Владимир Голубков
Жизнь и приключения Вени, рождённого в СССР

Часть I. Истории из Вениного детства шестидесятых годов

1. Монолог второклассника Вени

Во всём, наверное, виноват небольшой рост, мне всегда хотелось быть повыше. С детства, с самого младшего школьного возраста. В первом классе ещё ничего, терпимо было, а во втором я это уже чётко осознавал, прямо невмоготу стало. Хотелось стать большим и взрослым, как десятиклассники. Очки для солидности у меня всегда были, а вот с остальным было похуже.

И главное, друг мой, Колька Скиданов, в такие же мысли был погружен, вверх воспарял, в вышину и взрослость, как и я.

Поэтому развлечения и поступки у нас с ним были одинаковые. Наша учительница Вера Ивановна, как ни рассаживала и ни разделяла нас ещё с первого класса, ничего у неё не получалось.

Гаджетов всяких тогда ещё не было и в помине, поэтому мы сами себя развлекали. Игры всякие шумные придумывали. В войнушку играли всю перемену или в рыцарей. Колька, например, лошадь, а я – рыцарь и еду к Прекрасной Даме. Только Дам вокруг не было, одни девчонки наши. Сидят, шушукаются. Правда, и мне лошадью приходилось быть, ну, так мы же друзья!

Девчонки просились, но мы их к себе не брали. Они же лошадьми не хотят быть, всё время рыцарями да рыцарями. А разве рыцарями девчонки бывают? Мы их что, катать всё время должны? Да они ещё и вот какие жирные бывают! Разве Верку Синицыну хоть один конь увезёт? А если рыцарь едет на войну, он же в латах и шлеме, ему, ведь ничего не видно! И лошадь его только по знакомой дороге между партами скачет! Кто же виноват, что скелет в шкафу топота лошадиного испугался и вывалился по частям, а девчонки разбежались с визгом,

Мы-то тут причём? И зубы у черепа ещё до этого выпавшие были…

Девчонки, наоборот, в наших играх только мешали. Визг один от них и неприятности сплошные бывают.

Я тогда из-за чего вверх на шкаф с наглядными пособиями полез? Не просто же так!

Туда Ленка с третьей парты забралась, а слезть не может. Девчонки, они же, как кошки. Вверх лезут быстро, а назад боятся. А может, у них ногти так устроены, как у кошек…

Царапаются они точно, как кошки! Вот пока помогал ей Ленке спускаться, чучело вороны и грохнулось сверху на пол, развалившись на крылья, голову и туловище на пьедестале.

Колька кого должен был ловить: Ленку или чучело?

Ленка-то, зачем туда залезла?

Она думала, что в коробке в моей парте змея сидит. А это вовсе и не змея была, а черепаха. Я её в коробку засунул, а чтобы она не задохнулась, дырку прорезал.

Черепахе же тоже хочется подышать?

Она голову в дырку и просунула наружу.

А голова у неё точь-в-точь, как у змеи.

Очень похожие они по выражению лица!

И зачем Ленке надо было в мою парту лезть смотреть, кто там скребётся?

Проверить хотела, не принёс ли я опять мышь, как во вторник? Я же обещал завучу Алексей Михайловичу Олимпиеву, что не буду больше мышей приносить в школу.

Нужно мне очень…

Червями дождевыми пугать гораздо интереснее, оказывается, чем мышами.

Кстати, сверху, со шкафа, очень здорово стрелять из трубочки оказалось, это я на следующей перемене проверил. Только шарики начал делать, отрывая от плаката на стене кусочки бумаги и пережевывая их в катышки-пульки, как Вера Ивановна зашла в класс.

Столько крика сразу было, шума!

Откуда же я знал, что плакат с членами Политбюро КПСС рвать и пускать на пульки нельзя!

Опять к завучу повели, к Олимпиеву…

И главное, первая неделя всего во втором классе ещё не закончилась, а столько сразу неприятностей навалилось, жуть!

В первом классе школьная жизнь куда спокойнее была.

Скорее бы выходной, надоела уже эта школа!

После моего похода к завучу мы с Колькой решили, что не будем больше рвать политические плакаты, у нас и промокашек достаточно, чтобы пульки для стрельбы из трубочек нажевать. А если пульку не успеешь сделать, то и плюнуть просто так можно! Это тоже считается, по правилам. Вроде как из пушки выстрелил, или бомбу бросил!

Вот тут мы и разгулялись,

Колька под партами прячется, как в окопах, а я бомбардировщиком сверху его бомблю, прыгая по партам. Опять учительница зашла не вовремя. И что ей в учительской не сидится?…

Наконец дождались, последний урок закончился. Колька выбежал из класса, осыпаемый грудой выстрелов. Не буду я за ним гнаться! Что я, дурак что ли? Он сейчас под окнами пробежит, я его и атакую!

Вот, уже слышно шаги…

Плюнул сверху с подоконника на звук, так ведь такая супербомба получилась!..

Дела-а-а-а!..

Под окном оказывается не Колька, а Вера Ивановна шла собственной персоной.

Столько крика опять было и шума!

Назавтра был самый настоящий педсовет, взаправдашний, на котором Вера Ивановна, с надрывом в голосе объясняла, что с таким хулиганом будет, когда подрастёт, если он уже ВО ВТОРОМ КЛАССЕ ПЛЮЕТ НА СВОЮ УЧИТЕЛЬНИЦУ и уничтожает ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ МАТЕРИАЛЫ!

Хорошо, что отец не пришёл, он бы потом точно выпорол.

Была мама, потому что она работает в нашей же школе учительницей, только в старших классах.

Может, поэтому, а может, по доброте душевной положение спас тогда завуч Алексей Михайлович.

Он подвёл черту, сказав, что это наглядный пример, как педагогам приходится много работать, вкладывая всю себя в воспитание чужих детей так, что на своих иногда и времени не остаётся.

Сами, мол, все в такой ситуации и должны всё понимать.

На этом педсовет и закончился.

Вот так трудно приходится входить во взрослую жизнь.

Второй класс это ведь уже не первый, здесь гораздо больше ответственности…

В понедельник с Колькой говорили о взрослении.

Взрослеть-то, похоже, всё равно придётся рано или поздно, как завуч сказал.

А то ведь что о нас малышня, первоклассники, подумать могут?

2. Чем может быть опасен звездный хоровод?

Учителем пения в школе у Вени был "Кирпич".

Прозвище своё он получил не просто так. В школе уроки пения и всякие концерты художественной самодеятельности по праздникам проходили под его аккомпанемент на аккордеоне. Кирпич перед концертом для вдохновения обычно уединялся за кулисами со своим приятелем, одноруким учителем труда, потерявшим руку от обморожения ещё в финскую войну. Третьим иногда был завхоз или физрук.

Как-то они сильно задержались за кулисами, да так, что кто-то из старшеклассников сумел вынуть аккордеон из футляра, положив туда для веса пару кирпичей.

Ведущая концерта объявила исполнение русской народной песни «Кирпичики», и ничего не подозревающий маэстро раскрыл футляр, обнажив его нутро с кирпичами. Хохот в зале был оглушительным, эффект ошеломляющим, и отныне учитель пения стал навеки "Кирпичом".

Во всяком случае, так гласила школьная легенда.

Посреди занятий скучной арифметикой и чистописанием уроки пения были всё же кусочком относительной свободы.

Вовсе не потому, что нам с другом Колькой нравилось хоровое пение.

Что мы, девчонки, что ли?

Вовсе нет! Нам очень нравилось на этих уроках орать, выкатив глаза и корча рожи, окончание в припеве песни о кукурузе.

Это был 1965-й год. Хрущёвские времена только-только закончились, но кукурузная тематика ещё сохранялась в песнях и анекдотах.

В песне говорилось, что теперь не нужны будут хлеб с мясом, машины и механизмы, даже электричество будет ни к чему, всё это нам заменит кукуруза и продукция из неё. И много раз повторялось это слово. Вот Веня с Колькой и старались всех переорать, старательно выводя каждый раз в припеве раздельно слово: «Ку-ку-рууу-зааааа!»

Очень им это нравилось.

Даже спорили часто: кто громче и дольше орёт это слово.

Правда песня эта всем изрядно надоела, а тут новая песенная тема образовалась, космическая.

Всему классу задали учить песню «Звёздный хоровод».

Там такие слова были:

"В том краю, где бродят метеоры,

космонавты держат путь опять.

За окном небесные просторы,

если хочешь, можно погулять"

А потом припев:

"Не по тропкам хоженым

молодец идёт,

Подпевает молодцу

звёздный хоровод.

Звездный хоровод,

Хоровод…"

Насчёт окон в ракете Веня с Колькой, конечно, сомневались, но зато здесь можно было душу отвести и изрядно похулиганить, выводя слово «Хоро-в-о-о-о-о-д!».

Веня победил при свидетелях, когда они поспорили, кто громче и дольше сможет проорать на уроке «хоровод».

Кто же мог знать, что победа эта окажется пирровой…

Кирпич захотел расширить свою концертную программу, а для этого ему надо было сформировать дуэт, исполняющий этот «Звёздный хоровод».

Мальчика и девочку.

С девочкой-то у него проблемы не было. У нас в классе была Ира Рыбкина. Этакая в меру полная девочка с белыми кудряшками, закрывающими крупные уши, и пухлыми губами на слегка подпорченном ранними прыщами круглом лице.

Рыбкина была любимицей Кирпича. Ира захотела петь именно с Веней, ведь она была в курсе его победы. Как Веня ни выкручивался, предлагая даже петь втроём, вместе с Колькой, Кирпич не соглашался. Ничего не помогло, ему дуэт нужен был, а не трио.

Главное, Рыбкина начала Веню подозрительно усиленно обхаживать.

Конфету предлагать, тетрадки подсовывать для списывания, стихи на уроках подсказывать.

Кирпич просил, чтобы на словах «хоровод» надо было рукой поводить в сторону, вроде как настоящий хоровод изображать. У Рыбкиной это хорошо получалось, она всегда это просто с упоением делала. А Вене, зачем это надо?

Он это движение специально делал будто, что-то выбрасывает, так Рыбкина ещё и пыталась научить его жестикулировать правильно. В конце концов, Кирпич разрешил ему не жестикулировать, чтобы не вводить публику в заблуждение и ненужное замешательство.

Колька только посмеивался, но когда Рыбкина нахально захотела сесть с Веней за одну парту, они вдвоём отстояли свою свободу и независимость. Веня с Колькой с самого первого класса вместе сидели, как говорится, «и в горе, и в радости, на контрольных, и после уроков…».

Венина выгода в новом положении хоть немного, но всё, же была.

Раньше только Лёху Литвиненко с уроков отпускали. Он на тренировках и на сборах бывал, в футбольной школе учился потому что. А теперь на репетиции, концерты разные в других школах стали отпускать и Веню. Плохо только, что вместе с Рыбкиной…

У него даже пачка всяких грамот за выступления появилась, почти такая же толстая, как у Литвиненко за футбол.

А потом они с Рыбкиной вообще звёздами стали

Не на всю страну, конечно, но на местном телевидении их показали в передаче про школьную художественную самодеятельность.

Рыбкина не только принарядилась под модную тогда Майю Кристалинскую, но даже губы накрасила, хоть телевидение было не цветное, а чёрно-белое, так что всё равно никто не увидел.

После передачи Рыбкина совсем «звездой» стала, зазналась не на шутку!

Требовала опять место рядом с Веней за одной партой.

Хуже того, начала намекать ему раз за разом, обсуждая начавшиеся появляться только-только вокально-инструментальные ансамбли, что певица и клавишник там муж и жена…

Вене как-то неуютно сразу становилось от таких разговоров и намёков. И главное, он чётко понимал, что в случае чего лучший друг Колька ничем помочь не сможет, только посочувствует…

Это же надо, ещё в четвёртом классе лишиться свободы!

И всё из-за какого-то звёздного хоровода.

Как нарочно ничего не помогало: по четыре порции мороженого зараз съедал, а ангины захудалой никак получить не мог… Плаваньем занимался в бассейне, специально с тренировки с мокрой головой выходил, и никакая простуда не брала, как назло!

Придёт в школу, а там уже Рыбкина плотоядно поджидает, радостно сообщая, что в выходные опять будет концерт.

Совсем он, было, скис, но тут, наконец, сама Фортуна улыбнулась: семья Рыбкиных переехала куда-то в другой район, а может, и город.

Опять Веню с Колькой никто уже не мог, да и не стремился разлучить.

Потом ещё долгое время, даже уже, будучи взрослым, он тщательно всматривался в толстых, как и Рыбкина, тёток на экране, боясь встретиться с ней глазами. Или прочитать знакомое имя в титрах. Хотя она же могла выйти за кого-нибудь замуж и сменить фамилию.

