Дмитрий Емельянов
Месть Империи 2. Боги Севера

Глава 1

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Полуостров Руголанд

Три ладьи почти одновременно вошли на мелководье и воткнулись крутыми носами в песок. На самой большой, обняв левой рукой деревянную голову дракона, стоял Гаральд Злой. Ветер развевал космы его некогда огненно-рыжих волос, а ноздри, раздуваясь, втягивали воздух, запоминая запах прекрасного момента. Несколько поколений Ларсенов ждали этого дня, а возможность отомстить досталась ему, Гаральду! Торжество и ярость переполняли его, не оставляя ни капли сомнений в том, что узкая полоска песка между морем и скалами скоро станет свидетелем его мести. Сотня отличных бойцов пришла с ним, тогда как у Яра, правнука Хендрика Смелого, едва ли наберется три десятка, и то вместе с женщинами и рабами.

Воины, бросая весла, выпрыгивали за борт и, погружаясь по грудь в холодную осеннюю воду, брели к берегу. Держа оружие высоко над головой, они шли молча и не торопясь. Спешить не имело смысла: те, ради кого они проделали этот путь, не убегали и не прятались, а стояли стеной щитов на другой стороне песчаной косы.

Кланы враждовали всегда, но без большой крови. Хендриксы считали Ларсенов хитрожопыми, а те в ответ обзывали Хендриксов тупыми и твердолобыми. Издевались, дрались по пьяни, и, бывало, очень жестко, – но убивать?! Нет, такого не водилось, ведь почти все так или иначе родня! А началось все не так уж и давно, с прадедов нынешних вождей. Тогда два самых крупных клана на побережье договорились о большом походе на южный берег. Набег был удачным – богатая добыча и практически без потерь. Когда он завершился, оба клана, собравшись на берегу, устроили праздник в честь павших героев. Пиво, южное вино – всего полно, хоть залейся! Упились все вусмерть, а утром Хендриксы не могли поверить своим глазам: Ларс Рыжий увел на рассвете свои корабли и прихватил всю добычу, как свою, так и чужую. Хендрик Смелый был в ярости – так с ним еще никто не смел поступать! Но все равно война началась не сразу. Старейшины уговорили Хендрика: все-таки два самых многочисленных клана на побережье, война между ними – большая беда для всех. Собрали тинг. Старейшины обоих кланов должны были рассудить вождей по справедливости, но Ларс не явился, и вот тогда война началась! Многие Ларсены осудили Рыжего и не пошли за ним, но у него были деньги, и он нанял наемников. Небывалое дело в истории Руголанда – спор между своими пришли решать чужаки с Дирка! Битва произошла на поле Горькой травы. Хендрик Смелый со своим кланом и всеми свободными мужами Руголанда, кто посчитал его правым, против клана Ларса Рыжего и его наемников. Битва была яростной и кровавой. Хендрик недаром звался смелым, не было ему равных в бою. Когда порубили наемников, то пришла очередь Ларса. Хендрик поднял за волосы отрубленную голову своего врага и объявил мир по всему Руголанду. Всех, кто выжил, не тронули, и раненым позволили уйти. Кое-кто советовал Смелому добить хотя бы детей и жен Рыжего, но Хендрик лишь насмешливо бросил, вытирая окровавленный меч:

– Я с детьми и бабами не воюю!

Прошло время. Дети выросли, бабы нарожали новых, и война вновь вспыхнула во фьордах Руголанда.

–

Яр Седой, высокий крепкий мужчина с белыми от рождения волосами, стоял впереди своего клана. Опершись на тяжелую боевую секиру, он внимательно следил за выходящими из воды Ларсенами. Яр устал от борьбы, его глубокий печальный взгляд, казалось, говорил: «Что может сделать смертный, если на него ополчились великие боги?» Два года подряд одна неудача сменялась другой. Набег на вендов закончился катастрофой. Прошлогодний поход к южному берегу принес ему только дурную славу. Много верных друзей полегло там. Понеслись по фьордам Руголанда худые слухи, мол, боги оставили дом Хендриксов, не будет больше Яру удачи. Как назло, зима пришла затяжная и суровая. Запасы кончились, купить зерно было не на что. Люди в хольме Яра начали голодать. Ушли почти все. Остались лишь те, кто связан с домом Хендриксов кровью. Сегодня он вывел их на защиту родного дома. В последний раз!

Гаральд с длинным обнаженным мечом в руках остановился перед шеренгой щитов. До противника оставалось шагов двадцать.

– Никого не щадить! Ни один Хендрикс не должен больше поганить землю своим дыханием! – Ларсен нарочно выкрикнул команду как можно громче, чтобы услышал Яр и его люди.

Яр Седой криво усмехнулся и взглянул на жену:

– Мы с тобой сделали все правильно. Договориться с ним невозможно.

Гаральд Злой вновь повернулся к Хендриксам:

– Не вижу твоего ублюдка, Яр. В какой норе ты его прячешь?

Седой воин зло сощурился:

– Он сам тебе скоро расскажет, когда будет перерезать твое горло! А может, в тот момент, когда последний Ларсен будет умирать на твоих глазах!

Гаральд взвился от ярости:

– Врешь, тварь! Мы догоним его, куда бы он ни сбежал! Я найду и убью его, где бы он ни прятался!

В ответ раздался насмешливый голос Рины Хендрикс:

– Тебе не придется долго искать, Ларсен. Очень скоро он сам тебя найдет!

Рина Хендрикс, в добротной кольчуге и хорошем кованом шлеме, стояла рядом с мужем. Она была не единственной женщиной в отряде. Любая женщина дома Хендрикса умела владеть мечом. Сейчас их было пять – тех, кто решили умереть вместе с мужьями. Всего в клане осталось тридцать пять человек. Все были здесь: мужчины, женщины и дети.

Рина посмотрела на своих детей. Совсем юные, мальчик и девочка, стискивали оружие побелевшими пальцами. Сердце матери сжалось от нежности. Она вновь подняла взгляд на мужа и не смогла сдержаться:

– Ты мог бы спасти всех наших детей!

С трудом, но все же подавив гневное раздражение, Яр обернулся к жене:

– Мы же все уже обсудили! Ты сама знаешь: его будут искать, будут гнать, как дикого зверя, а с такой обузой ему не уйти!

Все понимая, Рина все равно не могла это принять:

– Ты бы хоть о нем подумал! Как он будет жить с таким грузом? Ты мог бы облегчить его совесть, доверив спасти брата и сестру. – Поверив в свои слова, она вдруг представила своего старшего сына здесь, на песке, который скоро окрасится их кровью, и испугалась: – А что, если он вернется?

Яр подбросил секиру в руке и понимающе взглянул на жену:

– Не бойся, с ним Фарлан Черный – он не даст ему сделать глупость.

– Ты доверил сына рабу! – В голосе женщины зазвучала яростная горечь, и седой воин, устав спорить, надвинул личину шлема.

– Фарлан давно уже вольный, и он мой единственный друг! Единственный, кому я могу доверить своего старшего сына и продолжателя рода!

Сказав, он решительно шагнул вперед и вдруг замер, на мгновение повернувшись к жене. Даже сквозь железную маску было видно, как потеплели его глаза.

– Прощай, Рина! Никогда я не жалел, что выбрал тебя тогда!

Сжав топорище обеими руками, Яр поднял взгляд и оглядел всех своих бойцов.

– Братья! Чего тянуть? Нас заждались на славном пиру павших! За дело!

С этими словами Яр Седой, вскинув над головой свое страшное оружие, бросился на врага. За ним, не отставая ни на шаг, рванулся весь клан, и боевой клич Хендриксов эхом пронесся над фьордом.

–

На горной тропинке, ведущей к перевалу, остановились два путника. Один из них совсем юный, лет пятнадцати, развернулся и сделал несколько шагов к краю обрыва. Отсюда открывался вид на залив и прибрежную полосу. Юноша нашел щель между огромных валунов и припал к ней.

Пожилой черноволосый венд печально посмотрел на парня.

– Ольгерд, не рви сердце. Твой отец знает, что делает: кто-то из Хендриксов должен остаться в живых и отомстить!

Пальцы Ольгерда сжались в кулаки. Там, внизу, он увидел своего отца, врубающегося в строй врагов. Рядом шла мать – она неплохо владела мечом, но матерым воякам Ларсена, была не соперник. Она отбила один удар, второй, но тут же изогнулась от боли. Вражеское копье пробило кольчугу. Здоровенный детина ударил ее ногой и, опрокинув на песок, вонзил меч в грудь.

Отряд защитников таял на глазах. Брата и сестры уже не было видно. Хендриксы падали один за другим. Последним остался сам Яр. Один посреди узкой полоски песка, заваленной трупами. Рубленая рана на животе заставила гордого воина согнуться. Левой рукой он зажимал разорванную кольчугу, из-под которой хлестала кровь. Вокруг радостно щерились Ларсены.

Гаральд причмокивал, предвкушая будущее удовольствие:

– Я буду наматывать твои кишки на столб до тех пор, пока ты не скажешь, куда отправил своего ублюдка!

Яр стоял, опираясь на секиру, последние силы покидали его. Мысль о том, что поганые Ларсены будет измываться над его обессиленным телом, была нестерпима, и он, заскрипев зубами, все-таки нашел в себе силы усмехнуться:

– Ты хочешь напугать меня, Гаральд? Воина нельзя напугать болью. Хотя тебе-то откуда это знать!

Яр Седой с мертвенной улыбкой на лице убрал руку, придерживающую распоротый живот. Открылась страшная рана. Правой рукой, глядя прямо в глаза Гаральду, он вытащил кровавое месиво своих внутренностей. Огромный воин, весь залитый кровью, держал собственные кишки на ладони. Мир вокруг него затих, и еле слышный шепот долетел до ушей каждого Ларсена:

– Ты это хотел сделать?!

Взгляд мертвеца пронзил Гаральда. Яр медленно наматывал свои внутренности на топорище секиры.

Эффект был ошеломляющий. Абсолютная тишина приветствовала мужество Хендрикса. Все воины Ларсена, затаив дыхание, следили за Яром. Они смотрели на этот беспримерный акт высочайшего духа так, словно ждали, что вот-вот разверзнутся небеса и на их глазах бессмертные боги заберут врага в зал павших! Но небеса не разверзлись и духи не унесли героя. Яр дрожащей рукой попытался сделать еще виток, но силы оставили его, и глава клана Хендриксов мертвым рухнул на окровавленный песок.

Ольгерд очнулся от наваждения. Все это время он завороженно следил за происходящим внизу. С пробуждением пришла боль и безысходность реальности. Юноша вскочил, издав душераздирающий вопль, и, выхватив меч, как одержимый рванул вниз по тропе.

Фарлан, занимал такую позицию, словно ожидал нечто подобное. Он бросился на спину бегущего юноши и, сбив с ног, прижал того к земле.

Ольгерд взревел, как раненый дикий зверь:

– Пусти! Убью!

Его глаза бешено вращались, готовые вот-вот выскочить из орбит, и Фарлан на всякий случай отобрал у юноши меч.

– Не глупи! Думаешь, мне легко?! Твой отец уговаривал меня всю ночь, и я поклялся ему, что, пока жив, с тобой ничего не случится!

Ольгерд перестал дергаться, но слова его по-прежнему дышали лютой ненавистью:

– Пусти меня, Черный, или, клянусь, я убью тебя!

Фарлан поднялся и встал, закрывая собой тропу:

– Ты не слышал меня, Оли? Я сказал – пока жив! Так что возьми меч и убей раба. Ничего, что он вырастил тебя. Убей! Ничего, что он единственный человек, которому твой отец мог доверить сына. Убей!

Закрывая залитое слезами лицо, Ольгерд отбросил кинжал в сторону и, срываясь, закричал:

– Будь ты проклят, Черный! Будь ты проклят!

Юноша повернулся к мужчине спиной и, сделав несколько шагов, зашатался, но Фарлан не позволил ему упасть. Бросившись вперед, он подхватил бесчувственно обвисшее на руках тело.

– Не вовремя ты, Оли, истерики закатываешь! Ох не вовремя! – Фарлан достал флягу с водой и побрызгал Ольгерду на лицо. – Нет у нас на это времени, парень, каждое мгновение на счету!

Ольгерд открыл глаза, его лицо больше походило на белую гипсовую маску, и Фарлан протянул ему флягу:

– Глотни! Ничего не поделаешь, сынок, жизнь состоит из одних потерь. Поверь, они уже в чертогах Оллердана на священном пиру павших.

Ольгерд смотрел на Фарлана снизу вверх, и слова бывшего раба долетали, как последнее напутствие отца:

– Не гоже горевать о тех, кто празднует за столом в зале павших!

Черный протянул юноше руку:

– Вставай, нам надо торопиться! Думаю, погоня уже на тропе.

Глава 2

Они бежали, шли, потом снова бежали. Преследователи не садились им на плечи, но и оторваться не удавалось. Когда тропа вышла к краю обрыва, Фарлан смог увидеть далеко внизу цепочку из десяти маленьких фигурок. Одну из них он мог бы опознать из тысячи. Дури Однорукий, родной брат Гаральда, сам возглавлял погоню.

«Этот не отступит», – подумал венд хорошо зная почему. Дури не всегда был одноруким – он стал таким в тот день, когда почти тридцать лет назад в очередной стычке встретились два клана. Рубились от души, не жалея ни себя, ни врага!

Тот день всплыл в памяти Фарлана так, словно это было вчера. Он, совсем еще юнец, стоял позади сыновей ярла. Яру тогда было лет пятнадцать, но его уже и в те времена звали Седым, а Рорику, младшему сыну вождя Хендриксов, – наверное, не больше двенадцати. Их отец Ролл Справедливый привел своих детей на поле, но в битве они не участвовали, а только наблюдали за боем.

Хендриксы уже смяли центр вражеского строя и теснили его к ущелью, когда небольшой отряд Ларсенов вдруг прорвался по флангу к лагерю. Все, кто мог держать оружие встретили врага, и сыновья ярла, конечно, тоже. Дури был старше Яра года на три и выглядел куда солидней – на голову выше и в плечах шире раза в два. Он выскочил на братьев, как медведь на волчат. Рорика попросту свалил ударом ноги в грудь, а вот с Яром решил поиграться. Дури владел мечом не хуже многих взрослых мужей, и, прижав своего врага к скале, он издевательски наносил неглубокие раны, дожидаясь, когда тот истечет кровью и упадет на колени.

Хендриксы слишком увлеклись атакой и поздно заметили, что творится у них в тылу. Помощь катастрофически не успевала!

