Журнал «Юность» № 01/2020

© С. Красаускас. 1962 г.

На 1-й странице обложки рисунок Арины Обух На 2, 3, 4-й страницах обложки работы Марии Титовой

Новый год

Дмитрий Воденников

поэт, прозаик и эссеист. Родился в 1968 году в Москве. Окончил филологический факультет Московского государственного педагогического института.

В 2007 году в рамках фестиваля «Территория» избран королем поэтов.

Был автором и ведущим программ о литературе на «Радио России» и радио «Культура»: «Записки неофита» «Своя колокольня» «Свободный вход», «Воскресная лапша», «Поэтический минимум». Автор множества книг стихов и прозы.

Мы очень хрупкие

Недавно узнал, что есть и такая фобия (господи, сколько же их: я, например, не могу смотреть на углы): фобия запястий. Люди не могут смотреть на свои запястья. То есть ни браслета ни надеть, ни пульс измерить. Даже прикосновения к нему не выносят: руку отдергивают, убирают.

Им кажется, что там у них движется кровь, там сосуды и сухожилия – все это вызывает у людей дрожь. Даже печатая, они следят, чтобы запястье не коснулось края стола.

Один из таких людей пишет в 2010 году (я нашел это в Сети, в забытом богом ЖЖ, оказывается, было даже такое англоязычное сообщество «Гаптофобия»): «Когда я был моложе, в мою школу пришел волонтер из ближайшего природного центра. Он принес коготь орла. Зачем-то он стал тянуть сухожилие из птичьего запястья, чтобы открыть и закрыть коготь». И вот тогда один школьник испытал страх.

Дальше уже выросший мальчик рассказывает: «После этого я не могу смотреть на свое запястье. Да, у меня мягкая форма фобии, но пульс я измерить не могу. Если кто-то меня схватит за руку, я не испугаюсь, но если они погладят меня там, я отдерну руку».

О боже, восклицает он потом, думать о том, как мои запястья двигаются, когда я все это печатаю, не очень приятно.

Мы очень хрупкие.

Хрупкие, как новогодние игрушки.

В идеале нас и достать из коробки можно только раз в году. Чтоб мы посияли на елке – и потом опять в темную картонку, в мягкую вату, дожить до следующего Рождества.

И никто не сфотографирует нас там неудачно.

Это еще одна фобия современного человека.

Оказывается, есть страх и неудачных фотографий.

С длинными носами, некрасиво запрокинутой головой, с двойным подбородком. Есть люди, которым нельзя давать в руки фотоаппарат, но теперь, когда у всех в руках айфоны, бедные фотофобы обречены.

В декабре я выложил в ФЕ сделанное в 1957 году фото Роджера Мэйни, на котором мальчик упускает свой футбольный мяч.

Этот мальчик с искаженным лицом похож на маленького Пола Маккартни. И пусть Маккартни в 1957 году было уже пятнадцать лет, а мальчик с мячом значительно младше. Но фотография сделана, и призрачный Маккартни уже пойман в ловушку снимка.

(«Убери меня в темный и тесный альбом. Сохрани меня до Рождества».)

Одна девушка написала тогда в комментариях: «Интересно, что когда он увидел эту фотографию, то наверняка был возмущен, что в такой момент неопределенный, с таким неловким лицом. Детские и особенно подростковые фотографии начинают нравиться со временем. Вообще я заметила, что любая твоя фотография через 15 лет после съемки максимум начинает казаться удачной».

Мы очень хрупкие.

Хрупкие, как новогодние игрушки. В идеале нас и достать из коробки можно только раз в году. Чтобы посияли на елке – и потом опять в темную картонку, в мягкую вату.

Мы елочные хрупкие игрушки, у нас гаптофобия, мы не переносим прикосновений, но пройдут годы – и мы вдруг поймем, что наши неудачные молодые фотографии не были уж такими неудачными.

Как и вся наша жизнь.

Придет старость, расставит книги по алфавиту, приведет в порядок не только фотографии, но и негативы, покачает головой: как мало осталось от самых даровитых, пожмет плечами: а ведь не скажешь, что были нерадивы, плотнее в платок закутается: неужели звание любимого может достаться любому?

Беззубо осклабится: надо же, как похорошели фотографии, казавшиеся неудачными, не доставшиеся альбому!

Вера Павлова

Я очень люблю одну историю из жизни Ксении Некрасовой. Жила-была такая советская полуюродивая поэтесса, все ее знают.

Одевалась она странно, странно себя вела, говорила темно и опять-таки странно, писала странные стихи: верлибры. Но как-то терпело ее время, как и ее стихи, похожие на детские рисунки. Даже то, что она, когда в эвакуации тяжело заболел ее муж, отправилась осенью 1942-го искать русский храм, чтобы умереть на его пороге и быть похороненной по православному обряду, время и власти как-то стерпели.

Говорят, ближайший действующий русский храм находился тогда в Ташкенте. И дорогу в двести километров она вроде бы преодолела пешком. Не знаю, может, и врут. Но дело не в этом. Мы о Новом годе, о старом чуде.

Однажды в более спокойные уже времена в редакции «Нового мира» встретились две поэтессы. Она, Ксения Некрасова, и Маргарита Алигер. Ну как встретились? Алигер Некрасову сперва даже не заметила.

В редакции «Нового мира» Маргарите Алигер показали верстку новых стихотворений Некрасовой. И стихи эти Маргарите Иосифовне очень понравились. Она сказала об этом редактору, сказала вслух, восхитилась удачей. Но когда ей предложили то же самое сказать самому автору, Алигер отказалась.

«Это совсем разное: стихи и их автор, – сказала она. – Я с ней общаться не умею. Не получается как-то. Все-таки она идиотка!»

Алигер потом это описывает, извиняясь: «Я назвала ее тем прекрасным словом из романа Достоевского, словом, которое теперь затерли, снизили, огрубили».

Но факт остается фактом. Алигер назвала Некрасову идиоткой. А Ксения Некрасова была рядом и все слышала.

Когда Алигер бросилась извиняться и чуть даже не поцеловала Некрасовой руку, Некрасова вдруг сказала, улыбаясь, громко и отчетливо: «Спасибо вам. Спасибо, что вы так хорошо говорили о моих стихах».

…Мы похожи на новогодние, рождественские елочные игрушки, мы очень хрупкие. У нас хорошие стихи, но общаться с нами нельзя: у нас гаптофобия.

Нас запрут в тесный темный журнал, и мы, свернувшись калачиком, отдохнем.

Но однажды кто-то приоткроет крышку – и на нас хлынет свет и чье-то лицо.

Лицо будет большое, а свет – огромным.

Господи, скажем мы, не трогай нас за запястье. Ведь скоро Новый год. Скоро Рождество.

Арина Обух

Родилась в 1995 году в Санкт-Петербурге.

Выпускница Художественно-промышленной академии имени А.Л. Штиглица, художник-график.

Член Союза писателей Санкт-Петербурга.

Лауреат Международного Волошинского конкурса в номинации «Малая проза», Национальной премии для молодых авторов «Русские рифмы. Русское слово», Молодежной премии правительства Санкт-Петербурга в области художественного творчества, премии журнала «Знамя», общероссийского конкурса «Молодые писатели России. XXI век».

Участник Всероссийского молодежного образовательного форума «Таврида». Участник Форума молодых писателей России и зарубежья.

Автор книг «Выгуливание молодого вина», «Муха имени Штиглица».

Дед Мороз есть!

– А Деда Мороза звали дядя Павлик!

– С чего ты взяла, малыш?! – испугалась мама, виновница новогодней импровизации в гостях.

– А Владик спросил его: «Это вы, дядя Павлик?»

– Тебе послышалось, наверное, милая!..

– Нет, не послышалось. И вообще Дед Мороз мне понравился: на папу похож.

– Да? Не заметила.

– И звали его как папу – Павлик. Молодец, красивое имя.

«Вот засада!» – подумала мама. И быстренько вытащила из сумки флаеры с приглашением на новогодний праздник в магазин «Детский мир».

– Так. Идем участвовать в розыгрыше. И если мы выиграем путевку в Данию…

– А что такое Дания?

– Дания – это страна сказок Христиана Андерсена. Так вот, если мы выиграем путевку в Данию, тогда…

– И что тогда? – поинтересовался папа.

– Тогда – да: Дед Мороз есть!

– Ага, получите еще одну прививку от жизни.

В магазине «Детский мир» собрались дети, которые хотели праздника, и мамы, которые хотели в Данию. Все с волнением ждали викторины. И вот в центр зала вышла женщина-шар.

Ее первый вопрос был с интригой:

– Дети, какова общая площадь всей сети магазинов «Детский мир»?

Соискатели оторопели. И в этом состоянии держались стойко.

Второй вопрос женщины-шара тоже был сказочный:

– Каков общий товарооборот сети магазинов «Детский мир»?

Молчание было ей ответом.

– Мамочка, так мы не поедем в Данию?

– А мы?..

– Не реви!.. И ты не реви!..

Та-а-ак. Кто тут главный? Где эти устроители, так сказать, праздника?!

И все мамочки мгновенно превратились в одно животрепещущее негодующее темное облако – разразился гром.

– Это вы устроители праздника?

– А в чем дело, дамы?

– Нет, ну разориться на килограмм самых дешевых конфет вы могли?! Чтобы дети не ревели? Им же праздник обещали!

– А это не к нам.

– А к кому? Кто тут главный?

– Он в отъезде.

– В отъезде? В Дании, небось? Тогда будьте любезны, передайте ему в Данию, что он – сволочь.

– Мамочка, а что такое «сволочь»?

– Слово древнерусское. Это тот, кто волочит, сволакивает, ну, тащит что-нибудь. Конфеты, например.

– И путевки.

Значит, никто не поедет в Данию, грустно подумали дети. Хотя «Дания» было такое же непонятное слово, как и «сволочь».

– Да куплю я, куплю вам путевку в Данию! – улыбнулся папа. – Не ревите.

– Да не в путевке дело, а в празднике. Хоть бы конфет купили детям.

– И конфеты куплю, не плачьте.

Ну и славно. Папа все купит. Хороший конец.

– Значит, Деда Мороза на свете нет? – спросило дитя.

Мама вытерла слезы и твердо ответила:

– Дед Мороз есть. И зовут его дядя Павлик.

Екатерина Петрикова

Окончила магистратуру филологического факультета Казахского национального университета имени аль-Фараби (г. Алма-Ата) в 2008 году. Работает литературным редактором, репетитором русского и английского языков, копирайтером, переводчиком. Принимала участие в семинарах Михаила Бахнова, Валерия Воскобойникова, Марины Бородицкой, Галины Юзефович.

Участник лаборатории литературного перевода и Открытой литературной школы (г. Алма-Ата).

Принимала участие в 19-м Международном форуме молодых писателей России и стран СНГ в Ульяновске (2019).

Розы
Новогодний рассказ

Зимним утром город долго ленился, медленно выползал из постели, тянулся, копошился, кряхтя, как двухсотлетний старик. Потом вдруг что-то жахнуло, ухнуло, вскрикнуло: скоро, скоро Новый год! И началась предпраздничная суматоха. Мчались по своим срочным делам автомобилисты, автобусы устраивали между собой гонки, опасно накреняясь на поворотах. Но пассажиры сами торопились, поэтому никто не роптал. С ума сошли светофоры, и на перекрестки вышли сонные, хмурые регулировщики.

Среди всей этой кутерьмы и шума по улице осторожно, чтобы не поскользнуться, шла сухонькая старушка и тащила за собой клетчатую сумку на колесиках. В сумке был аккуратно уложен и укрыт шалью (от мороза) фикус.