Поёт себе или смотрит на своего мужа-клавишника плотоядными глазами.

Веня после этого музыкального случая в детстве всегда ощущал некое сочувствие к этим беднягам гитаристам, ударникам и клавишникам.

3. Взаимный интерес, конфеты и женское коварство

Вене нравилась Светка Орлова с первой парты на среднем ряду.

Прямо с пятого класса, когда стало окончательно ясно, что попытки обратить на себя внимание, предпринимаемые им в отношении Наташи Глуховой, терпят полный провал.

Наташа его откровенно игнорировала, а порой всячески пыталась «зацепить» Веню посильнее. И, как всегда, делала это при многочисленных подружках, прыскающих в кулачок,

И что он нашёл в этой Наташке, уже и самому не понятно?

Пухленькая, с мелкими золотистыми кудряшками на крупной голове, вечно отчитывающая и осуждающая кого-нибудь из мальчишек. Старающаяся быть правильной всегда и во всём, готовая в любой момент и доску протереть, не дожидаясь просьбы учительницы, тут же норовящая рассказать ей о том, кто из мальчишек кнопку на стул хотел подложить или кто какие слова нехорошие на перемене говорил вслух…

А ведь увлечение Наташкой длилось почти год…

Подумать только: целый год надежд, а в ответ- полный игнор, причём с самого начала. С того самого момента, когда Наташа, меланхолично поедая на перемене конфету, скользнула по Вене взглядом, и ему что-то подсказало, что взгляд какой-то особенный и не простой…

Сейчас-то он понимает, что это просто какая-то начинка особо вкусная в конфете была, не более того.

Надо же было так обмануться!..

Веня пытался ненароком коснуться на переменах её руки или просто встретиться взглядом с её сероватыми глазами.

Пошёл даже на крайнюю меру: имитируя внезапное ухудшение зрения, попросился пересесть на вторую парту, сразу за Наташей.

Он бы и на первую сел, чтобы уж совсем рядом, но там сидел Генка Крюков. С ним Наташа и болтала, постоянно перешептываясь и передавая какие-то бумажки…

А третьего они никак не хотели пускать в разговор, особенно старался Генка. Привлечь внимание никак не удавалось… Дотянуться до Наташи тоже никак было нельзя, слишком далеко.

Да если бы и дотянулся, то, что с того?

Косичек у неё не было, за что дернешь-то, чтобы она оглянулась и обратила внимание? И Генка ещё этот! Никак не получалось дотянуться, и поэтому Веня плюнул…

Самым натуральным образом плюнул, смог попасть-таки.

Внимание-то он привлёк, конечно, ещё какое!

Но зачем Наташе надо было кричать на весь класс?

Он же хотел по-хорошему…

И так целый год полного недопонимания.

Один только старый друг Колька всё знал и понимал, а мог бы и обидеться, оставленный Венькой в одиночестве на последней парте.

Вот тут-то в жизни Вени и появилась Света Орлова, переехавшая из другого района.

Мало того, что, когда она впервые вошла в класс, взгляды их сразу встретились и на какое-то мгновение задержались друг на друге, так её ещё и посадили за парту рядом с Веней…

Это была судьба, не иначе!

Она была необычна во всём: и в манере говорить, певуче-задумчиво растягивая слова, и в суждениях на самые разные темы, и она, как мальчишка, разбиралась даже в марках автомобилей! Да и подстрижена она была, как мальчишка, и так же бесстрашно лазила по деревьям, ловко обхватывая ногами ствол и крепко ухватываясь за ветки.

Самое главное, она тоже собирала марки с животными и птицами, как и Веня, увлекалась теми же фильмами и играми. Да и вообще, её родители купили квартиру в том же доме, где жил Веня, поэтому они ходили теперь в школу и из школы вдвоем, абсолютно на законном основании.

Совсем не тяжелый Светкин портфель Веня носил, как самую драгоценную ношу, не выпуская из рук. И он ни за что и никому не отдал бы портфель, даже самым злобным уличным грабителям и бандитам, отважно защитив при этом ещё и Свету. Но как назло, хулиганы все куда-то пропали, а жаль!

Коварству Наташи, ощутившей, наконец, всю глубину своей жизненной потери и постоянно оборачивающейся к ним с передней парты с язвительными репликами и комментариями по отношению к Вене, не было предела.

Но ему уже было всё равно.

Веня даже хотел поступить, как и Света, в музыкальную школу, да хоть на курсы кройки и шитья, если придётся, лишь бы быть всегда рядом…

Мама у Светы была главным технологом на фабрике, выпускающей кондитерские изделия, и поэтому, когда классная предложила экскурсию на эту фабрику, ликованию одноклассников не было предела.

В один из выходных дней все с любопытством и ожиданием чего-то необычного, переодевшись в выданные белые халаты, прошли через строгих охранников, войдя в какое-то тёмное, явно складское помещение. Экскурсию проводила сама мама Светы.

Это был действительно склад, где в большие картонные ящики упаковывалось печенье и пряники. Но самое главное, в углу стояла большая ёмкость, наполненная доверху обломками печенья, так называемая «некондиция».

Народ был не то что голодный, но это же была самая настоящая «халява»!

И когда было сказано, что, конечно же, берите и ешьте всё, что увидите, вся толпа навалилась на это печенье, запихивая в себя и рассовывая его по вместительным карманам халатов.

«Налёт саранчи» продолжался не больше трёх минут, но ёмкость в углу изрядно опустела прямо на глазах…

– Свет, а ты почему не ешь? – спросил Веня.

– Да не хочу, я здесь сто раз была…

В следующем помещении уже стояло оборудование, выпекающее пряники и наносящее на них разноцветную глазурь. Вот где началось настоящее пиршество!..

Предыдущая "некондиция" мигом перекочевала из карманов в очередную ёмкость для отходов, стоящую в углу.

Веня сроду так не объедался, поддавшись всеобщему настроению… Хотелось только пить, а всяких вкусностей было в достатке, тем более, что после пряничного цеха перешли в помещение, где варили халву. Есть разные вкусности уже почти никому не хотелось, но по карманам куски халвы были старательно рассованы, вытеснив оттуда пряники.

Дальше был мармеладный цех…

Затем зефирный…

В карамельном цеху остро пахло эссенциями, но на конфеты уже никто не смотрел. Карманы давно уже стали липкими от разнообразного сладкого ассорти.

– Неужели бывают ещё на свете девчонки, которые, как и Света, не любят сладкого? – не переставал удивляться Веня.

– Ну что, понравилось? – спросила под конец экскурсии мама Светы.

Народ уже плохо соображал, вяло отвечая на вопрос, и не до всех сразу дошёл смысл последних слов экскурсовода: "А теперь мы пойдём в святая-святых нашей фабрики, куда мы не так часто пускаем посетителей, в наш шоколадный цех".

Вот это был эффектный удар!..

Все уже настолько наелись, что шоколад ела практически одна Света…

Изысканно отведённые в стороны изящные пальчики плавно отправляли в рот конфеты, шоколадки, причудливые фигурки зверюшек из шоколада…

Есть Веня уже не мог, а карманы халата были забиты какой-то клейкой массой, которую вынуть для загрузки шоколадом уже не было никакой возможности.

«Это же надо – какое это коварство! Могла бы ведь и предупредить про шоколадный цех, хотя бы одного меня… Вот предательница!»– думал Веня, вглядываясь в знакомую фигуру, склонившуюся над дегустационным столом.

«И не такая уж она необыкновенная» – посетила его неожиданная мысль.

После этой экскурсии Веню со Светой вместе больше не видел никто, да и он пересел опять «на Камчатку» к другу Кольке.

Тем более что ему теперь нравилась Верочка Панова с последней парты у окна.

И она, похоже, тоже стала его замечать.

Ведь они были уже взрослыми, всё же в шестом классе!

4. Вкус детства

Обычно нет ничего прелестнее ощущений и запахов, впитанных в детстве. Веня прекрасно усвоил, как они нежно щекочут воображение, навевая калейдоскоп воспоминаний…

Кирпичная хрущёвка на одной из центральных, но тихих улочек города Фрунзе в шестидесятые годы. Из окон четвёртого этажа прекрасно виден весь внутренний двор, ограниченный забором ЦУМа, таким же соседним домом напротив и "Домом художников", элитным по тем временам двухэтажным строением, населённым творцами кисти и резца.

Во дворе много привлекательных и манящих мест, достойных внимания. Одна только пожарная лестница чего стоила!

С неё всегда можно было прыгать на спор «кто выше» вниз, на газон.

А с другой стороны дома грядки с помидорами, разбитые среди буйных кустов кем-то из жильцов первого этажа, безуспешно пытающихся, вопреки набегам, дождаться урожая. Помидоры со своим неповторимым вкусом оттуда, из детства. Не дозрелые, с неповторимой кислинкой…

Кусты за домом, таинственные и манящие, укрывавшие нас, «разбойников», от преследующей ватаги «казаков». Кусты, умеющие хранить в своих укромных местах наши тайные помыслы и внезапные открытия новых истин, явившихся от робких взглядов и случайных соприкосновений…

А игра в волейбол через самодельную сетку…

Игра, где важна была не победа, да и сама игра была не важна. Игра как причина, как возможность оказаться рядом, близко, может, даже не коснувшись случайно, а просто скользнув взглядом…

С ней, с той самой девчонкой, в тонкой обтягивающей маечке…

Поймавшей насмешливо-пытливыми глазами твой взгляд…

Фильмы из приезжавшей по выходным «кинопередвижки» на экране, натянутом посреди двора, которые можно было смотреть прохладным от близких гор вечером прямо из открытого окна? Но кто же станет смотреть кино из квартиры, если все твои друзья во дворе? Раз десять гоняли фильм «Ключи от неба» про ракетчиков, а все равно интересно было его комментировать и пересказывать друг другу каждый раз. Так же, как и «Чапаева» с «Александром Невским», «Олеко Дундича» с «Парнем из нашего города».

А крики «Ура!» всем двором при каждом громе салютных пушек в праздники в парке имени генерала Панфилова…

Самое интересное зачастую происходило у "Дома художников", куда как магнитом тянули всех то железобетонные плиты, сложённые вроде как специально для прыжков и игр в прятки, то какой-нибудь очередной котлован на улице Киевской, то просто возможность передышки в тени тутовника, растущего вдоль дома и поставляющего в дар свои плоды, обильно устилающие асфальт и всё вокруг…

Главное, Дом художников имел свой фонтан, что совсем немаловажно в жаркой Средней Азии.

Вода, правда, в нем бывала довольно редко, но историй, связанных с ним, было предостаточно.

Как-то с утра пораньше Веня заметил на улице явное оживление.

Вокруг фонтана сновали незнакомые люди, да и больно много их сразу стало для небольшого двора.

Подъехал грузовик с двумя овцами в кузове. Их перекинули на землю и привязали к деревьям. Откуда- то появился здоровый котёл-казан, затем куча дров. По двору сновал шустрый распорядитель-киргиз, который тут же забраковал дрова и велел привезти саксаул с дровяного рынка. От него же стала ясна причина столь шумного действия:

N, один из «небожителей Дома художников», выдавал замуж свою единственную дочь. Свадьба должна была состояться по всем местным обычаям, с многочисленными родственниками и гостями с обеих сторон. Причём толпа, совершившая набег на наш двор, была ещё маленькой частью тех многочисленных соплеменников, которая намеревалась осуществить основное празднество в горах, в родовых аулах жениха и невесты.

"Той", так у киргизов называется праздник, длящийся несколько дней и на котором они едят, что называется, «от пуза». Помимо колоритных персонажей постоянных жителей высокогорья, двор стали наполнять и более цивилизованные лица.

Среди них явно выделялся черноволосый статный красавец лет тридцати в модном тогда пластиковом галстуке-«селедке» на нейлоновой белоснежной рубашке. В середине 60-х годов нейлоновые рубашки, вместе с плащами «болонья», только-только начали появляться за границей. Вокруг ходили слухи, что привозят их обычно дипломаты да ансамбль «Берёзка», и стоят они почти целую месячную зарплату. Черноволосый красавец был узнаваем легко, это был набиравший тогда известность местный писатель. Тогда уже начали выходить его книги, и портреты автора мелькали довольно часто.

Некоторое оживление в непривычную суету двора внёс ослик, запряженный в двухколесную арбу, доверху наполненную саксаулом, похожим на корни сухих деревьев.

Потянуло дымом…

Человек пять взялись за главное. Глаза их горели непонятным, диким блеском, плутая то по белой, то по чёрной овце, гортанные выкрики заглушали всё окрест.

Спор шел жаркий и жесткий, какая из них первой пойдёт под нож.

Конец спору положил писатель. Первой на закланье определили белую, и она, прощально блея, встала, как на Лобном месте, в середине фонтана.

