И уж тогда он её взгреет, так взгреет.

А Бодсюзу, видимо, что-то подобное подозревает за Умником, и это её бесконечно радует и в лице над Умником надсмехает. – Тебе, как и всякому слабаку, нужен повод, чтобы женщину ударить. – Вот такую дерзость бросает в лицо Умнику эта самовольная и беззастенчивая на слова и на собственное бесстыжее по большей части дня поведение Бодсюзу, когда дома нет супруга, сэнсея Якагамы.

На что у Умника, со сжатыми в боль кулаках и перекосившегося в лице от досады на такой стервозный характер Бодсюзу, кого он уже уважал лишь за то, что она мать сэнсеев, нет почти слов, кроме этого последнего аргумента, после которого не приведи его господь к тому, к чему его безумная ярость может привести.

– А вот тут-то ты ошибаешься. – Говорит Умник. – В твоём случае мне не нужен повод, ты сама уже есть повод во всём своём корявом даже по местным традициям красоты лице. – А вот это уже было со стороны Умника ниже ватер линии и крайне обидно чуть ли не до слёз Бодсюзу. Но она сама виновата в том, что довела Умника до столь жестоких и крайних в её сторону слов.

Вот только Бодсюзу так не считает, как и в случае со своим супругом, сэнсеем Якагамой, кто свою страсть к саке оправдывает отсутствием семейного взаимопонимания и счастья, и так по мнению Бодсюзу во всём так себя ведут только с виду сэнсеи, тогда как на самом деле всё не так и стоит пнуть между ног этого самоназванного сэнсея, то от его хладнокровия и бесстрастия не останется ни следа, а одно только слезливое само неуважение. И Бодсюзу, будучи в курсе того знакового инструментария, с помощью которого сразу выявляется настоящий сэнсей, предпринимает в сторону Умника вот такого рода атаку на проверку его духа самурая – на его бусидо, что и есть сам дух самурая, его живое сердце, которое наделяет силой каждый его поступок. При этом надо понимать, что она атакует Умника не на прямую, а со свойственной свободному духу японской женщины иносказательностью, фатальной предсказуемостью и коварством.

– Благородный человек предъявляет требования к себе. Низкий человек – к другим. – Вот такую иносказательность бросает в лицо Умнику эта полная коварства и опасности Бодсюзу.

И у Умника появляются законные требования к Бодсюзу, пояснить свои слова и то, что она под ними подразумевает и имеет в виду. И Умник так их и говорит, без всякой этой восточной мудротени, чтобы человека запутать, а затем использовать в своих неблаговидных целях.

– Что всё это значит, Бодсюзу-сан? – спрашивает Умник.

А вот Бодсюзу-сан, совершенно не собирается прислушиваться к голосу разума, и она, несмотря на то, как к ней уважительно и по делу обратился Умник-сан, все эти его дипломатические посылы игнорирует и своим ответом ещё сильнее нагнетает и так уже хуже некуда обстановку. – Для начала то, что ты туп, как пробка от кувшина с саке. – Вот такое оскорбление бросает в лицо Умника Бодсюзу-сан. Из чего совсем не сложно сделать некоторые непреложные выводы насчёт такого остервенения в свою сторону Бодсюзу-сан.

Она, как ещё раз можно понять, не то что не нашла личного и тёплого счастья в объятиях сэнсея Якагамы, а он её сердце заморозил своей чёрствостью и равнодушием по отношению к ней, оставляя её переживать за него и замерзать одну в холодной квартире на Акинаве-стрит, разделяя себя и свою весёлость с залётными гейшами, и так сказать, через своё паскудное отношение к ней перекосил весь её разум и здравомыслие в сторону обвинения всего белого света в своей боли и неудачах на личном фронте.

И теперь она на весь белый свет смотрела через призму падлы сэнсея Якагамы, где она вместо того, чтобы разумно и обстоятельно во всём винить его, взяла себе за манеру во всём винить всякие стечения обстоятельств, олицетворением которых и выступают первые ей встречные люди, которые знать не знают подлеца сэнсея Якагаму, а Бодсюзу-сан уже их записала, как минимум в собутыльники сэнсея Якагамы: Всё вы одним саке мазаны, лёжа в канаве.

– Я, если хотите знать. – Со всей непреложной истиной и твёрдостью в голосе ответно вот это говорит Умник-сан. – Знать не знаю в чём держат саке и затем его разливают. О чём, как вы сами сейчас утрируя меня этими познаниями, преотлично осведомлены. И, пожалуй, не только теоретически, но и практически. Что, часто заливаете за воротник? – на этом своём вопросе Умник-сан делает неожиданный и странный выпад рукой к своему горлу, где он бьёт по нему открытым указательным пальцем и как бы фиксирует на этом своём действии внимание Бодсюзу-сан.