Сам Фарлан был тогда рабом, а рабу все равно, кто победит, – его участь от этого не изменится. Он стоял и смотрел, как Дури измывается над старшим Яром, смотрел, пока что-то ни щелкнуло у него в голове и он ни подобрал с земли чей-то упавший меч. Почему он тогда так поступил, Фарлан не смог бы сказать даже сейчас. Хендриксы не были добры к нему – просто когда-то в одном из своих походов они не убили маленького «лягушонка», а, бросив того в лодку, позволили ему побороться за жизнь. Вернувшись в Руголанд, они, к своему удивлению, обнаружили, что детеныш выжил, а раз выжил – значит, этого захотели боги. Так Фарлан стал рабом в доме Хендрикса. Восемь долгих лет он жил рабом, а в тот миг в нем вдруг проснулся воин. Фарлан не встал на защиту хозяйского сына и не думал о выгоде – он всего лишь заступился за слабого! В тот момент, когда рука Дури уже взлетела, чтобы нанести последний удар, по ней полоснул клинок венда. Меч Ларсена упал на землю, а сам он изогнулся, зажимая страшную рану.

Фарлан до сих пор помнил взгляд Дури, переполненный ненавистью и страхом, и еще крик, душераздирающий вопль разочарования и боли. Потом все завертелось, как во сне: какие-то оскаленные морды, взмахи клинков – это пришла помощь, и Ларсенам уже стало не до Фарлана и детей ярла. С того дня Дури стал Одноруким, а Фарлан – свободным. За спасение своих детей Ролл Справедливый назвал его приемным сыном, а Яр и Рорик – названным братом. Так в хольме Хендриксов появился новый член клана – Фарлан Черный.

Отбросив воспоминания, Фарлан, прищурившись, наблюдал за погоней, не замечая, что говорит вслух:

– Они не торопятся. Почему?

Ольгерд удивленно повернулся к венду:

– Ты меня спрашиваешь?

Словно не услышав вопроса, Черный продолжил размышлять:

– Думаю, они гонят нас.

– Куда?

На этот раз венд ответил:

– Туда, где нас ждут.

Юноша скептически хмыкнул:

– Они не могут знать, куда мы идем.

Фарлан иронично скривил губы:

– Думаешь? На всей земле остался только один человек, который отважится тебя принять. Твой родной дядя Рорик, и это ни для кого не секрет.

Ольгерд насупился:

– Значит, в хольме Сундбю нас ждет засада?

Не спуская глаз с тропы, венд продолжил наблюдать за преследователями:

– Я думаю, да. Уж больно они расслаблены.

От неожиданно свалившейся информации парень слегка растерялся:

– Куда же мы пойдем? Где еще мы сможем достать лодку?

У Фарлана не было ответов, по крайней мере сейчас, и он только вздохнул, поднимаясь из-за камня:

– Это как раз те вопросы, над которыми стоит подумать, пока у нас еще есть время.

Поправив мешки на спине Ольгерда и подтолкнув застывшего парня, он зашагал вверх по тропе к перевалу.

День клонился к закату, и до перевала оставалось совсем немного. Голова венда разве что не дымилась, но решение не находилось. Чтобы попасть в хольм Рорика, нужно было покинуть Руголанд, пройти вдоль холодного моря и пересечь земли Суми. Звучит страшно, а на деле, с ладьей и попутным ветром, все вместе не заняло бы и двух недель. Так и рассчитывали они с Яром. Взять лодку в хольме Сундбю и, пользуясь хорошей погодой, добраться до берегов Суми. Старик Вики Сундбю на прямой конфликт с Ларсенами не пойдет, но втихаря нагадить им – в его стиле. Теперь надо все менять. Менять весь план на ходу, когда по пятам идет погоня, ох как не просто! Фарлан за эти полдня аж посерел от безысходности.

Он посмотрел на обвешенную тюками спину юноши. Тащили они много: кольчуги, оружие, шлемы, припасы и еще довольно всего. Черный уже сам не помнил, что он понапихал себе и Ольгерду в мешки. Нагруженный, как мул, парень напомнил ему поход Ролла Справедливого на восток. Яр, Рорик и он, Фарлан, тогда еще совсем юные, тащили столько, что их даже не видно было под грузом. Переправа на остров Винсби и оттуда наемными кораблями на восток. Своих ладей не хватало для всех.

– Стоп! – неожиданно для себя Фарлан сказал это в голос и тут уже уткнулся в спину остановившегося Ольгерда.

– Что случилось?

В голове венда начали складываться детали плана, и он выдал его первую часть:

– Мы не идем к Сундбю!

– А лодка? – пробасил Ольгерд, продолжив шагать вверх.

Прокрутив еще раз все в голове, Фарлан в несколько шагов догнал парня.

– План такой! Как стемнеет, заметаем следы и меняем направление на юг. Выходим к проливу, переправляемся на остров Винсби. Там всегда много купцов. Мы фрахтуем корабль, и по Холодному морю до Хельсвика. Доберемся до Хельсвика, а оттуда рукой подать до хольма Рорика.

– Раз в пять длиннее, а так, в общем-то, ничего план. – Ольгерд не спешил проявлять энтузиазм. – А почему ты думаешь, что нас не ждут в Винсби?

Фарлан ненадолго задумался.

– Согласен, крюк большой, но скорость тут не главное. Для нас важнее добраться живыми. – Черный усмехнулся и сплюнул себе под ноги. – А ждут они нас там или нет, завтра увидим. Если погоня засуетится – значит, мы их планы поломали.

– От этих, – юноша мотнул головой вниз, – положим, оторвемся, но на острове мы точно застрянем, и нас там догонят.

Фарлан отмахнулся – он уже увлекся новой идеей.

– Не застрянем! Там кораблей, как мух на трупе, к тому же Винсби – вольный город, в котором очень не любят чужих людей с оружием.

– Чужих проблем они тоже не любят, – юноша все еще был полон сомнений. – Резню в городе устроить не позволят, но зато могут сами выдать нас Гаральду.

Покачав головой, Фарлан довольно хмыкнул:

– Рассуждаешь здраво. Твой дед был бы доволен. Если бы твой отец хоть изредка делал так же…

Оборвав его, Ольгерд бешено зыркнул глазами, и венд успокаивающе поднял ладони:

– Все! Согласен, ни слова о мертвых.

– Отец был воин! Всегда и во всем воин! – Юноша ненадолго замолчал, словно признавая правоту старшего. – Но иногда надо быть купцом.

Фарлан уважительно посмотрел на парня.

– Правильно. Будем воинами, купцами, змеями, если надо, но мы вернемся и отомстим. Если я не доживу, то ты обязательно вспорешь Гаральду брюхо. Теперь я это вижу.

– Вспороть одному Ларсену живот – этого мало.

Ольгерд задумался, и Фарлан воодушевляясь продолжил:

– Конечно мало – покрошим всех Ларсенов в Руголанде!

– Нет, я не об этом. – Ольгерд остановился, но передумал объяснять: – Хотя ладно, пусть будет по-твоему – так мне тоже нравится!

Было самое начало осени, поэтому солнце не торопилось садиться. Когда они вышли на перевал, только-только начало смеркаться. Фарлан хорошо знал эти места: отсюда расходились тропы во всех направлениях. Он осмотрелся, говоря словно с самим собой:

– У них собаки – это плохо. Но они слишком самоуверенны, а это уже хорошо!

Венд оставил Ольгерда с мешками, а сам несколько раз сбегал вверх-вниз, запутывая следы и выискивая наилучший вариант. Наконец Фарлан скомандовал подъем, и они двинулись по северо-восточной тропе в сторону хольма Сундбю. Спустившись до ручья, они вошли в воду и пошли по течению. Течение было очень сильным, вода местами доходила до пояса. Приходилось контролировать каждый шаг: падение с притороченной на плечах горой мешков равнялось самоубийству. Фарлан шел первым, опираясь на толстый шест и прощупывая дно перед каждым шагом.

– Пройдем сто двадцать шагов по ручью – перейдем на другую сторону. – Черный говорил вслух, стараясь поддержать борющегося изо всех сил Ольгерда. – Там будет другая тропа.

В ответ юноша прошипел, стиснув зубы:

– Да не переживай ты так, Фарлан, я справлюсь! – Он пытался бодриться, но его побелевшее, напряженное лицо говорило, что силы на исходе.

Венд повернулся как раз вовремя, чтобы подхватить оступившегося парня.

– Я здесь именно для того, чтобы переживать, – пробурчал он, вытаскивая Ольгерда на мелководье. Теперь уже можно было сказать, что им удалось выбраться. Целыми и невредимыми, не потеряв ни одного мешка.

Они прошли еще немного по ручью, разбрызгивая тяжелыми сапогами воду, и остановились у поднимающегося наверх берега. Здесь Фарлан притормозил Ольгерда, схватив за рукав:

– Подожди! У Ларсенов лучшие в Руголанде собаки. – Он расстелил на берегу куски заранее приготовленной свежей овечьей шкуры. – На землю не ступай. Снимай сапоги, шагай сразу на шкуры и обматывай ноги.

Так, с обмотанными овечьей шкурой ногами, они вышли на тропу, ведущую на юг. Уже совсем стемнело, но полная луна светила так, будто пыталась переплюнуть солнце. Не переобуваясь, довесив мокрые сапоги к своей необъемной поклаже, Фарлан подошел к Ольгерду.

– Ларсены будут на перевале ночью. Надеюсь, разберутся только к утру. – Он аккуратно поправил тюки на плечах юноши. – Все, что пройдем до рассвета, – наша фора. Так что спать этой ночью не придется!

Беглецы начали спуск на Винсби.

Глава 3

Спрятавшись за скалой, Фарлан смотрел на заходящие во фьорд рыбацкие лодки. Встречный ветер усиливался, и рыбаки, лавируя галсами, торопились уйти под прикрытие берега.

– Возьмем вон эту, – венд указал взглядом на баркас, что шел не к причалу деревни, а к спрятанному за мысом отдельно стоящему дому. – Народу поменьше.

Ольгерд впился настороженным взглядом в лицо наставника.

– Черный, только пообещай мне – убивать никого не будем!

Фарлан оторвал взгляд от бурлящего моря и жестко посмотрел на парня.

– Ты ведь понимаешь, если о нашем местонахождении будет знать кто-то еще, кроме нас с тобой, то рано или поздно Ларсены нас найдут?

Губы Ольгерда сжались в упрямую линию.

– Все равно, такой ценой не хочу. Попробуем договориться.

Помолчав немного, Фарлан тяжело вздохнул и поднялся.

– Ладно, как скажешь. – Он бросил еще один взгляд на борющуюся с волнами лодку. – Пошли, встретим их на берегу. Если разговоры не помогут, то я сам все решу, ты только мне не мешай.

Они вышли на плоский камень, заменяющий рыбакам причал в тот момент, когда те уже начали вытаскивать снасти и улов. Их было всего двое: старик и молоденький паренек лет пятнадцати. Мальчишка подавал деду корзины с рыбой, и тот, кряхтя, расставлял их на камне.

Подойдя, Фарлан полностью перегородил проход к берегу и, как мог, изобразил добродушную улыбку.

– Вечер добрый! Вижу, боги сегодня были милостивы к вам.

Из-под кустистых бровей на него зыркнул настороженный взгляд.

– Чего надо? Шли бы вы своей дорогой, здесь чужих не жалуют!

Фарлан выразительно посмотрел на Ольгерда, мол, сам видишь – договориться вряд ли удастся. Его лицо закаменело, а рука легла на рукоять меча.

– Нам нужна твоя лодка, старик.

Рыбак не по возрасту шустро отскочил назад и схватился за багор, его лицо искривила злая решимость.

– Не дам!

Острие нацелилось венду в грудь, но тот даже не шелохнулся, лишь холодная усмешка тронула уголки губ.

– Ты бы не ерепенился, дед! Себя не жалко, так хоть мальца пожалей!

– Не дам! – Старик отчаянно шагнул вперед и резко ткнул своим оружием, норовя достать наглого чужака.

Фарлан спокойно перехватил летящий ему в живот багор и одним движением выдернул его из рук рыбака.

– Что ж, ты сам напросился!

Меч уже пополз из ножен, но Ольгерд, решительно придержав своего наставника, сам вышел вперед. На его ладони блеснула серебряная монета.

– Нам не нужна ваша лодка! Переправьте нас на Винсби, и мы даже заплатим вам.

В спину парню зашипел разгневанный голос Черного:

– Ты с ума сошел! Зачем ты им сказал, куда мы собираемся?

Ольгерд отмахнулся:

– Ларсены не идиоты, они и так догадаются. – Он протянул имперский динар старику. – Это хорошая цена, соглашайся.

Старый рыбак отрицательно покачал головой:

– Вы на море посмотрите, безумцы! Шторм надвигается!

Из-за плеча Ольгерда вновь встрял Фарлан:

– Ветер с берега. Пролив здесь всего миль пятьдесят, так что большую волну разогнать не успеет. Пролетим как на крыльях!

Не собираясь сдаваться, старик огрызнулся:

– На тот свет торопитесь!

Молча стянув мешок с плеч, Ольгерд поставил его на землю и неспешно развязав тесемки, вытащил топор. Повертев его в руках, чтобы рыбак лучше разглядел великолепную руголандскую сталь, он положил его на камень рядом с серебряной монетой.

– А так? – Взгляд парня прошелся по лицу старика. – Будет чем сладить себе новую лодку, если что.

Фарлан недовольно скривился, но спорить не стал. Предложенная цена была вдвое выше стоимости старого корыта.

Борьба между жадностью и здравым смыслом длилась недолго. Жилистая морщинистая рука цапнула динар и спрятала где-то в складках одежды.

– Хорошо, я отвезу вас. – Старик поднял топор и полюбовался стальным отливом. – Но малой останется дома. – Водянистые глаза, потеплев, остановились на замершем в лодке парне. – Если я не вернусь, то расскажешь тем, от кого эти люди бегут, в какую сторону мы отплыли.

Он говорил эти слова внуку, но адресовались они в первую очередь Фарлану. Тот уже было решил возразить, но Ольгерд его опередил:

– Договорились! Мы вас не тронем, а вы обещаете, что наше маленькое путешествие останется в тайне.

–

Под рев северного ветра катились тяжелые холодные волны, и утлая лодчонка то вскарабкивалась на гребень, а то, зарываясь в кипящую пену бурунов, летела в темную пропасть. Зарифленный парус гнул мачту, и суденышко неслось вперед, как бреющая над водой чайка.

