Ирина Иваненко
Эфир

Глава 1

Где-то между Волгой и Уралом. Конец двадцатого века.

Маленький захолустный городок заливал дождь. Теплыми летними потоками хлестал он по каменным мостовым, одиноким деревьям и головам запоздалых прохожих. Уже сгустившиеся сумерки и загорающиеся фонари в преломлении водяных струй придавали улицам сказочный желто-блестящий облик.

Южная окраина городка, в которую, словно в мешок, напихали плотно прижимающиеся друг к другу дома трущобного вида, смотрела на мир многочисленными глазницами окон и была безмолвна и пуста. Среди этих оконных глаз по мокрым блестящим мостовым вверх, к центру города, тяжелой поступью шел старик.

Время от времени он останавливался и, прислоняясь к каменным стенам, придерживал себя за бок. Создавалось не совсем ясное впечатление: то ли он что-то искал, то ли ему раз за разом становилось плохо. С полей его когда-то добротной шляпы тонкими струйками стекала вода, а серое пальто уже отяжелело от дождя. В руках он держал коричневый, с потертостями, портфель и иногда с трепетом прижимал его к груди. Продвигаясь вверх по улице, старик приподнимался на цыпочки, заглядывал в теплые желтые окна и безуспешно старался что-то рассмотреть за плотным бархатом штор.

Наконец он замедлил ход.

Его остановил взгляд на широкую дубовую дверь с подпалинами, почерневшую от проливного дождя, массивное кольцо и три каменные ступеньки. Старик, будто что-то припоминая, начал медленно подниматься вверх по ступенькам к двери. Он потрогал шершавое влажное дерево, обвел пальцами толстое металлическое кольцо и задумался. Его красивое осунувшееся лицо с полупрозрачной, выцветшей серой радужкой глаз наполнилось светом. Он три раза ударил кольцом.

В эту же секунду за дверью что-то громыхнуло, будто этого стука ждали там целую вечность. Суетливый и дрожащий поворот ключа, скрип старинных дверных петель. На пороге оказалась женщина лет тридцати, сгорбленная, как старушка, укутанная в широкий махровый платок и держащая в руках тонкую яркую свечу.

– Я шла в погреб, – как будто ни к кому не обращаясь, начала женщина, – а тут стук. К нам уже давно никто не стучал. Пациенты заходят через соседний вход. Где вывеска.

Она неопределенно махнула рукой куда-то в сторону, не отрывая жадного взгляда от лица странного гостя.

Старик снял шляпу, прижал ее к груди и слегка наклонился в почтительном приветствии. Хитрые струи дождя, огибая маленький козырек, стали поливать его седую голову.

– Кто вы? – спросила женщина.

– Вы не знаете меня. Я бывал здесь раньше, – очень молодым голосом ответил старик, еще раз поклонившись.

Женщина посмотрела внимательно и, стараясь показаться равнодушною, освободила дверной проём:

– Вы промокли, заходите, согрейтесь. Я сделаю для вас чай с травами.

Старик молча переступил порог.

В доме было несколько полутемных, но очень чистых комнат. Старинная добротная мебель, гобелены на стенах и большие желтые абажуры, украшенные изысканной бахромой, создавали теплый уют. Женщина задула свечу и поставила ее на стол в самой просторной комнате, куда провела старика. В углу, под абажуром, стояло приземистое широкое кресло. На нем сидела маленькая девочка, укрытая под самый подбородок разноцветным вязаным пледом, и смотрела на гостя болезненными большими глазами.

Старик поклонился и девочке. Она едва заметно улыбнулась в ответ. Женщина пригласила его присесть у камина, который потрескивал горящими дровами в другом углу комнаты.

– Располагайтесь. Вам нужно обсохнуть. И не переживайте, если что-то испачкаете, я приберу, – сказала она, пододвигая другое, легкое кресло к камину и, остановившись, добавила: – Согрею воду.

Старик присел. А женщина застыла между ним и камином, несмотря на свое обещание согреть воду. Будто выходя из задумчивости, она заговорила:

– Раньше здесь в каждой комнате был камин. А теперь остался только здесь. Очень уютно.

Она сделала долгую паузу, все так же задумчиво глядя на старика, и вдруг, встрепенувшись и торопливо выходя из комнаты, буркнула:

– Вода.

Старик остался наедине с молчащей девочкой. Жар камина уже через минуту начал высасывать из его мокрых штанин струйки теплого пара. Он наслаждался и даже на какое-то мгновение забыл, зачем он здесь.

Комната была просторной и очень уютной. Непонятно как сохранившуюся, еще дореволюционную мебель недавно перетягивали. Новая бледно-золотистая ткань на креслах и узком диване гармонировала с пыльно-розовым цветом стен и ярким цветочным узором нового же ковра, лежащего посередине комнаты. На нем, занимая четверть пространства комнаты, стоял круглый деревянный стол. Вокруг стола – четыре, с новой обивкой, стула. Два низких абажура, под одним из которых сидела девочка, не давали в комнату достаточно света. Однако им удавалось создавать атмосферу старинности и уюта. На противоположных друг от друга стенах, скрываясь в полумраке, висели две гобеленовые картины. Одна из них, в золоченой раме, изображала пышных кудрявых детей, сидящих у пруда и играющих с кувшинками. На второй, в такой же золоченой раме, красовалась буддийская пагода, приютившаяся под скалой и водопадом и утопающая в зелени. И в самом темном и далеком углу комнаты между двух украшенных бархатом окон висел небольшой рисунок, обрамленный тонкой коричневой рамой и спрятанный под стеклом. Старик взглянул на него только мельком и коротко вздохнул. На рисунке был изображен силуэт красивого человека в черной одежде, с зачесанными назад и собранными в маленький хвост волосами.

Томная тишина комнаты была прервана возней и шепотом, послышавшимися из коридора:

– Зачем? А что если это не он?

– А что если он? А? Ты подумал об этом? Мы столько лет ждали…

– Я не знаю…

– Я знаю. Я видела. Давай попробуем.

Глубокий вздох. Пауза.

– Хорошо. Пойдем.

В комнату вошли все та же женщина и мужчина. Старик начал было вставать, но женщина остановила его жестом.

– Отдыхайте. Это мой супруг – Арсений. Мы будем ужинать.

Старик промолчал и кивнул.