Дальше уже было что-то совсем дикое и жестокое, на что никому из детской компании, и смотреть-то не захотелось…

Окровавленные, дымящиеся куски мяса летели в казан. Белая нейлоновая рубашка писателя стала бурой от пятен крови, густо покрывших его грудь и рукава. Невозмутимым оставался только ослик, привязанный к дереву рядом с чёрной овцой.

Он меланхолично жевал что-то, справедливо рассудив, что копытным нечего вмешиваться в игрища и развлечения двуногих. Мудрый ослик прекрасно понимал, что большая поклажа на спине – это вовсе не наказание, а гарантия личной неприкосновенности и уверенности в завтрашнем дне, теплом хлеве и щедрой кормежке…

Дальше процесс поглощения всё набирал и набирал обороты, увеличивая гору костей рядом с фонтаном. Бешбармак гости поедали руками, как и положено потомкам кочевников, как они привыкли тысячелетиями, и никакие попытки "цивилизовать" этот процесс не привели бы ни к какому положительному результату даже в среде национальной интеллигенции, пусть и творческой или начальственной.

Само название мясо-мучного блюда «бешбармак» в переводе с тюрских языков означает одно и то же: «пять пальцев», «пятерня» и прочее. Какие уж тут столовые приборы? Одно слово- блюдо едят руками. Хоть в смокинге, хоть в белоснежной рубашке, слизывая с рукавов текущий по ним жир.

Праздник живота продолжался уже дня три, давно была съедена и вторая овца, откуда-то непрерывно подвозили мясо и готовые блюда.

Религиозностью особенной местные не страдали, поэтому веселье подогревалось щедрой выпивкой.

Из культурной программы и развлечений были заунывные мелодии на комузе, периодически воспроизводимые привезённым с гор специалистом – «комузчи», пересказывающим по памяти киргизский эпос «Манас-Сейтек-Семитей», да хоровые песни гостей.

На шестой или седьмой день стало известно, что праздник живота не заканчивается, а, наоборот, готов разгореться с новой, доселе невиданной силой, правда, уже в другой плоскости и по другому случаю.

Как оказалось, в первый же день к вечеру хозяин праздника, уважаемый N, почувствовав неприятные симптомы в животе, решил, что он элементарно объелся.

Залез в горячую ванну, расслабленно грея живот всю ночь, да и следующий день, пытаясь вылечиться «народными средствами».

Как оказалось впоследствии, у него произошел приступ аппендицита, нагревание спровоцировало перитонит, и вскоре он скончался уже в больнице, куда его все же успели привезти.

Во дворе гуляли по этому случаю ещё неделю. Все же большим человеком был усопший, известной личностью, вон, сколько народу с гор спустилось проводить его и вспомнить…

Сколько овец тогда перебывало и закончило свой жизненный путь в нише фонтана, не вспомнит, пожалуй, уже никто.

Но последней там побывала лошадь.

Скорее всего, тот хитрый ослик, насмотревшись жути во дворе и поняв что-то своим звериным чутьём, подговорил именно её привезти последнюю арбу с саксаулом.

А потом бедняга просто случайно попалась на глаза суровых детей гор. Старая, грустная лошадь, подрагивающая мелкой дрожью и не поднимающая ни на кого больших и умных глаз.

Веня навсегда запомнил выражение её глаз…

Позже во дворе появилось много-много бараньих костей для игры в кости- «альчики». Были даже две особо ценные костяшки, лошадиные – прекрасные биты для игры.

«Айкур, Тава, Чик, Бык». Кто играл, тот хорошо знает эти выражения.

Но Веня как-то постепенно перестал с тех пор играть в эту игру…

Ему постоянно вспоминались глаза той лошади…

Этот случай вспомнился Вене неожиданно, сам по себе, как только он ощутил во рту вкус, знакомый с детства, когда в магазине совершенно случайно попался помидор с тем же самым неповторимым вкусом.

Как и тогда, в детстве!

Недозрелый, с кислинкой, но сладкий, удивительно сочный, с зелёными семечками внутри, точь-в-точь, как у тех, что с грядок во дворе.

Понято же, что на них тогда можно было разжиться только такими, чуть бурыми, почти зелёными. А те, которые хоть чуть-чуть покраснели и наливались спелостью, снимались хозяевами, дождавшимися, наконец, награды за свои труды.

Но именно этот вкус недозрелых помидор вызвал все эти вспоминания про двор и про друзей…

5. Из встреч с Л. И. Брежневым

Встретил Веня не так давно, уже, будучи взрослым, Леонида Ильича Брежнева.

Не живого, конечно, а памятник. Стоит, скучает среди прочих монументов в "Музеоне", Парке скульптур на берегу Москвы-реки. В небе что-то непонятное происходило, похоже, что дождь нешуточный собирался. Где-то надо было искать убежище, как-то укрыться, зонтика-то у Вени, как всегда, не было.

За величавым Дзержинским, стоящим в гордом одиночестве, сразу же прятаться, добровольно не захотелось. То ли бронза отдавала холодом, то ли ещё чем-то веяло от фигуры чекиста.

А за памятниками разных многочисленных классиков марксизма-ленинизма и без Вени народу укрылось достаточно.

Вот он и заприметил Леонида Ильича в надежных и развесистых кустах. У Брежнева в руках книга то ли "Целина, то ли Программа партии" – содержание в этот раз было неважно. Вдруг ливень начнётся, тогда под ней можно было бы и спрятаться.

Дождь нудный оказался, зарядил надолго. А дальше, как в дальней дороге, сближение с совсем не знакомым попутчиком происходит, так и тут, вроде как молчаливое, вынужденное общение с памятником произошло.

Под стук дождевых капель вспоминали каждый о своём.

Веня думал о своей молодости, а он, похоже, о временах, когда в силе был и при власти, да и вообще человеком был, а не монументом.

Веня работал с конца семидесятых годов в Лужниках энергетиком Большой спортивной арены и в силу возраста был полон сил и энергии.

А вот его молчаливый собеседник в это же время откровенно «сдавал», но довольно часто появлялся на стадионе. Нет, не на беговой дорожке конечно.

Брежнев был ярым болельщиком хоккеистов ЦСКА. Служебные места во Дворце спорта находились вокруг правительственной ложи, поэтому почти на каждой игре «армейцев» гораздо интереснее было смотреть не на лёд, а на неразлучную пару: генсека Брежнева с маршалом Устиновым.

Они неспешно перебрасывались фразами друг с другом через небольшой столик с напитками, иногда даже явно подрёмывая.

Но стоило какому-нибудь игроку прижать другого к бортику, или начиналась на поле потасовка, всё!.. Брежнев на глазах молодел, привставая на стуле, держась за перила ложи.

Таким он Вене больше и запомнился – увлечённым и живым.

Вспомнилось и другое, более грустное: церемония торжественного открытия Олимпиады в 1980 году.

Веня по каким-то причинам не успел выскочить из подъезда правительственной ложи, когда туда в окружении охраны и помощников зашел Брежнев.

Ложа находилась на втором этаже, туда поднимался специальный лифт. Но на площадку лифта вели три или четыре ступеньки. Ногу Брежнев приподнимал сам, а всё тело его под локотки поднимали с боков два дюжих помощника.

Веня вспомнил, как его сильно ошарашила немощь руководителя огромной ядерной державы, которую пришлось наблюдать с расстояния каких-то двух-трёх метров.

Такой же правительственный лифт пришлось срочно встраивать в здание Малой спортивной арены, когда там должны были проводить в 1983 году чемпионат мира по хоккею.

Половину здания разломали, времени на всё было два-три месяца, почти успели. Но тут Брежнев умер…

Веня хорошо запомнил тот ноябрьский день, потому, что был тогда «ночным директором». Каждый раз по графику, после окончания работы, из ИТР и руководителей стадиона кто-нибудь оставался дежурить в кабинете генерального директора до утра.

В тот раз была его очередь. Ночью пришлось долго отбиваться от какой-то городской комиссии, которая предъявила претензии, что на стадионе не приспущены флаги и не привязаны чёрные ленты. Объяснял им, что флаги на входе на стадион не государственные, а так называемые «флаги расцветки» без государственной символики. Похоже, они ничего не поняли, потому что с утра опять пришлось объясняться. Веня вспомнил это и посмотрел с укоризной в лицо памятнику. Лицо Леонида Ильича, оставаясь каменным, не отражало никаких эмоций. Лишь темнота неба в тучах придавала ему какую-то неизбывную тоску, а капли дождя, стекающие по щекам, поразительно напоминали человеческие слёзы.

Тут совсем грустно стало…

Покурить бы вдвоём в такой ситуации, но ему ведь ещё при жизни врачи запретили. Да и Веня бросил уже лет 20 назад.

И тут он вспомнил, как впервые увидел Л. И. Брежнева. Ещё тогда, в детстве.

И как-то сразу веселее стало от воспоминания, даже мокрым насквозь себя перестал ощущать.

Дело было в 1964 году. Брежнев только-только стал генсеком и объезжал впервые столицы союзных республик.

В том числе прилетел и во Фрунзе, в Киргизию. Вене тогда было лет десять. В силу возраста энергия вообще клубилась неутихающим вулканом. В «казаки-разбойники», в волейбол поиграть с пацанами и девчонками – это хоть с утра и до ночи, но иногда и домашние обязанности выполнять надо было.

В этот день Вене должен был выбросить мусор.

По улице обычно в одно и то же время проезжала машина-мусоровоз. Жильцы и выносили к машине свои вёдра.

Стояли-стояли в этот раз, а машины всё нет. Как оказалось, дороги все перекрыли из-за столь высокого визита, и бедная пахучая «мусорка» застряла.

А в это время на перекрёстке народ зачем-то начал собираться, толпиться, мы в самом центре жили. А мне же всё интересно! Брежневу ведь, наверное, тоже в 10 лет всё интересно было, думал Веня, глядя на памятник.

Вот он тогда быстренько и влился в толпу, а поскольку пацанёнок он был шустрый, то тут же просочился в самые первые ряды. Всё ему видно было отлично: и шеренги военных и милиции вдоль дороги из аэропорта, и приближающаяся кавалькада машин с эскортом мотоциклистов впереди, и народ, машущий приветственно руками и флажками.

А поскольку передовая открытая машина с Брежневым уже почти поравнялась с ним, то Вене тоже захотелось махать, вроде как стадный инстинкт сработал.

Приятно же слиться с толпой в едином порыве!

Веня так и стоял: в левой руке, за спиной ведро помойное, а правой рукой машет приветственно. А ведро-то полное, тяжелое, он его один только раз успел с левой руки в правую перебросить, как вдруг…

Короче, выдернули его сзади из толпы какие-то переодетые в одинаковые костюмы и галстуки товарищи. Сначала вывалили содержимое ведра на газон и рылись там тщательно, морщась и препираясь друг с другом, высказывая в Венин адрес слова не совсем литературного содержания.

Слова эти он уже знал к тому возрасту, но сам стеснялся употреблять, тем более в присутствии взрослых. Бить, не били. Так, дали пинок под зад, но ведро честно вернули, правда, пустое.

Тогда он даже довольный остался: и «мусорку» ждать дальше не пришлось, и Брежнева вблизи увидел.

В детстве же всё интересно!

Вспомнил всё это и опять посмотрел на памятник. Дождь как раз закончился, и показалось, что глаза на лице Леонида Ильича заискрились весёлыми, озорными огоньками, как, наверное, тогда, на хоккейных матчах ЦСКА.

Это выглянувшее солнце заиграло на не высохших ещё на его лице каплях небесной влаги.

6. Что помнят беседки дворов детства?

Венин двор в центре города Фрунзе мало чем отличался от других дворов детства и юности 60-х годов советского времени. Всё, как у других, всё обычно. Ну и как везде в центре двора, конечно же, стояла беседка, где можно было встречаться и разговаривать, делясь своими впечатлениями и секретами со сверстниками, споря и мечтая о будущем.

Самая обычная, увитая вьющимися растениями типовая беседка, которая вечером превращалась в своеобразный клуб общения. Здесь с наступлением темноты, несмотря на недовольство жильцов первых этажей, начиналась истинная жизнь двора.

Появлялся кто-нибудь с гитарой и под иссиня-чёрным небосводом предгорий, усыпанных яркими звёздами, раздавалось: «В нашу гавань заходили корабли. Большие корабли из океана…»

Или: «Как турецкая сабля твой стан. Рот – рубин раскалённый…»

Довольно часто таким гитаристом был Олег Погожев, парень из соседнего дома с Вениного же двора. Олег в свои шестнадцать лет считался совсем уже взрослым, поскольку он к тому времени открыто дружил со своей девушкой Светой c параллельной улицы.

Сидели часто не на досках сидений, с вырезанными ножом не совсем нормативными выражениями вперемешку с признаниями в любви, а обычно на перилах.