– Уж прости меня, родненький. Рбстила я тебя, рбстила. Да вот, сказали, что за тебя мне денюжку дадут. Уж прости! Сказали: пенсию поднимут. Подняли, но и продукты тоже… дорогие…

Остановившись на светофоре, бабушка подняла голову, всматриваясь в белое небо. Начинался снегопад – мягкий, волнующий, такой, как будто кто-то там, наверху, опрокинул мешок с перьями, и они, прежде чем упасть на землю, водят хороводы, играют в догонялки и нашептывают прохожим, что чудо можно увидеть на каждом шагу.

Мария осторожно потерла шею: она затекла и болела. Чайник вскипел. Женщина налила в большую напольную вазу кипятка, опустила в него букет хризантем, через пару секунд вытащила и принялась аккуратно срезать кончики стебельков, а закончив, поставила цветы в свежую воду. Зазвонил телефон.

– Алло! Да, готов букетик, отвезем, как дого-ва… Конечно, я сегодня допоздна, приезжайте, как сможете.

Алло! Вась, те клиенты, что букет с коричневыми орхидеями заказывали, сказали, что вечером сами за ним заедут. Ты сейчас за губкой съезди лучше, она нам понадобится. И, знаешь, я с поставщиками поругалась. Партию роз привезли – все подгнившие, осыпаются, не стоят никак – куда их? Ну да, придется с ними что-то придумывать. Спасибо, дорогой, пока.

Она положила трубку и потянулась за пятилитровой бадьей с водой: в чайничек новой воды налить, для новой порции кипятка. Цветов много, чайник один, еще и розочки спасать. Крутиться надо шустрее: у помощницы сын с ангиной, температурит… Вася говорит: уволь ты ее. А как уволить? Понятно же, что ребенок. Сама своего вырастила, помнит, каково это, когда дите болеет, зовет: «Мама!» И на работу надо, а у тебя никого нет, кому бы его оставить, ну совсем никого! Нет, Мария все понимает.

Женщина принялась нарезать папиросную бумагу ровными прямоугольниками. Руки работают, а в голове мысли проносятся, воспоминания. Это сейчас она просто Мария. А раньше была – Мария Аркадьевна. Учительница русского языка и литературы. Мама, царство ей небесное, болела долго, лекарства нужны были, сын подрастал. Старого да малого разве поднимешь на учительскую зарплату? Уволилась. Много лет ездила помогать подруге на другой конец города, чтобы никто из соседей не узнал. Стыдно было. А потом как-то прошел он, стыд этот. Она ж не ворует, в конце концов. Сама трудится. Недавно открыла свой киоск, кредиты взяла. Вася, хоть и строит из себя большого начальника, а ей помогает. Вместе в пять утра встают, и начинается: цветы, цветы. Вся жизнь в цветах.

Звякнул колокольчик над дверью. Мария оторвалась от роз, распрямила задеревеневшую спину.

– Вам чего, бабушка? – И добавила с сомнением: – Букетик хотите? Есть недорогие, я с еловыми шишками композицию вполцены отдам.

– Деточка, я… это… фикус принесла! Мне сказали, у вас фикусы принимают. Вот, смотри, деточка. Я его с любовью ро́стила, он у меня ничем не болел, прикормку делала, смотри, какой зелененький, красивый…

Старушка засуетилась, осторожно вынимая фикус из сумки. Старческие руки с трудом подняли его, показывая на свету, и Мария поспешила освободить пожилую женщину от ноши:

– Давайте я возьму…

– Будете брать?

Мария вздохнула. Денег – впритык, цветов закупили много, да вот эти розы несчастные… Еще неизвестно, а вдруг по нулям, а то и в минус все пойдет.

– Мы, бабушка, цветами в горшках не торгуем. Это там дальше место есть, у перекупщиков, туда все и ходят.

«Старики в основном», – подумала Мария. Действительно, перекупщики дают старикам сущие копейки за комнатные цветы, а потом пересаживают их в красивый горшок, да и в пять-десять раз дороже выставляют в другом магазине.

– А за сколько вы продать хотите?

– Деточка, да я не знаю. Праздник же, пенсия ушла туды, сюды. Хочется что-нибудь на стол поставить. То есть ставить я не буду, но куплю на случай: а вдруг приедут?

– Дети?

– Ага, они. И внучата. Большие уже! Звонил старшой внучок, говорит: скоро прабабкой станешь. Нянчиться, говорит, будешь. Приедет, что ль? Сердце чует. Вот и думаю: продам-ка я фикус. Хоть небольшая, да денюжка будет… Ну… Пять? Хотя не знаю, если много, то и поменьше возьму… Пойду-ка я… Отвлекаю…

– Возьмите, бабушка, десятку, – вырвалось у Марии. – Вам перекупщик столько не даст.

– Ох! Десятку! Много даешь, дочка. Но ты не торгуешь ведь?

– Домой возьму.

– Ох, деточка, спасибо тебе! Как величать-то?

– Мария.

– А по батюшке?

– Аркадьевна.

– Спасибо, Мария Аркадьевна, с Новым годом тебя!

Старушка, стараясь не хлопнуть дверью, вышла на улицу.

– Спасибо, деточка, спасибо! – пробормотала она и засеменила в сторону супермаркета.

И по-прежнему люди торопились перед Новым годом устроить свою жизнь, чтобы под бой курантов сказать себе: «Этот год прошел замечательно!» Загадать счастье и любовь.

А снег падал и падал.

Максим Шикалёв

Родился в Казани в 1970 году. Окончил Казанский химико-технологический институт. Выпускник Высших литературных курсов при Литературном институте имени А. М. Горького (мастерская писателя Е.А. Попова).

Номинант общероссийской литературной премии «Дальний Восток» имени В. Н. Арсеньева. Пишет прозу более пятнадцати лет. Живет и работает в Москве.

Сервант

Время окончательно замерло, как только я прошел через пустой зимний двор вдоль хрущевки под застывшими от мороза ветками деревьев. Открыл вечно хлопающую дверь крайнего подъезда, который обдал меня вонючим паром. Поднялся по лестнице мимо обшарпанных синих стен на пятый этаж. Повозился с хитрым замком в обшитой деревянной рейкой двери и вошел в бабушкину квартиру.

Наследство. Когда бабушка ушла, здесь побывало много разных людей, из родственников – я, наверное, последний. Скоро придет риелтор, и тесная «двушка» окончательно станет частью моего прошлого.

Тусклый свет сороковаттки, висящей внутри загаженного мухами когда-то белого абажура. Тишина. Круглые часы по-прежнему висят на стене. Их долго не заводили. Тонкая трещина над цифрой пять. Давным-давно они упали на пол, и выпуклое стекло отскочило, колесом укатившись на хромированной оправе по коридору в комнату. Их собрали и бережно повесили обратно. Стоят. Большая стрелка застыла ровно под трещиной.

Гостиная. Люстру можно не включать. Уличный свет, с трудом проникая через застекленный балкон, вычерчивает ковер на полу, мебель и стены, завешенные картинами. Уже тридцать лет все на тех же местах.

Кресло. Жесткое, как и раньше. Не стало мягче. Вздыхает, когда на него садишься.

Сервант у стены…

Отличный советский сервант. Гордость прежних хозяев. Высокий комод на ножках с установленной на нем застекленной секцией с полками. Сейчас, в неосвещенной комнате, он похож на здание в стиле конструктивизма. Раньше это было самое интересное место в квартире. Там, за раздвижными прозрачными дверцами, лежали сокровища.

В серванте были не только посуда и хрусталь. Там стояла на своем хвосте синяя, устремленная пастью вверх, бутылка-акула с акулятами-рюмками. Застывший в танце кордебалет изящных балерин – статуэток из фарфора. Бабушкины «французские» духи. Разные миниатюрные бутылочки с алкоголем.

Попавший в квартиру новым и пустым, сервант постепенно старел, десятилетиями наполняясь разным и интересным. Слева было много сувениров, купленных в поездках. А в правом углу полки было самое удивительное. Там на тарелочке лежал коричневый ежик с большими белыми шипами, гриб с розовой шляпкой и красное яблоко. Это было кулинарное чудо, созданное бабушкиным знакомым-поваром. Всю эту чудесную компанию хотелось съесть или хотя бы потрогать. Делать этого было нельзя, и печенье медленно, не теряя внешнего вида, высыхало за стеклом, год за годом твердея.

Сервант поблескивал в полумраке. А что же там сейчас? Я не заглядывал в него столько лет…

Отвыкшее от гостей кресло с облегчением скрипнуло. Деревянный пол слегка задышал под паласом от тяжести шагов, отчего сервант стал мягко позвякивать приоткрытыми стеклами в такт.

Увы, на его пустых полках остались лишь круги от ваз и статуэток. Только в правом углу, на том же месте, но уже без блюдца, лежал в одиночестве брошенный ежик, потерявший пару сахарных иголок.

* * *

– Мам, а почему Новый год ночью? – спросил мальчик.

– Потому, что он наступает ровно посередине ночи.

– Вот хоть бы раз посмотреть, как это…

– Там нечего смотреть. Ничего не заметишь. Просто люди так решили, что в полночь меняется год, – сказала мама, собирая с пола игрушки. – Опять все разбросал…

– А что еще бывает в Новый год?

– Можно желание загадать. Налить шампанского, загадать и сделать глоток.

– А мне и шампанского вашего нельзя, и спать надо!..

– Вот вырастешь, тоже будешь…

– Желание загадывать?

– Да. Потому что в Новый год, ночью, это можно только взрослым, а вам, детям, только перед сном, – сказала мама и погладила мальчика по голове. – Когда отмечать будем, у бабушки дома загадаешь.

– Ладно. У меня даже желание есть.

– Не говори, а то не сбудется. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мам.

Мама поправила одеяло и выключила свет.

«Хочу такого же ежика, как у бабули в серванте», – засыпая, подумал мальчик.

– Мам, вранье этот Новый год.

Мальчик тонкими линиями растягивал на клеенчатой скатерти лужицу пролитого чая.

– Почему, сынок?

– Я загадал желание, а оно не сбылось. Они вообще сбываются?

– Чудеса, сынок, – вещь необычная и редкая. Ты уже первоклассник и должен понимать, что верить в них можно, но сильно надеяться не стоит. Что пожелал-то?

Мама достала из тумбочки чистое полотенце и стала протирать тарелки, аккуратно складывая их в шкаф над раковиной.

– Сама сказала, что говорить нельзя.

– Ах да, конечно, – с тряпкой в руке она подошла к обеденному столу. – Вот что…

– Что?

– Желания загадывать – это хорошо, но, может, попробуешь сам чего-то добиться?

– Как это?

– Уж не знаю, что ты там загадал, но если ты хочешь чего-то достичь, подумай, как это сделать самому. А чудеса – это все так… – И одним движением она вытерла то, что осталось от чайной лужи.

Мальчик задумался.

– Мам, а мы когда снова к бабуле?

– Когда захочешь, тогда и пойдем.

– Давай сегодня.

– Уже поздно, завтра я тебя отведу.

В квартире у бабушки было очень тепло. Поздней осенью дед тщательно проклеивал рамы на окнах, оставляя лишь маленькую форточку. После он собирал блестящую искусственную елку, которую ставил на полированный журнальный стол. Мальчику нравилось здесь бывать. Уютно и нескучно. С дедом они играли в шахматы. С бабушкой резались в карты, нехитрым способом определяя, кто из них станет «дураком». Постоянно пили чай с конфетами или с бабушкиным безе. Иногда бабушка ставила рядом с сервантом стул. Мальчик забирался на него, и они подолгу рассматривали каждую вещицу, стоящую на полках.