Арсений сел за стол. Девочка продолжала безразлично и отстраненно смотреть сквозь комнату. Ее большие болезненные глаза поблескивающие над вязаным пледом, казалось, жили отдельной жизнью и имели силы без труда заглядывать в потусторонние миры. Женщина передвигалась по комнате шаркающими шагами, иногда выходя в пустую тишину коридора, и собирала на стол. Камин потрескивал, не обращая внимания ни на кого и наполняя происходящее простотой.

– Я врач, – неожиданно сказал Арсений, проведя тонкими аристократическими пальцами по коротко остриженным густым волосам.

Несмотря на строгую и гордую осанку, он производил очень располагающее впечатление.

Старик встрепенулся:

– Это видно, – быстро ответил он.

– Этот дом мы наследуем по мужской линии, начиная от прадеда. Вы бывали здесь раньше?

– Я? – рассеянно переспросил старик и тут же вздрогнул от звона бьющейся посуды.

Женщина уронила кувшин.

Арсений, присматриваясь к реакции старика, не сразу обернулся к жене. Однако лицо гостя не выражало ничего, кроме внимания. И они продолжили. Продолжили игру.

Пока женщина собирала осколки разбитого кувшина, Арсений разложил по тарелкам уже стоящее на столе жаркое: овощи, молодой картофель и крупные куски мяса. Жестом он пригласил к столу старика. Тот, прижав руку к груди, наклонился в очередной раз и сел вместе с хозяевами.

Они ели молча. Не ела только девочка, сидящая под пледом. Она все так же продолжала смотреть своими болезненными глазами и молчала. Старику было очень вкусно. Он раздавливал вилкой маленькие картофелины, мусолил их по тарелке, смешивая с мягкими овощами, и, подставляя под вилку ладонь пригоршней, благодарно ел. Так ели бы детки, которые только научились аккуратно кушать и, чтобы порадовать родителей, старались не проронить ни одной капли. Мясо он не резал ножом, а все так же благодарно и даже бережно отбирал волокна от больших кусков и отправлял их в рот. Только в конце ужина женщина заговорила. Она стала рассказывать медленно. Всем и никому одновременно. Перебирая и правильно составляя слова в своей голове.

– У нас есть летний сад. Он во дворе. Я могу показать вам после ужина, вечером там особенно красиво. Хотя… Сейчас уже темно… Много лет назад на месте этого сада был дом. Туда привозили умирать тяжелобольных пациентов. За этим домом ухаживал прадед Арсения. И за людьми тоже. Он был врач. Но врачевать не получалось. Люди умирали в мучениях. Болезни съедали их. Живьем.

На этих словах женщина запнулась и, склонив голову, тихо заплакала.

– Как вас зовут? – едва слышно спросил старик, протягивая к ней через стол руку и легонько касаясь локтя.

– Тамара.

Он присмотрелся, и в сердце сильно кольнуло знакомым образом. Молодая женщина, одетая в старушечью одежду и передвигающаяся старушечьей поступью. Когда-то он уже видел такое, только наоборот. Но красоту было не скрыть: длинные, с широкими завитками, русые волосы, собранные в хвост на затылке, черные глаза на белом мраморном лице, затягивающие, как два глубоких колодца и тонкие черты скул, губ и носа. Мифическая богиня, спрятавшая себя в лохмотья.

Она смотрела перед собой и давила подушечками пальцев в стол так сильно, что белели ногтевые пластины.

Молчание нарушил Арсений.

– Тогда здесь еще не было города. Только место, где умирали люди, – он внимательно посмотрел на старика, невольно затягивая паузу. – Так вот, однажды ночью в дверь этого дома постучали. Человек, который пришел той ночью, вымок под проливным дождем и очень замерз. Мой прадед согрел и накормил его. Мой прадед был заботлив и гостеприимен. Человек остался ночевать. А утром. Утром…

Арсений не договорил.

В этот момент, прерывая начавшийся рассказ, резко и громко стала закашливаться девочка, проявив себя первый раз за вечер.

Хватая ртом воздух и задыхаясь от удушающего кашля, она судорожно тряслась и держалась за подлокотники кресла. Арсений вскочил с места и, придерживая малышку то за подбородок, то за плечи, подносил к ее носу пузырек с пахучей эфирной жидкостью. Едва ли это помогало девочке. Она кашляла все глубже и надрывнее.

Тамара не шевелилась, она смотрела на свои сложенные на столе руки. Старик смотрел на Тамару. Арсений заученными движениями облегчал, как мог, страдания девочки, пока кашель не стал затухать. Измученное приступом сухое тело все еще продолжало вздрагивать и выталкивать из себя всхлипывающие звуки, когда старик заговорил.

– Я знаю. Но вы не совсем понимаете. Здесь не все зависит от меня.

Он говорил очень медленно, обдумывая каждое слово. Тамара с первой же фразы встрепенулась как от глубокого сна и впилась в старика ожившими черными глазами. Матовое лицо в одно мгновение залилось жаром, а дрожащий рот что-то прошептал. Старик, не глядя на нее, покачал головой. В эту секунду женщина, как полыхающий язык пламени, сорвалась со своего места и бросилась к его ногам. Обхватив их и уперев подбородок в колени, она старалась поймать молитвенными глазами ускользающий взгляд. Старик не выдержал и посмотрел на нее.

– Хорошо. Я вернусь послезавтра. Я ничего не обещаю. Вы понимаете?

– Да, – благодарно прошептала женщина и разжала руки.

Арсений стоял все это время рядом с девочкой. Его высокая фигура, только до груди освещенная светом низкой лампы, не дрогнула ни разу. И никому в полумраке не были видны его блестящие от слез глаза.

– Я очень давно не ел так вкусно. Спасибо вам. Не провожайте меня, я сам…

Старик осторожно обошел сидящую у его ног Тамару, обернулся из дверного проема на девочку, которая уже начала дремать, и вышел. Последнее, что ему запомнилось в теплой абажурной комнате, – тонкие полоски запекшейся крови в уголках детского бесцветного рта.

Оказавшись на крыльце, старик замер. Темно-желтая после дождя улица поднимала невидимый теплый пар от своих мостовых. Чистый воздух наполнялся стрекотанием редких садовых сверчков. Над городком загорались спрятанные в фонарном свете звезды. Старик запрокинул голову к небу, и его фигура начала медленно растворяться в колышущемся воздухе. Она становилась все белее и прозрачнее, пока не исчезла совсем.