Старик сидел у рулевого весла, а Фарлан с Ольгердом, не переставая, черпали льющуюся с небес в лодку воду. Оторвавшись на миг от работы, он взглянул на белое от бурлящих «барашков» море. Ему часто приходилось видеть подобное, но сейчас, смотря на светлую голову Ольгерда и бескрайнюю ревущую стихию, ему почему-то вспомнилось совсем другая белизна. Тихая и безмолвная, но от этого не менее грозная.

В тот год Ролл Справедливый решил попытать счастья на юге и пощипать побережье империи, но все не заладилось с самого начала. В поход вышли поздно, потом долго искали вход в реку: ведь путь на юг тогда был в диковинку и надежных проводников не было. Шли наугад, по слухам. Страна вендов встретила чужаков неприветливо, на ближнем волоке даже пришлось пробиваться с боем, а затем вдруг наступили ранние холода. Реки сковало льдом за несколько дней и повалил снег. Пришлось зимовать в этой суровой неприветливой земле. Такой зимы руголандцы никогда до того дня не видели: землю накрыл слой снега по грудь, от мороза трещали стволы деревьев. Накрытые лапником землянки плохо держали тепло, а дичь в лесу словно вымерла. Очень скоро начался голод и цинга.

Местные венды в открытую не нападали, но посланные в одиночку охотники пропадали в лесу и не возвращались, поэтому Ролл приказал выходить из лагеря только группой не меньше троих. Привыкнуть к такому было трудно: никогда не знаешь – то ли ты охотишься, то ли сам дичь.

В памяти Фарлана всплыл тот день, когда их тройка заплутала в лесу. Приближался вечер, повалил снег, и все очевидней становилась реальность ночевки под открытым небом. Двое спешно стали сооружать шалаш, а он, все еще надеясь на чудо, продолжил поиск дороги назад. Может быть, в свете дня он бы так не облажался, но в надвигающихся сумерках заметить ловушку было трудно. Только когда под ногами затрещало и весь мир вокруг полетел кувырком, Фарлан понял, как оплошал. Удача все же не оставила его, и вбитый в середину ямы кол лишь порвал одежду и распорол кожу на боку. Выбраться сам он не смог и долго кричал, зовя на помощь, но ушагал, видать, изрядно и товарищи его не услышали. Рана была пустяшная, но вместе с морозом и истощением грозила неминуемой гибелью. Фарлан уже сорвал горло от крика и совсем отчаялся, когда над краем ямы склонилась голова в меховой шапке.

– Эй, ты как там? – Молодой незнакомый голос говорил на языке вендов.

«Венды, – подумал тогда Фарлан и ужаснулся. – Сейчас или добьют, или опять рабство!»

К счастью для него, незнакомец был настроен миролюбиво. Вниз пополз ствол дерева, и сверху донесся крик:

– Ну что, сам вылезешь или помочь?

Помогать Фарлану было не надо. Мигом вскарабкавшись по стволу, он выбрался из ямы и уставился на нежданного спасителя. Это был его ровесник, совсем молодой парень. Темные вихры выбивались из-под заячьего треуха, и с открытого, по-вендски широкоскулого лица смотрели озорные карие глаза.

– Меня Лава зовут, а тебя? – Незнакомец протянул Фарлану открытую ладонь.

Так в его судьбе появился этот парень, ставший для него лучшим другом и запомнившийся на всю жизнь.

Лава чувствовал себя в зимнем ночном лесу, как дома. Узнав, в чем дело, он безошибочно вывел их троицу к лагерю, а потом остался переночевать. Наутро Ролл, словно почуяв в незнакомце возможность выбраться из безнадежной ситуации, предложил ему остаться в дружине. К тому времени они уже потеряли с десяток бойцов, а остальные почти все были больны. Подумав немного, Лава согласился, и стал для них настоящим спасением. Он приносил добычу даже тогда, когда все остальные охотники возвращались пустыми, он находил под снегом замершие ягоды брусники и клюквы, и отваром из них возвращал к жизни уже отчаявшихся руголандцев. Цинга оставила лагерь, и впереди забрезжила надежда дожить до весны.

Как только прошел ледоход, дружина двинулась дальше на юг, и на предложение Ролла занять место гребца, Лава вновь ответил согласием. Видимо, парню некуда было идти, а почему – никто не спрашивал. У руголандцев не принято лезть другому человеку в душу. Захочет – расскажет, а нет – что ж, его воля. Фарлан тогда очень обрадовался его решению – за время зимовки он крепко сдружился с новичком. В дружине руголандцев чужаку не просто, там свои законы – и свои запреты. Нарушить неписаные правила просто, а руголандцы в ответ вспыхивают мгновенно и чуть что хватаются за меч. Фарлан вел новичка между этих подводных камней, а тот в благодарность учил его премудростям леса, и такие минуты возвращали забывшего, кто он есть, венда в далекое детство, щипали душу тревожными воспоминаниями.

Дружба шла им обоим на пользу: Фарлан, может быть впервые, почувствовал, что он не один в этом мире, а Лава все схватывал на лету, с первого слова вникая в самую суть – как держать весло, как грести, когда говорить, а когда лучше промолчать. Азы владения мечом до лесного парня тоже доносил Фарлан, но свой первый меч, как и новое прозвище, Лава добыл себе сам.

Попадающиеся на пути городища вендов предпочитали откупаться от грозных чужаков, и Ролл, чувствуя меру, много не требовал. Главная цель лежала на юге, и связываться с лесными людьми и терять бойцов ему тоже не хотелось. Так шло до тех пор, пока они не наткнулись на хорошо укрепленный острог перед порожистым участком. Здесь нужно было вытаскивать драккар на берег и тащить волоком по суше. Венды в городке не только отказались платить отступные – более того, они сами потребовали плату за проход. Мимо не пройдешь, городище перекрывало подступы к волоку, и Ролл встал перед сложным выбором: штурмовать высокие стены или откупиться? Собрали тинг, и засидевшиеся за зиму руголандцы выбрали штурм.

Городище оказалось крепким орешком, и попытка взять его нахрапом не увенчалась успехом. Венды отбивались стойко, сбрасывая приставленные лестницы и осыпая нападавших стрелами. Первые потери охладили пыл наиболее рьяных, и вот тогда неожиданно вызвался Лава. Со стороны реки город был хорошо укреплен, а вот с другой венды больше надеялись на крутизну бегущего вдоль стены оврага, и Лава, подметив это, предложил Роллу свой план. Перед самым рассветом он с веревкой бесшумно заберется на башню, а по веревке уже вслед за ним поднимется небольшой отряд. Оттуда они смогут прицельно бить по защитникам на стенах, и даже если город не удастся захватить, то переговоры уж точно потекут в ином ключе. Роллу идея понравилась, но, оглядев гладко отесанные стволы башни, он засомневался.

– Сможешь залезть?

Лава только плечами пожал – попробую.

Небо еще только засерело, когда Лава с привязанной к поясу веревкой начал подъем. Фарлан усмехнулся, вспоминая: да уж, лазить этот парень умел. Стремительно, как белка, он взбирался по совершенно гладкой стене, цепляясь за только одному ему видимые выступы. В несколько секунд Лава достиг верха и перевалился через частокол. За ним по узлам, специально навязанным на веревке, пополз затаившийся внизу десяток руголандцев.

Ролл же, глядя на то, как лихо парень скользит по отвесной стене, только хмыкнул:

– Быстрый, стервец!

С тех пор прозвище прилипло к венду, и иначе как Лава Быстрый его уже никто никогда не называл.

Молниеносный захват чужаками башни резко поменял настрой горожан, и они запросили перемирия. Из городища вышли трое старейшин, и начался торг. Кроме бесплатного прохода, Ролл выторговал еще виру за погибших при первом штурме, и после ударили по рукам. Проход был свободен.

Хвалить за подвиги у руголандцев было не принято, и когда все закончилось, глава клана, взяв меч одного из погибших бойцов, просто протянул его Лаве.

– Держи, заслужил! Отныне ты один из нас!

Глава 4

Белые буруны катились по морю снежной лавиной, вспениваясь у борта и обдавая промокшего до нитки Фарлана новой порцией соленой воды. Старый рыбак по-прежнему молча правил по ветру, а неистовствующий ветер упрямо гнул мачту, стараясь сорвать светлый лоскут паруса. В лунном свете мелькнуло побледневшее лицо Ольгерда, и венд добродушно усмехнулся: из парня выйдет толк. Страшно ему, но держится молодцом. Бояться смерти не стыдно – стыдно этому страху поддаться, позволить ему взять верх.

В памяти Фарлана вновь всплыло другое, южное море. Тогда оно встретило чужаков таким же злым штормовым ветром, словно предупреждая – не будет вам здесь удачи, убирайтесь, откуда пришли.

И вправду, сказочные берега империи на деле оказались не такой уж легкой добычей, как описывали скальды в своих балладах. Богатые города окружали каменные стены, а в маленьких прибрежных поселках люди разбегались, лишь завидев их полосатый парус. Добыча была совсем скудной, и они рыскали по побережью в поисках поживы, скрываясь от преследующих их имперских либурн. Длинные боевые корабли туринцев не уступали драккару в скорости, а бронированная пехота на палубе сулила только большие неприятности.

Несмотря на затянувшуюся полосу невезения, Ролл решил остаться в южном море до весны, надеясь своим упорством разорвать цепь неудач. Он двинулся еще южнее, рассчитывая, что чем дальше от опасной границы с варварским миром, тем беспечнее будут становится туринцы и менее укрепленными города. К самому концу зимы, когда дружина уже начала ворчать в открытую, они наткнулись на то, что так долго искали. В закрытой бухте лежал небольшой городок, привлекающий видом богатых особняков и сверкающей меди на крыше храма. Полуразрушенная в некоторых местах стена демонстрировала беспечность горожан, а гарнизон крепости руголандцев не пугал. Сотня голодных озлобленных рубак готовы были броситься на хоть вдесятеро превосходящего врага, лишь бы закончить поход славной битвой и богатой добычей. Возвращаться с пустыми руками им уж очень не хотелось. Это не считалось позором, но и героических песен о таком тоже не слагали. Свои, конечно, корить не будут, но зато будут тихо посмеиваться над неудачниками и с ноткой снисхождения вспоминать зимними ночами: «Помните тех глупцов, что ходили к южному морю и вернулись не солоно хлебавши?»

Ролл решил ударить с восходом солнца, нагло заплыть прямо в бухту и, пользуясь суматохой, захватить город. План удался на все сто. Едва руголандский корабль вошел в залив, как горожан охватила паника. Сопротивления почти не было, едва держащиеся на петлях ворота вылетели с одного удара, а дальше уже пошла откровенная резня. Опьяневшая от крови дружина творила полное непотребство, убивая направо и налево и хватая все ценное, что подвернется под руку. Фарлан вспомнил, как они с Лавой ворвались в какой-то дом. Трое мужчин сгрудились во дворе перед дверью, по всей видимости, отец с сыновьями. У защитников тряслись руки, и тяжелые мечи висели в них, как гири, в глазах застыл ужас и непонимание. Разгоряченный Фарлан сходу рубанул выскочившего вперед отца, выверенный удар с легкостью пробил защиту и обрушился на голову туринцу. Рядом уже был не Лава, а Большой Уго. Разбросав горе-вояк как тряпичные куклы, тот не задумываясь добил молящих о пощаде парней и бросился к входной двери. Дом оказался богатым: серебряная посуда, бронза, дорогая одежда, но Уго, словно ведомый чужим страхом, бежал дальше. Влетев на второй этаж и распахнув дверь ударом ноги, он остановился и довольно осклабился. В дальнем углу комнаты, закрыв собой двух малышей, стояла совсем юная девушка. Черный волосы разметались по лицу, а в глазах застыла мольба и отчаяние.

Расплывшись в сальной усмешке, руголандец отстегнул пояс с мечом и двинулся вперед, растопырив руки на тот случай, если девчонка захочет убежать, но та и не думала спасаться. Отступая перед чудовищем, она заслоняла своим телом двух малолетних братьев, плачущих у ее ног.

Фарлан, прислонившись к косяку, прикрыл глаза. Он знал, что ждет этих детей: Уго и в мирной жизни был не подарок, а в бою вообще становился зверем. Детей он прикончит, чтобы не вопили, девушку изнасилует, а потом убьет. Может, и наоборот – так ему тоже нравилось. Угар боя в голове венда утих, и в таком состоянии все воспринималось уже иначе – пакостно и мерзко. Он развернулся, чтобы уйти, и вдруг наткнулся на Лаву: тот стоял и смотрел на девчонку, на детей, на огромную спину Уго, и в глазах друга Фарлан увидел пустоту. Тот сейчас был не здесь – в этот момент он был в далеком детстве, в маленькой вендской хижине, где сестра так же закрывала его собой. В следующий миг Лава метнулся вперед, и его юношеская фигура тараном снесла громоздкую тушу Уго.

Взревев бешеным быком, Уго вскочил на ноги и заозирался, не сразу поняв, что случилось. Когда он осознал, что венд встал между ним и добычей, то даже не поверил. Никто не может помешать руголандцу взять полученное в бою – это святое, это непреложное правило! Даже конунг не может позволить себе такого, а тут кто – какой-то безродный венд! За такое можно убить, и никто, никто во всем Руголанде не осудит.

Зло оскалившись, Уго шагнул вперед.

– Голыми руками задушу, щенок!

Лава лишь жестче стиснул зубы. Огромная лапища, сжатая в кулак, с размахом полетела ему в голову. Присев, венд ушел от удара, и, как неваляшка, вновь возник перед налитыми кровью глазами Уго. Зарычав, тот повторил удар, и вновь всесокрушающая сила пролетела впустую.

Руголандец бросил взгляд на пол в поисках меча и не нашел его на том месте, где оставил. Еще когда все только началось, Фарлан инстинктивно выпихнул ножны с мечом за дверь. Уго мотнул головой, словно не веря своим глазам, но искать было некогда.

– Нет так нет – все равно прибью! – Заскрипев зубами, он вновь бросился в атаку.

Мощные ручищи сомкнулись над парнем, казалось, сейчас они сгребут это маленькое тело, сомнут, изувечат, но Лава, как змей, в последний момент вдруг вывернулся из тисков и скользнул за спину Уго. Мелькнувшая в его руках петля тонкой бечевы впилась в бычью шею руголандца. Захрипев, тот попытался втиснуть пальцы под удавку и, не добившись успеха, попробовал сбросить засевшего на спине венда, но тот висел как приклеенный, с каждой секундой затягивая петлю все туже и туже. Руголандец, зарычав, бросился спиной на стену, стремясь раздавить венда. Раз, другой, третий, и с каждым разом удар становился все слабее, а движения все медленней. Наконец, забулькав, Уго обессилено упал на колени, его выпученные глаза закатились, и тело безжизненно стало валиться на бок. В этот момент Лава сбросил удавку, давая шанс руголандцу остаться в мире живых. Перешагнув через лежащую у его ног тушу, он поднял взгляд на сжавшуюся в углу троицу.