– А из чего сделан ежик? – спросил мальчик, когда они, в очередной раз перебрав сувениры, дошли до тарелки с пирожными.

– Из теста.

– А иголки?

– Из марципана.

– А кто его сделал?

– Наш друг-кондитер из заводской столовой. Когда я еще работала, он их испек всем женщинам в отделе на Восьмое марта.

– Ежик, наверное, вкусный, и яблоко тоже.

– Нет, мы его есть не будем. Пусть стоит здесь как сувенир.

Бабушка достала тарелку из серванта.

– Вот, посмотри поближе.

– Можно потрогать?

– Не стоит, он хрупкий.

– А ты можешь мне испечь такого же?

– Я не справлюсь, это сложно.

– А твой друг?

– Он уже давно на пенсии, – бабушка посмотрела на деда. – Ты не знаешь, он еще что-то делает?

Дед помотал головой.

– Вряд ли…

Тарелка вернулась на полку.

– Пойдем пить чай.

Мальчик спрыгнул со стула, и они пошли на кухню, где втроем провели остаток вечера. Бабушка рассказала мальчику, что как раз сегодня ночью сочельник, а завтра будет праздник, который называется Рождество, и то, что его раньше отмечали все, а сейчас это не принято. И все же до сих пор в эту ночь многие люди ждут чуда. Но чудеса сами не приходят, поэтому обязательно надо загадывать желание. Порой они сбываются.

– А кто все эти желания исполняет?

Бабушка задумалась.

– Дед Мороз, – за нее ответил дедушка.

Мальчик почти уснул, когда в соседней спальне затихли голоса. Из прихожей доносилось тиканье часов, которое заглушил включившийся на кухне компрессор холодильника. Он хотел было встать, но решил еще подождать немного. Время шло. Глаза закрывались сами собой, и он встряхивал головой, отгоняя сон. Холодильник перестал шуметь, теперь только часы с грохотом отсчитывали секунды в тишине квартиры. Когда на кухне опять зашумит, можно будет попробовать встать. Чтобы не уснуть, он пытался рассмотреть в темноте картины, висевшие над столом на стене напротив. Видно было плохо, но мальчик знал, что на большой изображены сосны, а на картине поменьше – пруд с камышами. Мальчик же представлял себе лес. Там, среди высоких деревьев, в траве, живут ежики, которые собирают грибы, яблоки и относят их домой, чтобы делать запасы на зиму.

Снова затарахтел холодильник. Мальчик встал с дивана, выдвинул стул из-за стола и, наклонив его спинку к себе, медленно поволок в сторону серванта. Ножки неслышно скользили по ковру, оставляя длинные следы на ворсе.

Тяжелое стекло серванта туго поддалось и сдвинулось вправо. Мальчик взял гриб. Ножка на ощупь оказалась твердая, как камень. Шляпка сладко пахла ванилью. Он лизнул острый край гриба и немного откусил. Высохшая шляпка поддалась не сразу. Отломившийся кусочек оказался совсем не вкусным, а шляпка неожиданно отскочила от ножки и упала на край серванта, выстрелив крошками в разные стороны.

Мальчик замер. Никто не проснулся. В страхе он собрал то, что осталось от гриба, сложил все рядом с ежиком и задвинул стекло.

«Что же теперь будет?» – думал он, лежа под одеялом.

Засыпая, мальчик загадал желание. Теперь он очень хотел не только получить ежика, но и чтобы сломанный гриб стал опять целым и невредимым. Он шептал это, пока не уснул.

Яркое утреннее солнце осветило комнату.

– Просыпайся, соня.

Мальчик сразу проснулся. Боясь пошевелиться, он открыл один глаз. У дивана стояла бабушка.

– Вставай и умывайся. Завтракать пора.

Из кухни раздавался запах блинов. Бабушка погладила внука по голове и ушла.

Отбросив одеяло в сторону, он вскочил с дивана и бросился к серванту. Полки были высоко, но снизу было видно, что лежащий с краю тарелки большой гриб цел.

На маленьком кухонном столе стояло овальное блюдо с уложенными горкой блинами. У стены сидел дедушка. Перед ним стояла большая чашка с дымящимся чаем.

– Как спал? – спросил дедушка.

– Хорошо.

Бабушка все еще возилась у плиты.

– Ты нам ничего не хочешь рассказать? – спросила она мальчика, когда подошла к столу с очередной порцией горячих блинов.

– Что?

Дедушка взял ее за локоть.

– Ничего, ничего… – сказала она. – Может, сон видел?

– Сегодня ничего не приснилось, – ответил мальчик.

Закончились зимние каникулы, сменившись на школьные будни. Первый учебный день прошел легко.

– Вообще уроков не задали, – выдохнул мальчик, вбежав в квартиру.

– Стой, снега принес!

Раздевшись и бросив ранец в прихожей, мальчик с ногами залез в стоящее перед телевизором кресло в гостиной. Вставать, чтобы переключить программу, было лень, и он стал рассматривать большую живую елку у окна. Ее макушка красной звездой упиралась в потолок.

Как только в доме появлялась елка, возникало ощущение праздника. В этот раз была куплена пихта, и в комнате стоял замечательный новогодний запах. Мальчику, уже как школьнику, разрешили принять участие в украшении зеленой красавицы стеклянными игрушками. На это ушел почти целый день, и он запомнил каждую из них. Но сегодня под елкой лежало что-то еще.

– Мам, что это? – крикнул он в открытую дверь.

– Где? – Мама зашла в комнату.

– Ну вот же, под елкой!

– Не знаю, этого не было. Давай посмотрим…

Они подошли к елке, и мальчик поднял снизу белую коробку. Из-под картонной крышки знакомо пахнуло ванилью. На дне в мягком гнезде из бумаги лежал ежик, как две капли воды похожий на того, который был в бабушкином серванте.

– Это ежик! – радостно закричал мальчик.

– Действительно, ежик, – сказала мама. – От Деда Мороза, наверное.

– Мне?

– Ну а кому же еще? У нас в доме других детей нет.

– Значит, это правда! Надо позвонить бабуле.

Оставив коробку, он побежал в прихожую, где у зеркала на комоде стоял телефон.

– Слушаю вас, – в трубке раздался знакомый голос.

– Бабуль, это я. Мне Дед Мороз подарил ежика!

– Не может быть!

– Да, такого же, как у тебя.

– Неужели?

Мальчик посмотрел на свое отражение в зеркале.

– Бабуль… Я хочу тебе признаться… Только маме не говори.

– И в чем же?

– Когда вы спали, я залез ночью в сервант и сломал гриб, который лежит рядом с ежиком.

– Быть не может, гриб целехонький, – засмеялась бабушка. – Мы и не заметили.

– Потому что я испугался и загадал, чтобы все стало, как было. И утром он был цел, я сам видел.

Молодец, что сказал мне об этом.

– Еще я попросил себе такого же ежика, и теперь он у меня есть. Значит, ты права, желания исполняются!

– Ой, как хорошо! Вот видишь, главное – это верить и хотеть.

Поговорив еще немного, они попрощались.

Мальчик вернулся в комнату и вынул ежика из коробки.

«Все-таки это не вранье. Я не буду тебя есть», – решил он, разглядывая вылепленную из марципана мордочку.

* * *

На улице с шумом проехала машина. Окинув взглядом комнату, я посмотрел на часы в телефоне. Прошло уже тридцать минут, а покупатели опаздывают. Придут, все уже решено.

Я достал из кармана пальто сверток и развернул его на стеклянной полке.

– Ну что, теперь вам вместе скучно не будет.

Из серванта на меня молча смотрели два одинаковых ежика.

* * *

– Алло?

– Привет, дорогая. Это я.

– Здравствуйте, мама.

– Ну как там наш мечтатель?

– Да уж! Спасибо вам, мама, в порядке. Ежика к себе на полку поставил, есть не стал. Теперь каждый год в исполнение желаний будет верить. Как вы это смогли?

– Ой, не спрашивай. Гриб мы легко склеили. А вот с ежом мучилась два дня. Столько извела всего, и сама извелась.

– Не получалось?

– Вроде бы все по рецепту, но, как у нашего мэтра кулинарии, сразу все не получится. Дед смеялся…

– Если еще раз испечете такое, ребенок сразу догадается.

Бабушка замолчала, обдумывая сказанное.

– Ты права, – сказала она. – Но не думаю, что второй раз меня на такое хватит. Это тебе не безе!

Первый день
Года

– Просыпайся, просыпайся!

Она трясла его за плечи.

– Ну вставай же! Спишь как сурок, а уже восемь вечера.

– Зачем? – выдохнул он новогодним перегаром.

– Что зачем?

– Зачем, говорю, будишь меня? Праздник же.

– Так ты забыл, что у меня завтра день рождения!

Тоже мне – муж.

– А, точно. Да не забыл я. Поздравляю…

– Заранее нельзя.

– Хорошо, ну а сейчас тогда что?

– Давай за продуктами, завтра гости будут.

– Там холодно, магазин далеко. Да и темно уже.

– Не надо было так напиваться! На машине бы поехал.

– Сегодня магазины закрыты, наверное.

– Куда хочешь, туда и иди, но чтобы все купил!

Я тебе тут список приготовила.

Она бросила на кровать лист бумаги.

– Ты прямо как мачеха из сказки…

Не дослушав его, она ушла. Лежащая у кровати собака подняла морду и с сочувствием посмотрела на хозяина. Он снова закрыл глаза.

«Сейчас… Еще немного полежу – минут пять или десять…»

Превозмогая головную боль, он вылез из-под одеяла и медленно начал собираться.

«В такой день хороший хозяин собаку…»

– Без продуктов домой не приходи! – раздался крик из кухни.

С третьей попытки он натянул валенки, влез в пуховик и, нащупав в кармане вязаную шапку, открыл входную дверь. «В регионе наступили аномальные холода, средняя дневная температура будет держаться на отметке…» – донесся из гостиной звук телевизора ему вслед.

На улице действительно стоял мороз. Ближайший супермаркет был в двух километрах. Сокращая расстояние, он пошел через заснеженный парк, оставляя скрипучие следы на нечищеной дорожке. Скоро холод дал о себе знать, и он остановился, хлопая в ладоши в попытке согреть руки. Вокруг не было ни души. Ему стало одиноко и страшно. Неожиданно вдали, среди деревьев, мелькнуло пламя костра.

«Костер в парке?» – удивился он и, подчиняясь необъяснимому любопытству, повернул в направлении огня, застревая в сугробе.

На поляне вокруг большого костра на бревнах молча сидели люди, одетые в тулупы и валенки. В тишине раздавалось лишь потрескивание горящих веток. Мерцающий свет поочередно выхватывал из темноты то их серьезные лица, то меховые шапки.

– Здравствуйте, – нерешительно произнес он.

Один из сидящих повернул голову, поправил густую бороду и басом, нараспев, ответил: «Здравствуй, коли не шутишь».

– Погреться можно?

– Ну, давай, – пригласил бородач. – А ну-ка, Десятый, подвиньтесь.

Все, кто был справа, потеснились, и он занял освободившееся место.

От костра шел жар. Зажатый между Десятым и его соседом, он быстро согрелся.

– А вы кто? – попытался он завязать беседу с незнакомцами, желая отблагодарить за гостеприимство.

– А ты не знаешь? – хрипло сказал Десятый.

– Нет, – ошарашенно ответил он.

Раздался дружный смех.

– Вот видите, Двенадцатый, – донесся громкий голос из темноты, – я вам, как самому старшему, в очередной раз напоминаю: многие нас не знают!

– Вы все же так считаете? – спросил бородатый, делая ударение на слове «так».