И сейчас отчётливо и ясно было сейчас доведено и донесено до её никчёмного против самурайского ума, что если она ещё будет тут пытаться из себя строить самостоятельную и волевую япону ж твою мать, то Умник-сан, как представитель гордого и только не в этом с ней случае великодушного самурайского сословия, не будет больше препятствовать неизбежности – не сношения с плеча ударом катаны её головы. Чего она всё это время их знакомства добивается и всё не может уняться, сколько бы убедительных и примирительных слов в её сторону не тратил, надо уже теперь признаться, великий мастер самурайского духа – бушидо, и меча мастера Хондзё Масамунэ, ронин Минамото.

А вот мать твоя женщина Бодсюзу-сан и отец её мужчина, и может даже видный и самурайского предела отваги и разума, так и не поймёт ронина Минамото, кем был Умник-сан, а она его понимает критически и по воле своего женского неблагоразумия, которое не может ей нашептать ничего разумного, а одну только глупость и похабщину при других, более остервенелых случаях.

И она увидела в этом знаке Умника для себя и для своего вздорного характера и головы, не просто угрозу, а прямолинейную угрозу для отсечения, и Бодсюзу-сан прямо, как с цепи сорвалась, начав выкрикивать в сторону Умника ниже ватер линии, цепляющие его как мужчину оскорбления, где медицинские термины и показания альтернативного его мышления, как микадо, были самыми для него мягкими.

На что Умник-сан посмотрит и смотрит с полным безразличием и хладнокровием, – он знает, чего стоит слово японы тётки, особенно во взбешённом состоянии, – а вот ронин Минамото, первое его я, в отличие от своего аватара, Умника-сана, как бы это сказать помягче и результативней для его умственной составляющей, в общем, считает, что слово самурая и ронина его ответвления не в самую худшую сторону по нравственным характеристикам, а по владению мечом то всяко лучше, непререкаемо и не обсуждается, в частности теми, чей быт и мирная жизнь защищается этим словом. И ронин Минамото не может не быть обескуражен вот такой истеричной и безалаберной с любой точки зрения выходкой в свою сторону со стороны Бодсюзу-сан, по какому-то допущению своего первобытного разума решавшая, что её слово имеет тут значение и поди что центральное.

Что не так совершенно, и ронин Минамото сейчас ей это, нет, не объяснит, – со стервозными и истеричными бабами разговоры не ведутся, это принципиальный вопрос и как показывает практика, без толку, – а поставит на своё место эту Бодсюзу-сан, ценности слов не знающей и ими пренебрегающей. И ронин Минамото, налившись крайней бледностью в лице (так самураи выражают особую озабоченность о людях пустяшных и кто им не нравится), чтобы значит, Бодсюзу-сан его с первого слова поняла и как знак этого понимания заткнулась, рывком из себя озвучивает следующее:

– Бодсюзу-сан! Сицурэй дэс га, мо: ити-до иттэ кудасаи.¹⁷

И как по застывшему в одном немигающем положении виду Бодсюзу-сан понимается, то она сейчас находилась на верном пути к пониманию своего недостойного и безответственного поведения. Но проблеска разума Бодсюзу-сан хватило лишь на мгновение взмаха крыла бабочки, и она, набравшись сил с помощью глубокого вздоха, снова взялась за своё – за убеждение ронина Минамото в том, что его суждение о скверном нраве баб не имеет для себя исключений. И Бодсюзу-сан не понимает вежливого и наполненного крупицами здравомыслия языка самурая. А раз так и она продолжает портить тут воздух своими грязными ругательствами, то ронин Минамото не имеет права себя замалчивать, игнорируя своим хладнокровием это попустительство поведения со стороны Бодсюзу-сан, и он обязан-таки замолчать Бодсюзу-сан и прямо немедленно.

– Если ты, Бодсюзу-сан, сейчас же не заткнёшься, я тебе вот этим кулаком помогу это сделать. – Вот такое заявление делается со стороны Умника-сана, кто используется ронином Минамото в самых сложных для себя случаях (пачкать руки самурая он не хочет).

И Бодсюзу-сан вновь на мгновение приведена в чувства. Но только на мгновение, где за этим следует её вызов Умнику. – А вот и скажу. И говорю! – С такой брезгливой неприязнью посмотрела на Умника Бодсюзу-сан сейчас, что у того руки самовольно сжались в кулаки и он даже рефлексивно дёрнулся в её сторону, чтобы, конечно, только попугать эту самонадеянность в лице Бодсюзу-сан.

И только Умник-сан всё это в себе невольно продемонстрировал, как со стороны Бодсюзу-сан следует немедленная реакция – она бросает взгляд на одного из её нарциссов, кто не сводит своего взгляда с неё и имеет в виду всю складывающую вокруг себя ситуацию, затем с ним, как понял Умник, быстро перемигивается, и чтобы значит, сразу ему (Умнику) голову задурить и подбить на что-то от себя неожидаемое, начинает наклонять с вытяжкой свою голову в сторону одного из нарциссов. Что само по себе захватывает всё внимание Умника, и забывшего о своём нападении на Бодсюзу-сан, и он начинает осознавать своей головой, что она вслед за головой Бодсюзу-сан начинает в сторону наклоняться, а точнее начинает подгибаться под волю Бодсюзу-сан, решившей его таким гипнотическим, основанным на стадном чувстве, образом нагнуть.