– Уходите! – В голове Фарлана слова друга прозвучали, словно это было вчера – его глаза, его голос, – когда он обернулся к нему: – Ты же не будешь им мешать, Фарлан?

Он тогда просто молча посторонился, давая девчонке с братьями выскользнуть из комнаты. Пусть уходят – может, им повезет и они выскользнут из города или спрячутся понадежней. На детей ему было наплевать, в тот момент он был поражен другим – одолеть Уго без оружия, с одной лишь веревкой в руках! Да человек ли вообще его друг?

Уго очухался. Пожалел его Лава, а зря. Придушил бы до конца, глядишь, все закончилось бы тихо-мирно. Ну погиб Уго, бывает. Ну странно, и что? Свидетелей ведь не было, мало ли что могло случиться. А так Уго оклемался и пришел к Роллу требовать справедливости. Все подивились, поначалу даже не поверили. Одолеть Большого Уго в рукопашной – дело неслыханное. Лава ничего отрицать не стал, подтвердил, что все так и было, но при этом заявил, что виноватым себя не считает и если бы все повторилось, то поступил бы также.

Подобного случая в практике Руголанда давно не встречалось, и Ролл поначалу задумался. С одной стороны, грубейшее нарушение закона – если такое спустить, то потом и другие из-за добычи передерутся. По обычаю, такой проступок карается смертью. Но с другой, этот парень их всех от верной погибели спас, а руголандцы такого не забывают. К тому же добыча была богатая, не хотелось ему в такой день гневить богов сомнительной казнью. Взял он тогда тот самый меч, что когда-то сам вручил Лаве, вложил его опять тому в руки и сказал, глядя на собравшуюся дружину:

– Проступок тяжелый, и кому другому я бы не спустил, но за добро у нас принято отвечать добром. Так что ступай, Лава Быстрый, на все четыре стороны и считай, что мы с тобой квиты. И учти, на пути мне больше не попадайся – два раза я таким добрым не бываю!

Фарлан тяжело вздохнул. Вспомнилось, как прощался он с другом и, глядя на удаляющуюся спину, думал: «Что с ним будет? Выживет ли он в одиночку в чужой земле?»

Глава 5

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Остров Винсби

Вольный город Винсби когда-то был маленькой рыбацкой деревушкой. Все изменилось в тот момент, когда воины Руголанда отправились по миру в поисках бессмертия и славы. Южные берега не ждали напасти с севера. Занятые грызней между собой, городища герулов, вендов и фаргов становились легкой добычей. В хольмы потекло богатство. Но вот беда: нужна одежда, зерно и оружие, а сундуки забиты серебром, дорогой посудой и украшениями! Что делать? В таком деле долго ждать помощи не пришлось. Не успели оглянуться, а на острове Винсби, в одноименной деревушке уже появились первые скупщики. Так и пошло. Нейтральная территория, всем удобно. В момент вырос город, крепостная стена, ратуша, и конечно же, банки. Теперь два раза в год Винсби становился главной торговой точкой Холодного моря. Слава о ярмарках Винсби перешагнула границы Руголанда. Кого здесь только теперь не бывало: купцы со всего света и даже из далекой империи, банкиры крупнейших домов, авантюристы и ворье всех мастей. Но только два раза в год. Все остальное время это был маленький захолустный городишко, очень хорошо укрепленный, но скучный и унылый.

Если идти к городу из глубины острова, то первым открывался вид на фьорд Винсби и городские башни. Затем уже показывался весь город, стены и круглая долина в кольце невысоких холмов, которая в дни ярмарок заполнялась палатками, шатрами, загонами для скота и гулом тысяч людей.

Фарлан вышел из-за поворота и, ошарашенный, остановился. Перед ним предстала городская бухта. Смотреть было не на что – гавань была пуста. Ни одной мачты. У него пересохло в горле настолько, что даже выругаться не было сил. Где корабли? Последний раз он был здесь год назад, на весенней ярмарке, и судов было столько, что плюнуть некуда.

Сзади раздался не менее удивленный голос Ольгерда:

– Где ладьи, Черный?

Теребя отросшую за эти дни бороду, венд ошарашенно пробормотал:

– Хотел бы я сам знать.

Первоначальный план был прост. Выйти к бухте, найти корабль, идущий в Хельсвик, и договориться с хозяином. До этого момента все было просто, а вот что делать сейчас? На грани отчаяния Фарлан опустился на камень. Неужели все напрасно? Три дня бега по горным тропам. Переправа на остров. Уже, казалось, все получилось – и тут такое!

Ольгерд нерешительно тронул старшего за плечо:

– Пойдем поговорим с рыбаками. Вон их лодки лежат на берегу.

Фарлан только разочарованно отмахнулся:

– Рыбацкие лодки нам не помогут!

– Как хочешь, а я схожу, поговорю с людьми.

Юноша сгрузил свою поклажу у ног венда и неспешно двинулся в сторону ветхих лачуг на самой границе песчаной губы.

Старый рыбак сидел прямо на песке и чинил развешенные сети. Рядом у шалаша грязный до невозможности ребенок возился с собакой. Почуяв незнакомца, барбос оставил игрища и бросился выполнять свою основную работу.

Не обращая внимания на рычащего стража, Ольгерд подошел к старику. Злобная псина бегала вокруг и заливалась обиженным лаем. Близко она уже не подходила – предыдущая попытка тяпнуть незнакомца за ногу болезненно отзывалась в ребрах.

Поприветствовав хозяина, Ольгерд обвел взглядом гладь бухты:

– А что, добрый человек, у вас всегда тут так пусто?

Старик поднял глаза на юношу:

– Почему – всегда? Недавно еще всё бурлило! Опоздал ты, милок, недели три как все разъехались.

Поймав взгляд рыбака, Ольгерд цепко посмотрел тому прямо в глаза:

– Все? Может, остался кто?

Старец недоуменно уставился на незнакомца:

– А, вон ты о чем! – он закивал головой. – Туринца этого толстого, что ли, ищешь?

Ольгерд ничего не понял, но на всякий случай решил согласиться:

– Да, туринца. А что с ним?

Рыбак пожал плечами:

– Не знаю. С людьми, берущими вендов в охрану, все может случиться.

Теперь пришел черед Ольгерда удивляться:

– Чем венды тебе, отец, не угодили?

– Заполошные они очень! – Старик тяжело вздохнул. – Повздорили они тут с вашими, с Руголанда. Ярмарка уже закончилась, все домой собирались. Праздновали, значит, окончание! Не знаю, из-за чего началось, но ваши схватились с вендами. Ваших тут много, но они все-равно за ножи схватились, а это не по закону.

Чувствуя, что такими темпами они доберутся до сути не скоро, Ольгерд начал терять терпение:

– Отец, и что? Не тяни!

Старый рыбак укоризненно посмотрел на парня:

– Такие же, как и ты прям, горячие больно!

Сделав еще одну продолжительную паузу, старик продолжил:

– Ваших понабежало много, а венды собрались здесь, у своего корабля. Дрались жестко, без жалости, но вендов мало – похватали они своих раненых и утекли в город. Тут ваши расстроились – в городе драться нельзя, а душа требует!

Старик опять замолк и занялся сетью.

– Старый, так чем кончилось-то? – Ольгерд еще не понимал, но что-то его заинтересовало в этой истории.

– Чем, чем… Порубили они корабль. – Рыбак уставился на непонятливого чужака. – Расстроились, что венды сбежали, и топорами своими огромными порубили корабль.

Дальше из рассказа старика выходило, что руголандцы, выместив злобу на корабле, разошлись по своим ладьям. Правда, скоро очухались, и вожди их, осмотрев огромные дыры в бортах туринского корабля, решили спешно свалить. Утром туринский купец, увидев разгром, впал в ступор. Руголандцы сбежали. Венды клялись, что ни в чем не виноваты. Долго судили и рядили. Наконец город взял часть вины на себя и разрешил купцу затащить корабль в городской док бесплатно, но с условием, что ремонт тот оплатит из своего кармана. На этом Ольгерд прекратил слушать. Главное он узнал: в городе есть корабль!

Глава 6

Маленькая комнатка в гостевом доме города Винсби – это все, что Нуклеос Парастидис мог позволить себе сейчас. Все умыли руки, свалив на него убытки за поврежденный корабль. Магистрат категорически отказался компенсировать потери, заявив, что мы, мол, отвечаем за порядок в городе, а то, что твои люди по пьяни разодрались с руголандцами, – это уже твои проблемы. Примерно такой же смысл вложил в свою речь и глава купеческой гильдии. Нуклеос был человек бывалый, взращенный бюрократической машиной империи, он не стал спорить и требовать, а пошел другим путем. Поговорил там, пошептался здесь, и вот за небольшую плату его корабль поставили в городской док. Казалось бы, дело сделано, но все оказалось не так просто. Ярмарка закончилась, и до весны наступил мертвый сезон. Город покинули не только купцы, но и рабочие. Нет кораблей – нет работы, и корабельные плотники разъехались по другим местам. Нуклеос скрипел зубами от злости, но ничего поделать не мог. Мысли о том, что придется торчать в этой дыре до весны и во что ему это обойдется, приводили его в бешенство. И еще было страшно. Очень страшно!

Нуклеос помнил тот вечер. Ночная Саргоса. Он с веселой и уже поднабравшейся компанией завернул в свой большой городской дом. Пьяная орда друзей, жриц любви, случайных и совершенно непонятно откуда взявшихся людей. Все они ввалились в парадные двери, и тут же громкий гомон, звон разбитой посуды и пьяный хохот заполнили своды дворца Парастидисов.

Две гетеры затащили его в спальню. Он плохо стоял на ногах и кружилась голова, но шестое чувство забило тревогу, в комнате был кто-то еще. Когда разгорелись свечи, в дальнем углу комнаты высветилась фигура в надвинутом капюшоне.

– Отпусти девушек. Нам надо поговорить.

Голос человека в рясе он узнал сразу и мгновенно протрезвел. Вытолкав шлюх и захлопнув дверь, он прижался к ней спиной.

– Вы с ума сошли! Если вас кто-нибудь здесь увидит, мне конец!

Не шевелясь, фигура в кресле произнесла жестко и спокойно:

– Трудные времена требуют сложных решений. Пришло время возвращать долги, Парастидис!

– Я никогда не отказывался!

Банкира трясло – человек в рясе наводил на него животный ужас. Конечно, он узнал незваного гостя – это был Эрторий Данациус, глава верховного совета братства Астарты. Человек, проклятый церковью. Человек, за один разговор с которым Трибунал не только сожжет дом и его самого, но всю семью до седьмого колена.

Эрторий встал и прошелся по комнате:

– Не дрожи ты так, это неприятно! Я не пью кровь и не ем детей на завтрак.

– Я постараюсь.

Нуклеос, как смог, взял себя в руки, а Данациус остановился и повернулся к нему лицом.

– Ты много раз помогал нам, мы помним и ценим твою поддержку. Может быть, поэтому здесь именно я. Приоткрою тебе завесу будущего: очень скоро мир ждут большие перемены. И сейчас ты еще можешь выбрать, с кем ты – с теми, кто канет в небытие, или с победителями, с теми, кто будет править новым светлым миром?

Парастидис был купцом от бога, он моментально уловил момент, когда с ним начали торговаться, и, успокоившись, тут же включился:

– Когда сам глава братства делает такие предложения, я даже боюсь подумать, о какой сумме идет речь?

Гость улыбнулся, и в его голосе послышалась насмешка:

– Банкир есть банкир! Но ты прав – братству нужны деньги.

Эти слова совсем успокоили хозяина дома. Деньги – его стихия. В голове сразу пронеслась мысль: то, что просят деньги – это хорошо, а вот то, что пришел сам Данациус – это плохо, это очень плохо!

– Сколько? Сколько нужно братству?

Нуклеос изобразил само внимание, и Эрторий, не отрывая тяжелого взгляда от его глаз, произнес:

– Десять талантов сейчас и в два раза больше весной. Золотом!

От этих слов ноги подкосились, и банкир опустился на скамью у входа.

– Вы ничего не перепутали? Я не казначей императора. – Он утер пот со лба. – Откуда у простого купца такие деньги?

– Займи! Дом Парастидиса уважают. – Голос Эртория звучал так обыденно, как будто он говорил о чем-то давно решенном. Это даже возмутило Нуклеоса тогда.

– Допустим, десять талантов можно найти в Саргосе, но как только они узнают, что мне нужны такие деньги, проценты вырастут до небес.

Данациус резко оборвал эмоциональную речь Парастидиса:

– Бери под любые проценты! Я уже говорил – скоро это станет неважно.

– Вам легко говорить – не вы же будете отдавать! – Нуклеос позволил себе огрызнуться. – И вообще, что это значит – «мир изменится»?

Тогда Эрторий подошел вплотную, и его глаза прожгли огнем.

– Нуклеос Парастидис, твоя задача – достать деньги. Отдавать не придется, даю тебе свое слово.

И вот он здесь, на далеком севере. Идея пришла не сразу. Поначалу он голову сломал, как найти такие огромные деньги меньше, чем за год. Первая мысль была о Царском Городе – там крутятся суммы в десять раз больше. Мысль хорошая, но пришлось ее отбросить. Потребуют такие гарантии, что отдавать придется, что бы ни говорил Данациус. Пришлось поделиться головной болью со своим секретарем Дагоном. Он-то и подсказал решение. Собрать крупную партию зерна и отправиться на север в Винсби. Выгодная продажа уже даст часть денег, а остальное можно будет взять у местных банкиров под будущую поставку и гарантии банков Саргосы. Идея ему понравилась. Если все пойдет хорошо, то можно будет и вернуть кредит. Хлебная торговля с севером – это ведь золотое дно! Если же нет, то тогда пусть вступает в игру братство Астарты.