– Поддерживаю, – сказал моложавого вида сидящий слева от Двенадцатого. – А скоро и совсем забудут.

– Первый, у вас опять возрастные упаднические настроения! Это уже случилось, – сказал молодому Девятый и достал из глубины своего тулупа напоминающую подтаявший кусок льда бутылку с оленями на этикетке. – Коллеги, может, стоит продолжить?

Послышались одобрительные возгласы.

Ему протянули граненый стакан и налили из бутылки, которая тут же пошла дальше по кругу.

Он залпом осушил стакан. Напиток слегка обжег горло, создав приятное тепло в желудке. Стало хорошо.

– Ну что, бедолага, опохмелился?

– Да, я, а откуда вы?..

Мы всё знаем, – лукаво подмигнул Двенадцатый. – С Новым годом тебя! Все-таки сегодня уже первое янв… То есть первый день года.

– Да кто вы такие?

– Мы – месяцы.

Он замотал головой, пытаясь стряхнуть наваждение.

– Думаешь, мы шутим?

– Те самые?

– Да. Они и есть.

Тут Девятый достал новую бутылку из безразмерного рукава своего тулупа, а он снова протянул свой стакан.

«Интересная мысль», – подумал он, выпил и оглядел сидящих.

Их оказалось двенадцать.

– И тебя мы знаем, и куда ты идешь знаем, – сказал Десятый.

– Подождите, это я сплю, наверное.

– Не спишь.

– Да нет, меня сейчас жена разбудит – и…

– Жена тебя без продуктов домой не пустит, – хохотнул кто-то слева. – Уж мне-то поверь, я женщин хорошо знаю!

Он посмотрел налево. «Похоже, что это Третий. Если про жену, то он прав. Но как все это возможно?!»

– Еще как возможно, – сказал Третий.

«Мысли читают!»

– Ага, читаем, – подтвердил Девятый.

Ему стало не по себе.

– Пора мне, – с испугом сказал он, пытаясь подняться.

– Не спеши, – сказал Первый. – Тебе сегодня повезло.

– В смысле?

– У нас сегодня день особенный! – продолжил за молодого Двенадцатый. – Государство ваше отменило нас с сегодняшнего дня. И решили мы, что напоследок хотя бы одно доброе дело исполним, как когда-то давно. А тут ты. Вот тебе и поможем. Цветы или продукты, какая нам разница.

– Мне?

– Тебе, конечно. Магазин твой уже закрыт. Но ты не дрейфь, Четвертый все организует.

– Коллеги, позвольте, ну почему опять Четвертый? – послышался раздраженный голос.

– Я уже сказал, что в данной ситуации не существует определенных различий между продуктами и цветами, – резко сказал Двенадцатый. – Ну или кольцами.

Четвертый махнул рукой и отвернулся.

Он не мог поверить в происходящее.

– Мне непонятно, как же вас всех можно отменить? Раздался хохот.

– Вот бедолага, пить меньше надо. С этого года месяцы отменили, законом.

– Не знал.

– Ой, говорю тебе, пей меньше. Об этом еще осенью по всем каналам сказали.

– По всем каналам?

– Эх! А ты только сегодня про аномальный холод и слышал.

– Да, но я спал.

– Во-во, всё спите. А теперь мы вам больше не нужны. Руководители ваши решили, что так жить будет удобнее.

– Как это?

– Коллега, – обратился Двенадцатый к молодому. – Первый, прошу вас, объясните ему, но только попроще.

Первый кивнул и поднялся с бревна.

– Смотри, сегодня первый день года, завтра второй, и так будет всего триста шестьдесят пять дней. А иногда на один день больше. Понятно?

– А как же январь, февраль там, март?

– Все, месяцы законодательно отменены, закон действует с сегодняшнего дня. Дело серьезное. Мы теперь даже друг друга боимся назвать по-нормальному. Новая жизнь!

– А если день рождения, с этим как?

– Ты чего, в школе не учился? Сосчитай! – сказал сидящий справа Восьмой.

Воцарилось молчание.

– И как же вы теперь? – прервал он паузу.

– Уедем отсюда, – вздохнул Первый. – С подобным жить мы не сможем.

– Куда?

– Туда, где еще не отменили. Там коллеги, правда, иноземные, но уместимся как-нибудь.

– Точно! – Девятый покрутил в руке очередную бутылку, создав в ней воронку из пузырьков, и ткнул пальцем в изображенных на этикетке оленей. – Вот к ним поедем, хороший напиток делают, и зима как у нас.

– Вам-то зима зачем, вы же сентя… то есть Девятый. Тьфу… да что это… – выругался Восьмой.

– И все же, для чего это? Теперь и нам привыкать придется, – не унимался он.

– Привыкнешь. Все привыкнут. Зимнее время тоже когда-то отменили, – сказал Третий. – Как сейчас помню.

– А что, мне тоже зима не нравится, – хрипло сказал Седьмой. – Каждый раз простужаюсь!

Все засмеялись.

– Как же теперь я? – спросил он под общее веселье.

– Тебе повезло, – сказал вдруг Четвертый. – Вот, кстати, по твою душу, наверное…

Из рукавицы на ладонь Четвертого выпал звонящий телефон.

– Точно. Мои звонят, – сказал Четвертый и, нажав кнопку, прижал телефон к уху. – Алло. Все по списку взяли? Хвалю. А хлеб? Его теперь всегда забывают. Ага.

Четвертый спрятал телефон.

– Коллеги, исполнено.

– Одно доброе дело все же успели сделать, – сказал Двенадцатый.

– Ну что, завершаем собрание? – спросил кто-то.

– Нет, у нас еще оргвопросы, – послышался снова голос Двенадцатого. – Пятый, разрешите предоставить вам слово?

– Да, конечно, хотя вопрос больше касается Первого, так как сейчас его период. Нам необходимо обсудить очень важный момент. – Пятый встал и оглядел товарищей. – Следует отметить, что если мы уедем, сочельник, а также Святки пройдут уже без нашего присутствия. Поэтому… Поднялся многоголосый шум.

Не понимая, что делать, он молча смотрел на пламя костра.

– Иди домой, – шепнул Одиннадцатый, – тебе уже туда всё принесли и около двери аккуратно сложили. Не благодари…

Под впечатлением от произошедшего он медленно пробирался к дому. Впереди над парком возвышалась многоэтажка, где в квартире его ждала жена.

Представив ее лицо, он подумал: «С месяцами странно как-то вышло, лишь бы принесли все по списку. Ей ведь точно все равно: первое января или первый день».

* * *

– Просыпайся, так и не встал!

Голос жены разорвал тишину спальни.

– Боже мой, что опять?

Яркий свет люстры не давал открыть глаза.

– Как ты это сделал?

– Что, что сделал?

– Ты еще вчера продукты заказал?

– Продукты… ах да.

Все, что я хотела, принесли! И так много, я таскать замучилась.

Сон пропал. Он вскочил с кровати и выбежал в коридор. Весь пол прихожей был завален набитыми пакетами.

– Я смотрю, ты и себя не забыл. – Она достала из ближайшего пакета бутылку водки со скачущими на фоне красного солнца оленями.

Он посмотрел на довольную жену.

– Какое сегодня число? – спросил он.

– Ну ты даешь! Первый день года, – ответила она.

Камилла Ибраева

Магистрант Театрального института имени Б. Щукина, специальность «театральная драматургия и сценарное искусство». Обучалась в Открытой литературной школе Алма-Аты по специальности «проза».

Участник 13-го Семинара молодых писателей, пишущих для детей (г. Таруса, Россия), проекта «Драма. KZ» (г. Алма-Ата, Казахстан), 18-го Международного форума молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья (г. Ульяновск, Россия) и Международной драматургической лаборатории русскоязычных авторов «Портрет времени» (г. Таллин, Эстония).

Лонглистер 16-го Международного конкурса драматургов «Евразия» (Россия).

Святочная дилогия

1.

Дед Серафим озирался по сторонам, прикладывал ладонь к уху – не идет ли кто? Пока его не было, старый сквер одичал. Лет сто назад сюда кто только не хаживал – студенты спешили на каток, старушки собирали хворост, детишки катали снежных баб. А деду непременно перепадал двугривенный или полтина – человеческая дань за ангельские труды. Оставалось лишь встать под луч здешнего фонаря и мысленно попрощаться с подлунным миром до следующего откомандирования.

Дед Серафим вывернул карманы тулупа – последний день Святок на исходе, а монетки никто не подал. Над дедовской головой покачивался старинный фонарь – временами неверный искусственный свет мигал, а то и вовсе гас.

«Глядишь, совсем затухнет, – с ужасом думал дед, – что тогда?»

Через минуту-другую дед Серафим уже был за пределами сквера, на незнакомой извилистой улочке, поджидал припозднившихся прохожих.

Вот застучали по мостовой каблучки – навстречу деду шла девушка. Дед Серафим заглянул в сердце отроковицы ангельским взором – чего там только не было: лица, вещи, адреса…

– Дочка, помоги, подай Христа ради, – взмолился дед Серафим.

Девушка остановилась, неуверенно опустила руку в карман. В кои-то веки выбралась на ночную распродажу, за новыми туфельками. Лишних денег в кармане не было. Дед видел, как в девичьем сердце суетится бесенок. Через мгновение девушка уже спешила прочь, опустив глаза. Из кармана ее куртки высунулся крошечный бесенок и показал деду дулю. Вот черт, соблазнил-таки девицу черевичками!

Дед Серафим вздохнул – если до полуночи человеческую монетку заполучить не удастся, волшебный фонарь погаснет, путь на Небеса закроется до следующих Святок. Придется деду Серафиму коротать год на Земле, мериться силами со всякой нечистью.

От печальных мыслей деда отвлекла чья-то тяжелая поступь: кто-то ступал по мостовой твердо, уверенно. Наконец из-за угла показалась фигура в длиннополом пальто. Фигура кричала что-то в плоскую, с яблочком посередке пластинку, посматривала на прикрепленный к запястью циферблат. Дед Серафим заглянул в сердце приближающейся фигуры и ахнул – здесь не было ничего, кроме стопок зеленых банкнот, перетянутых резиновыми кольцами. Фигура смерила деда, протянувшего руку за подаянием, надменным взглядом и неспешно исчезла в сумерках.

Впору было заплакать, но – хвала небесам – на мостовой показался человек с четками в руках. «Никак монах», – подумал дед Серафим и обрадовался. Чаял найти в монашеском сердце сочувствие, но уперся лишь в бесконечные стеллажи со свитками предписаний. Благообразный человек с недоверием покосился на старца. «Что за городской сумасшедший, – прикидывал он, – надел тулуп поверх рюкзака, всклокоченный, небритый. Не пьяница ли? Дам такому денег – пропьет. А я расхлебывай потом плохую карму». И человек попятился от деда.

– Куда же ты, сын мой? – прошептал дед Серафим вслед удаляющемуся человеку.

До полуночи оставалось четверть часа. Старец осел на тротуар, устало закрыл глаза. Что ж, придется погостить здесь до следующих Святок – терпеть унижения от людей, отбиваться от чертиков. Дед Серафим не сразу заметил, как кто-то мягко, но настойчиво теребит его за плечо. Дед размежил веки и увидел перед собой маленького мальчика, протягивающего монетку, – тот, видно, убежал вперед по тротуару, оставив родителей позади: издалека доносились голоса, зовущие малыша обратно.

– 3-з-з-здравствуйте! Возьми-и-и-и-ите, па-па-пажалуйста, – сказал мальчик, краснея.

Его горячее сердце пылало, ждало, примет ли странный старичок подношение.

Дед Серафим крепко обнял мальчика, незаметно перекрестил, подмигнул на прощание.