Почему-то казалось, что так слушателей умещается больше. А может, интереснее было, когда сидели плотнее все вместе и девчонки, и парни.

Где и когда ещё можно было в то время ощутить рядом близкое и волнующее кровь прикосновение, как близость?

Только иногда в школе, на «Голубом огоньке», во время медленного танца, да и то, если не боишься насмешек одноклассников.

Она хоть и не живая, но эта беседка видела и слышала многое. Хранила в укромных своих местах не только что-то не совсем позитивное, вроде пустого стакана с налётом дешевого портвейна или выкуренных подчистую "косяков" и недокуренных «бычков» обычных сигарет, но в памяти её было и много светлого: Первые робкие прикосновения и жаркие объятия с бурными объяснениями.

И лепет малышей по утрам, воркование юных мамочек.

Да и все разговоры, и пересуды соседей о происходящем в стране, городе и уж тем более дворе.

Однажды как гром среди ясного неба прозвучало известие об убийстве Олега.

Никто во дворе не хотел этому верить. Девчонки отводили глаза и шмыгали носами. Парни скупо пересказывали слухи и свои версии происшедшего.

В те времена особых ценностей у основной массы советских людей, кроме собственно человеческой жизни, не было…

Но и ею недостаточно дорожили.

В поножовщинах у танцплощадки в парке имени Панфилова или в драках в микрорайонах бывали случаи, когда убивали молодых парней.

Но это, в основном, по слухам, мы их и знать не знали, это было как бы в параллельном мире. Мало, кто тогда имел собственный автомобиль, а если и были такие счастливчики, то безмятежности это обстоятельство им никак не прибавляло: каждый раз, покидая машину, им приходилось снимать с неё зеркала, дворники, да и вообще всё, что могли скрутить или выломать мелкие воришки и просто уличные хулиганы. Но и всё это происходило тоже вне нашего двора, у нас во дворе была одна или две машины, да и, то их ставили в гаражах.

А из общедоступных дорогих по тем временам вещей могли быть только часы или редко встречающиеся женские полусапожки.

И то, и другое стоило не дороже 20−30 рублей.

Или зимняя шапка из кролика, которая вообще стоила 16 рублей. Правда, её было не достать, в продаже их практически не было.

Поэтому наличие таких вещей порой, становилось чрезвычайно опасным.

Случаи нападений бандитов активно обсуждались во дворе, обрастая различными подробностями. Иногда они заканчивались не просто ограблением, но и пролитием крови, а реже – совсем трагически, как с Олегом.

Ещё не поздним вечером Олег со Светой гуляли по «Дзержинке», проспекту Дзержинского.

О какой опасности могли думать влюблённые практически в центре многолюдного города?

Олег сразу упал, потеряв сознание, когда один из бандитов ударил его сзади по голове и снял шапку. Но он быстро пришёл в себя.

Вернулись к дому и постояли недолго у подъезда.

Не потому, что он теперь был без шапки, просто немного кружилась голова и его подташнивало.

Олег лёг спать, не сказав никому ни слова, а ночью у него произошло кровоизлияние в мозг, и спасти его уже не смогли…

Этот случай стал забываться, ведь жизнь двора не прекратилась. Лишь изменилась немного, потому что в беседке стало как-то тише и пустыннее.

А через пару месяцев после похорон Олега беседка вновь как бы встрепенулась, забурлив разговорами и новыми подробностями.

Отец Олега работал в техническом отделе республиканского МВД и попросил коллегу-кинооператора заснять на киноплёнку похороны сына, да и вообще смонтировать потом фильм на память.

Когда близкие и родственники собрались на сорок дней, эту плёнку прокрутили присутствующим, и Света громко вскрикнула, увидев неожиданно на самодельном экране из простыни тех двух бандитов.

Народа на кладбище во время похорон было много, и убийцы ходили с краю, прячась среди людей и могил, внимательно прислушиваясь к разговорам. Как рассказывали потом во дворе, эти двое давно занимались грабежами и успели отправить на тот свет до Олега ещё четырёх человек.

Действовали по одной и той же схеме. Оружием у них был утяжелённый свинцом кусок трубы, с надетым на неё резиновым шлангом. А чтобы не привлекать внимание, труба заворачивалась ещё и в журнал или газету. За счёт этого внешней раны на голове жертвы обычно не было, и шапка гарантированно не пачкалась кровью, поэтому её можно было, потом без проблем сбыть барыге-перекупщику.

Обоих бандитов суд приговорил тогда к расстрелу.

Уже позже, в самом начале 70-х годов, возвращаясь поздними вечерами, домой по своей улице Киевская, Веня поневоле задерживал шаги, услышав что-нибудь знакомое, из детства, вроде: «Пой, скрипка моя, плачь. Расскажи на сердце как тоскливо…»

Но это доносилось уже не с его двора, да и беседка сама не дожила до тех времён, когда он навсегда покинул тот свой двор.

Беседка возрождалась каждый раз после двух или трёх пожаров и варварских разрушений, но другого гитариста, вместо Олега, она, видно, так и не приняла.

А потом её снесли окончательно, вероятно, от греха подальше.

7. Фраза «Сколько времени?»

Дело было даже не в юности, а скорее, в детстве, лет в четырнадцать, в те времена, когда о мобильных телефонах ещё не было ни слуху, ни духу.

Веня к определённому возрасту считал себя уже вполне взрослым, но вот как доказать это ребятам со двора? И девчонкам, особенно Ей, из соседнего двора…

Поэтому когда родители спросили, какой подарок он хотел бы на свой четырнадцатый день рождения, Веня, не задумываясь, ответил: «Часы».

Не какие-нибудь полудетские, с мультяшными картинками на циферблате или ещё хуже с нарисованными стрелками, а настоящие, взрослые наручные часы на красивом кожаном ремешке.

Веня ёрзал на стуле в течение всего праздничного обеда, поминутно глядя на стрелки своих новых часов. Как же он был горд, выйдя «в часах» на улицу, во двор, как степенен был его шаг, будто часы эти на несколько лет прибавили ему возраста и, как ему самому показалось, солидности.

Он даже провёл ладонью по верхней губе и подбородку – не видно ли пушка, какого на месте будущей бороды или усов…

Безрезультатно, кожа была гладкой, как леденец, перекатывающийся у него во рту.

Жалко, конечно, что никто не спрашивал у него времени, он ведь так долго отрабатывал движения, с которыми будет подносить руку к лицу, отрепетировал, с каким видимым равнодушием будет отвечать. Нехотя так, небрежно, вроде как всю жизнь этим занимался, с самого рождения, можно сказать. Вот если бы Она спросила… Он бы ответил, сразу, быстро, без промедления! А ещё сказал бы… Тут у него не хватало уже воздуха и фантазии… Да много чего сказал бы, лишь бы она спросила его: «Сколько времени?» Ведь почему она раньше не обращала на него внимания – у Вени часов не было, поэтому она у больших мальчишек спрашивала обычно: хватит уже играть в казаки-разбойники и не пора ли ей в музыкальную школу или на балетный кружок? А теперь вот он, Веня, он же всегда ответит точное время, да и не только! Можно ведь напомнить, что в соседнем кинотеатре кино интересное, и как раз сегодня, через сорок четыре минуты сеанс начинается, можно успеть…

В другое время Веня присоединился бы к мальчишкам, играющим на площадке за оградой с газовыми ёмкостями в волейбол, или убежал бы к школе, там всегда можно было встретить в выходные друзей, собирающихся на спортивной площадке.

Но не сегодня, сегодня особый день…

Просто так ходить по Её двору и вокруг Её дома становилось уже скучно. Посидев несколько раз на скамейках и в беседке, Веня отправился на проспект.

Солнце быстро закатилось за верхушки домов, позолотив напоследок кору и листья на ветках деревьев. В обычный день Веня отправился бы уже в свой двор, но сейчас-то он точно знал, что сейчас ещё только 18 часов и 19 минут.

Ужин дома будет не раньше, чем через 41 минуту. Значит, можно ещё походить туда-сюда минут двадцать семь, а может, даже тридцать.

Ведь Она явно в своей музыкальной школе, на каком-нибудь мероприятии. А концерты и смотры всякие там всегда заканчиваются поздно…

Вокруг стремительно темнело и прохожие стали встречаться всё реже и реже.

"Пора идти домой", – подумал в очередной раз Веня, взглянув на часы.

Навстречу шли двое парней. Один крупный, с тяжелым взглядом из-под густых, как у медведя, бровей, и с таким же тяжелым, квадратным подбородком. Второй невысокий, быстрый во взгляде и движениях, с длинными чёрными волосами и узким лицом, тут же бросил, как выстрелил: "Эй, пацан! Сколько времени, не скажешь?"

Веня давно, с самого обеда ждал этого вопроса! Он так ждал эти слова, так долго представлял себе, репетировал и готовился…

Что-то тревожное, правда, сразу зародилось в его голове, не такой интонации ожидал он в этом вопросе. Но часы-то были на виду, он, же сам специально надел рубашку с коротким рукавом, чтобы их хорошо было сразу видно.

Узколицый, не дожидаясь ответа, сам уже рассматривал их, взяв Веню за руку: "Ого! Смотри, какие „котлы“! А ну-ка, дай посмотрю…".

И тихо, но зло прошипел прямо в лицо: "А ну снимай! Только пикни!!!"

Веня уже и без этого всё понял.

Сначала его парализовал страх, но это не надолго. Скорее он был в замешательстве и не знал, что делать.

"Вырваться?…". Но не тут-то было, уже две пары крепких рук держали его с двух сторон.

"Но ведь вокруг люди, они же вот, везде!".

Веня начал вырываться и кричать.

Сначала просто, чтобы его отпустили, а потом, уже, пересилив первоначальное стеснение, закричал на всю улицу, что его грабят!

Парочка действовала профессионально.

Тот, второй верзила, прижавшись плотно сзади, упёр в правый бок Веньке что-то неприятное, холодное и неожиданно острое, а левая рука скользнула в карман брюк, сгребая завалявшуюся там мелочь и бумажки- фантики от конфет да старые, ненужные записки.

Но ведь было ещё не так темно, на проспекте действительно были люди!

Веня продолжал вырываться, и прохожие начали оглядываться.

Первый отпустил Венину руку, они зажали его между собой и, изображая старых знакомых, начали уговаривать, глядя на приближающихся людей: "Петя! Да не упирайся ты! Пошли домой…"

"Я не Петя!.. Отстаньте!.. Помогите!.." – кричал Веня.

Идущий навстречу мужчина остановился, весь на глазах съёжился и быстро юркнул в сторону, за вереницу стройных тополей, примостившихся по краям тротуара.

Но Вене уже было достаточно какой-то доли секунды, когда он понял, что остриё перестало упираться ему в бок. Резко поджав ноги и выскочив вбок из железных объятий новоявленных «приятелей», Веня метнулся туда же, к деревьям, а потом к спасительно приближающимся людям.

"Домой! Домой! Уцелел… И часы при мне", – лихорадочно билась мысль.

Но потом молнией промелькнула мысль: "А ведь эти бандиты и к Ней могут пристать!.."

Нет, вот этого он никак не мог допустить!

Веню всё время тянуло к будке телефона-автомата на углу дома, когда он вновь и вновь проходил по проспекту, поглядывая поминутно на часы. Ему так хотелось позвонить Ей, но как? Вдруг её мама, уставшая ждать, так же сидит у телефона, не сводя с него воспалённых глаз? Время-то уже «ого-го», ему ведь тоже достанется сегодня на орехи, несмотря на день рождения.

Наконец он решился, когда звёзды в небе уже вовсю соперничали с окнами домов и вывесками магазинов. Длинный звук вызова в трубке и, наконец – ответ. Сначала сестры, а потом, когда Веня назвался, он услышал Её волшебный голос с незабываемым тембром…

"Она дома! Она никуда не ходила", – пронеслось в голове. Он забыл все слова и не знал, что ему говорить… "Ты чего звонишь мне так поздно? Веня, ты что, не знаешь, сколько времени?" – журчал в трубке её милый голос.

Конечно же, он знал теперь, сколько времени, до минуты, даже до секунды…

Веня засыпал этой ночью счастливый, несмотря ни на что,

Она ведь всё-таки произнесла сегодня эти заветные слова, которые он так ждал: "Сколько времени?"

8. Учительница музыки

В нашей стране многое начинается и происходит не «абы как», а вполне массово и организованно. Вот как, например, это было в СССР в 1960-е годы со всеобъемлющим стремлением родителей обучать своих детей музыке.

Почти в каждом дворе с утра и до вечера из окон раздавались тоскливые звуки гамм, перемежаемые весёлыми нотками песни в исполнении Эдиты Пьехи: «Я сама купила сыну мандолину…».