Братство Астарты. При одном упоминании о нем Парастидиса охватывала дрожь и накатывались воспоминания. Он сам, своими руками взвалил на себя этот груз. Это случилось очень давно. Тогда он был молодым, горячим и, что самое невероятное, влюбленным. Никто сегодня бы не поверил, что такой прожженный циник и прагматик может быть влюбленным и совершать безумные поступки. Он – наследник состояния Парастидисов, она – обычная крестьянская девушка. Он встретил ее на рынке, и она одним взглядом похитила его сердце. Они встречались тайно, ни его родители, ни ее не одобрили бы этот выбор. Это было настоящее затмение, он не видел и не слышал ничего, кроме нее, пока не разразилась катастрофа. Кто-то донес Трибуналу на ее семью. Обычная соседская зависть, но, к несчастью, семья девушки была зажиточной и владела землей, которая приглянулась кому-то из местных магистратов. Маховик завертелся! Попасть в подвалы Трибунала легко, выйти оттуда невозможно. Нуклеос умолял отца, подключил всех своих друзей. Бесполезно! Всей мощи имени Парастидисов не хватало даже на то, чтобы приостановить дело. Все становилось только хуже. Ее признали колдуньей, теперь даже просить за нее никто не решался. Вот тогда-то и появилось братство.

Как-то на улице совершенно незнакомый человек спросил его:

– Что ты готов отдать за свою девушку?

Тогда он ответил не задумываясь:

– Всё!

Его попросили подумать и спросили снова, и он повторил то же самое. Сейчас ему грустно и странно вспоминать себя тогдашнего. Ведь он совсем не знал ее. Всего лишь несколько свиданий. Они даже не спали ни разу, а он сказал: «Всё!».

Ему привезли ее на простой деревенской телеге, прикрытой грубой дерюгой. Она умирала! Братство, как обещало, вырвало ее из лап Трибунала, но полгода, проведенные в застенках, сломали юную девушку. Он выхаживал ее как мог, созвал лучших врачей, сутками не отходил от ее постели, но спасти не сумел. Изувеченная пытками, она не хотела жить и умерла, пробыв на свободе всего несколько дней. Она умерла, а он остался отдавать долги. Тогда у него хотя бы была ненависть, а сейчас нет даже той. Осталась только связь с братством, и эту пуповину не разорвать никогда, во всяком случае, не в этой жизни.

Парастидис залил в себя целый бокал вина. Он не чувствовал вкуса и не пьянел. Мысли роились в голове, не находя решений. Ведь все было хорошо до самого последнего дня. Будь неладны эти венды! Говорил Дагону не нанимать вендов, но он же все знает, он же самый умный! С другой стороны, кого он еще мог нанять в землях вендов? Нуклеос метался по комнате, как раненый зверь. Состояние безвыходности изводило его. Он добыл деньги – вот они, здесь, в золоте и векселях. Но как доставить их в Саргосу? Если не уйти в ближайшие недели, то придется зимовать. Реки в землях вендов замерзнут, а переправлять такое количество золота сушей… Проще самому себя зарезать. Про то, что будет, если он не привезет деньги братству в срок, даже подумать было страшно.

В дверь постучали. Парастидис запустил в дверь кубком и заорал:

– Пошли все к черту!

Проигнорировав отборную ругань купца, дверь все-таки приоткрыли, и в щель просунулся нос, а затем и вся голова Дагона.

– Тут человек хочет с вами поговорить.

– Забирай своего человека, и валите оба в…

Нуклеос зашарил рукой по столу в поисках того, чем бы еще запустить в ненавистную морду, но Дагона это не испугало. Если бы его так легко можно было сбить с толку, то он не был бы правой рукой Парастидиса вот уже целых пятнадцать лет. Дагон продолжал излучать невозмутимость:

– Мы, конечно, можем уйти. – Голова секретаря по-прежнему торчала в дверной щели. – Даже туда, куда вы нас послали, но тогда вам точно придется сидеть здесь до весны.

Нуклеос встрепенулся:

– Стой! – Ему не хотелось сдаваться так быстро, но этот тон своего помощника он знал – значит, действительно, что-то дельное. Поэтому он тут же сел и рявкнул на приоткрытую дверь: – Хорошо, тащи сюда своего человека!

Вошли двое. Дагон, приглаживающий свои длинные прямые волосы, и венд. Купец только-только настроившийся на позитивный лад, тут же взъярился вновь:

– Ты что, опять венда притащил?! Мало мне бед от тех, что ты уже нанял, так ты решил добавить?!

Дагон терпеливо перебирал пальцами, ожидая, когда хозяин выдохнется. Дождавшись, он начал говорить, стараясь не смотреть в бешеные глаза Парастидиса:

– Это Фарлан.

Нуклеос не унимался:

– Да хоть Митра Огнерожденный!

Дагон тут же нырнул обратно за дверь и выглянул в коридор. Никого!

– Мой господин, поаккуратней бы надо! Мы, конечно, не в империи, но богохульство – оно и на краю света богохульство. – Секретарь укоризненно взглянул на купца и, удовлетворившись этим, продолжил. – Так вот, у господина Фарлана есть что сказать.

Дагон пропустил венда вперед, и тот уверенно взглянул Парастидису прямо в глаза:

– Я могу починить ваш корабль.

Купец недоверчиво хмыкнул:

– Да ну!

Разведя руками, Фарлан изобразил разочарование:

– Конечно, если вам это интересно. Но если нет…

Он развернулся к двери, но крик купца не дал ему сделать шаг:

– Подожди! Ишь, какие мы обидчивые!

Нуклеос заинтересовался, но радоваться не торопился: чувствовал – есть подвох.

– Сколько же ты хочешь за работу?

Венд хитро прищурился:

– Денег не возьму! Я починю корабль, а вы отвезете меня с напарником в Хельсвик.

Купец бросил взгляд на своего помощника:

– Где этот Хельсвик? Далеко?

Дагон ни на секунду не задумался – он уже все просчитал:

– Пока дует юго-западный ветер, три-четыре дня, не больше.

Голова Парастидиса работала совсем в другом направлении, и он уже прикидывал, как бы кинуть незнакомца, а пока спрашивал, расставляя все точки:

– Сколько времени займет ремонт?

– Отдадите мне свою команду в помощь – думаю, за неделю справимся.

Дагон тут же засомневался:

– Венды не согласятся! Воины за мужицкую работу не возьмутся, да и не умеют они, поди.

В ответ Фарлан насупился:

– Это другой вопрос, и с ним я сам разберусь. Главное – вы отвезете нас в Хельсвик?

Парастидис вскочил со стула, глаза его радостно заискрились:

– Хорошо, Хельсвик так Хельсвик! По рукам!

Нуклеос протянул ладонь, уже прокручивая в голове варианты. Корабль починит, а там посмотрим. Плыть в какой-то там Хельсвик ему совсем не хотелось.

Фарлан пожал протянутую руку, ухмыляясь в усы:

– Еще вот что! – Могучая ладонь венда крепко сжала пухлую ладошку купца. – Твоя вендская дружина будет гарантом нашего дружеского соглашения. Ты ведь не против?

Парастидис в момент скривился:

– Моя дружина?

– Да! Объявим ей все как есть, – венд улыбнулся своей самой простодушной улыбкой. – Так, мол, и так, вы все слышали, и честью своей подтверждаете.

Губы туринского купца сжались в нитку. Нуклеос смотрел на излучающего простодушие и искренность венда. Вот ведь морда хитрая! Теперь придется тащиться к черту на рога, в этот забытый богом Хельсвик. Да и ладно, лишь бы вырваться отсюда!

Глава 7

Венды расположились на первом этаже местного трактира, заняв практически весь зал. Почти у каждого на теле красовались синяки и порезы, а кое у кого были раны и посерьезнее, ведь под конец свары с руголандцами в ход пошли уже не только кулаки и колья. В зале, к неудовольствию хозяина, никого, кроме них, не было, поскольку все местные в округе знали, кто оккупировал кабак, и предпочитали судьбу не дразнить. Раздраженные венды только и ждали повода на ком-нибудь отыграться.

Фарлан и Ольгерд вошли в распахнутую дверь трактира, и в нос сразу же ударил крепкий запах давно не мытых мужских тел, кислого пива и жареного мяса. После яркого солнца ощущение было такое, словно они попали в мрачное подземелье с низким прокопченным потолком и черными балками, под которыми нужно было склонять голову.

Привыкнув к темноте помещения, Фарлан осмотрелся. В центре зала сидел скальд и речитативом читал одну из длинных баллад о конунге Олафе, а венды с угрюмыми лицами слушали заунывную песню. Все они были уже изрядно пьяны, и песни о победах руголандского конунга никак не могли улучшить их мрачного настроения.

Ольгерд нагнулся к уху старшего друга:

– Как ты собираешься подбить эту банду на работу?

Фарлан укоризненно посмотрел на юношу:

– Где видишь банду? Это дружина, настоящие воины, просто сейчас они слегка расстроены несправедливостью судьбы.

Фарлан прошел в центр зала, подошел к старцу и осторожно тронул того за плечо. Скальд остановил свою речь, а венды глухо и угрожающе зароптали.

Фарлан улыбнулся всем во всю ширь рта и, нагнувшись, прошептал сказителю на ухо:

– Отец, можно я попробую?

Старик равнодушно пожал плечами и показал рукой – мол, места рядом полно. Черный садиться не стал, а, стоя во весь рост, начал свой рассказ. Он говорил не так распевно, как скальд, не так монотонно и однообразно, иногда даже прерываясь, но вновь собираясь с мыслями и продолжая. Выдерживая ритм былинного сказителя, он рассказывал о вендах. Как подрядились они сидеть на веслах и охранять имперского купца, как плыли по рекам, по холодному морю, как достигли богатого города, но напали на них инородцы.

Фарлан вошел в раж и нес уже, как по писаному. Тишина в зале стояла такая, словно венды перестали дышать, а к моменту про инородцев абсолютная тишина, как будто еще сгустилась, и в зале стало пронзительно тихо – венды ждали позора. Вот сейчас скальд расскажет, как бежали они от руголандцев, как бесславно искали спасения за городскими стенами. Они слушали дальше и не понимали: вроде бы он говорит все как было, но выходит по-другому. Скальд врать не может – за такое и казнить могут, – но у него получается, что не было никакого позора. Даже более того – дрались они, как герои, а в город ушли, дабы корабль спасти от буйных руголандцев. Не было у них иного выхода, иначе инородцев тьма тьмущая разломала бы галеру купеческую. Не могли по-другому поступить, ибо честью клялись имущество купца охранять. Концовка у сказания совсем сказочная получилась. Нашли будто дружинники мастера, сами встали всем миром ему в помощь и починили галеру, а затем отвезли мастера в Хельсвик, поскольку оттуда мастер был родом, и домой отправились.

Фарлан закончил свое сказание и утер пот со лба, подумав: «Вот вроде бы не яму копал, а весь мокрый!» Не каждый день он перед публикой выступал, а особенно, перед такой. Действительно, публика подобралась мрачноватая. Венды сидели молча, косясь на своего вождя. Здоровенный детина с набухшей от крови повязкой на левом боку встал и подошел к Фарлану. Недобрый, изучающий взгляд уставился прямо в глаза Черному.

– Венд?

– Венд.

– То, о чем поешь, сам видел или с чужих слов?

– Местные рассказали, все как было. – Фарлан был абсолютно серьезен. Ни капли иронии.

Вождь еще мгновение буравил его взглядом, потом развернулся и сделал шаг назад. Венды повскакивали с мест, и грозный гул загулял по залу. Старшой, не обращая внимания на дружину, сделал еще шаг, сгреб со стола жбан пива и вдруг протянул его Фарлану.

– Я Аргун Щука! Хорошая быль, и сказываешь красиво!

Настроение в кабаке тут же поменялось. Все радостно загомонили. На этот раз более искренне, поскольку новая трактовка событий всем понравилась. Более того, они уже сами верили, что именно так все и было. Венды были счастливы, прямо гора с плеч упала. Бегство с поле боя, позор несмываемый – а выходит, и не бегство вовсе, а маневр. Все подходили к новому скальду, подносили пиво, хлопали по плечу и просили повторить. Фарлан успел прочитать свою балладу еще раза три или четыре, теперь уже под неоднократно прерывающие его восторженные крики. Он был бы рад рассказать им еще раз, но умение связно говорить покинуло его, растворившись в безмерном количестве выпитого пива.

Проснулись они все в том же кабаке и в том же составе. Фарлан поднялся с лавки, голова гудела. «Пиво у них дрянное», – подумал венд, подходя к бочке с водой. Зачерпнув полный ковш, он вылил себе на голову. Холодная ключевая вода немного взбодрила. Второй и третий ковш Черный залил уже себе в глотку. Живот надулся и забурлил, но облегчение не наступило, и он выругался в сердцах:

– Черт бы побрал ваше пиво!

Хотелось залечь обратно на лавку, но он собрался и вылил себе на голову еще один ковш. Голова варила плохо, но одна мысль не отпускала – нельзя терять время, надо брать их, пока тепленькие! Фарлан повернул голову и нашел взглядом старшего ватаги – тот сидел за столом, широко расставив локти и сжав голову руками.

Кинув серебряную монету на стойку, Фарлан подсел к Аргуну. Хозяин немедля принес кувшин с пивом, и Щука тут же припал к живительной влаге. Высосав половину, он громко рыгнул и уставился на Фарлана:

– А, скальд! Молодец, хорошо говорил!

Допив кувшин, старшой хлопнул пустой посудиной по столу, показывая хозяину, чтобы принес еще.

Фарлан продолжал молча разглядывать довольную рожу Аргуна. К ним стали подсаживаться другие венды, и Черный заказал еще пива. Все повеселели.

– А что, скальд, спой еще раз! – Щука хлопнул по столу ладонью. – Уж больно складно у тебя выходит. Любо!

– Любо! Любо!

Вслед за вождем вся ватага радостно загомонила, но Черный изобразил кислую мину:

– Я бы рассказал еще раз, так ведь вы не слушаете!

Аргун сразу набычился:

– Как это? Ты, скальд, зря-то не обижай добрых людей!

– Я и не обижаю. – Фарлан преобразился, словно вырос над всеми. – Песня скальда – это не слова человека, а отпечаток судьбы! Послание богов! Поэтому скальд соврать не может. Если в песне поется, что храбрые венды спасли корабль туринца, значит, так и было. Если поется в последней висе, что отремонтировали они галеру купца, значит, так должно и быть. Иначе вся песнь неправда, и я должен голову свою положить под топор палача.

Гомон затих. Процесс осмысления наложился на глубокое похмелье и проступил в бессмысленном выражении лиц большинства присутствующих. Наконец Щука нарушил тишину:

– Эка ты загнул! Мы тебе кто? Мы мужицкого ремесла не знаем. – Он обвел взглядом всю ватагу. – Так ведь, братья?

– Это да… – неуверенно согласился кто-то.

Но его тут же поправили:

– С другой стороны – галера не изба…

Все это добавило сомнений и растерянности. Никому из дружины не хотелось расставаться с героической былиной, с которой они уже успели сродниться.