Мгновение спустя старец стоял в заснеженном сквере – над головой еле теплился огонек засыпающего фонаря. Дед Серафим скинул тулуп, под которым оказались большие белые крылья, разжал ладонь с монеткой и растворился в световом конусе.

А мальчик, пожалевший заплутавшего ангела, наутро перестал заикаться.

2.

По мостовой шла девушка. Мимо проносились экипажи, пробегали посыльные и мальчишки с газетами. Город погрузился в предрождественскую суету – ресторации отворили двери настежь, словно призывая откушать изысканные яства, коробейники норовили подсунуть поздравительную открытку или сахарного петушка. Девушка ничего этого не замечала – что-то очень сильно ее тревожило.

На левом плече путницы сидел черт – уверенный в себе господин в модном костюме, лаковых штиблетах и с нафабренными усами. Никто бы и не подумал, что это служитель преисподней, если бы не крохотные рога, видневшиеся поверх черных приглаженных волос.

– Ступай смело, – шептал девице на ухо черт, – тут даже думать не о чем! Все решено!

– И вовсе не решено, – возразил бесу ангел, притулившийся на правом плече девушки. Ангел был светел, почти прозрачен; за хрупкими плечиками виднелись два белоснежных крыла.

– Ну, хорошо-с, – принялся рассуждать черт, – что мы имеем-с? Перво-наперво, папенька с маменькой не обрадуются, ежели узнают. Папеньку удар хватит, а маменька слезы в три ручья станет лить. Еще бы – какой конфуз, какой позор!..

Услышав нечистого, девушка ускорила шаг – право же, о чем раздумывать? Совсем скоро она доберется до переулка, где живет старая докторша, примет микстуру, и все решится само собой.

– Не слушай, – тут же обратился к девушке ангел, – и вовсе не такие папенька с маменькой. Узнают – подсобят. И замуж выдать не откажутся.

– Позвольте-с, – ухмыльнулся черт, – за кого же замуж выдавать? Ваш кавалер еще третьего дня получил записочку, а до сих пор не явился – неужто в преисподнюю провалился?

Девушка чуть не заплакала, но сбавлять шаг не стала – чем быстрее она дойдет до старухи-знахарки, тем скорее завершится этот бессмысленный спор в ее голове.

Ангел, прочитавший мысли путницы, еле заметно взмахнул крылами – девушка завернула за угол и увидела двух прелестных детей, мальчика и девочку. Оба были ряженые – на девочке был большой пестрый платок, накинутый поверх тулупчика, мальчик же пытался совладать со скоморошьей шапкой – та так и норовила съехать на лоб. Завидев девицу, разрумянившиеся на морозе малыши улыбнулись и запели рождественские колядки. Тоненьким голосам вторили крошечные бубенцы на шапке мальчика. У девушки внезапно потеплело на сердце – она вручила каждому певчему по двугривенному и невольно залюбовалась детьми. Идти к старухе уже не хотелось. А вдруг и у нее родится вот такой же мальчик? Или такая же девочка?..

Черт, услышав мысли девушки, скривился, лениво поднял руку и щелкнул пальцами. В ту же секунду мальчик и девочка переменились – исчезли веселая шапка с позвякивающими бубенцами и нарядный платок, пропал игравший на щеках румянец, завяли улыбки. Теперь перед девушкой стояли два жалких, дрожащих на холоде существа – в их глазах не было ничего, кроме невыносимой муки и мыслей о хлебе насущном. Какой-то сердобольный прохожий кинул бедным детям краюху хлеба – они набросились на кусочек как волчата, каждый силился откусить побольше.

– Да-с, – заметил бес, – детей надобно заводить при муже, при достатке-с. И даже тогда черт знает что из них вырастет.

Девушка опустила глаза и поспешила прочь – что ж она стоит на одном месте? Знахарка, наверное, заждалась. А насчет детей – все верно, еще не время, успеется.

Вот и до старухиного дома уже рукой подать. Осталось пересечь торговые ряды и свернуть в переулок. Путница двинулась вдоль украшенных к Рождеству прилавков и витрин магазинов.

Ангел тихонечко подул в сторону одной из витрин, и девушке вдруг очень захотелось посмотреть, что за товар купец разложил за сверкающим стеклом. Она подошла ближе и ахнула: в углу витрины покачивалась деревянная лошадка, далее слева направо были разложены детские вещи – кружевное платьице и костюмчик матроса, чепцы с атласными лентами и туфельки с перепонкой, плюшевые мишки и фарфоровые куклы, в противоположном углу витрины стояла детская коляска. Девушка невольно представила себя с ребенком на руках – ей захотелось зайти в магазин и непременно что-нибудь купить.

Сделать этого она не успела – бес достал из кармана сюртука портсигар, вынул папиросу, закурил и принялся пускать в сторону витрины колечки дыма. В то же мгновение витрина преобразилась: теперь здесь были вешалки с дамскими нарядами – такие девушка видела только в журналах мод. Между вешалками были красиво разложены перчатки, ожерелья, ридикюли, шляпки и веера…

– Ну-с, – шепнул черт, – что лучше – стать мамашей на горе опозоренным родителям или жить в свое удовольствие, сохранив честное имя? А как же молодость? Как же фигура-с?

Девушка разозлилась на себя – к чему эти терзания? Довольно! Раз решилась – так надо идти. До дома знахарки оставалось каких-нибудь полквартала. Путница пошла быстрым шагом – к черту все сомнения!

Ангел принялся что-то нашептывать девушке на ухо, умолял, срывался на крик, но все было напрасно. Тогда крылатый посланник закрыл лицо руками и заплакал.

Девушка уже достигла конца торговых рядов – оставалось только завернуть в нужный переулок и отыскать старухин дом…

О! Надо же – кто-то соорудил на перекрестке рождественский вертеп. Странно, что никто из прохожих им не интересовался, словно тот был невидимым. Девушка тоже хотела пройти мимо, но все-таки решила подойти поближе. Фигуры внутри вертепа были выполнены в натуральную величину. Черт ухмыльнулся – кого могут растрогать деревянные истуканы? Ангел наблюдал за происходящим, затаив дыхание. Девушка приблизилась к фигурам. Вот Мария – молодая женщина, закутанная в покрывало, а вот Иосиф – муж Марии, вифлеемский плотник. Оба склонились над новорожденным сыном. Путница подошла еще ближе, чтобы рассмотреть фигурку младенца. Заглянула в соломенную колыбель и столкнулась с внимательным взглядом больших карих глаз – в яслях лежал живой ребенок. Девушка не могла оторваться от новорожденного – а тот продолжал смотреть на нее лучистым, исполненным любви взглядом. Это были глаза Спасителя. Неизвестно, сколько времени прошло – девушка так бы и стояла у колыбели, если бы чудесное видение вдруг не рассеялось, как мираж. Только в воздухе остался едва уловимый запах сена.

Путница улыбнулась и пошла прочь. Ни к какой знахарке она не пойдет. Пора домой – папенька с маменькой наверняка уже накрыли ужин к сочельнику.

Черт, услышав мысли девушки, тотчас же исчез – как будто его никогда и не было. Ангел возликовал – достал из-под крыла серебряную дудочку и принялся играть. Всю дорогу путнице казалось, будто рядом кто-то наигрывает волшебную мелодию.

А по возвращении домой девушку у парадного поджидал помянутый чертом кавалер. В руках он сжимал бархатный футляр с обручальным колечком – ему непременно хотелось сделать невесте предложение сюрпризом, в канун Рождества.

Проза

Ключевой мотив рассказов Анастасии Фрыгиной – проницаемость границы, отделяющей видимый мир от невидимого, реальный от мистического. Перед вами, в сущности, системное исследование тех порталов, окон и дверей, сквозь которые возможно проникнуть из одного пространства в другое, а еще о власти, с которой один мир действует на другой.

В рассказе «Мария» таким порталом оказывается встреча с медведем один на один в тундре, а в «Ане» – лес и речка. Звучащий, дышащий и совершенно живой лес, среднерусский в «Ане», северный в «Марии», – одна из главных удач этих текстов. «Неспелая и сухая малина с кривых почерневших кустов», «сладкий гнилой чад леса», «хрупкий дерн вперемешку с обломками иголок», туман – «водная взвесь, разведенная в воздухе», буро-коричневый кочкарь, вершина сопки, покрытая лишайником, – для описания леса и тундры здесь найдены и точные, и свежие слова. Оба рассказа неожиданно обнаруживают: то, что на школьных уроках литературы называется «образ природы» и ассоциируется с классикой или прозой деревенщиков, совершенно возможно и в современной словесности. Подобных объемных, душистых, но совершенно не тягомотных описаний природы не случалось в нашей литературе очень давно. В этом с большой зоркостью увиденном, услышанном, унюханном лесном пространстве разворачиваются идеально подходящие ему события. Органичное соединение действия и хронотопа, сюжета и языка – еще одно достоинство прозы Анастасии Фрыгиной. Перед нами автор со своей оригинальной темой и неповторимым голосом, который, подобно лесному царству в этих рассказах, обладает неодолимой властью над сердцами тех, кто его слушает.

Майя Кучерская

Анастасия Фрыгина

Преподаватель, писатель. Окончила магистратуру «Литературное мастерство» Высшей школы экономики, до этого училась в Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова на геологическом факультете.

Один из авторов книги «Хранители времени» по результатам проекта студенческих экспедиций «Открываем Россию заново», один из авторов альманаха «Пашня» (выпуск 3). Попала в лонг-лист премии «Лицей» (2018) с поэтической подборкой и в лонг-лист конкурса «Ннигуру» (2019) с повестью «Этого не может (не) быть». Преподавала creative writing взрослым и детям в Павильоне книги на ВДНХ, в школе «Летово», в школе № 1520 имени Капцовых и в Creative Writing School. Сейчас преподает литературное мастерство в школе «Летово».

Мария

Каменных рек Пангеи не взять рукой.

Олег Медведев

Она отстранено поворошила ногой маслянистые шарики шикши, примерилась и наступила всем весом, вминая их в мягкую травяную подложку. Обманчиво черные ягоды полопались, открывая водянистую прозрачную сердцевину. Никто шикшу не ест, разве что медведи, но и те лишь глотают жадно мелкую ягоду вместе с листвой и жесткими стебельками. Глотают, но не переваривают, и их встречающиеся на каждом шагу кучи пестрят черными точками. Не думать о медведях здесь невозможно, они просовывают свои косматые головы в мысли, видения и сны, принося неизбывный страх. Странный страх, первобытный. Он сопровождает каждый шаг, и ничем и никак не отвлечься. Восприятие обостряется, и ты непрерывно сканируешь окружающую территорию каждым из доступных тебе органов чувств. Но страх почти не мешает, потому что не мыслится как нечто инородное. Он неотделим от всего здесь – от широкой палитры осенней тундры, от серого щебня редких вершин, от кишащей крупными телами готовых к смерти рыб сладкой воды, он растворен в ней и в плотном от надоедливого гнуса и комарья воздухе.

Тогда она еще ела шикшу, жадно сгребая растопыренной кистью безвкусную ягоду, весело щелкающую под легким давлением зубов. Когда вертолет приземлился в первый раз, на самом краю обжитого цивилизованными людьми мира. Скученный вокруг рыбзавода поселок и импровизированный аэропорт с выщербленной посадочной площадкой, за ровной гранью которой начиналась тундра.