Будто его и не было.

И только забытый у камина портфель остался немым свидетелем его посещения.

Глава 2

Израиль. Тирская лестница. Рош-ха-Никра. Начало двадцатого века.

На восточном побережье Средиземного моря, между двумя широкими долинами, тянулась почти полностью заросшая зеленью горная меловая гряда.

Как реки впадают в моря, так впадала она своей мягкой меловой лапой в бушующие средиземноморские волны.

Вдоль меловой гряды, теснясь между холмами и ущельями, тёк полноводный ручей. Его неширокое русло во многих местах было завалено круглыми позеленевшими камнями, которые огибала чистая прозрачная вода. Берег, в некоторых местах песчаный, в некоторых каменистый, под небольшим углом поднимался вверх, как бы расширяя русло. Деревья и кустарники росли еще выше, иногда смыкаясь над ручьем плотной зелёной шапкой и не давая тонким сияющим струйкам света проникнуть к воде. Среди них встречались мастиковые и земляничные деревья, а платаны, разваливаясь своими широкими основаниями, случалось, растопыривались прямо посередине течения.

На берегу этого ручья, на широком плоском камне, вздрагивая шерстью и немного скользя копытами, стояла лань.

Она пугливо смотрела по сторонам, поворачивая свою гибкую красивую шею и моргая грустными глазами. Колышущийся вокруг мир зелени не вызывал у нее опасения, но все же что-то ее беспокоило. Прохладная вода манила своей живительной влагой, и лань уже ступила передними копытами в ручей, наклонясь было, чтобы утолить жажду. Но вдруг камень на другом берегу качнулся и пошевелился. Животное встрепенулось, грациозно и пугливо вытянув шею. Оно не стало дожидаться опасности. Так и не напившись, беззвучно колыхнув несколько раз своим невесомым телом, лань скрылась среди зелени.

В тени того самого камня, прислонившись к нему спиной и глядя на воду, сидел наш старик. Он появился там вместе с рассветной дымкой и с тех пор не пошевелился ни разу. Старик думал. Его целью была мягкая меловая скала на берегу, в нескольких километрах от реки. Та самая, которая впадала в море между двумя зелеными долинами.

По бесстрастному выражению лица никак нельзя было угадать ход его мыслей. Грустные и не по-стариковски молодые глаза тоже ничего не выражали. Старик просидел до обеда.

Обычно он появлялся сразу на вершине скалы. Но сегодня было не так.

Тяжело, будто он нес какой-то груз, старик встал и пошел по каменистому берегу вдоль ручья. Преодолев почти треть пути и выйдя на приморскую равнину, он остановился.

– Рош-ха-Никра, – прошептал он сам себе, счастливо вглядываясь вдаль и белозубо, почти по-детски, улыбаясь.

На плоской вершине скалы, нависая над голубым морем, уже виднелся дом.

Старик пошел в его сторону.

Разбушевавшееся море гудело широкими волнами, накатывая их на берег и хлопками ударяя о камни. Над головой кружили чайки. Солнце было в зените. Распахнутое пальто в сорокаградусную жару никак не создавало прохлады, но старик его не снимал. Ему и так было хорошо.

Он наслаждался, оттягивая момент встречи.

Дом стоял в гордом одиночестве почти у самого обрыва уже не первую тысячу лет. Две прибрежные тропы, одна с севера, вторая с юга, как рукава жизни, соединяли его с остальным миром. Внутри скалы, в пробитом еще в древности тоннеле, эти тропы соединялись, связывая два мира.

Сам дом был сложен из добротного средиземноморского камня. Его маленькие квадратные окна смотрели на море. Туда же выходила единственная, переплетенная кованым металлом, деревянная дверь. Второй этаж дома обрамлял открытый каменный балкон. На плоской крыше издавна гнездились голуби, выводя там потомство за потомством и сменяя поколение за поколением. Дом, как и скала, на которой он стоял, подставлял свои бока вездесущим морским ветрам и издалека казался маленькой крепостью.

Подойдя к подножию скалы, старик, слегка склонившись и проводя подушечками пальцев по гладкой поверхности меловых камней, обогнул широкий выступ и стал подниматься по тропе наверх. Кое-где из скалы выбивались пучки зелёной растительности и нежные голубые цветы. Его красивое молодое лицо было наполнено радостью. Разговоры наедине с собой не были его любимым занятием, но сейчас у него не получалось удержаться:

– Семьдесят метров, – засмеялся он и, прищурив один глаз, задорно посмотрел наверх.

Над головой снова собрались чайки, будто это был не старик, а косяк сельди. Недалеко от тропы он заметил растянувшихся на солнце даманов. Всё семейство валялось полубоком, подставляя свои трехпалые, почти человечьи, ладони-лапы солнцу. Завидев старика, один из них, самый крупный, вскочил на все четыре лапы и осмысленным внимательным взглядом осмотрел идущего в гору человека. Потом издал мерзкий высокий звук, и вся компания, подскочив и помахивая увесистыми попами, скрылась в камнях. Они ещё больше развеселили старика.

Неизменно величественный и стройный дом встретил его своим многовековым спокойствием. Он подошёл к восточной его части, где не было ни окон, ни дверей. Дом, стоявший почти у самого обрыва, заслонял собой бескрайнюю синеву моря. Старик прикоснулся к белому камню сначала одной ладонью, потом второй, потом лбом. Ему был слышен плеск воды в утробе скалы, испещренной внутренними гротами. Старик оттолкнулся ладонями от дома, снял наконец пальто, обувь и шляпу и, оставшись в светлых тонких брюках и широкой простой рубахе без ворота, ведя ладонью по стенам, стал обходить дом.

Он чувствовал ее. Знал, что она чувствует его.

Неторопливые шаги, шероховатая поверхность камней. Шаг, ещё шаг. Из-за угла дома показалось море и обрыв.

На самом краю спиной к нему стояла девушка.

Голубые развевающиеся одежды трепетали на ветру и очерчивали изгибы ее тонкого тела. Белые, как снег, волосы были собраны в высокий тугой узел на затылке. Широкий ворот наполовину скрывал тонкую смуглую шею, украшенную завитками выбившихся из узла волос. Ладони с длинными тонкими пальцами были обращены навстречу ветру. Она стояла с опущенными ресницами, прислушиваясь к ударам воды в гротах и неторопливым шагам старика.