– Была бы наша ладья, так и разговору бы не было, – выразил общую мысль Аргун. – Галера-то туринская, строена не по-нашему. Как мы с ней?

Дождавшись наконец нужного результата, Черный для убедительности ткнул себя в грудь.

– А я для чего? Помогу! Ради такого дела как ни помочь! Знаю я ихнее дело корабельное. Только и вы мне пообещайте.

Все обрадовались. Проблема сказочным образом рассосалась – и с песней, и с кораблем. Общий гул одобряюще загомонил:

– Ишь, как все складно разложилось. Пообещаем! Чего хочешь?

Тут Фарлан встал и поклонился народу в пояс:

– Я сам-то, люди добрые, с Хельсвика буду. Если вы меня туда отвезете, буду премного благодарен!

Венды уважение оценили, заорали еще громче со всех сторон. Кричали, что мужик он хороший, хорошему человеку грех не помочь. Отвезут, мол, куда надо. Даже если туринец будет возражать, то не указ он им – все равно отвезут.

Старшой Щука встал, протянул руку:

– Ты, Фарлан, нас выручил, а венды добро помнят. Клянемся, галеру починим и в Хельсвик тебя доставим!

Никто уже не мог точно сказать, когда и чем Фарлан их выручил, да это было и неважно. Главное, человек хороший просит, надо уважить!

Воспользовавшись всеобщим подъемом, Черный вскочил и решительно направился к двери, призывая всех на ходу:

– Коли решили, так чего тянуть! Пошли посмотрим, чего там с галерой!

Венды дружно согласились и, похватав оружие и одежду, двинулись за ним к выходу.

Глава 8

Работа двигалась споро. Фарлан действительно дело знал и организатором оказался неплохим. Шел пятый день работ, оставалось совсем немного: проконопатить зашитые места, просмолить – и можно спускать на воду.

Сегодня с утра вокруг галеры собралось много народу. Парастидис бегал туда-сюда с сияющим лицом – он до последнего не мог поверить в свое спасение. Городской магистрат в полном составе тоже пришел взглянуть на работы. Эти, скорее, никак не могли решить – выгодно им такое развитие ситуации или нет. Помогать, мешать или постоять в стороне – в каждом варианте находились плюсы и минусы. Еще полгорода собралось просто почесать языком, поскольку день был воскресный и в Винсби никто, кроме вендов, не работал.

Все толпились вокруг вытащенной на стапель галеры, когда с башни раздался набат. Все ломанулись на стены поглазеть, что случилось, и венды, тоже не удержавшись, побежали за горожанами. С высоты стен зрителям открылся шикарный вид на бухту и на входящую в нее большую ладью.

Фарлану достаточно было одного взгляда, чтобы понять, и он, склонившись, шепнул на ухо Ольгерду:

– Ларсены! Чутка не успели, еще бы пару дней…

Рука Ольгерда легла на рукоять ножа, и в голосе зазвенело нервное напряжение:

– Что делать будем?

Почувствовав в этом вопросе безоглядное желание броситься в схватку, Черный приобнял юношу:

– Ты расслабься, парень! Главное, сразу за кинжал не хватайся: тут с умом надо, а то и не отомстим, и сами сгинем. Потерпи!

В толпе тоже опознали корабль и тут же доложили магистру городского совета:

– Ладья с Руголанда.

Известие неприятно удивило магистра, и Филиппо Ганьери повернулся к коменданту гарнизона:

– В такое время? Вам не кажется это странным?

Он продолжал молча смотреть на коменданта Торелли, пока не дождался ответа.

– Руголандцам доверять нельзя: вчера купцы, сегодня бандиты…– Уголки губ Торелли презрительно скривились. – Я бы поостерегся!

К Ганьери тут же вернулась его обычная рассудительность, и он утвердительно кивнул:

– Согласен! Закрывайте ворота и поднимайте гарнизон на стены!

К тому моменту, как ладья уткнулась носом в песок, ворота захлопнулись, а городские стены ощетинились копьями и стрелами.

–

Еще с берега заметив, что ворота закрыты и на стенах полно арбалетчиков, Дури Однорукий презрительно хмыкнул:

– Вы только взгляните, парни! Мы еще и шагу не сделали, а торгаши уже обделались!

Вся ватага ответила ему довольным гоготом и дружным усилием вытащила корабль на песок. Стоянка предполагалась не быстрая, и оставлять ладью на воде было опасно даже в закрытой бухте.

Закончив с кораблем, Дури отобрал десяток бойцов и приказал всем снять броню, шлемы, оставить щиты, разрешив иметь при себе только мечи и ножи. Он уже понял: раз город закрылся, то всю дружину за стену точно не пустят и даже десяток в полном вооружении вызовет подозрение. Осмотрев хмурые лица своих людей, Однорукий криво ухмыльнулся: руголандец без оружия чувствует себя голым. Он еще раз окинул взглядом десяток и, молча кивнув, мол, за мной, двинулся в сторону города.

Руголандцы подошли к закрытым воротам, и Дури демонстративно забарабанил кулаком по дубовым доскам, пока из-за зубцов не высунулись головы в больших бархатных беретах.

Дури пришлось задрать голову, обращаясь к тем, кто смотрели на него с высоты башни.

– Давно ли славный город Винсби не пускает торговых гостей в свои стены?

Ганьери, кутаясь в меховой плащ от порывов пронизывающего ветра, прокричал вниз:

– Ярмарка давно закончилась. Какие дела у вас в городе?

Прием не блистал гостеприимством, и Однорукий состроил обиженную мину:

– В Руголанде всегда считали жителей Винсби своими друзьями. Обидно встречать такой прием!

– Прошу гордых воинов Руголанда не обижаться, но времена сейчас трудные. – Глава магистрата сбавил тон, но от главного вопроса все же не отказался. – Так что за дела у вас к городу?

Вопрос поставил Дури в тупик: он вдруг понял, что совершенно не готов к допросу. Закрытые ворота Винсби явились незапланированным препятствием и поставили его перед дилеммой. Если сказать правду, то вершить свой суд город ему не позволит. Любой человек за стенами – под защитой городского правосудия. Если же обращаться в городской суд, совсем не факт, что его решение будет в пользу Ларсенов. К тому же он, Дури, потеряет лицо, если лично не зарежет мальчишку. Да и вообще, неизвестно, прячутся ли беглецы в городе. В его голове роились одни вопросы, и приходилось решать на ходу.

В конце концов Однорукий сымпровизировал:

– Идем издалека, с севера. Хотим податься на службу к императору – говорят, платит он справно. Нам бы продуктами запастись, водой, да и передохнуть хорошо бы!

Теперь уже вниз закричал Торелли:

– Сколько у тебя бойцов? – А в сторону магистра добавил шепотом: – Не нравится он мне – уж больно болтлив для руголандца.

Дури прищурился на солнце, пытаясь разглядеть, с кем он разговаривает:

– С полсотни будет.

Лицо у Ганьери скривилось, словно он глотнул уксуса, и к воротам упало безапелляционное:

– Всех не пустим!

Затем магистр переглянулся с комендантом и, приняв приемлемое решение, высунулся снова:

– Ты и еще пятеро можете войти! Закупайтесь! Остальные пусть ночуют за стенами.

Дури на другое и не рассчитывал, но для вида расстроился:

– Нехорошо поступаете – мои люди не разбойники!

Торелли надоело торчать на ветру, и он совсем не дипломатично гаркнул, перекрикивая порыв:

– Или так, или убирайтесь!

Подумав, Дури решил не затягивать бесполезные переговоры и кивнул:

– Хорошо! Мы согласны: я и еще пятеро.

Собрав своих, он быстро перечислил тех, кто пойдет с ним, а остальным приказал возвращаться и разбить лагерь на берегу. В конечном итоге, подумал он, если Ольгерд в городе, то пяти бойцов будет достаточно.

Глава 9

Филиппо Ганьери спускался по каменным ступеням вниз. Он жутко не любил это место: даже в самый жаркий летний день здесь было сыро и холодно. Уроженец солнечной Истринии, Филиппо любил залитые солнцем холмы и зелень бесконечных виноградников. Здесь же каждый камень кричал о страданиях и боли, а в узких темных коридорах, казалось, совсем нечем было дышать. Ежесекундно хотелось вырваться из этого каменного мешка и бежать, бежать, крича во все горло, покуда хватит сил. Ганьери много бы заплатил, чтобы хоть раз выкинуть такое, но семья… Семья Ганьери смотрит на него, сам глава дома, его родной дядя Томазо Ганьери доверил ему этот пост. Он не может подвести. Он должен жить на этом забытом богом острове, в мире камней и одиноких сосен. Жить под вечно серым небом, рядом с морем цвета стали. Филиппо всякий раз, спускаясь сюда, впадал в подобное, жалостливое к себе настроение. Сегодня он еще не достиг пика самоуничижения, а уже спустился до самого низа, и стражник в цветах дома Ганьери начал греметь ключами и запорами. Отперев, он встал у стены, и Филиппо, приоткрыв дверь, вошел вовнутрь. Тяжелая, окованная металлом дверь захлопнулась за его спиной, и вновь загремели засовы.

Проводник висел, прикованный к стене толстыми цепями. Еще недавно это был молодой, полный жизни парень, а теперь он больше походил на высохшую мумию. Ганьери не был садистом, ему не доставляло радости мучить других людей. Приковывать проводника вынуждала необходимость. Только седьмой уровень позволял магистру братства Астарты входить в чужое тело без нанесения тому вреда. Томазо Ганьери носил пока лишь пятый уровень, да и то вряд ли заслуженно, поэтому его проводники быстро разрушались и во время сеанса вели себя неадекватно, а подчас и агрессивно. Сводом законов братства Астарты это категорически запрещалось – никто, кроме магистров седьмого уровня, не имел право осуществлять вхождение. Каждое использование другого человека в качестве проводника без его согласия рассматривалось высшим судом магистров и сурово наказывалось. Только самозащита могла служить оправданием, и тысячелетняя история братства знала вынесение смертных приговоров по таким делам. Сейчас, после долгой борьбы братства с империей, многое изменилось. Главный дом в Саргосе уже не мог все контролировать, а верховный суд магистров не собирался более десяти лет. Отделения во всех концах континента перестали понимать главные идеалы братства и стали практически самостоятельными. В Истринии, например, Томазо Ганьери подмял под себя братство Астарты и, по сути, поставил его на службу своему торговому дому. В других странах магистры вели свою игру, и чаще всего тоже в своих корыстных интересах. Всё, что еще скрепляло этих разных людей в один, пусть и номинальный союз, носило имя Эртория Данациуса. Его авторитет, его сила и тот ужас, который он внушал всем этим великанам мышиных царств.

Филиппо прошел и сел за грубо сколоченный деревянный стол. Жирная капля воды, сорвавшись с потолка, с противным звуком шлепнулась о стол. Ганьери сморщился и вытер обрызганные руки. Ничего не поделаешь, приходилось ждать – сам он здесь ничего не решал. За проводником постоянно следил хранитель. Он и сейчас был здесь: мрачный здоровенный мужик, тоже Ганьери, хоть и седьмая вода на киселе. Томазо предпочитал, чтобы тайна не выходила из круга семьи. Хранитель ухаживал за проводником, поскольку уже после первого сеанса крыша у человека прилично съезжала. Два, три вхождения, и он уже овощ, но пока еще пригодный для использования. Меняли проводника, только когда нервная система полностью отказывала и понять, что он говорит, становилось совершенно невозможно. Пока проводник функционировал, хранитель следил за ним, и когда тот начинал нервничать, закатывать глаза, пускать пену, это означало только одно – начинается вхождение.

Полутруп забился в цепях и задергал оковы с такой силой, что, казалось, неминуемо повредит себе руки. Голова упала на грудь и забилась в такт его рывков. Филиппо старался не смотреть в его сторону, но это было невозможно. Камера была очень маленькой, куда ни взглянешь – всюду безумное лицо с текущей изо рта слюной и мутно-белые, без зрачков, глаза. Страшное, нечеловеческое лицо мученика притягивало, и это было неприятно и пугающе. Наконец изувеченный человек поднял голову. Стеклянные глаза уставились куда-то чуть выше Ганьери. Рот приоткрылся. Послышался голос, больше похожий на завывание ветра в печной трубе:

– Купец… городе… Парастидис… Помоги ему! – Голос скрежетал, и смысл, скорее, можно было угадать, чем услышать. – Сам Данациус… до весны… в Саргосе…

Проводник замолчал, его голова снова упала на грудь. Сеанс закончился. Ганьери выдохнул с облегчением и сверился со своими ощущениями. Вроде бы понятно. Не все слова, не совсем точно, но общий смысл он уловил однозначно.

Эти несколько мгновений вымотали его до полного нервного истощения. Жуткое напряжение спадало, сменяясь ищущим выхода раздражением. Филиппо бросил злобный взгляд на хранителя:

– Проводника поменяй сегодня же! Сеанс прошел чудом, и возблагодари бога, если я понял все верно! Из-за твоего скопидомства чуть было не провалили все. Помни: что не так – ты сам будешь висеть на его месте!

Ганьери встал и направился к выходу. Постучал в дверь и дождался, пока стража, гремя засовами, откроет. Затем знакомым путем по коридору до следующей двери, где процедура, как всегда, повторилась с абсолютной точностью. Глава городского совета совершенно точно знал: до выхода еще сто сорок две ступени, два коридора, три двери. И так каждый заход в этот таинственный подвал. Столько предосторожностей и охраны выставлялось, потому что магистр братства пятого уровня Томазо Ганьери осуществлял переход только в эту камеру. Точнее, в конкретную точку в этой камере. Сознание магистра шло в эту точку и сжигало мозг любому человеку, который в ней находился.

Обычно переход осуществлялся либо в конкретного человека, которого магистр знал и хорошо представлял, либо в определенную досконально изученную им географическую точку. В первом случае он должен очень хорошо знать человека, во втором – место. Томазо Ганьери был недоучкой и выскочкой, он не имел права на переход, но делал это, пользуясь безнаказанностью момента. То, что он стоял во главе братства в Истринии, было роковой случайностью, как и обладание кристаллом проникновения. Магистр не мог полностью контролировать проводника, поэтому пользовался переходом сознания в пространство. Это было очень опасно в первую очередь для него самого. В случае отсутствия на месте проводника в момент перехода, сознание теряло ориентацию и могло не вернуться к инициатору. Если же проводник был мертв, то войти в него было можно, а вот выйти – уже нет. В обоих вариантах сеанс мог очень плохо закончиться для магистра, поэтому камера очень тщательно охранялась, и что в ней происходит, знали только два человека – Филиппо и хранитель. Оба были Ганьери, и обоих Томазо держал за горло.