Точку ту от точки этой в пространстве отделяло чуть больше трех сотен километров, во времени – месяц, поправка, во времени – вечность. Еще поправка – во времени ту точку от этой не отделяло ничего. Чтобы что-то от чего-то отделить, эти что-то надо сначала сопоставить. Сопоставить не получалось, точка та и точка эта находились в двух разных мирах, которые не соприкасались. Там – смерти не было, здесь – смерть была всего лишь смертью. И с этим приходилось учиться жить, им, всем тем, кто не жевал с детства пресноватую юколу, не разваривал в котелке вяленое оленье мясо, тем, кто не пробовал пахучего лахтачье-го жира и не знал, что можно и нужно бить влет сытных осенних чаек. Им приходилось наполняться всем этим, набивать животы, головы и души плотной и осязаемой смертью.

Мария затушила остатки сигареты о подошву резинового сапога и бросила в кусты, хорошо, что никто не видел. Мусорить в дикой природе плохо, но таскать с собой полную окурков пачку она так и не привыкла. В этот раз они встали не очень удачно, от лагеря до реки – метров двести по густому ольшанику, который постепенно изводили на дрова. Сырая красновато-рыжая древесина разгоралась медленно, зато удачной закладки могло хватить на полночи, тогда как смолистый мелкий кедрач выходил за пару часов, и дежурному по печке приходилось вставать по шесть раз за ночь.

Мария спрятала руки в карманы, к середине сентября стало холоднее, и гнус пропал, но у воды еще встречались комариные стаи. Пластиковый пакет с грязным бельем мерно бил по ноге, и это было приятно. В отрыве от цивилизации почему-то начинаешь особенно тепло относиться ко всему ненатуральному. Недаром рассказывают о том, как после полугода вахты буровики чуть ли не целуют асфальт. Земля под ногами сменилась грубоокатанной речной галькой, Мария пнула камень, так что он откатился и плюхнулся в воду.

– Стираться собралась? – Леня-вездеходчик размеренно тянул из воды очередного хариуса, сматывая леску.

Ему как-то удавалось успешно рыбачить без спиннинга – леска, блесна, крючок и все. Никто в партии не смог повторить это фокус, даже Вова, который все свое детство зарабатывал браконьеркой.

Мария молча кивнула.

– Иди вниз по течению, и лучше на другую сторону, иначе мешать будешь.

– Хорошо. Как улов?

– Неплохо. – Леня мотнул головой, рядом с ним на земле бился десяток хариусов, насаженных на длинный свернутый кольцом прут, второй такой же был пока развернут, на нем вяло трепыхалась одна крупная рыбина.

– Там Вова еще.

Мария повернулась, выше по течению на крутом берегу Вова в солнцезащитных очках вглядывался в реку. Резкий наклон вперед, и крюк живодерки вошел в воду. Вова подтащил к берегу крупного кижуча, крюк пробил рыбе брюхо насквозь двумя из трех острых концов. Распрямился, помахал рукой, снял кижуча с крюка и отбросил, чуть не попав в лежащий на земле СКС. Девять патронов, десятый – в стволе. Вова тихо выругался и кинулся поднимать рыбину, пока та не намочила карабин.

– Опять икра будет, – Мария вздохнула, – и опять она стухнет.

– Не будет, он только самцов ловит.

– Прикольно, и как это у него получается?

Леня коротко качнул плечом и в очередной раз закинул леску. Мария неторопливо раскатала резиновые сапоги и перешла речку, холод от воды проник и сквозь портянки, и сквозь шерстяные носки почти сразу, в тундре стремительно наступала зима.

Мария вытряхнула из мешка вещи, с трудом отодрала мыло от прилипшего пакета, надо было все-таки купить мыльницу, и принялась за стирку. Пальцы быстро сводило в ледяной воде, приходилось время от времени прерываться, согревая ладони о внутреннюю сторону бедер, делать паузы на перекур и просто передых. И все же, несмотря на холод, размеренный процесс увлекал, она начала напевать себе под нос, песню за песней, запинаясь и пропуская строчки и целые куплеты. Современные способы получения информации расхолаживают, мгновенный доступ в любой момент времени, кратковременная память постепенно слабнет, а долговременная просто ставит запись на паузу. Так и остаешься один на один с песнями своего детства, да и те приходится собирать по кусочкам, неделями страдая от неспособности вспомнить одну строчку, и никакого «Окей, Google». Вакуум. Зато можно петь без слов, выводить себе под нос бесконечное «м-м-м-м-м-м-м». Почти мантры, шаманские напевы, которые испокон веков слышит эта земля. М-м-м-м-м-м-м, мелодично шумит водяной поток, м-м-м-м-м-м-м, ветер проходится по ольховым кронам, м-м-м-м-м-м-м, кричат высоко над головой перелетные птицы, покидая этот край, пускаясь в бегство от наступающих холодов, совсем скоро эти долины занесет трехметровым снежным покровом, скрадывающим неровности рельефа, сглаживающим тундру в бесконечное ровное полотно. М-м-м-м-м-м-м. Хруст мелкого камня под тяжестью шагов. Под большой тяжестью. Не человеческой. Медвежьей.

Мария подняла голову от воды. На другой стороне реки стоял медведь, крупнее того, с которого содрали шкуру две недели назад, ходил по лагерю, пришлось убить. Не просто крупнее, этот медведь был огромным. И он перекрывал вход в лагерь. И парней на берегу не было. Ни Лени с леской и двумя связками хариусов, ни Вовы с живодеркой и карабином. Девять патронов, десятый – в стволе. Их не было.

До лагеря метров сто, но кричать опасно. Мария медленно выпрямилась. Медведь видел ее, он смотрел прямо на нее. Безучастная морда ничего не выражала. Кричать опасно, бежать тоже. Мария сделала шаг назад, медведь двинулся навстречу, вступая в реку. Двинулся молча, медведи никогда не проявляют особых эмоций, не щерят зубы и не рычат, никак не предупреждают об атаке. Может, он и не будет бросаться на нее, может, его ведет одно любопытство. У медведей нет повадок, они индивидуальны, они непредсказуемы. Расстояние сокращалось, Мария пятилась, пока не уперлась в кедрачовую стену, ограничивающую пойму реки. Надо было решать. Срочно. Бежать или?.. Бежать. До медведя оставалось меньше десяти метров, Мария развернулась и полезла вверх, прямо в остро пахнущую хвоей кущу. Она карабкалась вперед, подтягиваясь на руках, спотыкаясь и соскальзывая, мажась в густой смоле и снова соскальзывая. Медведь ломился за ней, или не ломился. Громкий треск раздвигаемых веток и тяжелый тошнотный запах могли ей только чудиться. Но она не останавливалась, не замедляла бег, хотя какой там бег. Средняя скорость прохода через кедрач по прямой – полтора километра в час, а она карабкалась круто вверх, но она карабкалась от медведя.

Надо было закричать, позвать на помощь. Так и так зверь уже погнался. Но это не пришло ей в голову тогда, она подумала об этом только сейчас. Мария ломилась через кедрач около получаса, может, больше. В какой момент отстал медведь – непонятно, как и непонятно, бежал ли он за ней вообще. Паника – нормальная реакция на стресс. Паника отключает голову, путает мысли и воспоминания. Вся погоня смешалась в невнятную кашу, как будто в ее голову засунули миксер и зажали кнопочку «турбо» на пару секунд. Сильная головная боль это подтверждала, в последний раз так голова болела очень давно, в старших классах, и Мария успела забыть, что бывает так хреново. Но даже это было мелочью, наименьшей из ее проблем. Она понятия не имела, где находится.

Русло реки в этом месте было совсем узким, с одной стороны – крутая скальная стенка, с другой – осыпушка, коронованная кедрачом. Именно из него Мария вывалилась совсем недавно, чуть не скатившись вниз кубарем. А может, лучше бы и скатилась, свернула бы шею и не мучилась. Тьфу, какая же дрянь лезет в голову. Время – 16:35, доисторический но-киевский кирпич, купленный с рук специально для поля, был заряжен на полную. Без толку. Здесь нет связи. И людей нет, только десять человек ее отряда, еще пятеро работают на прибрежке вместе с вездеходом и двое на базе, до которой около сотни километров. Ее будут искать, наверняка уже ищут. Так, что же делать? Можно остаться на месте, голод ей не грозит, будет глодать кедрачовые шишки и ягоду, уж теперь-то ей и шикша станет полезна. Мария сморщила лицо, сжала зубы в странной гримасе, хотелось то ли заорать во все горло, то ли расплакаться. Поорать она уже успела, долго и со вкусом. Ау, уа, спасите, пожар, помогите и многое другое. Она кричала, пока не поняла, что ответа не будет и услышит ее разве что еще один медведь. Так, стоп. Варианты. Остаться на месте. Еще можно попробовать вернуться, примерное направление она помнит.

Вариант вернуться отпал, на часах 17:40, она опять выбралась к реке, и опять не туда, еще одно узкое русло, почти неотличимое от предыдущего. Ноги и руки пульсировали, постепенно тяжелея, если она постоит еще чуть-чуть или, не дай бог, сядет, встать ей больше не удастся. Мария стряхнула с энцефалитки шелуху от четвертой подряд шишки, сплюнула кожуру. От сладковатых орешков начинало подташнивать. А может, и от усталости или шока. Интересно, сейчас у нее шок?

Сообразив, что осталась одна, она испытала ужас. Вот прямо так, без преувеличения, настоящий ужас. Паническое состояние бегства только-только отпустило, и мутная пленка сползла с сознания, обнажая весь скопившийся страх. Прооравшись, она немного успокоилась, но ее тут же догнало осознание того, что крики могли привлечь медведя, и накатила вторая волна. Чуть погодя Мария успокоилась снова и начала судорожно думать, что делать дальше. После – тяжелый подъем и спуск, физическая нагрузка на время приглушила и эмоции, и мысли, плюс ее тащила вперед надежда, почти уверенность, что вот-вот впереди появится знакомый берег. Теперь же стало окончательно ясно, что она потерялась.

Нет, все же не шок. Мария сдвинула вниз каремат и села на осыпушку, распрямляя ноги. Легла на мелкие камни спиной, но почти сразу села обратно, от земли шел холод, ощутимый даже сквозь тонкий слой брезента, флиску и термобелье. Что же делать дальше? Идти вниз по течению, выходить на прибрежку в надежде столкнуться со вторым отрядом? Здесь все крупные водотоки рано или поздно впадают в одну реку… Если, конечно, она не перевалила через хребет. От бухты до базы всего двадцать километров. Но до бухты тоже еще надо дойти, они стояли в пятнадцати километрах, на одном из притоков, а она сейчас… Черт знает где. И не факт, что ее не сожрут по пути. Медведи. Их здесь уйма. Так. Может, остаться тут? Тоже не вариант, она понятия не имеет, где это самое тут находится. Или идти вниз по течению и надеяться на лучшее, или… Или можно попробовать выползти на возвышенность.

Мария оглядела скальную стенку, склон уходил вверх довольно круто, редкий кедрач и невысокие березки вперемешку с ольхой. Скорее всего, достаточно высоко, можно будет осмотреться и найти лагерь. Уже почти шесть. Она успеет до темноты? А если и нет, какая разница, одинаково опасно и идти, и сидеть здесь.

Паническое состояние бегства только-только отпустило, и мутная пленка сползла с сознания, обнажая весь скопившийся страх.

Идти не так холодно, карабкаясь вверх по скользкому руслу ручья, Мария почти совсем согрелась. Ручей был один в один как тот, по которому они поднимались в первом маршруте, и так же вывел ее к почти плоской вершине сопки, лишенной растительности, если не считать лишайника, покрывавшего выщербленную скальную поверхность. Каждый такой подъем здесь вознаграждался сигаретой, обязательным совместным ритуалом; некурящих в партии почти не было, только студентка и один из старших геологов, Олег Евгеньевич, который бросил, когда работал в разведке на золото в Перу. С началом повальной экономии стали курить одну на двоих или даже троих, но ритуал выполнялся обязательно. Сейчас Мария чувствовала сильное фантомное желание, привычно дернулась рука, и в воздухе как будто проявился едва уловимый запах дыма. Тщетно, у нее нет с собой даже зажигалки, перестала носить, когда вышли все три блока, зря.