Эта участь не минула и Веню с братом, Санькой, причём в классическом стиле того времени, игре на фортепиано. На них были возложены большие надежды со всеми вытекающими последствиями. Пьеха злорадно так и пела в песне: «…Я не дам передохнуть ни разу сыну…»

Сестре Марине к тому времени больше повезло. Её ещё в раннем детстве с нулевым эффектом безуспешно пытались приобщить к скрипке, поэтому повторно с ней решили не экспериментировать.

Единственной отдушиной стало то, что в отличие от остальных «скованных одной цепью с пианино» у них было некоторое послабление: в музыкальную школу с её всякими сольфеджио и прочей музыкальной грамотой им ходить не пришлось.

Они занимались с педагогом, приходящим на дом, с Татьяной Александровной.

А она была чрезвычайно интересной и необыкновенной женщиной! Было ей к началу нашего знакомства уже лет за семьдесят.

Но, несмотря на возраст, Татьяна Александровна резко выделялась не только среди своих сверстниц, но и вообще среди всего окружающего мира.

Статная, держащая спину прямо и всегда озарённая доброй, слегка ироничной улыбкой на приветливом лице с постоянно аккуратно уложенной причёской, увенчанной очередной кокетливой шляпкой.

Говорила она приятным грудным голосом, грассируя при этом, как настоящая француженка. Всегда доброжелательная и отзывчивая, она была при этом необыкновенно пунктуальной. Всё было в ней необычайно, волшебно, как из другого мира. Очарованные её аурой, мы даже зачастую и не воспринимали «груз и гнёт» необходимости всяких музыкальных повторений вроде 64-х гамм Черни и заучивания произведений наизусть.

Даже громадный дог, Майкл, не только выделял её среди остальных людей, но даже сразу начинал поскуливать и крутиться у двери, поджидая свою любимицу, ещё только она появлялась вдали в арке проходного двора соседнего дома.

И теперь уже понятно, что дело было не только и не столько в кусочке ливерной колбаски или конфетке, припасённой доброй женщиной для Майкла. Просто собаки быстрее людей интуитивно сразу определяют хорошего человека…

Рождённая в конце XIX века в дворянской семье, ещё юной шестилетней девочкой она поступила в Императорский Смольный институт благородных девиц и, проучившись 12 лет, выпустилась в восемнадцатилетнем возрасте вполне образованной и полностью готовой для достойного замужества, как это и предписывалось выпускницам «четвёртого возраста».

Партию ей составил действующий генерал Российской Императорской армии от артиллерии, вдовец, старше её почти на сорок лет.

Детей у них так и не случилось, да и виделись супруги крайне редко. Сначала генерал был на фронтах Империалистической войны, а потом наступил 1917 год с его неразберихой и двумя революциями.

Но что для Татьяны значили невзгоды и неустройство того послереволюционного времени, если она встретила наконец настоящего своего возлюбленного, комиссара соединения бронепоездов Рабоче-крестьянской Красной Армии.

С ним она в качестве «сестры милосердия» провоевала всю Гражданскую войну, затем участвовала в ликвидации басмачества в Туркестане. Потом они стали жить в столице. В семье уже был долгожданный сын Артём, а муж служил на высокой должности в Наркомате путей сообщения.

Когда начались «большие чистки», мужу удалось получить назначение в знакомые места, в Среднюю Азию. Так многие тогда пытались спастись…

Но от судьбы уйти не удалось. Муж Татьяны был осуждён и расстрелян. Сама она, как «член семьи врага народа», попала в лагерь, а Артёма забрали в Детский дом.

В конце 1950-х годов Татьяну Александровну полностью реабилитировали. Но уезжать из Средней Азии ей было уже некуда. Родственников не осталось, а Артём, как выяснилось, погиб в 1944 году на фронте.

Ей оформили небольшую пенсию, за счёт которой она и жила, да ещё давала частные уроки музыки. Власти дали ей после реабилитации небольшую однокомнатную квартирку, но, по её же словам, ей было комфортнее и веселее среди людей.

Да и пользу хотелось приносить, благо пальцы помнили уроки в Смольном, да и голова оставалась светлой. Всё это Веня, конечно, слышал не от неё, а от взрослых.

А тогда его слегка поражали некоторые несоответствия, которые улавливал детский глаз…

Например, то, что утончённая «царственная» Татьяна Александровна предпочитала курить исключительно папиросы «Беломор-канал», хотя тогда уже продавалось достаточно много сигарет.

Откуда ему тогда было знать про стойкость «лагерных привычек»?

Правда, делала она это крайне изящно, держа на излёте руки длинный мундштук с «Беломориной», выглядело это фантастически красиво и грациозно!

Для подготовки к «выпускным экзаменам», которые провели со всей строгостью, Татьяна Александровна принесла листы с нотами «Амурских волн» и «На сопках Маньчжурии», которые они с братом должны были играть «по памяти».

Цветные нотные листы имели сверху Герб Российской империи с двуглавыми орлами. С её слов, эти ноты всегда лежали на пюпитрах перед музыкантами военных духовых оркестров, играющих по выходным в парках и раздаваемых затем бесплатно публике после выступления.

Они тогда заслужили отличные оценки и получили в подарок и на память эти дореволюционные ноты.

Татьяны Александровны нет уже давно на этом свете…

Но всегда, когда эти воспоминания из детства всплывают в памяти, Веню мучает вопрос:

Как при таких перипетиях судьбы она и ей подобные сумели сохранить нетронутыми не только чистоту своих душ и помыслов, но и потребность продолжать доносить до других поколений свет своих знаний и умений? Умудрившись даже среди безвременья сохранить не только лучшие человеческие качества, но и материальные свидетельства своей эпохи, вроде тех же нот с буквой «ять» в тексте маршей и орлами… Может, им в чём-то помогала их нерастраченная любовь?

Часть II. Юность в сапогах

1. В каких случаях голуби улетают на Юг?

В отличие от патриотически-настроенной части населения в армию некоторые товарищи попадают спонтанно и совершенно случайно.

Вылетев из института «за нарушения правил проживания в общежитии и пропуски занятий без уважительных причин», Веня решил не терять драгоценное время своей юности в попытках куда-нибудь временно пристроиться, а нахально переступил порог военкомата с заявлением: «Прошу призвать меня в ряды… добровольно». Хочу, мол, познать жизнь сполна, хлебнуть её из полной кружки и без закуски, в освежённом портянками воздухе здорового мужского коллектива. Даже сам в институт сбегал за копией приказа об отчислении, чтобы с него побыстрее сняли бронь, а то ведь могли и не взять…

Быстро бежал, даже каблук на левой ноге оторвался. Да и чёрт с ним, думал, в армии ему новые сапоги выдадут! И кормить будут «от пуза», куда они денутся! Стипендию-то Веня уже года полтора не получал, оголодал, а советские газеты писали тогда, что уж что-что, а кормёжка в тюрьмах и армии стала хорошая, не то что при царе!

То ли воровать стали поменьше, наевшись, то ли мыши все передохли…

Быстренько проскочил медкомиссию, не вызывая ни у каких специалистов вопросов и нареканий, и тут нате вам: «На базу подводного плаванья Северного флота, это же готовый реакторщик! Он же студент Московского инженерно-физического института». Ноги у Вени подкосились, не хотел он на три года на флот попасть, да и акул он тогда с детства боялся очень…

И вообще, он уже к сапогам армейским присмотрелся, свыкся и сроднился, можно сказать, а тут ему флотские ботинки предлагают.

Это его никак не устраивало, там же носки, которые стирать нужно будет часто! Как пахнут грязные носки, он уже знал, всё же из общежития призывался.

Портянок он тогда и не видел, вырос же в городской семье, но в самом этом слове чудилось что-то такое посконное, чуть ли не домотканое и глубоко народное.

Выть в голос и посыпать голову пеплом как-то было не с руки, подраться- не с кем, но положение спас какой-то комсомольский деятель, случайно посмотревший характеристику: «Да вы что! Там же гвардейские части! Подводный флот советской страны!.. Да с такой характеристикой только в тюрьму!..»

Слава Богу, пронесло!

«Какой замечательный человек!»– первый и единственный раз подумалось о замдекана, авторе характеристики.

Прощальная пирушка в общежитии осталась позади. Воспоминания, друзья и более-менее хорошая одежда тоже остались в общаге, в прошлом, а у Вени начиналась новая, неизведанная, немного пугающая, но манящая жизнь…

В 1973 году тоже был месяц май и уже отчётливо пахло весной…

И на душе было спокойно и умиротворённо: отныне заботиться о нём обещало великое и могучее государство.

Хотя кушать уже хотелось…

На сборном пункте все довольно быстро перезнакомились, особенно бывшие студенты, дурака валять предстояло долго. Многих угнетало то обстоятельство, что при очередном «шмоне» могут забрать спиртное, продукты и прочее, поэтому большой двор напоминал зачастую «Поле чудес в Стране дураков». Кто-то чего-то закапывал, кто-то чьё-то выкапывал, начинались локальные войны.

Некоторые особо продвинутые придумывали различные схемы, как, например, дагестанец Мага, из медицинского, с которым Веня познакомился ещё в автобусе. Оценив достойный Венин «прикид», полученный в обмен на приличную одежду для остающихся в общаге бойцов за торжество высшего образования- бежевый плащ «Дружба» почти 60-го размера, треники «с коленями», майку и кеды, Мага сразу понял, что я настоящий джентльмен: «Брат, тебя ведь обыскивать, наверное, не будут, у тебя из вещей что?» Вещи у Вени с собой, конечно, были, а как же, ведь когда ещё покормят? Целая сетка-авоська с огурцами, килограмма полтора, не меньше. Правда, жёлтые какие-то, невзрачные. Но только такие были в овощном магазине вечером перед закрытием, на остальное денег всё равно не оставалось.

А у Маги были проблемы. Родственники снабдила его большим чемоданом, набитым осетровым балыком. Наслушавшись разговоров окружающих, он уже понял, что надо как-то спасать свои деликатесы. Понятное дело, Веню не пришлось долго уговаривать приютить килограмма три в его просторном плаще.

Что ему жалко, что ли?

Видя такую Венину доброту и отзывчивость, его решил использовать как камеру хранения и Ашот из строительного института. У него была похожая проблема, но с армянским коньяком, расфасованным в различные ёмкости. Помочь ближнему-святое дело!

Он и других тогда пожалел, к нему почему-то все доверием прониклись, наверное.

Но других-то он не припомнит, потому что после всяческих обысков Вене назад приходилось отдавать продукты, сглатывая слюну, особенно если дело касалось колбасы…

Вот колбасу запомнил, а лиц не всех.

А Мага с Ашотом запомнились потому, что они быстро растворились, может, в другую команду попали, может, встретились с теми, с кем они и мечтали изначально поделиться, чтобы опять упорхнуть в гражданскую жизнь, не знаю…

Армейская жизнь начинала Вене нравиться, ведь коньяк и балык остались при нём…

Воинский эшелон с призывниками шёл от Москвы до Чирчика в Узбекистане пятеро суток.

Да хоть бы и месяц!

Веня даже начал понимать эстетов, предпочитающих коньяк с осетриной, иногда задумываясь: и что это он раньше не приобщился, не распробовал?

Всё в столовых да в пельменных…

Жизнь налаживалась…

А главное – вокруг уже были горы и степи. Ну какие здесь могут быть, к чёрту, акулы, чего их бояться-то?! А если и будут, так ему же сапоги выдадут.

Дальше его ждала увлекательная жизнь в горах, с охотой, дружбой с чабанами, банными процедурами в горной речке, с домиком-казармой на четверых человек, радиопередатчиком большой мощности, громадным антенным полем, оцепленным колючей проволокой, и бездонным ночным небом уже в Казахстане, а затем в Киргизии.

Благостную картину сытой и безбедной жизни на «точке» портила только необходимость нести боевое дежурство да редкие посещения начальства. Начальником Штаба ГО Киргизии был тогда генерал О-чий, страстный собачник и голубятник.

Уезжая как-то с семьёй на Юг, он отправил на "точку" своего породистого кобеля по кличке Мальчик. Жена его вертолёт не переносила, поэтому в один из дней в горы добралась-таки чёрная начальственная «Волга», откуда сначала появилась изящная генеральша, а затем на землю вальяжно ступил царственной походкой "генеральский" Мальчик.

Больше для проформы поинтересовавшись житьём-бытьём, генеральша отбыла восвояси, оставив для Мальчика полную коробку всяких вкусностей. Бойцы отчётливо осознавали, что какие-никакие, но с собаками они братья, однозначно! Такого богатого содержимого коробки никто не видел даже во сне, во время относительно сытой гражданской жизни…

Мальчик сразу и не сообразил, куда девался у него изо рта круг копчёной колбасы, которую он пытался весьма меланхолично жевать?