– Ави, – позвал он.

Она вздрогнула, засмеялась нежным голосом и обернулась. В эту секунду в ней хохотало всё: начиная от синих глаз, заканчивая маленьким, задорным и вздрагивающим, как у сказочного мышонка, носиком. На правой скуле виднелось несколько тонких черных линий. Они сплетались в причудливый узор и уходили к маленькому слегка оттопыренному ушку.

Старик почувствовал, как в груди провернулся большой сгусток воздуха, и засмеялся ей в ответ.

– Узоры, – произнес он, проводя пальцами вдоль своей скулы, – тебе очень хорошо.

Она протянула к нему в приветствии открытую ладонь. Старик протянул руку в ответ. За тысячи лет они так и не коснулись друг друга ни разу. Не коснулись и в этот раз.

– Я ждала тебя. Проявление длится уже несколько месяцев. Я думала, ты придёшь раньше.

– Я знаю. Я не мог принять решение. В прошлый раз все закончилось ничем.

Она снова сморщила счастливый носик:

– Может, оно еще не закончилось?

– Закончилось. Это другое…

– Ты босиком, – не дожидаясь окончания его фразы, перебила девушка, слегка округляя глаза, как дети, которые видят отрывающиеся от земли воздушные шары, – ты теперь ходишь так?

– Нет. Обувь за домом, – старик широко махнул рукой в сторону.

– Босой старик… разувшийся за домом… – говорила она, заговорщицки кивая головой и морща веселый носик, словно сообщала ему безумную и одновременно таинственную историю, – нам есть над чем работать.

Старик усмехнулся.

– Пойдем в дом? А потом, если захочешь, спустимся в гроты.

– Да.

Авиламита, не отрывая взгляда, прошла мимо, протянув в его сторону пальцы и отвернувшись только у самой двери, вошла в дом. Старик, приложив руку к солнечному сплетению, медленно вдохнул и пошел следом.

Весь первый этаж дома занимала одна просторная комната, посреди которой стоял круглый каменный стол и две такие же каменные скамьи. Над столом, переливаясь, как масляные капли, парили три искристо-золотые сферы. Они меняли свою форму, то поднимаясь на несколько метров вверх, то опускаясь почти к самой поверхности стола. Невидимая сила двигала их, то сминая, то округляя, то вытягивая. Вместо пола в доме пушистым ковром росла мягкая и густая трава. Бело-серые стены совсем не походили на грубый камень снаружи. Они, будто отшлифованные, переливались матовым светом и излучали его в комнату.

Старик остановился у входа, чуть сминая босыми ногами траву и вспоминая давно забытые ощущения простоты и теплоты этого дома. Авиламита прошла к столу, села и взглянула на него. Все это время она не переставала улыбаться.

– Я скучала.

Он, не поднимая глаз, тихо спросил:

– Это возможно? Может, мы даже не знаем, как это выглядит – скучать?

– Может… Идем?

Он приблизился к столу и сел напротив, положив ладони на теплый гладкий камень. Синие глаза. Он и забыл, какие они глубокие. Парящие сферы притянулись к столешнице и растеклись по ней в причудливых цветочных узорах.

– Мы все почувствовали, но никто не пошёл. Этот городок – место единственного проявления за две тысячи лет. И тогда ты был там. Мы решили, что и в этот раз должен быть ты.

– Да, я знаю.

– Почему ты медлишь?

– Я, наверное, устал.

– Может, мы даже не знаем, как это выглядит – устать? – Пытливо спросила она.

– Может… – ответил усмехнувшись старик и в задумчивости провел рукой по своим белым волосам.

Едва заметная тень молодости просвечивалась сквозь выцветший старческий образ, а оттаявшие глаза радовались каждому сказанному Авиламитой слову. Они сидели друг напротив друга, положив ладони на каменную столешницу. Под их пальцами перетекали живые распластавшиеся сферы, складываясь каждую минуту в новый цветочный узор. Авиламита придумала сферы давным-давно, они были настроены на внутреннее состояние гостей и каждый раз по-новому отражали многообразие выливающихся в этом доме эмоций.

– Человек, который вызвал проявление, правнук того самого, первого. И единственного. Они родственники. Что если это опять закончится ничем? Что если это просто какая-то родовая память, которая ещё слабее? И всё будет зря.

– Разве это должно тебя беспокоить?

– Не должно. Это вообще не моё дело.

– Ты – единственный из Смотрителей, кто увидел проявление. Ты – единственный из Смотрителей, кто живёт в тоске и вдали от мира, – говорила Авиламита с дрожью в голосе и приближала свои пальцы к кончикам его пальцев, но так и не касалась, – почему? Почему с тобой так?

– Я не единственный, кто живёт вдали от мира. Ты не сходишь с этого места тысячи лет.

– Я не тоскую, – ответила было она, но тут же запнулась и опустила глаза.

Старик прошептал:

– Ави…

– Да, – ответила она громко и четко, – я тоскую по тебе. Все это знают. Но это не то же самое.

Она сделала паузу и продолжила:

– Люди ждут нашей помощи. Мы для этого здесь. Как ты там любишь говорить? Если бы мы знали, что значит устать, то, наверное, да, мы были бы уставшими. Но нет. Мы не знаем. И сейчас это случилось во второй раз. На твоей территории.

– Я знаю, Ави.

– А у тебя нет сил…

– Нет.

Повисла долгая пауза, в которой они хотели продолжить, но никак не могли подобрать слова.

– Десяток лет – и в Рош-ха-Никре начнется война. Ты знаешь, Ави? Люди проложат в скале железную дорогу. Здесь всё изменится, – перевел тему старик.

– Я знаю, я готова, – она в задумчивости посмотрела вниз и с сожалением добавила: – За столько лет дом так и не увидели. Тысячи караванов – и все впустую. Ни один из прошедших через скалу не почувствовал моего присутствия.

– Да, все впустую, – повторил он с еще большим сожалением.

Авиламита, встрепенувшись, быстро поправила его и себя:

– Не в этот раз.

– Да, пусть будет не в этот. Ты останешься здесь во время войны?

– Еще не знаю, – в ее тоне сквозила тоска.