Резкий ветер рванул капюшон энцефалитки, Мария с силой натянула его обратно, напрягаясь от внезапно усиливающегося холода. К головной боли добавилась все нарастающая тошнота. Мария сплюнула на землю противную слюну, отдающую бледно-зеленой желчной горечью, с трудом встала и пошла к вершине.

Уже почти стемнело, только вдали над морем тяжелый облачный покров, бессменно давящий на землю несколько последних недель, чуть чуть подсвечивался бледно-желтым. Вокруг была тундра, буро-зеленое плоско-волнистое пространство, ограниченное с запада прибрежными обрывами. К востоку оно приподнималось, прорастая более высокими холмами-сопками и лысыми хребтиками.

Мария простояла на вершине еще немного, уже почти стемнело, но ни огонька не появилось на истаивающем в полумраке осеннем ковре, ни проблеска. Полная тьма упала внезапно, и стало ясно, что спускаться вниз – самоубийство. Но и оставаться на вершине было невозможно, ветер становился только сильнее, от холода начинало потряхивать. Пришлось спуститься на несколько метров и устроится в развилке кедрачовых ветвей. В безветрии стало чуть теплее, но ненадолго.

Опираясь спиной о сплетение жестких стволов, Мария сцепляла и расцепляла клейкие от смолы пальцы. Было так темно, что даже кисти рук просматривались с трудом, мелкие ссадины и порезы пощипывали и пульсировали, это не было неприятно, скорее наоборот, помогало зафиксироваться на происходящем и не заснуть. Головная боль отступила, скапливаясь тяжестью в затылке и плотным обручем на висках, похоже на начало мигрени. Не хотелось есть и пить, только курить. В голове то и дело щелкала зажигалка, рождая маленький огонек, обращающийся в живительное пламя. Было холодно.

В серой рассветной полутьме Мария спускалась с сопки. По тропинке. Откуда в густых кедрачах тропинка, кем протоптана и куда ведет, ей было неизвестно. Может, кто-то из оленеводов гонял через эту сопку свои стада, может, охотники ходили тут к морю. Воздух был напоен влагой, водяная завеса лишала возможности видеть что-то, кроме очередного изгиба тропы. Так продолжалось почти до самого подножия.

Она вышла на ровную тундру и пошла вперед, ни реки, ни ручья, только кочкарь, буро-коричневый, равномерный, мягкий. Сапоги утопали в нем почти до самых колен, но влажного чавканья слышно не было. Было тихо, разведенная в воздухе мелкая водяная взвесь глушила любые звуки. Мария чувствовала, как туманная вата забивает ей не только уши, но и нос. Приходилось дышать через полуоткрытый рот, неглубоко и часто, глотая вязкий воздух маленькими порциями. Холодало стремительно, так что скоро к «вате» добавилась приставка «стекло-». Дышать становилось легче, мелкие кристаллики льда хрустели на зубах и под ногами, постепенно прояснялось. Впереди расстилалась ровная тундра, странно, вчера она не видела ничего подобного, может быть, спустилась с другой стороны, но и там… Тундра вдали постепенно выцветала, коричневый сменялся серым и светлел до линялой почти белизны. Под ногами уже хрустела плотная ледяная корка, подошвы сапог почуяли более плотную опору, Мария перестала проваливаться, мох и траву постепенно заносило снегом. Горизонт совсем прояснился, на самой кромке его выросла узкая полоска белоснежного горного хребта.

По хрусткому снегу навстречу Марии шли собаки, целая стая разномастных лаек, приятно пахнуло мокрой шерстью. Мария не успела испугаться, впрочем, она никогда не боялась собак, ближайшая черно-белая хаски ткнулась мордой в ее протянутую руку, шершавый язык обнял ледяную кисть. Множество разноцветных глаз смотрели на нее, не мигая, Мария продолжала идти вперед, собаки обступили ее и пошли следом. Справа выросла из снега высокая яранга, из круглого отверстия в крыше уходил вверх тонкой ровной струйкой белый дым. У входа стоял, опираясь на воткнутые в снег лыжи, высокий коряк в оленьей рубахе мехом наружу, его длинные волосы были собраны кожаной полоской, украшенной парой черных вороньих перьев. Коряк жевал юколу, но, заметив Марию, отбросил недогрызенный кусок в снег. Собачья стая тут же бросилась подбирать нежданное угощение.

– Эй, Миты, посмотри-ка, какие у нас гости! – крикнул он, оборачиваясь ко входу в ярангу.

Оттуда донесся раздраженный женский голос, и следом за ним появилась одетая в меховую шапку-кухлянку голова.

– Тебе лишь бы меня от работы отвлекать. Чем болтать, лучше иди и добудь нам жира… Ой, и вправду гостья. Что ты здесь делаешь?

– Потерялась.

Худощавая и маленькая ростом даже в объемном меховом комбинезоне корячка вылезла из яранги и встала рядом с коряком. Он улыбнулся и вновь обратился к Марии:

– Удивительное место ты выбрала, чтобы теряться.

– Я не выбирала.

– Выбрала-выбрала, я же вижу. Что мне теперь с тобой делать? А, Миты, что ты скажешь?

– Отправь ее обратно, она же совсем юная еще. – Корячка стянула с головы кухлянку, обнажая две толстые черные косы, перевитые кожаными ленточками.

– Ох, Миты, твоя доброта не знает границ. Так уж и быть! Отправляйся обратно, женщина.

– Куда?

– Обратно, иди прямо и никуда не сворачивай.

– Но я не знаю…

– Хорошо-хорошо. – Коряк быстрым движением вытащил лыжи из снега. – Что же, опять все мне делать самому.

Он наклонился, прилаживая лыжи к ногам, корячка подала ему большую черную накидку из вороньих перьев. Мужчина набросил ее на плечи и резко рванул с места в сторону, откуда пришла Мария. Ей остался только повисший в воздухе выкрик:

– Следуй за мной.

Мария развернулась и пошла, потом побежала, ноги утопали в глубоком снегу, мешая движению, она спешила как могла. Провожатый же легко несся вперед, оставляя за собой узкую лыжню. Мария потеряла его из виду, но продолжила идти. Воздух снова густел, становился влажным, теплело, снег таял на глазах, и совсем скоро лыжня исчезла. Из-за плотной туманной стены, откуда-то сверху, донесся приглушенный вороний крик.

Мария вышла на тропу, ту самую, и пошла вверх. Она поднималась, и над ней кружил большой черный ворон, время от времени оглашая окрестности скрежещущим звуком. Вот впереди появился большой раскидистый куст кедрача, тот самый, на чьих ветвях она уснула вчера, ворон сделал еще один круг, ложась на крыло, и улетел обратно в тундру.

Над ней стоял, опираясь на короткую деревяшку, коряк, худой и невысокий, в застиранной до светло-серого оттенка энцефалитке. Он широко улыбался и протягивал на раскрытой ладони горстку какой-то серо-коричневой шелухи.

– Мухомор будешь?

Мария попыталась встать, но не смогла, все тело затекло от неудобной позы, ее колотил озноб, голова раскалывалась, зато вчерашняя тошнота прошла, и как будто бы стало теплее.

– Нет.

– Зря, слабая ты, без него не дойдешь.

– Куда?

– Тут недалеко зимник мой, твои геологи уже там.

– У вас вода есть?

– Нет, – коряк похлопал себя по карманам, – нету воды.

– А сигареты?

– Е-е-есть, – поцокал он языком, оголяя крупные зубы.

«Оптима красная», богато живут оленеводы. От густого дыма подкатило к горлу, зато прояснилось в голове. Мария выбралась из кедрачовой развилки и присела на корточки.

– Это ваши собаки были?

– Какие собаки?

– Разные, много разных, целая стая. Я спускалась по тропе утром на ровную тундру, и там были собаки и яранга оленеводов. А еще там был снег. – Мария замолчала.

Коряк вытряхнул из пачки еще одну сигарету и тоже закурил, присел рядом.

– Внизу тут речка глубокая, брода нет, и тропы никакой нет. Ты, наверное, видела нижний мир.

– Какой мир?

Коряк глубоко затянулся.

– У человека есть две души. Одна уходит к верхним людям, – он ткнул пальцем в небо, – вторая – в нижний мир. Когда человека сжигают на похоронном костре. Тебя не сжигали, как ты попала в нижний мир?

– Не знаю. А при чем тут собаки?

– На входе в нижний мир человека встречают собаки, им надо понравиться, ты им понравилась?

– Наверное, да, одна лизнула мне руку.

Коряк помолчал немного и задал еще один вопрос:

– Кого еще ты там видела?

– Мужчину, высокого, в накидке из вороньих перьев, и маленькую женщину.

– Куткынняку и жена его Миты. Ты понравилась Куткынняку, потому и попала в нижний мир и вернулась. Он и меня к тебе привел, через мухоморных людей весточку передал.

– Кто такой Куткынняку?

– Ворон Кутха, самый первый шаман.

Что-то такое было про Кутху, в каждой второй сувенирке в городе продавались фигурки ворона, вырезанные из пахучего дерева, моржовой и мамонтовой кости. Ворон, большой черный ворон, чертивший круги над ее головой.

Коряк докурил, убрал окурок в спичечную коробку и встал.

– Время идти.

– Далеко?

– Нет, час пешком. – Он посмотрел на нее и уточнил: – Скорее, пару часов. Точно не хочешь мухоморов?

– Точно.

– Ну, как хочешь.

Мария поднялась на ноги, начала и почти сразу бросила отряхивать одежду от кусочков коры, веточек и прочего сора. Ее пошатывало, и долбил тремор, как с тяжелого похмелья, мешая мелкой моторике. Зато почти не было холодно, вновь накатившая тошнота постепенно отпускала тоже.

– Меня зовут Мария.

– Алексей, – коряк протянул ей руку.

Лагерь был разбит вокруг домика оленеводов, кривого, вросшего в землю и обитого с одного бока листами гудрона. Чернели две массивные туши замерших вездеходов, дымил полупогасший костер. Начпартии Кристина Олеговна, непривычно трезвая, с застывшим на лице следом суточного стресса, вышла, почти выбежала им навстречу, широким жестом раскидывая в стороны руки.

– Мария! Слава богу! Алексей, спасибо, что нашли ее!

Она обняла Марию, крепко стиснула. Коряк кивнул и нырнул в низкую дверь домика.

– Катя, отведи ее в палатку и налей чаю! – Из-под ближайшего полога выглянула встрепанная студентка с двумя косичками. – И завари кукси! Скажи дяде Коле топить баню. Побежала звонить в город! Хоть бы вертолет не вылетел, если вылетел, вычтем из твоей зарплаты! И родственников твоих многочисленных успокоить надо, чуть не съели они меня… – последние слова она выкрикнула уже на бегу, спеша к своей, самой дальней в лагере, палатке.

– А где остальные? – Мария обернулась к Кате.

– Прочесывают квадратами, уже второй день, скоро вернутся. Мы с прибрежки сегодня примчались, когда с базового лагеря позвонили, по спутнику, карат через скалы не пробивает. Где ты была?

– Потерялась. – Мария тяжело оперлась на Катино плечо. – А кто из родственников меня искал?