Глава 10

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Истриния. Город Мальдо

Магистр Томазо Ганьери устало вытер лоб и недовольно поморщился. Только что закончилось вхождение, которое стало очередным тяжелым испытанием.

«Зачем я это делаю?» – в очередной раз мысленно спросил он себя и тяжело вздохнул.

Томазо немножечко кривил душой. Конечно же он знал зачем, и дело здесь вовсе не в просьбе Эртория, и не в братстве. Все дело в кристалле! Эта магическая штуковина многое давала, но и требовала немало. Она, словно живой организм, постоянно жаждала от своего владельца внимания. Вхождение было одной из форм такого общения, кристалл будто подпитывался энергией своего хозяина, и стоило оставить его хотя бы на день в одиночестве, как он давал о себе знать головной болью или навязчивыми образами. Эта ноша высасывала из Ганьери жизнь, но и без нее он уже не мог, не говоря о том, что вся его торговая «империя» держалась на той власти, что давал ему магический артефакт.

Возможно, будь у Томазо уровень повыше, связь с кристаллом была бы не так мучительна. Нет, он не был глуп, и это подтверждала сама жизнь, просто для следующего уровня нужен был другой склад ума, а может, другое состояние души, умение оторваться от земного, насущного и сиюминутного, а этого Томазо Ганьери не умел. Он был прагматиком с головы до пят еще с тех времен, когда он вместе с Эрторием Данациусом и Странником сидел на одной скамье школы Высшего Разума. Они были странными друзьями, этакая троица абсолютных противоположностей. Про Странника и говорить нечего, тот всегда был не от мира сего, даже имени его настоящего в школе никто не знал. Эрторий тоже был чудаком еще тем, его больше всего волновала мировая гармония, построение общества без насилия и государства. Общества, основанного на духовной свободе человечества. А он, Томазо, был единственным здравомыслящим человеком из них. Они трое были такими разными, но это не мешало им дружить и проводить много времени вместе, споря и пытаясь убедить друг друга в правильности только своей точки зрения.

Томазо вдруг вспомнил тот день, что стал роковым для их дружбы. Они еще совсем молодые, но Эрторий и Странник – уже магистры пятого уровня. В тот день их должны были избрать членами Высшего совета школы. Томазо втайне им жутко завидовал и не понимал тогда, почему им удается то, с чем никак не совладать ему, ведь он не глупее, а во многих науках успешнее их обоих. День начался с обычного, ничем не примечательного спора. Странник, подначивая Эртория, завел разговор, что ошибочно рассматривать весь остальной мир только как периферию империи.

– Она по-прежнему сильна, – он говорил, как обычно слегка растягивая слова, – но не вечна, как и все те государства, что расцветали и рушились до нее. У нас принято оперировать лишь теми силами, что нам известны, а как же весь остальной, неизвестный нам мир вокруг? Возьмем хоть север. Там зреет огромная сила! Сейчас варвары раздроблены на сотни племен и подперты границей империи, но стоит там появиться вождю, способному объединить их, и они прорвут наши кордоны с той же легкостью, с какой ледоход сметает речную плотину. Какую гармонию тогда ты сможешь предложить этим людям, жаждущим только убийства и грабежа?

Эрторий в свойственной ему манере ответил отрывистым безапелляционным тоном:

– У тебя неверный первоначальный посыл, Странник. Не варвары прорвутся к нам. А империя будет расширяться на север, неся диким народам гармонию и просвещение.

Странник иронично хмыкнул:

– Наивно, мой друг! Просвещение им понадобится только после того как они насытят свое голодное брюхо и набьют свои амбары награбленным в империи добром.

Эрторий не любил эту снисходительную манеру друга, поэтому продолжил излишне жестко:

– Ты мыслишь не как ученый, а как обычный имперский чиновник. Для чего тогда, по-твоему, существует школа Высшего разума? Не солдаты, а мы, ее адепты, должны нести варварам истинный свет Астарты, понимание ценности и уникальности человеческой жизни.

– А хотят ли они этого? – Лицо Странника напряглось, он тоже начал горячиться. – Ты их спросишь? Или уподобишься тем фанатичным приверженцам Огнерожденного, коих все больше и больше бродит по улицам наших городов? Они тоже считают, будто несут свет истинной веры. Может быть, ты, как и они, попросту уничтожишь всех, несогласных с тобой?

Как всегда уверенный в своей правоте Эрторий поджал губы.

– Та сила и возможности, что дарованы нам Астартой, помогут справиться с любой задачей. Мы сможем добиться понимания наших замыслов без насилия. Люди сами осознают истинность нашего учения. Духовное просвещение – вот путь, который сделает всех людей счастливыми и равными. Ведь истинное счастье человека не измеряется в золоте, в роскоши или власти, для его достижения не надо грабить соседние страны и народы. Это понимание, в первую очередь, должно посетить головы как тех самых варварских вождей, о которых ты говорил, так и власть предержащих здесь, у нас в империи, и тут мы поможем. Свобода и равенство для всех – вот что должно быть во главе угла.

Доводы друга в очередной раз не убедили Странника, но в тот день он неожиданно не стал продолжать спор, а ответил так, словно вдруг решился открыть то, что очень давно скрывал.

– Равными, как, впрочем, и свободными, всех может сделать только смерть. Перед лицом смерти все действительно равны, и в этом никого не надо убеждать. Мы сделали большую ошибку, выбрав Астарту нашей единственной путеводной звездой. Есть и другие пути, которые мы даже не пытаемся постичь.

С этими словами он протянул к небу открытую ладонь, и через секунду на нее села маленькая пичужка. Она деловито огляделась, распушила перья, и в этот момент другая рука странника накрыла ее. Хрусть! Раздался еле слышный противный звук, и на вновь открытой ладони осталось лежать лишь мертвое тельце со свернутой шеей.

Томазо вспомнил, как ошарашенно посмотрели они с Эрторием на друга – мол, что это все значит? Зачем убивать беззащитную птицу? Данациус даже успел открыть рот, готовый дать отповедь бессмысленной жестокости, но Странник поднятым вверх указательным пальцем призвал его к вниманию. Его рука опять накрыла трупик, лицо побелело от напряжения, а в глазах появился ледяной безжизненный блеск.

Когда его ладонь открылась, то по ней, как прежде, скакала пташка, вот только голова у нее теперь была неестественно свернута набок и бусинки глаз затуманились белесой мутью.

Все, что Томазо смог произнести тогда, было лишь:

– Что это за фокус?

У Эртория вообще не нашлось слов, а Странник, подбросив вверх замахавшую крыльями птичку, ответил:

– Это не фокус, это тот мир, за дверями которого таится очень много неизведанного и интересного. Там, в мире мертвых, нет места жадности, жестокости и неравенства. Разве не стоит нам заглянуть туда поглубже и поучиться, хотя бы ради того, чтобы понять, как сделать этот мир лучше?

Он, Томазо, тогда не сразу понял, о чем говорит Странник, а вот побледневший Эрторий увидел самую суть.

– Ты связался с Мардуком? – Он через силу заставил себя произнести имя повелителя загробного мира. – Ты променял свет Астарты на его тьму?

Покровительницей школы всегда была Астарта – богиня света, плодородия и любви. Мардук, бог мертвых и темного царства смерти, был ее главным врагом, поэтому его имя никогда не упоминалось в стенах школы, а поклонение ему считалось святотатством и оскорблением великой богини. Конечно, Странник все это знал, но, видимо, наступил тот момент, когда он больше не мог и не хотел молчать о том, что ему открылось.

Он укоризненно посмотрел на друга.

– Никого ни на что я не менял и тем более не предавал. Однако я считаю, что путь, выбранный руководством школы однобокий и неправильный. Для достижения тех глобальных целей, что стоят перед нами, мы должны использовать все имеющиеся у человечества возможности и не держаться за устаревшие, никому не нужные догмы.

Эрторий зажал уши руками и почти закричал:

– Я ничего не хочу слышать! Этого не было! Я ничего не видел и ты ничего не говорил!

Странник, тяжело вздохнув, молча развернулся и обиженно зашагал прочь, а Эрторий, жестко посмотрев Томазо в глаза, потребовал:

– Пообещай мне, что никому не расскажешь о том, что здесь увидел и услышал.

«Да, я пообещал, – подумал постаревший и располневший за пролетевшие годы Томазо. – Но разве мог я утаить такое от совета школы? Это был мой долг!»

Он успокаивал этим свою совесть, хотя знал, что долг здесь совершенно ни при чем, ведь место в Высшем совете, которое должен был занять Странник, досталось ему, Томазо Ганьери. Отцы школы, узнав о случившемся, пришли в неописуемый ужас. Святотатство! И где, в стенах самой школы! Странник был немедленно исключен и изгнан, а его имя навечно вычеркнуто из списка учеников школы. Высший совет почти единогласно проголосовал за изгнание, за исключением одного воздержавшегося – этот голос принадлежал Эрторию Данациусу.

Глава 11

Нежданное прибытие руголандцев взбудоражило город Винсби, но ненадолго. Едва лишь вопрос разрешился и опасность миновала, как жители вновь вернулись к своему воскресному безделью. Правда, теперь главной темой для пересудов стали вошедшие в город шесть отъявленных головорезов.

Дури не пришлось тратить много времени, чтобы оказаться в курсе последних городских новостей. Потолкавших на рынке и выяснив все необходимое, он и его бойцы направились прямо к стапелю. Они шагали, не подавая виду, что узнали тех, кого так долго искали, а беглецы, не став прятаться за спины вендов, вышли вперед, встретив своих врагов лицом к лицу. Ларсены расходились с Хендриксами молча, прожигая друг друга взглядами, и лишь побелевшие на рукоятях мечей пальцы да звериный огонь в глазах выдавали безумное напряжение момента.

Ольгерд было рванулся, выхватывая на ходу нож, но Фарлан, жестко схватив его за плечо, резанул взглядом и прошептал:

– Не сегодня!

Дури сделал вид, что ничего не заметил, но если бы не реакция Фарлана, то кровь бы уже пролилась. Эта переполненная ненавистью встреча не могла остаться незамеченной, и Щука решил кое-что для себя прояснить.

– Старые знакомые? – Он кивнул в сторону уходящих руголандцев.

Фарлан не стал уточнять, отделавшись ничего не значащим:

– Да так, было дело…

Аргун еще раз посмотрел на удаляющиеся спины Ларсенов, затем на заледеневшие от ненависти глаза Ольгерда и долей насмешки изрек:

– Что-то мне подсказывает, вы не рады видеть старых знакомых!

– Тебе бы былины сочинять, а не на веслах сидеть! – Черный беседу на эту тему не поддержал и пресек дальнейшие вопросы, на что Аргун покрутил ус и, развернувшись обратно, бросил уже на ходу:

– Если что – обращайтесь. Венды своих не бросают!

Фарлан недоверчиво посмотрел в спину уходящего старшого. Видно было, что Щука не шутил и только что пообещал им помощь. Черный удивленно покачал головой:

– Странные люди эти венды – знают нас всего неделю, а вписываются. У Дури-то вояк почти в два раза больше, и они ведь это видели!

Ольгерд лишь рассмеялся в ответ:

– Черный, ты же сам венд – вот ты мне и объясни!

Грустно взглянув на юношу, Фарлан махнул рукой:

– Да какой я венд – твой дед меня совсем мальцом забрал… Ладно, пошли работать!

Работу заканчивали с заходом солнца. Затем вся бригада отправлялась в тот самый кабак, с которого все началось. Там все вместе ели, а потом дружно валились спать прямо в главном зале, кто где устроится: на лавках, на полу, подстелив под себя все, что попадется под руку.

Еду и ночлег оплачивал Парастидис. Купец не скупился, и все были довольны – как венды, так и хозяин кабака, который тоже в накладе не оставался.

Намахавшись за целый день, народ еле держался на ногах, поэтому со сном не затягивали. В этот день, как обычно, венды сразу начали укладываться, едва опустошив миски,. Захрапел народ довольно быстро, а Фарлан занял позицию так, чтобы видеть входную дверь. Ольгерд закопошился рядом.

– Думаешь, придут?

– Посмотрим.

Черный отвечал односложно: говорить не хотелось, нервы и так были на пределе. Но парень не унимался:

– Ненавижу ждать! Уж приходили бы сейчас – сразу бы всё и закончили!

Фарлан ожег парня взглядом.

– Запомни, Ольгерд, одну простую истину – никогда не торопись умирать! – Он свернул свой плащ и подложил под голову. – Всему свой черед!

Под утро, когда засыпает даже тот, кто боролся со сном всю ночь, когда темень такая, что не видишь собственных пальцев, к входной двери трактира подошел человек. Он аккуратно пошарил по двери и, найдя ручку, потихоньку толкнул. Дверь без скрипа подалась, и вдруг раздался страшный грохот. Человек с перепугу заорал во все горло и, шарахнувшись в сторону, поскользнулся на неизвестно откуда взявшейся луже. Ноги взметнулись вверх, и тучное тело, сотрясая весь дом, приземлилось на пятую точку. Тут уж начался форменный бедлам! Венды, вскочив, хватались оружие и в полной в темноте неслись к выходу, а там их ждала засада. Невидимый упырь орал и кусался, хватая всех за ноги. Сначала упал один, за ним второй, и свалка в дверях выросла в момент: теперь уже никто не понимал, кого бьют и кто на кого напал. Все заполошно орали, пока наконец не появился свет.

Жена хозяина спустилась в зал с двумя фонарями в руках и к неописуемому ужасу нашла своего мужа, едва дышащего под грудой сидящих и охаживающих его кулаками вендов. Женщина, понося вендов на чем свет стоит, кинулась вытаскивать своего благоверного. Бойцы Аргуна, не меньше хозяйки потрясенные всем случившимся, предпочитали не пререкаться, а смущенно отходили в угол.

Там уже стоял их старшой и бешено вращал глазами:

– Кто? Узнаю, кто это вытворил, шкуру спущу!

Фарлан единственный не кричал и не метался. Он-то сразу догадался, что произошло, и сейчас стоял перед сложной дилеммой. Признаваться или нет? Всю ночь Черный ждал гостей, а под утро, когда стало совсем невмоготу, решил подстраховаться. Поставил наверх приоткрытой входной двери глиняный жбан с водой. Тогда эта идея показалась ему превосходной. Сейчас же, слушая истошные вопли хозяйки и рык разъяренного Аргуна, он начал в этом сильно сомневаться.