Самое интересное, что Мальчик быстро понял все тонкости взаимоотношений в коллективе и правила субординации, всё-таки воспитывался в семье военного: не вступал больше в пререкания со старшими, не дерзил и принялся достойно переносить все тяготы и лишения воинской службы…

Он даже не роптал больше, получая еду последним, уже после Пальмы, нашей собаки, боевой подруги.

По истечении месяца, как только распахнулась дверь знакомой «Волги», бедный пёс тут же запрыгнул в неё, даже не попрощавшись!

Генеральша всплеснула руками: «А что же он так похудел?» Бойцы переглянулись, ел-то он всё то, что и им перепадало…

«Сильно он по Вам скучал, наверное! Места себе не находил, кушать отказывался!»

Наверное, долго потом Мальчик в своих ночных собачьих кошмарах вспоминал свою жизнь в горах и тихонько, поскуливал?

Помимо всяких других полезных дел, по распоряжению генерала на "точку" привезли в двух ящиках пятьдесят голубей.

«Хочу, – говорит генерал, – сюда приезжать и, сидя в облепиховом саду, смотреть, как надо мной кружат голуби…"

Приказ начальника- закон для подчинённого, тем более что сад бойцы, включая Веню, уже посадили.

Какое-никакое, а всё разнообразие.

Сколотили голубятню. Коллективно повспоминали, что надо сделать, чтобы голуби не улетели куда-нибудь, и, чтобы Пальма их не сожрала. Кто-то слышал, что вроде надо подрезать им маховые перья на крыльях…

Так и сделали.

Да вот какая беда приключилась- то там, то тут остатки пиршества Пальмы начали находить. Собака-то оказалась солдатской, такой же вечно голодной, но более сообразительной…

Голубь вываливается на землю, лететь-то он без нормального оперения не может, вот его собака и цап-царап!

Посчитали голубей – вот это да! Почти половины генеральских уже нет! А когда у них приплод пойдёт, никто не в курсе. Может, они стесняются при солдатах размножаться, а может, у них вообще никакого планирования семьи нет!

Что делать?

Никто не знает…

Но голод не тётка.

Бойцы тоже потихоньку, грешным делом, начали баловаться голубятинкой…

Чем они хуже собак, братьев меньших?

Продукты-то на "точку" от случая к случаю забрасывали…

В то время в войсках только-только появились прапорщики, бывшие сверхсрочники.

Когда были какие-нибудь ученья или просто «на исправление», на точку присылали одного из них на неделю, вроде как покомандовать, что ли.

Они и сами не против были от жен и семейных забот в горах отсидеться.

И вот однажды приехал прапорщик Кирьянов. Позвякивая бутылками в своём «тревожном чемоданчике», он лихо спрыгнул из приземляющегося вертолёта. На лице его блуждала восторженная улыбка.

Гусар!

Сбежал из несвободы. По части обычно ходила присказка: «И не трезвый, и не пьяный- это прапорщик Кирьянов». Далее понятно – дела службы побоку…

Костерок…

Задушевные беседы…

Когда очередной раз заговорили о хорошей еде, ресторанных предпочтениях на гражданке и званых балах с хорошей кухней, красивыми и доступными фрейлинами, Кирьянов не к добру вспомнил о генеральских голубях.

Пришлось поведать ему грустную историю…

Однако голуби интересовали его исключительно в гастрономическом плане, только как дичь и закуска! Короче, он уговорил доесть последних…

Так закончилась эпопея с голубями, но…

Дня через три, ни с того ни с сего, появился генерал.

Главное, до этого о нём ни слуху, ни духу не было месяца два…

«Как связь? Как ученья? Какие проблемы?» – раздавался генеральский рокот. Всё вроде бы нормально, но потом прозвучал неизбежный вопрос: «А как голуби?»

Надо было что-то решать…

Ситуацию спас Кирьянов:

– "А они улетели!"

– "Как улетели?"

– "Сбились в клин, товарищ генерал, и улетели…"

– "Как улетели? Куда?…"

– "На Юг, наверное, товарищ генерал! …"

Сначала было слышно только сиплый свист забираемого воздуха. Лицо генерала из красного, цвета его лампасов, превратилось в багровое…

– "Муда-а-а-к!!!.. Пра-а-порщик!!!.. ГОЛУБИ НА ЮГ НЕ ЛЕТАЮТ!!!.."

Этот генеральский рёв долго ещё гулял по ущелью, заглушая гул водопада и распугивая горных орлов.

К счастью, акул в горном ручье не водилось, иначе бы и они не выдержали этого рёва.

2. Почему нежелательно грубить незнакомым людям, особенно в армии?

То, что незнакомцам грубить не безопасно, доказал ещё Булгаков в «Мастере и Маргарите», да и жизненная практика подтверждала это неоднократно. А уж на воинской службе это обязательное условие.

Дело было в учебной роте в Казахстане, куда Веню забросила судьба в начале 70-х годов..

Гарнизон оказался разноцветным каким-то. Венина рота служила под тяжестью общевойсковых красных погон, а бойцы с узла связи прикрывали свои плечи чёрными погонами. Имелась ещё незначительная прослойка вольнонаёмных гражданских лиц, работавших на республиканской метеостанции и разделявших нас на «краснопогонников» и «чернопогонников». Почти как остроконечники и тупоконечники.

Задачи и цели у всех были разные, начальство и командиры тоже.

Общими были только Родина-мать, жаркое местное небо, «Устав внутренней службы», да общая территория, огороженная большим забором.

Служба была необременительная, но однообразная. Несмотря на то, что бывших студентов в армии не очень-то любят, считая их больно умными, Вене не на что было жаловаться..

Всё началось с «Боевого листка»– не находилось желающих его выпускать.

А Вене-то что, ему только свистни! Всё же какое-никакое, а разнообразие.

Ну и изобразил он в стиле социалистического реализма, как в парково-хозяйственный день бойцов отправляют на дачи и огороды к начальству, как постоянно хочется есть, потому, что в столовой продукты воруют, и прочие прелести окружающей действительности.

«Листок» провисел в роте под дружный хохот минут десять, а потом был сорван дежурным по части. Потом была встреча с особистом, который торжественно заключил «Листок» в свой бездонный сейф со словами, что сей компромат на Веню будет храниться у него теперь вечно.

Не прижилась, короче, здоровая сатира в армии.

За это приключение, да и за многие другие Вене приходилось после отбоя заниматься всякими малопривлекательными, но очень полезными для поддержания казармы в должном санитарном состоянии делами. Наряды вне очереди не сокращались, а совсем наоборот, неуклонно увеличивались с каждым днём. А поскольку фронт работ внутри казармы был весьма ограничен, да и всё уже блестело, как у кошкиного ухажёра определённые места, то старшина додумался поручить Вене разбить цветник напротив входа в казарму.

Веня и сам эстетически был не удовлетворён унылым видом на входе. Выскочишь, бывало, после подъёма ни свет, ни заря полусонный на зарядку и видишь: на улице бюст Ленина хмуро так и недовольно смотрит на голую, выгоревшую и вытоптанную землю.

Молчит Ленин, но видно по выражению лица и облупившейся краске, что не нравится ему вся эта окружающая действительность.

Ни кустика тебе, ни деревца, чего уж там о траве или цветочках говорить! Неудобно как-то каждый раз перед вождём становилось…

Молодец старшина, да и Вене опять же разнообразие очередное! И о других думать тоже всегда нужно. «Нарядчиков» в роте ведь всегда много, не один Веня, нельзя быть таким махровым эгоистом! Им ведь тоже хочется на практике узнать, чем лучше унитаз драить: бритвочкой или стёклышком?

Как они без таких знаний по жизни дальше пойдут?

Следующей же ночью Веня принялся облагораживать территорию.

Всё бы ничего, но земля местная непригодной к цветоводству оказалась. Самой-то земли как таковой почти и не было, одни валуны да камни.

Лопатой ничего не подденешь, только киркой орудовать приходилось. Выворачиваешь их один за другим, а вместо клумбы в земле только яма всё глубже да глубже образуется. А за казармой, куда он булыжники относил, наоборот, за несколько ночей появилась гора выше уличных умывальников.

Вот туда-то, к умывальникам, и забрёл тёмной ночью какой-то «чернопогонный» высокий чин, чтобы затушить внутренний пожар организма, а может, ещё по какой нужде.

Гору с булыжниками с вражеских спутников сфотографировать, наверное, ещё не успели и на карты секретные их тоже не нанесли, а «навигаторов» тогда не было и в помине.

Вот он и навернулся со всего маха, подвернув ногу. Матерился он тогда ночью громко и высокохудожественно.

Явно старший офицер был, а не прапорщик какой. Скорее всего, политсостав, больно затейливо у него получалось.

Даже от Ленина краска отскочила во многих местах. Младшие командиры попроще изъяснялись, да и рядовые тоже.

Если и выражались, то не так "развесисто".

Старшина тогда тоже ругался и на Веню, и на яму. Несколько грузовиков земли пришлось завозить. Но самому Вене засеять клумбу так и не пришлось.

Назавтра он получил от старшины очередное ответственное задание: подкрасить низ казармы чёрной краской. Раздобыл смолу, решил её нагреть, чтобы быстрее растворилась в солярке.

Только успел развести у знаменитой теперь горы из булыжников костёр, как подходит какой-то сугубо гражданский человек, типичный "шпак", и начинает делать бойцу Советской армии замечания: мол, смотри пожар не устрой тут и всё такое…

И откуда здесь образовалась такая куча камней?

Гражданские с метеостанции обычно в дела военные нос не совали. У них «своя свадьба, у нас- своя!». Чего к бойцу приставать? Заведёт ещё, какой провокационный разговор, тайны военные захочет выпытать. Особист мне тогда много чего интересного за два часа понарассказывал про врагов и тех, кто не проявляет должной бдительности. Не дай Бог, печеньки с вареньем начнёт предлагать, а Веня ведь голодный, это же хуже пытки будет!

Лучше уж сразу отогнать его от себя.

Ну и пришлось Вене послать его далеко и коротко, по-солдатски.

А кто ж знал, что это новый командир части «чернопогонников»?.

На нём же ничего не написано было!

Ни бирки, ни погон.

Впечатление нормального, сугубо гражданского человека производил, а не офицера. Веня потом уж сообразил, что он настоящий полковник, когда услышал хорошо отработанный командирский голос, обращённый к проходившему мимо наряду, возвращающемуся с развода на плацу:

"Арестовать!"

Так начался новый, но не менее увлекательный период Вениной службы…

В то время комендантом гарнизона только-только был назначен «чернопогонник» капитан Батырлиев. Перевели его из печально известного Карагандинского дисциплинарного батальона. Ему же надо было отличиться на новом месте!

Вот он и создал, как он сам говорил, образцовую гарнизонную гауптвахту, оборудовав её из бывших душевых кабинок: четыре камеры размером три на метр с лязгающими засовами на капитальных металлических дверях с глазками.

Всё по-взрослому, по-настоящему!

Одна из камер даже была предназначена для особо отличившихся и непокорных. Выпуск бывшего водопровода там был не демонтирован и в камеру можно было при желании запускать воду. Вдоль пола посередине проложили кусок рельса.

Арестант должен был спать на деревянном щите, который и устанавливался с трудом на этом рельсе. Для того чтобы не упасть в воду, надо было, лёжа на этом щите, постоянно контролировать себя, поддерживая равновесие.

Называлась такая система «вертолёт».

Какой тут сон на вертолёте, лётчик же не должен спать!

И такое великолепие простаивало уже вторую неделю, арестантов-то не было! А тут Веня, первый постоялец!

Глаза Батырлиева сияли неописуемым восторгом: наконец-то!

Тут же выставили первый караул, появилось даже два «выводных». Венино самомнение тогда резко возросло (два выводных – для его одного!).

Капитан лично внёс первую запись в «Журнал задержанных и арестованных». Со званием, ФИО и прочими формальностями затруднений никаких не возникло. Единственная незадача была со сроком ареста.

Наряд, который привёл Веню, был не в курсе срока задержания. Не полковнику же звонить и уточнять какие-то мелочи?

Тем более капитан прекрасно знал «Дисциплинарный устав». Поэтому Батырлиев, зная причину задержания, вынес вердикт:

"Послать командира части, полковника- это не шутка. За это полагается максимальный срок, который он может объявить по Уставу, пять суток ареста."

И сделал приписку об освобождении только по личному распоряжению полковника. Так появилась первая запись в журнале. Кто-то же должен идти впереди, быть первопроходцем? Не каждому это дано…

Камеры стали постепенно наполняться арестантами и жизнью. Сидеть-то Вене долго пришлось.

Продление сроков происходило всегда одинаково однообразно и неинтересно. Через каждые очередные пять суток Веню как бы освобождали по бумагам, а потом снова арестовывали.

Ну, нельзя больше пяти суток держать, порядок есть порядок!