Они замолчали.

Было слышно, как гудящие злые волны бьют скалу хлесткими ударами прямо в лоб, как под домом, в желудке скалы, плещется вода, подталкиваемая этим же разбушевавшимся штормом. И было не слышно, но понятно, что беспокойные вездесущие голуби, гнездившиеся на крыше, уже нахохлились и дремали, спрятав голову под крыло.

Совсем стемнело, когда старик прервал молчание:

– А я ел вчера.

– Ел? Ха! – она хлопнула в ладоши. – Что?

– Молодой картофель и мясо.

– Я так рада, – она смеясь приложила ладони к щекам, – тебе понравилось? – и, не дожидаясь его ответа, вскрикнула: – Хотя о чем я спрашиваю?! Конечно, тебе понравилось!

– Очень, я был почти счастлив.

– А у меня есть вино. Я храню для тебя. Хочешь?

Не успев получить ответ, Авиламита округлила свои синие глаза, резко выпрямилась и, прикрыв рот кончиками пальцев, то ли радостно, то ли беспокойно прошептала:

– Маркус…

Старик досадливо качнул головой, не разделяя ее радости, и посмотрел на дверь:

– Почему все выдерживают, а он – нет? – спросил он у пространства и вздохнул.

В эту секунду дверь распахнулась, как от удара.

На пороге в свете поднимающейся луны проявилась гигантская темная фигура.

– Это просто невозможно, невозможно, – загудел Маркус, заваливаясь в дом, – вы оба создаете такой шум, что невозможно работать.

Захлопнув дверь с такой силой, что пригнулась трава под ногами, он, уперев одну руку в бок, оценивающим взглядом окинул обстановку в доме и двоих сидящих. Задержавшись на секунду взглядом на их ладонях, лежащих на столе, он слегка поморщился, скривив лицо в выражении «опять эта тягомотина». И неожиданно широко улыбнулся белыми лошадиными зубами. Под мышкой у него была здоровенная птица. Это был павлин.

– И давно ты работаешь? – спросил старик, стараясь не думать о павлине.

– Давно, друг мой, – тут же вливаясь в атмосферу общения, громко ответил он и, не глядя на старика, поклонился даме. – Авиламита, мое почтение.

Она засмеялась и протянула ладонь вперед. Маркус снова поклонился.

– Ты прекрасна.

– В этот раз ты мог бы удержаться, – сказал старик.

Маркус бросил беглый равнодушный взгляд в его сторону:

– Снова «старик»? Не надоело? – и, не дожидаясь ответа, перевел взгляд на Авиламиту, повторяя образ своей безудержной, обезоруживающей улыбки.

– Как ты? – спросила она.

– Прекрасно! – он поднял глаза к потолку и стал перечислять, загибая пальцы. – Я не тоскую, не мучаюсь, не прячусь.

Он показал им сжатый кулак и победоносно выставил ногу вперед.

– У тебя под мышкой птица. Ты знаешь об этом? – усмехаясь спросил старик.

– Разумеется! Я принес ее вам. Вы уже несколько часов гоните такую волну, что не слышно больше никого. Я подумал, что павлин вам просто необходим!

С этими словами он, ухватив птицу за бока, бросил ее в сторону восточной стены и отряхнул ладони.

Авиламита глядела на приземлившегося врастопырку павлина и, оправдываясь, говорила:

– Мы не хотели, Маркус, прости. Остальные тоже недовольны?

– Кто недоволен? Я доволен! – прогудел Маркус, в два шага дойдя до стола, усаживаясь рядом со стариком на скамью и слегка сдвигая его своей массивной фигурой.

Устроившись поудобнее, он с видом хозяина скрестил в замок руки и положил их на стол. Цветочные сферы тут же оторвались от стола, приняли свои первоформы, а потом, подлетев на метр вверх, рассыпались на тысячи маленьких капель, превращаясь в бьющие искрящиеся фонтанчики.

Старик усмехнулся и покачал головой.

– Я доволен! Все довольны! – с нажимом гудел Маркус. – Нам всем интересно: как это у вас получается? Вы не виделись почти сто лет. И сейчас. Это как смерч в пустыне. С такими переживаниями вы тут должны были убить друг друга. А вы просто за столом сидите. Как? Я посмотреть пришел…

– Мы не можем всё закрыть, мы стараемся, – по-прежнему улыбаясь отвечала Авиламита.

– А! То есть это еще и не всё, – обрадованно громыхнул Маркус и хлопнул по столешнице.

Сферы с размаху хлюпнули на стол и, оттолкнувшись от него, спокойно зависли в воздухе.

– Ладно, – потеребил висок Маркус и, толкнув старика в плечо, едва не вышиб его со скамьи.

– Он вчера ел, – сказала Авиламита.

Маркус сосредоточенно посмотрел на старика, будто пересчитывая его руки и ноги, и протянул:

– Ааа-аа, он еще и ел…

Старик не выдержал и, выходя из своего меланхоличного состояния, сказал:

– Хватит. У нас дело. Нужно поговорить о нем.

– Вспомнил, – буркнул Маркус и опять показал Авиламите лошадиные зубы, – ты в моем присутствии всегда говоришь о деле.

– Нет, это павлин помог.

– А… Ну, я знал, что тебе понравится.

Старик встал.

Его фигура выпрямилась, плечи перестали сутулиться, морщины разгладились, а черты лица наполнились волей и решимостью. Он стоял у стола, сведя руки за спиной и широко расставив сильные ноги. Он был похож на воина, идущего на битву.

В этот же миг сферы изменили цвет на блестящий стальной и, растянувшись в тонкую текучую пленку, создали вокруг беседующих гигантский непроницаемый купол.

Маркус перестал улыбаться и ёрничать.

Старик начал говорить:

– Проявление длится уже несколько месяцев. Вы все это знаете.

– Да, – тихо сказал Маркус.

Старик кивнул.

– Вчера я был в этом доме. Это тот самый небольшой городок. Сейчас вокруг того места улицы и другие дома. Я не увидел ничего необычного. Простые люди. Простые чувства. Но мы не узнаем, пока не попробуем. В прошлый раз я был один. Мы всегда знали, что должен идти один, – старик остановился, подбирая правильные слова. Я не понимаю, почему тогда проявление закончилось ничем. Наверное, я считаю виноватым себя. Наверное, вы все это знаете.