– Ой, куча народу звонила, даже дядя твой троюродный, как его… – Катя молчала сосредоточенно, но недолго. – Не помню, какое-то редкое имя.

– Наверное, Нико. – Мария улыбнулась и добавила еле слышно: – Рыжий Нико.

Едва теплый чай, раскаленный дошик в покрытой непривычными японскими иероглифами упаковке. Корякская баня, где, присев на корточки, опасаясь задеть раскаленные камни, она опрокидывала на себя ковш за ковшом горячую воду. Вареная кижучья голова, лопающиеся на зубах шарики перестоявшей гостевой икры. И спирт, много спирта, и никаких вопросов, и теплый спальник, и сон.

Мария выползла из палатки одной из первых, на рассвете. Накинула куртку поверх энцефалитки. Зеленая титановая кружка Icepeak звякнула зубной щеткой. Снаружи было пронзительно холодно, и рассвет впервые за много дней не был фикцией. Унылые лошади облизывали с травы сияющие морозные блестки, под умелыми руками егеря дяди Коли занимался костер. Сам он делал утреннюю зарядку, наклонился до самой земли и, разгибаясь, широко развел в стороны руки в приветствии: «Доброе утро, солнышко!» В густом кедраче возился радостный пес, гоняя мелких суетных птиц.

Мария спустилась к реке, разбила пяткой намерзший ледок и потянулась подальше, туда, где холодная вода омывала прилепившиеся к гальке домики ручейников. Она зачерпнула горсть и ополоснула лицо, поставила кружку на хрупкий ледовый навес, он выдержал, достала зубную щетку. Кусты на той стороне реки затрещали, совсем близко, метрах в пяти от нее, из зарослей почти полностью облетевшей лозы высунулась голова. Медведь медленно вышел на берег. Мария на автомате отложила зубную щетку, чашка звякнула, ледок под ней треснул, и титановый цилиндр заскакал вниз по течению. Медведь остановился и посмотрел на Марию в упор. Она выпрямилась, оказавшись одной ногой в воде, ледяной поток сразу наполнил трекинговый ботинок. Мария этого не замечала, она смотрела прямо в непроницаемую медвежью морду. Охотники говорят, что по выражению морды зверя всегда можно отгадать его намерения. И это действительно так, если имеешь дело с волком или кабаном. С медведями все иначе, у медведей нет даже общих для вида повадок, они непредсказуемы. Мария с удивлением поняла, что мысли ее во второй раз идут по тому же кругу. Медведи индивидуальны, как люди. Морда зверя вдруг перестала казаться ей непроницаемой – удивление, узнавание и усмешка? Мария улыбнулась и кивнула, медведь развернулся и неторопливо пошел вверх по течению, Мария простояла на месте еще несколько минут, пока крупный медвежий зад не скрылся за поворотом реки. Потом медленно отступила назад и огляделась, зеленый бок кружки отблескивал всего в нескольких метрах, складная ручка прочно зацепилась за вмерзшую в лед палку.

– Ты как это умудрилась полный ботинок воды набрать, непутевая? – Дядя Коля закончил свою зарядку и теперь сидел возле костра и дымил.

– Там лед намерз, вот и провалилась. – Мария наконец расшнуровала трек и вылила из него воду, стянула мокрый носок и расположила ногу у самого огня. Тепло пощекотало пальцы, дым, переменившись, пошел в ее сторону, защипало в глазах.

– Курить хочешь?

– Хочу, конечно, вы еще спрашиваете.

– Бери. – Дядя Саша протянул ей пачку.

– Запишите в мой долг.

– Так бери, – он тряхнул протянутой рукой, – только живее, пока не видит никто.

– Спасибо. – Мария аккуратно затянулась, перерывы между сигаретами становились все дольше, а табак все хуже, на этот раз – красный Marlboro. Получше «Оптимы», однозначно, но горло все равно дерет, как будто она курит впервые.

Вода в кане забурлила, и дядя Коля снял его с огня, бросил целую пригоршню заварки, с силой размахнувшись, как принято у бывалых походников.

– Чай готов! – закричал на весь лагерь.

– Чего орешь! – Лохматая голова Лени-вездеходчика высунулась из кунга, пахнуло солярой.

– Переобуться не хочешь?

– Нет, мне и так хорошо.

Мария широким картинным жестом задрала лицо к небу, выпустила дым от последней затяжки. Ей и вправду было хорошо и совсем не страшно.

Аня

хлеб в вине
водяной молчалив он сидит на дне
уходящий уходит
а бог пока остается

От картошки Аня почти улизнула, бабушка поймала ее вылезающей из окна гостевой комнаты, там прыгать ниже всего и растет только ревень, ничего не потопчешь. Пришлось собирать жука аж до самого обеда, отрывать от обгрызенных картофельных листов цеплючие лапки и давить пальцами личинки. В обед, когда солнце стало ощутимо греть даже сквозь панаму, всех жуков слили в бочку и, покрыв радужной бензинной пленкой, сожгли.

Слушая треск горящих жуков, Аня думала о том, что бояться неизвестного легко и не так страшно. Вспоминала, как вчера наперебой спорили мальчишки, описывая водяного то зеленой обезьяной с длинными лапами, то большой лягушкой с красными глазами. Рассказывали сказку о холодном упыре, который живет на самом дне бочага. Днем он спит, зарывшись в жирный речной ил, а ночью выходит из воды, чтобы пить людскую кровь, питаясь чужим теплом и обращая горячую алую и соленую влагу в стылую сладковатую жижу, полупрозрачную, голубую, мерцающую в лунном свете и чернеющую под первыми лучами солнца. Кто эту кровь добудет, тот сможет сварить приворотное зелье или зелье смертное, так говорила бабушка Нюра, чужая, съеженная и дурно пахнущая старушка из дома на самом краю оврага. К ней совсем никто не приезжал, не было у нее ни детей, ни внуков, и в деревне говорили, что она ведьма. Все девчонки ее боялись, взрослые стращали, кто из девок будет с ней рядом, когда старая помрет, тот силу ведовскую получит, и с ней проклятие, тому до самой смерти свободы не знать и покоя, мужа не иметь, детей не иметь и порог церкви не переступить, так-то.

Но к ней ходили, у нее клубники много было, малины, и она детям собирать разрешала, просто так, а еще у нее было пианино. Очень старое, оно все еще играло, хоть и плохо, хрипло и не в ноты, так, что по телу бежали мурашки, а волоски на руках вставали дыбом. И все же бабушка Нюра была ведьма не настоящая, точнее, вообще не ведьма. Была в деревне и другая бабушка, настоящая, хотя и не ведьма тоже.

Встретились на мостках уже ночью, повылазили из окошек, кому лестницу приставлять пришлось, а кому повезло, под окном гора песка навалена, не речного, желтого и грязноватого, пачкающего руки, а настоящего, карьерного, крупного и белого, великая ценность. Сидели долго, замерзли все, комары начали заедать, мошка, налетая тучами, выгрызала кусочки кожи, заставляя чесать покрасневшие руки. Сидели долго, уже и истории закончились, по второму кругу рассказали про лешего и поляну его особую, где он днем спит, прикинувшись корявым пнем, про домовых поговорили, у кого какой, над кем ночью он бдит, проснешься, глаза откроешь, а он стоит и смотрит, и так каждую ночь, пока не нальешь молока кружку, рюмочку вина и конфету сверху не положишь, самую лучшую, шоколадную, «Цитрон» или «Полет». Сидели, пока не шурхнуло в камышах, раз и еще раз, все замолкли, и ребята, и лягушки, казалось, даже комариный писк утих. Шурхнуло ближе, потом плюхнуло, заворочалось внизу, под мостками. Все подорвались мгновенно, не сговариваясь, побежали вместе, кучей, карабкаясь по склону.

Трава мокрая и скользкая, лишь бы вниз не покатиться, ждать никто не будет, а спасать и подавно, лежать тебе на речном илистом дне в цепких лапах водяного, пока твой холодный, пропахший тиной труп не поймают в свои сети рыбаки. И мама не узнает, что водяной забрал, будет говорить, убежала ночью купаться, не выплыла, утопла.

Конец склона уже совсем, вот-вот, близко, сзади хлюпает и шаркает что-то, кто-то, звонко прихлопывают ласты по мокрой траве, подвывает еще так жалобно, тоненько, совсем как тоскливая птица, которая ночью кричит в ольшанике. Бежать и не останавливаться, до самой деревни, до старого хлева за кирпичным домом, туда всем вместе набиться и сидеть, запершись, вдыхать слабый, еле ощутимый за давностью коровий дух и молиться, также всем вместе, не стесняясь, и домового просить и дворового, на разные лады.

Долго сидели, час, наверное, сначала молились, потом молчали и только спрашивали друг у друга:

– Ушел?

– Ушел?

Потом уже отпустило, сердце успокоилось, перестали трястись руки, прошла противная сосущая тошнота в желудке, и тогда стали говорить:

– Водяной, он же далеко от воды не уходит, долго без нее не может, у него же жабры, как у рыбины…

– Тут в деревне собаки, а он их ох как боится…

– И домовой со своей территории кого хочешь прогонит, и дворовой еще…

И только Аня сидела и помалкивала, как баба Аля велела.

Нет, знать наверняка в сто раз страшнее, отчетливо видеть крупные влажные глаза-блюдца, подернутые мутноватой пленкой, как у мертвого карпа, и такую же тусклую чешую цвета пыльных пивных бутылок, цвета стеклышек, обмытых речной водой, слышать хлюпающий шорох широких ласт и чуять сладковатый тинный дух. И ведь ничего никому не расскажешь, и про то, что домового в той старой развалюхе давно нет и быть не может, когда уже лет двадцать она пустует, и дворового там нет тем более. Последний дворовой в деревне остался у бабы Нюры, она, одна из немногих, держала скотину и жила в старом довоенном доме. Там на чердаке они с мальчишками однажды нашли настоящий порох, и мальчишек вроде как даже выпороли, когда поймали за сооружением огневой дорожки. По крайней мере, они так сказали, Ане было странно думать, что детей можно бить. Анина мама, по ее собственным словам, руководствовалась новейшими методиками воспитания и была против телесных наказаний. Аня точно ничего не знала о новейших методиках, проводя почти все время с бабушкой. Летом они снимали у деревенской семьи часть дома с собственным входом, что было очень кстати, не приходилось лишний раз встречаться с соседскими девчонками.

Вчера водяного караулить собралась настоящая ватага, почти все деревенские ребята и некоторые девчонки, самые смелые. Аня никак не могла не прийти, хотя затея была глупая, и теперь было немножко стыдно. Ладно мальчишки предложили водяного караулить, они бестолковые, но она-то по-боле их знает, ей баба Аля сто раз говорила: не играть с нечистью почем зря, а с водяным так особенно.

Баба Аля была настоящей бабушкой. Она жила в одном из древних деревянных домов с рюшечками на пенящихся шелушащейся белой краской окнах и высоким крыльцом. Во дворе у нее, кроме пионов и дельфиниума, росли ноготки, календула, мать-и-мачеха, крапива и даже сорные одуванчики. В сенях были развешаны пахучие пуки, связки, мешки и мешочки, баба Аля удивительно легко отличала их в полутьме, на ощупь, по запаху, и учила этому Аню. Точнее, Аня училась сама. В начале лета ей удалось улизнуть, когда бабушка утарахтела в город с дядей Вовой, и они с бабой Алей отправились в настоящий поход за травами. В ближний лес, на ближнее поле, недалеко и ненадолго, были дома еще до заката, но в тот день Аня впервые почувствовала это. Тогда она называла это волшебство – возможно, не лучшее слово. Потом, много лет спустя, уже став взрослой, почти старой, она назвала это Богом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.