Когда много народу, конечно, сидеть веселее. Но, с другой стороны, Батырлиев решил полностью реализовывать свой талант. Одним Веней ему не солидно было командовать, а тут у него уже много народа стало скапливаться. Помимо всяких хозяйственных дел, типа мытья щётками с мылом асфальта перед штабом к приезду очередного начальства, приходилось почти каждый день ползком штурмовать «вражеские позиции» на вершине холма над Запасным командным пунктом, заросшим жесткой колючей травой.

Очень любил капитан играть в войнушку, устраивая бойцам тактические занятия на жаре.

Зато Веня был уже старожилом.

Знал хорошо: в какой камере и в какой щели лучше всего окурок спрятать, спички. Знал, какой наряд караульных нормальный, а какой – беспредельщики. Знал, как лучше залечить многочисленные порезы на животе от тактических атак на горе. Много чего знал и умел…

Так и шла неторопливая служба. Наученный жизнью, незнакомцам Веня больше не грубил, с караульными не ссорился, но на всякий случай вывел из строя «вертолёт», развинтив сгон в подвале на трубе и забив её глиной с тряпками. На всякий случай…

А тут ещё старшина и сержанты из Вениной учебной роты попались за пьянку.

Пришлось их Вене под своё покровительство взять, за что они впоследствии были ему благодарны. Жизнь, хоть и не сразу, но потихоньку налаживалась.

Так прошло тридцать семь суток сидения на гауптвахте…

Благодать прервал, естественно, тот самый полковник.

Ездил по территории, заехал на «губу». То да сё, обычные вопросы.

А Батырлиева не было на месте.

Начальник караула и брякнул случайно: когда, мол, «этого» отпускать, указывая на Веню? Историю-то все знали…

Дальше понятно. Батырлиеву, похоже, «вломили» потом хорошо. Но Веня-то здесь, ни при чём. Он же честно исполнял свой воинский долг, даже в неволе.

Всё по Уставу!

Рота встретила Веню свежим газоном.

Цветов не было (ни на газоне, ни на встрече), но сержанты и старшина не забыли добро. Да и многие военные в душе мечтают определенно хоть раз в жизни послать полковника куда подальше!

Не у всех вот только получается, потом многие всю жизнь жалеют, что не сбылось…

Так что с этим всё нормально, желание было реализовано.

Веня долго мечтал потом ещё бы того особиста найти, чтобы свой «Боевой листок» забрать.

Всё же он красиво тогда его нарисовал, жизненно.

Опять же, авторская работа, а тот обещал сохранить.

3. Сон на посту

Веня был как-то дневальным в наряде по учебной роте. Обязанности у пары дневальных не такие уж и сложные: пока один стоит у тумбочки на входе в казарму и отдаёт честь с молодцевато-придурковатым видом входящим офицерам и прапорщикам, другой наводит и поддерживает порядок в помещении роты.

Первый заодно отрабатывает командирский голос, докладывая непонятно зачем шныряющему туда-сюда начальству, да развлекает бойцов истерично-громовыми криками: «Рота, ПОДЪЁМ!» или «Рота, ОТБОЙ!».

Но все эти команды звучат строго по времени, как бы в обычной гражданской жизни это делала механическая кукушка из часов. Ровно в 06−00 и в 22−00.

Кричат по-разному, потому что бойцы периодически меняются друг с другом за время наряда. Ведь каждому хочется вдоволь поорать на свою роту! У кукушки, кстати, это получилось бы гораздо мелодичнее. Но кукушкам находиться в военных настенных часах было не положено по Уставу. Наверное, потому, что слово «кукушка» вообще-то женского рода.

А солдат незачем смущать лишний раз поводом для ненужных мыслей и ночных эротических видений, не выходящих из головы, несмотря на подмешиваемый, как говорили, каждый день в чай и компот бром.

Поэтому в часах большой маятник был, а кукушки отродясь не было.

Но дальше речь пойдёт не про интересную тему с бромом в чае, а больше о них, о настенных часах…

Так вот, стоит себе преспокойно Веня в ту ночь у тумбочки. Выйдет только на улицу покурить, да послушать пение цикад. Но ненадолго. Небо в предгорьях интересное, всё в звёздах. Но Веня-то знал, что не все эти точки на небе – небесные создания. Под видом звёзд болтаются зачастую по небу всякие спутники-шпионы. Об этом особист из округа рассказывал, да и замполит постоянно напоминал, стращая шпионами и диверсантами.

Вдруг такой шпионский аппарат объектив свой недружественный на их часть нацелит?

А в это время возле казармы Веня болтается, вместо того чтобы «стоять на тумбочке». Ему тогда за это старшина точно наряд вне очереди влепит, но не дневальным, а чистить картошку или ещё что похуже… Вздохнёт Вениамин, да и возвращается в роту.

В сотый раз смотрит на всякие прошнурованные и скреплённые печатью журналы, типа «Книга выдачи оружия», да гипнотизирует взглядом висящие на стене часы. Сменщика-то будить надо в два часа ночи, а время пока только без пяти час.

Трёт глаза Веня…

Час ночи…

Пять минут второго…

Семь минут второго…

Пятнадцать…

Что такое?…

На улице уже не совсем темно, снежные шапки гор начали вдали проглядываться, но самое главное – нет часов!

Вместо них на обоях остался некий чёткий отпечаток их пребывания, вроде следов жизнедеятельности кукушки, а самих часов нет!

И документация со стены тоже пропала…

Вот это да!..

И что теперь делать?…

Побегал ошалело Веня вокруг казармы, но нет нигде, ни журналов, ни часов. Ещё и мысль некстати пришла в голову, что часы хоть и «ходят», но не до такой же степени!

От дневального в другой казарме Веня узнал, что часа два назад по плацу шел капитан, дежурный по части, и нёс в штаб пачку журналов и большие настенные часы.

Подкрался Веня незаметно, как вражеский диверсант, к штабу части. Подтянулся, ухватившись за решетку, и заглянул через открытое окно внутрь…

Точно, лежат на столе в штабе его часы! Сначала радость шальная его охватила, ведь нашлась пропажа! А с другой стороны, рядом со столом на диване похрапывал капитан. В форме и с заряженным пистолетом в кобуре, фуражку только снял.

Может, специально снял, заранее предчувствуя Венину погибель?

Вене подумалось, что если он полезет в штаб, а капитан со сна не попадёт в него, скажем, с первой обоймы, то со второй у него обязательно получится.

Да в штаб ещё и пролезть надо, решётка ведь узкая. Зря сегодня Веня перед нарядом плотно пообедал, эх зря!

Необходимо ещё пробраться незаметным мимо помещения, где отдыхает дежурная смена караульных, а часовые, те вообще с автоматами… Но делать нечего! Разделся Веня на улице до нижнего белья, чтобы ничем не греметь. Подумалось ему с удовлетворением, что ни медалей, ни значков у него нет! А то звенели бы сейчас, как консервные банки на проволоке, а ему это вовсе не нужно.

Как он, практически не дыша, полуголый, прополз змеёй по длинному коридору к заветному столу, может понять только опытный ныряльщик-дайвер, да и то не ниже чемпиона мира.

Один раз всего вдохнул, заползая, а дальше не то чтобы воздух испортить чем-то непотребным после солдатской пищи, так и выдохнуть не смел ни разу в целях конспирации.

Просовывая позже в окно на наружный подоконник журналы и часы, Веня радовался, что в них нет кукушки. Она хоть и механическая, но кто же их знает, которые «женского рода»? В маятнике-то он был уверен, что не должен подвести, не брякнет, это же «пацан»! Хотя и ему доверял в эти драматические секунды не на сто процентов, отмахиваясь от мыслей о Маятнике Фуко, болтающемся «почём зря» посреди Исаакиевского собора в Питере.

Была, конечно, дурная мысль, подгадить капитану, утащив в отместку что-нибудь из штаба, или даже надругаться над фуражкой, но эту шальную затею, он погасил в зародыше.

И правильно сделал, потому что утром ни свет, ни заря капитан хоть и вращал по-пиратски глазами, уставившись на него, но о ночном происшествии никто не узнал, так как оба промолчали:

К моменту подъёма роты Веня ведь успел всё расставить и развесить по своим местам и никому не выгодно было рассказывать о ночном происшествии.

А второй раз у Вени была похожая, тоже связанная со сном история, но уже под конец службы и в другой части. Там был тоже капитан, зам по тех части по фамилии Аксёненко.

Неплохой мужик, беззлобный, любил, правда, излишне популярный местный самодельный напиток «Джин-джа», дурманящий голову и сбивающий враз с ног. Но разговор не об этом, а о сне на посту и связанными с ним событиями.

В тот раз Веня стоял в наряде дежурным по Контрольно-пропускному пункту, КПП части. Занятие это ещё менее привлекательное, чем «стоять на тумбочке» в казарме. В КПП часов вообще не было, даже без маятника! Небо хоть тоже в предгорьях, но звёзд почему-то ночью там было меньше. Большая и Малая медведицы были на месте, конечно, но в остальном звёзд пожиже было.

А может, это просто спутников-шпионов меньше летало, боялись, наверное. Ведь Веня на посту на КПП со штык-ножом стоял.

Стоял-стоял, прислонившись к стене, и задремал потихоньку. Ночь ведь на дворе! Скучно так задремал, с неинтересными снами, в этой части бром в чай, похоже, гуще подмешивали.

Совсем не сладкий был сон, никакой эротики с романтикой, наверное, что-то вкусное снилось…

Проснулся вот он только от некоего беспокойства. Всё вроде на месте, да и красть на КПП нечего- ни часов, ни кукушки.

А мышей там никогда и не было, с голодухи все бы передохли.

Похлопал себя по ремню, а штык-ножа нет!

Ножны висят, а ножа нет!

И главное, тут же в КПП зашел капитан Аксёненко и давай расспрашивать про всякую всячину, дыша «Джин-джой» во все стороны. Веня прижался к стене тем боком, на котором висели теперь уже пустые ножны, а капитан всё норовил подступиться к нему с той же стороны, атакует его раз за разом, как вражеский истребитель «Мессершмитт» безоружного теперь бойца в чистом поле.

Веня в тот раз, изгибаясь, мог бы дать мастер-класс пластики любому артисту! Так и не добившись визуального разоблачения, капитан напрямую вопросил:

«А где штык, дежурный?»

Вене тут окончательно всё стало ясно, но не мог же он напрямую сказать капитану что, мол, мы оба – люди военные, с понятием, поигрались и хватит. Понятно ведь, что нож-то Аксёненко сам и снял…

Пришлось включать солдатскую смекалку.

Крикнув капитану: «Товарищ капитан, постойте на КПП! Я мигом! Я знаю эту сволочь в кишлаке, кто мог бы снять штык! Я ему и без оружия башку разломаю», – Веня выскочил из помещения.

А дальше, не торопясь, дождавшись подбежавшего капитана, подобрал на земле большой валун для предполагаемой расправы с сельским похитителем.

Если кто помнит скульптуру Шадра «Булыжник – оружие пролетариата», так там камень был поменьше. Капитан тут же вынул и отдал штык со словами, что Веня – совсем дурак и псих. Но попросил никому не рассказывать об инциденте, не докладывая даже непосредственному Вениному командиру.

На том и порешили. Понятно же, что капитана по головке не погладили бы, разнеси реально Веня село в пух и прах.

Так что солдатский сон- дело святое, что тогда, в начале 70-х годов, когда приключились эти истории из жизни, что сейчас. Недаром ведь с ним бывает связано множество увлекательных и вовсе не вымышленных историй и приключений!

4. Плюшевый мишка и очки

Очки Вене пришлось носить с 4-х лет. Тут ведь без выбора, кому с какими врачами, помимо логопеда, с детства удалось подружиться. Зато не надо было заботиться, как к тебе обратятся в новой, незнакомой компании сверстников. Понятно как: очкарик он и в Африке «очкарик».

Тут уж без обид, но зато когда знаешь заранее, то и отзыв всегда готов: «У кого четыре глаза, тот похож на водолаза» или ещё что-нибудь. Видят, что тебя это не трогает- быстро отстают…

Очки у него в детстве были такие, с пружинистыми дужками и обрамлением из проволоки для круглых стекол, потом Джон Леннон с подобными на всех фото красовался. Но это уже после Вени, он всё же первый такие носил…

Так и ходил себе в очках по белу свету, особенно никого не трогая и не напрягая. Однажды, правда Советская армия, неожиданно вмешалась в его не совсем застенчивую студенческую жизнь. Даже по зрению медкомиссия признала абсолютно здоровым.

Особо не доверяя ей, Веня все же захватил очки с собой, скорее, на память – как талисман удачи, точно так же, как парень может прихватить с собой во взрослую жизнь плюшевого мишку, помогавшего ему преодолевать ночные детские страхи.