Умник-сан, естественно, делает попытку выбраться из такого своего положения подчинения Бодсюзу-сан. Но у него ничего из этого не получается. И не получится, как ему даёт понять Бодсюзу-сан, с насмешкой на него посмотревшей. После чего она переводит взгляд на нарцисса, и своим кивком как бы даёт ему отмашку для своих действий в сторону Умника.

Умник, естественно, хотел бы посмотреть, что этот самовлюблённый сопляк ему может противопоставить. Правда, совсем не так, как это в тот же момент произошло с ним, выгнув во всём теле вслед за ложкой в руках нарцисса в удивительный трапециевидный изгиб. В этой невозможно неудобной и странной позиции, без своего, по всем статьям должного падения, Умник фиксируется и как им понимается, не для того, чтобы он собой в очередной раз восхитился (вот как я могу), а для того, чтобы он осознал свою никчёмность и песчиннятость перед вселенским разумом и его идейными продолжателями, в данном случае нарциссами, кто возвёл себя в такой ранг понимания.

И как сейчас из своего выгнутого положения Умник видит, то его физическое положение в пространстве полностью тождественно тому, во что вошла в своём изгибе ложка в руках нарцисса. Но не это сейчас главное, что замечает Умник. А он начинает прямо всем своим телом чувствовать, что его тело начинает обратный отсчёт в деле своего изгиба, который идёт в полном соответствии с выворачиванием ложки в руках нарцисса. И куда, и в какую сторону начинает нагибаться черпак ложки, то туда и он послушно начинает изворачиваться, как бы он не пытался противостоять этому своему верчению.

На что с огромным удовольствием и насмешкой смотрит Бодсюзу-сан, и как без того, чтобы не использовать это своё выигрышное положение. – Ну и что теперь ты скажешь, сукин-сан. – С вот такой поддёвкой и насмешкой обращается Бодсюзу-сан к Умнику.

А у Умника, и так голова идёт кругом от такого своего верчения по кругу вслед за ложкой нарцисса, так что от него разумного ответа вряд ли стоит ожидать. Да и не такой он сейчас дурак, чтобы усугублять своё, итак не самое простое положение каким-нибудь пустым себя храбрением, или невоздержанным словом. На которое тут же последует ответная реакция со стороны нарцисса, кто обязательно загнёт его в такую конструкционную модель, что ему потом будет даже перед собой стыдно, когда он будет припоминать и не понимать, что это тогда такое было и разве так можно.

При этом и молчать Умник считает не самым разумным поведением. Эта Бодсюзу-сан обязательно прикопается к этому его молчанию, заявив, что она прекрасно осведомлена о том, что люди думают в таких неприличных для себя положениях, и ему, Умнику, прежде всего должно быть стыдно за такие пошлые подробности, которые он себе позволяет отпускать в её адрес. Ну а чтобы он больше так неоправданно негативно не думал в её сторону, то тебе, гад, придётся ещё не так изогнуться и повертеться.

– Всё осознал, не буду врать, не скажу. – Говорит Умник. – Но как мне думается, то для продолжения нашего разговора в конструктивном ключе, было бы логичней и лучше, если бы вы вернули всё на место.

– Вот как. – С долей удивления говорит Бодсюзу-сан, посмотрев внимательно на Умника. – А ты этого точно хочешь? – спрашивает она.

А Умник, видимо по той лишь причине, что он в голове закружился, без всякой осторожности воспринял этот её вопрос, и со всей свойственной себе и в самое обычное время беспечностью и простотой, даёт ответ согласия.

– Ну тогда ладно. – Говорит Бодсюзу-сан, бросая взгляд на нарцисса. Тот ничего не имеет против того, чтобы вернуть свою ложку в прежнее положение, куда вслед за ней возвращается и Умник, выпрямляясь. Но только он собрался себя протянуть в теле, как Бодсюзу-сан со всей резкостью хлопает в свои ладоши, и… И Умник без всякого со своей стороны подтягивания прямо вбивается в свою шпагатную раскоряку. И чёрт вас всех и меня прежде всего побрал, ничего кроме вот такой вымученности в своём лице противопоставить этому своему положению не может.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Добрый вечер (яп.)

Вернуться

2

Меня зовут, Затойчи. (яп.)

Вернуться

3

Здравствуйте, как поживаете? (яп.)

Вернуться

4

Можно вас спросить? (яп.)

Вернуться

5

Официант (яп.)

Вернуться

6

Девушка (яп.)

Вернуться

7

Как вас зовут? (яп.)

Вернуться

8

Извините, что заставил вас ждать! (яп.)

Вернуться

9

Рукопожатие (яп.)

Вернуться

10

Прошу прощения? (яп.)

Вернуться

11

Извините (яп.)

Вернуться

12

Не за что. (яп.)

Вернуться

13

Стоп. (яп.)

Вернуться

14

Вызовите полицию! (яп.)

Вернуться

15

Извините, повторите пожалуйста ещё. (яп.)

Вернуться

16

Кто? (яп.)

Вернуться

17

Извините, повторите, пожалуйста, ещё раз (яп.).

Вернуться