Он снова остановился. Авиламита смотрела на него большими синими глазами и качала головой, говоря «нет».

– Сейчас я хочу, чтобы Авиламита пошла со мной. Мы знаем… Знаем, что это не по правилам. Но и четких правил у нас нет. Я не говорил ни разу. Но когда проявление закончилось на мне, это вырвало у меня внутри стержень. Я прошу помощи.

– Да, – снова сказал Маркус, понимающе и с почтением глядя на старика.

– Если у нас не получится, – продолжил он, – я прошу, чтобы Маркус, Кайми и Мария тоже присоединились.

Услышав невидимый ответ, старик кивнул:

– Хорошо, спасибо, – и тяжело опустился на скамью, рядом с Маркусом.

Тонкий стальной купол дрогнул на самой вершине и, распадаясь на тысячи мелких шариков, ссыпался на траву.

Они снова сидели друг напротив друга – старик, красавица Авиламита и добродушный Маркус.

И тут неожиданно для всех, даже для самой себя, Авиламита легким быстрым движением протянула руку и накрыла теплой ладонью уставшие пальцы старика. Осознав, что случилось, он поднял на нее полные благодарности глаза и положил на ее ладонь свою ладонь.

Маркус округлил глаза и молча смотрел на сложенные пирамидкой ладони. Даже если бы он сейчас убил павлина и начал его есть, они не посмотрели бы на него.

– Я забыл, – всё так же, не отрывая взгляда от сложенных рук, прошептал Маркус, – мне же надо вернуть птицу. Я же обещал.

За это время павлин успел исследовать всю северную стену дома, тщательно выклевывая и проверяя на съедобность десятилетней, а то и большей, давности семена, почистить перья и даже один раз распустить хвост. Заметив резкое телодвижение Маркуса в свою сторону, он попытался отскочить, но было поздно. Великан схватил птицу и направился к выходу. Бедный павлин вытянул шею и собрался что-то хрипло крякнуть, но снова не успел. Не дойдя один шаг до двери, гигантская фигура Маркуса растворилась прямо в воздухе, слегка качнув пространство.

Глава 3

Где-то между Волгой и Уралом. Конец девятнадцатого века.

Климентий Павлович вышел на крыльцо дома.

Он вглядывался в узкую проселочную дорогу, уходящую вдаль, к городу, и силился понять, в какую сторону движется маленькая серая точка повозки.

На несколько километров вокруг не было ни одного дома, ни одной деревни, и даже мельницы не строили в направлении нехорошего дома. Дорога, выходящая из ближайшего города, обрывалась здесь, у порога, на котором сейчас стоял Климентий Павлович.

Он не любил, когда приезжали повозки, но каждый день выходил на порог, спускался на три каменные ступеньки вниз и стоял в ожидании. Дни, когда никто не приезжал, были радостным событием для доктора. Климентий Павлович их всегда ценил.

Уже через десять минут стало понятно, что повозка едет к дому. По-другому и быть не могло. Но надеяться Климентию никто запретить не мог. И он надеялся.

За спиной доктора из-за приоткрытой массивной двери появилось сморщенное лицо. Это была его помощница – маленькая глубокая старушка. Она просунулась между косяком и тяжелой дверью и стала говорить дребезжащим голосом:

– Климентий Павлович, душа моя, что вы там камни греете? Как довезут, вас позовут. Мимо еще ни разу не проехали. Вас там мальчик спрашивает. Он бледный сегодня.

– Я иду уже, Антонина. Что вы тут? Идите, идите работать.

Климентий Павлович быстро поднялся по ступенькам и, заталкивая дребезжащую Антонину внутрь, зашел в дом. Несколько чисто убранных комнат были украшены связанными Антониной пледами и сплетенными ею же широкими абажурами для керосиновых ламп. Свет от них, и так тусклый, в красоте абажуров терялся вовсе, но Антонине нравилось, и доктор ей не препятствовал. Он, не задерживаясь в комнатах, прошел через весь дом и вышел во внутренний дворик.

Десять соток этого дворика были обнесены невысоким дощатым забором, выкрашенным в белую краску. Вдоль забора разбитые заботливыми руками Антонины же, красовались узкие цветники, а по углам гнездились пахучие кусты сирени. За забором начиналась небольшая лесопосадка, которая окружала весь дом, кроме южной стороны. Посадка наполняла воздух ароматом зелени и шелестом молодой листвы. А с южной стороны забора раскинулся старый яблонево-вишневый сад, который цвел каждую весну и плодоносил каждое лето и осень, без перерыва на год, как это случалось во многих садах той части России.

Во внутреннем дворе, окруженный добротным деревянным навесом, стоял длинный, в один этаж, летний дом. Вернее, летним он был раньше, до того, как доктор выкупил его. Сейчас это был вполне себе теплый и ухоженный приют для тяжелобольных и умирающих людей. Внутри было десять коек, без деления на мужскую и женскую палаты, две печки из красного кирпича, смотровая и операционная. Операционной Климентий Павлович не пользовался практически никогда. Она просто была. А вот смотровая работала постоянно. Антонина ежедневно в ней прибиралась, кипятила инструменты и простыни. Большие приютские окна играли зимой злую шутку с ее обитателями, пропуская много холодного воздуха. Антонина их утепляла, но все без толку. Топить приходилось по два раза в день, поэтому за домом, ближе к забору, стоял отдельный дровяник, куда из города регулярно привозили дрова, потому что часть обязанностей по содержанию приюта была возложена на земскую управу. С осени по весну у них жил еще и истопник, который следил не только за печным отоплением в приюте, но и за каминами в самом доме, регулярно проверяя их и прочищая дымоходы. Это сильно облегчало заботы доктора и Антонины.

Антонина была этаким ангелом-хранителем и для доктора, и для больных. Она вставала всегда с рассветом, убиралась в доме и приюте. Потом готовила незамысловатый завтрак и обед. Всё за один раз. И весь день сновала, как маленькая водомерка, между людьми, кроватями и предметами. У неё всё выходило ладно и быстро. Она никогда не уставала и не жаловалась. Климентию Павловичу иногда было интересно спросить, сколько ей лет и как она жила до того, как попала в приют. Но потом он смотрел на ее маленькие уставшие глаза и так и не решался на вопрос.