А носить перестал, впервые у Вени не стало привычной клички. Как-то сравнялся со всеми, на нём уже нельзя было зацепить свой взгляд – такая же почти белая, выжженная солнцем, просоленная потом и невзгодами гимнастёрка. Без очков, в одном строю, видя «невооруженным» взглядом грудь четвёртого, ничем не отличающегося от него…

Единственное, что иногда угнетало его свободолюбивую натур у – не очень уважал долгое пребывание в противогазе, отягощенное среднеазиатской жарой. Совсем ему эта близость не нравилась, можно сказать, с первого волнующего свидания.

А поскольку очки с этим прекрасным резиновым изобретением профессора Зелинского совсем не дружат, то «очкарикам» давались некоторые послабления. Оказывается, не зря Веня их взял с собой, нечего им было сачковать на «гражданке»!

Тут как раз очередная полугодовая инспекторская проверка подошла. Подшили подворотнички, почистили оружие, зубы и сапоги и, покрасовавшись на плацу, выгнали машины с радиостанциями в горы. "вошли в связь"…

Всё вроде ничего, остались стрельбы на полигоне. А тогда, в начале 70-х, у них было прелестное, можно сказать, штучное, оружие, не в пример всемирно известному «калашникову». Это были самозарядные карабины Симонова «СКС» – прекрасный, почти музыкальный десятизарядный инструмент с поблескивающим холодным благородным блеском откидным штыком. Теперь такой эксклюзив доверен только Президентскому полку и всяким там Ротам Почётного караула. До сих пор Веня с ностальгией вспоминает карабин с номером ЮЮ-865 и датой изготовления- «1948 год».

На стрельбах надо было лёжа поразить две ростовые мишени и один «пулемёт». Ростовые фигуры влияли на оценку, но если оставил пулемёт целым – точно «двойка». На всё про всё полагалось пять патронов, один из которых был трассирующий.

Вся прелесть заключалась в том, что стрелять надо было в противогазах. И Веня, надев очки вместо противогаза, уже заранее подшучивал над своими друзьями со стопроцентным зрением – в резинке со стёклами стрелять, конечно, можно, но, скорее, из автомата, а не из карабина.

Мало того что стёкла дают искажение, так ещё и потеют постоянно, как их глицерином или мылом не надраивай…

Стреляла в этот раз часть как нельзя плохо, и когда Веня с другом, Шурой Яворским, последней «парой» пошли на огневой рубеж, вслед послышались малолитературные, но вполне искренние слова ротного Виктора Ефименко о том, что если сейчас будет ещё одна двойка, то часть снимут со стрельб.

«Щёлк-щёлк, бабах-бабах…»– и так четыре раза в мозгу и плече Вени отразились звуки стрельбы и толчки отдачи. Сбоку нёсся такой же грохот от карабина друга.

«Вот, – думает, – какой я замечательный охотник оказался, как якут-оленевод… Все мишени завалил, ещё и один патрон остался… Куда бы ещё „шмальнуть“, чтобы патрон старшине не сдавать?»

Приподнявшись на локте и наблюдая за гордо торчащими мишенями Шуры, только и успел подумать: «Ну что он медлит, сейчас же они сами упадут».

Крикнул: «Шура, „мочи“!»

А он так безнадёжно отвечает, подняв на лоб противогаз: «У меня патроны кончились…».

Падая, Веня только и успел инстинктивно поймать в прицел Шурин пулемёт, одновременно нажав на спусковой крючок.

Пулемёту «капут», но…

Естественно, поощрения за отличную стрельбу в этот раз Веня не получил, всего одну ошибку допустил, но какую!

Трассирующий патрон вместо первого, пристрелочного, заслал в магазин последним, а след от его пули видно хорошо не только ночью, но и днём…

Поэтому, объявив Вене перед строем два наряда «за грубое нарушение установленных правил поведения на огневом рубеже», командир части побежал на смотровую вышку, к начальству…

Радиорота, распущенная после построения покурить, заинтересованно обсуждала, затягиваясь дымом дешевых сигарет, заметили ли с вышки дымный след от пули по чужой мишени или нет? Проверяющие на вышке оказались в тот раз «правильными военными» и то ли чтением Уставов увлеклись, то ли уже чего закусывали, не заметили ничего.

Часть выполнила боевую задачу, отстрелявшись на «троечку», но могло-то быть гораздо хуже!

Дальше было как обычно – «наказание невиновных и награждение непричастных». Тем, кто хорошо стрелял, объявили благодарность.

Вене – «снять ранее наложенное (полчаса назад) взыскание».

Назад ехали, Веня думал: «Хорошо, что взял с собой очки… Вроде и плюшевый мишка – память хорошая, но чем бы он мне помог на огневом рубеже…

А Шуре?…

А роте?…

А вот очки – это да!

Это сила…».

Вене почему-то подумалось, что Пьер Безухов тоже, небось, не просто так весь роман в очках проходил. Хоть и не было тогда противогазов, но Лев-то Николаевич явно что-то знал наперёд…

5. Ведро с пожарного щита

Иногда вроде совсем случайно возникают непонятные ассоциации. Вот скажите, разве может вызвать улыбку простой пожарный щит? Самый обычный, с багром и топорами, огнетушителями, песком и вёдрами? Главное- с вёдрами!

А потом память услужливо подсказывает какой-то случай, историю из жизни, которая давно забылась, растворившись в сознании, а вот – надо же тебе…

Вспомнилась история!

Главное, вёдра на щите были правильные, в виде конуса, покрашенные, как и всё остальное, замечательной пожарной красной краской.

Глаз не оторвать, красота, да и только!

Интересно, что подобные щиты без присмотра обычно потихонечку разукомплектовывают всякие малосознательные товарищи и граждане, Веня сам видел неоднократно.

Первыми жертвами в неравной схватке с похитителями становятся топоры, потом огнетушители, особенно, если они углекислотные.

Тут поневоле на автомобилистов подумать не грех. Последними боевую вахту продолжают нести в одиночестве багры и вот такие чудесные конические вёдра.

Веня раньше думал, что их такими делают специально, чтобы не украли. Кому они такие в хозяйстве могут пригодиться? Только фокусникам-иллюзионистам.

Их и на землю-то не поставишь, упадут сразу. Они же без обычного плоского дна. Оказывается, в их своеобразной форме скрыт оправданный и очень определённый смысл, тем более такие вёдра на пожарных щитах можно видеть во многих странах. Такое коническое ведро гораздо быстрее наполняется водой, если им зачерпывать воду из водоёма или колодца. Пока обычное ведро плюхнется на поверхность воды, пока завалится на бок, как бы в ленивом раздумье…

А тут дорога каждая секунда! Да и корочку льда пробивать остриём ведра сподручнее, не нужен никакой дополнительный инструмент. Особенно всё это актуально в сельской местности. Везде, даже в Африке. Хотя замёрзших водоёмов там поменьше, но зато у них крокодилы водятся. Их же надо чем-то отгонять? Вот и пригодится остриё.

Но это всё Веня в шутку предполагает…

А сама история произошла в начале 70-х годов. В армии тогда не только нынешнего сложно произносимого аутсорсинга ещё и в помине не было, но и многого чего другого. Даже перечислять не хочется. Но вот тяготы и лишения воинской службы были, точно были.

Дисциплина, не всегда показательная, конечно, но была и соблюдалась неукоснительно. А также в каждой роте, помимо всего прочего, имелся старшина.

У Вени это был прапорщик Клименко.

Хороший мужик! А старшина роты для солдата срочной службы – это вроде отца-матери в одном лице, почти Бог. На нём всё хозяйство. Он заботится о пропитании роты, о бане, о смене белья, в конце-то концов. И не просто так, по-пацански, типа: «Сегодня у нас смена белья. Первый взвод меняется со вторым». А всё по-взрослому, на самом деле.

Но не будет же старшина пересчитывать и складировать всё это грустно пахнущее хозяйство, типа портянок, самолично. Для этого в роте существует каптёрщик, его помощник, назначенный из солдат срочной службы. Должность эта привилегированная во многих отношениях, почти как у повара.

Ни тебе нарядов, ни боевых дежурств, ни подъёмов с отбоями. Свой распорядок дня, потому что каптёрщик приближён к самому солдатскому Богу, к старшине. Помогает ему, портянки и нижнее бельё пересчитывает. А самое главное – у каптёрщика есть своё помещение, каптёрка, его неприкосновенное личное пространство, где он и прячется успешно от тягот и лишений службы.

Попадают туда без всякого конкурса, по личному предпочтению старшины. Бывают, наверное, и нормальные ребята, но я, честно, о таких редких случаях не слышал. А поскольку каптёрщик – лицо в роте «богоизбранное», то и держится он соответственно, взирая свысока с Олимпа своей каптёрки на окружающих и тихонько их презирая.

А если уж он от рождения скандальный и вредный, то тогда, рота, держись! Ухо-то старшины – всегда рядом.

В Вениной роте каптёрщиком был азербайджанец Агаев, долговязый такой и нескладный. По-русски он говорил и понимал плохо, это хорошо было видно, когда он начинал приставать к молодым бойцам по любому поводу.

К нормальной воинской службе с боевым дежурством сам он был не пригоден по причине не очень развитого интеллекта, но всё это компенсировалось его природным нахрапом и небывалой наглостью.

Главным грехом, с точки зрения Агаева, если даже не воинским преступлением, являлись случаи снятия кем-нибудь вёдер с пожарного щита. Вёдра там у нас были самые обыкновенные, просто покрашенные красной краской. Такое часто практиковалось из-за отсутствия другой какой посудины.

Аутсорсинга же тогда не было, а необходимость в мытье полов и чистке картошки была всегда. Причём это же армия! Всё это надо было делать быстро, беспрекословно и в срок, вот и приходилось проявлять солдатскую смекалку!

Любимым занятием Агаева стало выявление нарушителей. Приходилось даже жалеть, что он не подслеповатый дальтоник. Даже в сумерках ему удавалось разглядеть фигуру очередного «нарядчика», склонившегося где-нибудь в тёмном подвале за чисткой картошки над красным ведром.

Никак Агаеву не удавалось переломить ситуацию в свою пользу. Старшина уже сам, видя подобный фанатизм, посоветовал Агаеву умерить пыл и не настраивать бойцов против себя.

Даже привёз как-то в роту пару вёдер. Мол, не будет дефицита в вёдрах – и не будет никто покушаться на пожарный щит. Да и не страшно, ведро ведь всегда возвращалось назад.

Но Агаев уже включился в борьбу и спрятал для сохранности новые вёдра у себя в каптёрке под кипой старых ватников и шинелей.

А чтобы совсем неповадно было никому брать вёдра со щита, Агаев напряг мозги и придумал гениальное решение. Взял большой гвоздь-сотку, молоток и продырявил оба пожарных ведра.

Всё…

Посмотрел на дело рук своих и для надежности приколотил вёдра к самому щиту. Звонкие литавры и гром победы Агаев уже явно предвкушал, ожидая похвалу старшины. Но тот торопился вечером и не стал слушать своего верного помощника. И без того много было дел: назавтра комиссия приезжала с очередной поверкой боевой готовности части…

Ох, и орал же командир части на бедного старшину, когда проверяющие обнаружили полностью укомплектованный пожарный щит, но с изрешечёнными вёдрами, наглухо прибитыми к щиту! К сожалению, по юности я некоторых выражений тогда ещё и не слыхивал, не силён был в могучем русском языке, а записать нечем было…

Что-то такое про солдатскую смекалку, но совсем уж в негативном плане. Повторить по памяти даже сейчас Веня не решится, вдруг дамы прочитают. Да и дети могут услышать, а им до армии ещё далеко, хоть она теперь и с аутсорсингом.

Агаев тоже тогда, наверное, ничего в свой родной язык из этих тирад не почерпнул. Он с первыми раскатами божественного грома спрятался в каптёрке под слоем шинелей и грязного белья, прикрыв для надёжности голову сразу двумя вёдрами.

Обычными, безо всякой пожарной раскраски…

6. Для чего нужно считать овец?

Навалилась на днях на Веню бессонница. Обычное дело, ведь давно в отпуске не был. То ли в шутку, то ли всеръёз предлагается в таких случаях считать в уме воображаемых овечек, чтобы быстрее погрузиться в объятия Морфея.

Попробовал Веня, ещё хуже получилось.

Память вмиг разогнала сон, воскресив давно минувшие события из его жизни…

Опять припомнилась службв в самом начале 70-х годов в горах Тянь-Шаня «на точке», передающем центре радиостанции большой мощности. Вместе с Веней там было всего четыре человека, и он был старшим. Единственным развлечением, помимо службы и боевого дежурства во время так называемых «радиодней», была охота на барсуков и перелетных уток да встречи с кочующими мимо по горным пастбищам «джайлоо» чабанами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.