Сейчас в приюте было всего четыре человека: мальчик Никитка, слепая женщина лет сорока пяти, мужик из ближайшей деревни, который от невыносимых болей часто кричал по ночам, и старик с переломанными и неправильно сросшимися ногами. Старик рассказывал, что когда-то он был богатым купцом и много разъезжал по стране, но завистники, наняв лихих людей, изувечили его. С тех пор он ничего не помнит, только то, что был богат. Его рассказы слушали молча, кивали и верили.

Такое малое количество народа радовало доктора, но одновременно и огорчало – в начале весны за несколько дней умерло шестеро. Это было самое тяжелое время. Похоронив последнего, доктор закрылся на ключ в своем кабинете и не выходил три дня. Если бы не Антонина, то не стало бы и всех остальных.

Как только доктор вошел в приют, слепая женщина повернулась в его сторону и сказала с видом человека, который был водой в прятки и кого-то нашёл:

– Климентий Павлович.

Доктор быстро ответил:

– И вам доброго дня, – и направился ко второй от входа кровати.

На ней лежал худенький мальчик лет тринадцати. Его серое лицо с большими круглыми глазами и впалыми щеками могло вызвать слезы у кого угодно, но не у Климентия Павловича. Несмотря на свое весеннее трехдневное отсутствие, доктор не плакал уже много лет. Он не был чёрствым и равнодушным. Он просто не мог позволить себе слезы.

– Никитка, что ты? Звал? – спросил Климентий Павлович, присаживаясь на краю кровати и беря мальчика за тонкую, с выпирающими костяшками руку.

– У меня болело сегодня. Всю ночь. А сейчас легко. Будто ангелы воздуха в живот надули, – тихо шептал Никитка, с надеждой глядя на доктора, – авось мне легче? И я к мамке уйти смогу? А?

Климентий Павлович, щупая пульс, лоб, оттягивая нижнее веко мальчика и осматривая болезненные белки глаз, не задумываясь, бубнил:

– Легче – это прекрасно. Это же просто прекрасно. Значит, так и будет, как говоришь. К мамке. Домой. Вот ты молодец. Об этом и думай.

Растягивая слова и продолжая осмотр, доктор несколько раз погладил мальчика по голове, а потом, вздохнув, встал и направился к выходу.

В дверь навстречу ему опять просунулась голова Антонины.

– Антонина Петровна, да вы сегодня в ударе. Дались вам эти дверные косяки, что вы между ними трётесь, – пошутил не улыбаясь доктор и легонько вытолкнул ее во двор.

Антонина, не слыша шутки, снизу-вверх пытливо и с надеждою смотрела на Климентия Павловича. Он остановился, внимательно глядя на свои черные туфли, и, долго помолчав, сказал:

– Уходит Никитка. Видать, сегодня.

Антонина шумно вздохнула и, приложив ладонь ко рту, начала беззвучно и горько плакать.

– Почитать ему сможете? – спросил доктор.

– А как же, батюшка. А как же, – всхлипнула в ответ Антонина и стала утирать слезы серым холщовым фартуком.

– Я пойду повозку встречать, – сухо сообщил он, направляясь к дому.

Уже и так заскорузлая душа Климентия Павловича покрывалась в тот момент невидимой каменной коркой и выла неслышимым протяжным воем.

Но то, что он увидел на повозке, и в сравнение не шло с уже пережитой болью.

…Климентий Павлович не всегда был доктором в приюте. Была у него и другая жизнь. Будучи выходцем из дворянского рода, он всегда мечтал о медицине. Отец поддерживал его во всех начинаниях и оплатил обучение в Дерпте, на медицинском факультете. Когда молодой Климентий, получив образование, вернулся в городок, то он никак не собирался оставаться в провинции. Все мечты его были о столице. Туда он стремился и уже был принят на службу в одну из столичных больниц при Императорской медико-хирургической академии. Он уже мечтал о карьере военного медика и о том, с какой гордостью он будет носить погон лейб-медика в чине статского советника с императорской короной и гербом. В самых вольных своих мечтах он представлял, как будет оперировать перед коллегами и студентами, передавая свои знания и опыт. Однако не всякие людские планы схожи с планами судьбы.

Зайдя однажды в местную лавку, чтобы просто купить домашнего печенья к чаю, он встретил дочь лавочника. Маленькую, кудрявую как молодая овечка, девушку. Курносый носик, пухлые розовые губки и живые зеленые глаза ударили молодого доктора в самое сердце и разрушили все планы на жизнь. Девушку звали Татьяна, она уже была обручена и через месяц должна была состояться свадьба. Климентий, не в силах противостоять собственному сердцу, признался ей в чувствах, пообещал всё возможное и саму свою жизнь. Но Татьяна, подумав недолго, со слезами на глазах и дрожанием рук отказала ему. Свадьба ее состоялась в назначенный срок и прошла с должной пышностью для маленького городка.

Как сухие осенние листья стираются в пыль между ладонями, так амбиции и честолюбие Климентия стерлись в пыль между его сердечными переживаниями. Он отказался от должности в столичной больнице просто, быстро и без сожаления. И, открыв частную практику и устроившись на подработку в земской больнице, остался жить в городке. Он не искал встреч с Татьяной, не писал ей и ни о чем больше не просил. Его мечта была одна – столкнуться с ней раз или два в неделю и, увидев издалека, вспоминать потом до следующей встречи ее курносый профиль, зеленые глаза и непослушные завитушки, выбивающиеся из шпилек, лент и заколок.

Однажды, в очередную встречу, он увидел трогательный округлившийся живот Татьяны. Климентий застыл посреди улицы и не мог сдвинуться с места. На следующий день он собрал все свои вещи, уволился из больницы и уехал за город, в тот самый далекий дом, стоящий как изгой в стороне от всего мира. Небольших сбережений хватило Климентию, чтобы полностью выкупить дом, отремонтировать его и продолжить практику. А потом… Потом он даже сам не заметил, как из доктора превратился в почти гробовщика. Все чаще ему стали привозить тяжелых и умирающих больных. Он не отказывал никому, и весь город знал, что у Климентия Павловича за небольшие деньги или даже без денег примут любого больного и облегчат его последние страдания.

Не зайди он тогда в эту злосчастную лавку, то как раз сейчас вместо того, чтобы стоять на крыльце и встречать повозки, Климентий работал бы в Маньчжурии. Там в самом разгаре бушевала эпидемия чумы. Болезнь со стремительной скоростью двигалась в сторону границ Российской империи, и академией была организована большая экспедиция из преподавательского состава и студентов и отправлена на ликвидацию чумы. Но он зашел в лавку и увидел Татьяну…

С момента их последней встречи прошло более десяти лет.

Он не сразу узнал ее.

На дне повозки, в каких-то черных лохмотьях, прикрытая грязным покрывалом, лежала тонкая, как свеча, женщина. Лицо ее, от глаза до уголка рта, было изуродовано корявой опухолью. В нескольких местах опухоль нарывала и истекала зловонным гноем. Женщина была не в сознании. Весь ее вид и содержимое повозки напоминали смерть, и только маленькие черные овечьи кудряшки, живо торчащие из-под грязного платка, напоминали жизнь.

Когда Климентий Павлович понял, кто перед ним, то руки его задрожали, и слезы, прятавшиеся где-то в глубине души много лет, стали сами выкатываться из глаз и капать на сырую землю. Одновременно с первой слезой доктора серое небо тоже стало проливать мелкую морось начинающегося дождя.

– Почему в такой грязи? – дрожащим и срывающимся голосом, не видя ничего вокруг, спросил он у возничего.

– Она бездомная. Побиралась у храма несколько месяцев. Вчера ее в больницу привезли. Главный доктор сказал к вам… Принимать будете? – равнодушно потирая ладони, ответил возничий.

Климентий, утерев непослушными руками слезы, наклонился к повозке, стянул грязное покрывало и заботливо взял невесомое тело на руки.

Разворачиваясь и уходя к дому, он коротко произнес:

– Спасибо.

– Антонина! Антонина! – звал он, занося почти безжизненное тело в одну из просторных комнат дома и укладывая на широкий диван.

Осторожно, поддерживая голову и приподнимая тонкие плети-руки, он стаскивал с неё зловонную одежду. Появившаяся через минуту Антонина громко охнула и стала было помогать, но Климентий отстранил ее руки.

– Я сам, ты воды согрей и чистые простыни неси. И камин, камин тоже, – говорил он быстро и нервно, переходя с помощницей на «ты».

Антонина быстро скрылась и уже через секунду стала громыхать где-то вдалеке тазами и ведрами.

Полностью раздев свою новую больную, доктор завернул ее в чистые одеяла, а потом, когда Антонина принесла воду, долго мыл, протирая мягкой тканью ставшую почти прозрачной кожу.

Он справился только к вечеру. Антонина заходила несколько раз и, глядя, как он вьется над женщиной, вздыхала и снова уходила. Одновременно с этим в приюте тихо умирал Никитка. Антонина сначала читала ему, а потом, когда он уснул, просто сидела рядом, иногда бегая к доктору или другим больным, и слушала, как Никиткино дыхание становится все слабее и слабее.

Вечером Климентий Павлович попросил:

– Готовь операционную.

– Как же, батюшка? Ты же сам говорил, что такое не режуць?

– Готовь, – твердо сказал он, не поднимая взгляда на удивленные глаза помощницы.

– У меня ужин. Не кормить? – осведомилась она, готовая на всё.

– Корми, – подумав, ответил Климентий Павлович, – потом готовь. Мне надо побыть одному.

Антонина скрылась. Все это время Климентий не отходил от Татьяны.

Она не приходила в сознание. Опухоль, вероятно, зародилась в одной из носовых пазух, потом разрослась настолько, что проломила скуловую кость. Ее щупальца проходили через носовые перегородки, полностью перекрывая дыхание. Татьяна дышала только ртом. От этого высохло нёбо, и вся ротовая полость была покрыта маленькими язвами. Глазница над опухолью тоже была деформирована, и глазное яблоко сильно выпирало под распухшим веком. Он не мог спросить, но был уверен, что на этот глаз она полностью слепа. Скуловые кости, повреждая кожу, вызывали сильные нагноения. Гнойники в нескольких местах истекали жёлто-розовой жидкостью. Климентий, чтобы увлажнить иссохшее нёбо, по чайной ложке капал в рот теплую воду. Тело женщины было настолько худым, что в некоторых местах, казалось, сквозь посиневшую кожу просвечиваются кости.

Решение, которое он принял, не согласовывалось со всеми его медицинскими знаниями и объективной действительностью. Но что-то необъяснимое, что-то не зависящее от него глубоко внутри говорило, что надо попробовать.

Остужая голову и сердце, он вышел из дома и пошел через дорогу к полю и дальнему лесу.

Пройдя в сумерках метров сто, он остановился и прямо посреди высокой травы бессильно упал на колени.

Простояв так, будто в полудреме, около часа, Климентий открыл полные решимости глаза и направился к дому.

Операционная была готова.

На руках он отнес туда Татьяну.

– Помогать, батюшка? – несмело спросила Антонина.

– Нет. Я сам. Как Никитка?

Антонина заплакала:

– Дышит.

– Хорошо. Не приходи пока. Только лампы поправлять. И свечи еще принеси, – сказал он, закрывая за выходящей Антониной дверь.

Операционная – комната четыре на четыре метра – имела лаконичное содержание. Посредине на точеных ножках стоял белый деревянный стол, застланный чистыми, но посеревшими простынями. В изголовье лежала маленькая твердая подушка. Рядом со столом, застланный такой же посеревшей тканью, стоял маленький столик с приготовленными Антониной медицинскими инструментами. В углу была мойка, состоящая из рукомойника, таза на табуретке и подставки для мыла и полотенец. Керосиновые лампы и зажженные Антониной восковые свечи излучали жар и не давали достаточно света, но утра Климентий ждать не собирался.

Надев белый с завязками на спине халат, шапочку и марлевую маску, он долго и сосредоточенно мыл руки. Потом так же сосредоточенно раскладывал инструменты, повязки и бинты. Потом, дав подышать Татьяне эфиром, взял в руки скальпель. Стоя над ней, Климентий осознавал, что сейчас, пытаясь провести операцию, он раскроит Татьяне все лицо, и, вероятнее всего, она истечет кровью в первые полчаса, но еще он осознавал и то, что ей осталось всего несколько дней мучительной и бессознательной жизни. Выбирать не приходилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.