К счастью, хозяина откачали. Несколько синяков, заплывший глаз – вот, в общем-то, и все. Видимо, венды опасались бить нечисть в полную силу. Однако это не помешало мужику громогласно охать и жаловаться на жизнь до тех пор, пока Щука не пообещал ему виру. Тут хозяин сразу воскрес и выторговал у венда полновесный серебряный динар. Потеря денег никак не улучшила Аргуну настроение, и он с удвоенной энергией начал трясти своих, выясняя, кто из них решился на такое непотребство. Виновных найти, естественно, не удалось, и Щука пребывал в крайней степени раздражительности, поэтому Фарлан решил с признанием не торопиться и дождаться более подходящего случая.

Во всей этой неразберихе никто не заметил, когда на пороге появились незваные гости. Они молча стояли в дверях до тех пор, пока Дури не решил, что пора обратить на себя внимание.

– У вас всегда с утра так весело или только сегодня?

В зале повисла неловкая тишина, и после еще только что стоявшего шума и гама перемена была особенно разительна.

Дар речи первым вернулся к Аргуну:

– Нет, обычно еще веселее – сегодня ребятки чутка приуныли!

Он снова прошелся бешеным взглядом по своим бойцам, а Однорукий мотнул головой в сторону двора:

– У меня разговор к тебе, Аргун Щука. Выйдем потолкуем.

– Отчего ж не поговорить-то, ежели человек хороший просит. – Старшина вендов положил пояс с мечом на лавку, демонстрируя своим и чужим, что разговор будет мирным.

Они вышли во двор. Пятеро вооруженных руголандцев как бы невзначай остались на крыльце, а Дури, отойдя в сторону, с радушной улыбкой повернулся к венду:

– У тебя два человека пришлых в отряде. Откуда они? Кто? Знаешь?

– Человек взялся помочь. Нам польза. Зачем мне копаться в его прошлом?

Однорукий согласно закивал головой.

– Все так, все так. Только вот какое дело. Кровники они наши. – Взгляд Дури жестко впился в глаза собеседника. – Отдай их нам, не вписывайся за них!

Аргун взгляд не отвел, но отвечать не торопился. Он, прищурившись, посмотрел на дверь кабака, на стоявших там воинов, затем на голубое небо с прожилками белых облаков и наконец сказал:

– Я мог бы рассказать тебе, что у нас принято платить добром за добро, но не буду. Скажу честно – не нравишься ты мне, однорукий, и люди твои мне не нравятся. Вот так! Никого мы вам не отдадим!

– Честно, уважаю!

Дури выдавил улыбку, придушив волну гнева. Рука сжала рукоять спрятанного кинжала, и он подумал: «Если бы здесь сейчас стоял Гаральд, валялся бы ты, венд, в грязи с распоротым горлом!»

Щука развернулся и пошел к крыльцу:

– Что хотел, я сказал, и добавить мне нечего.

Улыбка Дури стала напоминать оскал волка.

– Я услышал тебя, венд, так и ты меня услышь: или вы отдаете чужаков, или сдохнете вместе с ними!

Глава 12

– Так и сказал: «Сдохнете здесь с ними!»

Ганьери смерил шагами комнату раз, затем другой. Осведомитель серой мышью замер в углу.

– А что венд? – Филиппо переспросил еще раз, и незаметный человек повторил:

– Не отдам, говорит.

Ганьери в сердцах плюхнулся в кресло.

– Что скажете, Торелли?

Комендант непонимающе пожал плечами:

– Нам-то что: пусть режут друг друга. Вызовем этого однорукого, растолкуем – все разборки за пределами городской стены. Вот и все!

Ганьери с ненавистью посмотрел на коменданта гарнизона. Он совсем забыл, что тот совершенно не в курсе последнего приказа из дома. Раскрывать свою заинтересованность было нежелательно, поэтому он зашел с другого конца.

– Узко мыслите, а еще военный! Хотя, может быть, как раз поэтому. Руголандцы вырежут вендов – это не беда. Беда в том, что венды не сами по себе – они гребцы на купеческом корабле. Начнется бойня, сожгут галеру, убьют купца, разграбят товар! Вам еще перечислять? Какая слава о нас разнесется, кто к нам приедет, если здесь грабят и убивают купцов?

Слегка ошеломленный напором, Торелли замялся:

– Ну, если с этой стороны посмотреть…

Глава города его уже не слушал:

– Надо урезонить этого, как его…

– Дури, – подсказал комендант.

– Вот-вот, Дури. Надо бы как-то втолковать ему, что здесь нам разборки нежелательны.

Филиппо забарабанил пальцами по столу, а Торелли покачал головой:

– Не послушает! Там же кровная месть. Руголандцы и так упертые как бараны, а уж если кровник, то совсем беда.

Задумавшись, Ганьери спросил словно невзначай:

– Сколько у нас бойцов в гарнизоне?

– Пятьдесят арбалетчиков, столько же меченосцев, еще пара десятков всадников… – Комендант вдруг замер, ошарашенный внезапным прозрением. – Вы что, хотите… Даже не думайте! Наши бойцы только на стенах хороши, а в чистом поле это руголандское зверье порубит их в мгновение ока!

Выпалив, Торелли перевел дух, а Ганьери поторопился отпереться:

– Да нет! Вы что, с ума сошли?! Ни о чем таком я не думал! – Он разозлился на самого себя, поскольку комендант уловил верно – была у него такая шальная мысль.

Торелли уже успокоился и начал размышлять вслух:

– Подождем! В городе мы резни не позволим – тут мы в своем праве. – Он еще подумал и добавил: – А вот за стенами руголандцы могут ждать своих кровников хоть до весны!

– До весны?! – взвился Ганьери. – Да вы очумели совсем?! Весной корабль должен быть в Саргосе! – Встретив удивленный взгляд коменданта, Филиппо осекся и быстро скомкал конец фразы: – Ну, наверное, где-то там… Ладно, хватит об этом!

Ганьери снова вскочил и заходил взад-вперед по комнате, обдумывая новую, еще не сформировавшуюся мысль. На мгновение остановившись и заметив все еще сидящего коменданта, он махнул рукой:

– Хорошо. Идите, Торелли! Я еще подумаю, что можно сделать.

–

На верфи в этот день работали, как обычно. Венды народ шальной, но отходчивый, и к обеду все уже весело смеялись, вспоминая утреннюю свалку.

– А помнишь, помнишь! Он как в ногу мою вцепится зубами!

– Помню, конечно! Я-то лбом приложился, аж в голове зазвенело. И ты орешь во все горло: «Упырь!» Чуть штаны не обмочил!

– Да ври! Не было на тебе штанов!

Все радостно заржали. Так и шло: кто-нибудь вспоминал эпизод, и все катались со смеху. Никто не упоминал приход однорукого, словно про него все забыли. Все, но только не Фарлан! Он уже несколько раз порывался спросить Щуку о разговоре с Ларсеном, но каждый раз выходило не с руки. Наконец, получив в свою миску порцию каши, он выцепил глазами жующего Аргуна и подсел к нему.

– Каша сегодня хороша!

Фарлан отправил в рот первую ложку, а Щука, отложив свою миску, враз посерьезнел:

– Спросить хочешь чего? Спрашивай!

Черный тоже отставил миску:

– Так сразу значит? Хорошо! Что ты ему ответил?

Аргун ухмыльнулся в усы:

– Чего однорукий хотел, не спрашиваешь – вижу, знаешь.

Фарлан продолжил жечь старшого взглядом:

– Так что?

– Я же тебе как-то уже говорил, венды своих не бросают. – Щука опять взялся за миску. – Общество так решило! – Аргун принялся за кашу, но через мгновение хмыкнул: – Толи наши тебя с мальцом за своих приняли, толи на руголандцев сильно злобятся – как хочешь, так и понимай!

Фарлан помолчал, затем внимательно, словно стараясь запомнить, посмотрел на бородатое лицо Аргуна и встал.

– Спасибо. Когда бы ни довелось мне вернуть вам долг, завтра или через десять лет, я всегда буду помнить!

–

Дури подошел к дверям дома главы совета города Винсби. Два здоровенных мужика в полосатых желто-бордовых камзолах развели тяжелые алебарды. Створки огромных дверей, как по команде, распахнулись, и мажордом палаццо Ганьери пригласил гостя зайти. Сказать, что Дури был потрясен, это ничего не сказать – одни только двери в два человеческих роста высотой, покрытые потрясающей резьбой, он мог бы рассматривать часами. До сегодняшнего дня Однорукий не раз бывал в Винсби, и даже внутри городских стен, но видеть скрытые высокими заборами дома знати ему не доводилось. Дури хотелось остановиться, потрогать все эти прекрасные вещи руками, постоять у колонн или рассмотреть рисунок на полу, но если кому-нибудь пришла бы в голову мысль, что его интересует тончайшая резьба или искусная живопись, то только человеку, совсем не знающему Дури Однорукого. Дури был фантазером, и фантазии его были особого толка! Он мог бы подолгу стоять перед всем эти великолепием и представлять, в какую часть хольма он поставит вон ту колонну или поместились бы в сарай эти огромные двери. Или, например, как будет ржать Гонди Косоглазый, если ему подарить вон ту картину с сисястыми бабами. Такие вот мысли роились в голове у Однорукого, следующего за мажордомом. Приглашение на ужин от Ганьери его не удивило: он знал, что город постарается избежать кровопролития на своей территории, и Дури уже принял решение – они встретят вендов на берегу. Рано или поздно ремонт закончится, и купец выведет галеру в море. Вот тогда все и решится! Конечно, он сначала поломается, согласится не сразу – а вдруг удастся что-нибудь выжать из этих толстозадых сквалыг?

Филиппо ждал за богато уставленным столом. Специально ради гостя преобладало мясное и жареное: Ганьери не поленился, зашел на кухню и сделал внушение:

– Эти дикари жрут одно мясо. Все овощи для них – трава, понятно?

Дури сел за стол и сразу накинулся на еду, проигнорировав миску с водой для мытья рук. Ганьери с интересом и некоторой долей отвращения наблюдал, как Дури хватал куски мяса и, обливаясь жиром, вгрызался в них зубами.

Филиппо щелкнул пальцами, и слуги обновили кубки с вином. Залпом осушив кубок, Дури подумал, что в жизни не ел такого вкусного мяса – сочное, упругое и в тоже время мягкое, оно слегка обжигало гортань острыми пряностями. Живот Однорукого раздулся и урчал, но он потянулся и взял еще кусок. Работая челюстями, он уже прикидывал: «Если когда-нибудь возьмем этот город на щит, то повара заберу себе!»

Слуга, стоящий рядом с гостем, не забывал подливать, и к концу ужина Дури уже хорошенько набрался, но тем не менее, пока ел и пил, не проронил ни слова. Однорукий вообще был не многословен, а в этот раз он ждал начала от хозяина.

Филиппо дождался, пока гость окончательно наестся, и перешел к главному:

– Несомненно, вы догадываетесь, о чем пойдет наш разговор?

Дури откинулся на спинку стула и громко рыгнул. Ганьери утвердительно качнул головой, и неизвестно откуда возник мажордом с новой открытой бутылкой вина. Он церемониально наполнил кубок гостя, и Ганьери поднял свой:

– За взаимопонимание!

Однорукий еле заметно кивнул и залил в себя очередной кубок. Филиппо проводил внимательным взглядом последний глоток.

– Нам понятны ваши претензии. Кровная месть – это святое! Но также нам очень важно, чтобы не страдали наши интересы: бойня в городе очень повредит торговле.

Дури хлопнул пустым кубком о стол.

– Мои люди рвутся в бой, и они не понимают, почему город укрывает наших врагов?! – Он дождался, пока слуга вновь наполнит бокал. – У нас так повелось: тот, кто помогает твоему врагу, – твой враг! Мы люди простые, нам ваших игрищ не понять.

Филиппо демонстративно вскинул руки:

– Мы никому не помогаем, упаси бог! – Выдержав небольшую паузу, он все же добавил: – Но, повторюсь, мы хотели бы, чтобы смелые воины Руголанда учитывали наши интересы.

Дури сделал приличный глоток и решил заканчивать:

– Если учитывать ваши интересы, то надо ждать, когда туринская галера выйдет из дока, а это расходы.

Ганьери улыбнулся, поняв, куда клонит его гость:

– Ждать не надо – завтра Парастидис выйдет из дока! Делайте что хотите, но только за пределами города. Ну а чтобы вашим воинам было не скучно этой ночью, я прикажу послать вам два бочонка хорошего вина.

Однорукий нахмурился. Он рассчитывал на куш пожирнее, но и того, что венды уходят завтра, тоже не знал. Почесав в раздумье криво выбритый подбородок, Дури кивнул:

– Хорошо, договорились! Завтра мы будем ждать их за стенами, в город не пойдем.

Выходя из ворот дома Ганьери, Дури не мог избавиться от ощущения, что этот скользкий истриниц провел его, как мальчишку. Однорукий считал себя опытным переговорщиком, в клане Ларсенов все договоры поручали заключать ему, и он ни разу не сплоховал. Дури прокрутил разговор еще раз – зацепиться было не за что. Он все сделал правильно, но шестое чувство подсказывало ему – это не так!

–

Длинная каменная коса, на которой стоял город Винсби, с трех сторон омывалась морем. Южная сторона сходила в море широким песчаным пляжем, на котором и разворачивались ежегодные ярмарки. Если следовать вдоль городской стены вглубь острова, то в одном месте полоса пляжа сжималась, и городскую стену отделяли от моря не больше сотни шагов. В этом месте горожане настелили катки и случае необходимости затаскивали корабли в защищенный стеной городской док. В стене были сделаны специальные ворота, достаточно широкие для прохода корабля. Именно эти ворота и открылись ранним утром, для того чтобы спустить на воду галеру Парастидиса. Первыми вышли венды в полном боевом облачении. Дружина работала на купцов не один год, и это было видно сразу , на снаряжение не скупилась. Три десятка бойцов, почти все в кольчугах, у половины хорошие кованые шлемы. Рабочие дока выходить следом не торопились: катки, канаты, масло для катков – все пришлось отложить в сторону, сначала надо было решить проблему поважнее. Эта проблема стояла в лице полусотни бойцов Дури Однорукого. Руголандцы с утра заняли позицию у самой кромки воды и, увидев выходящих вендов, тут же выстроились в две шеренги и закрылись щитами. Опытные воины с той и с другой стороны сразу оценили друг друга. Железной брони у руголандцев поменьше, доспехи, в основном, из вареной в уксусе кожи, но зато численный перевес на их стороне.

Фарлан и Ольгерд встали с правой стороны шеренги вендов, рядом со Щукой. Эти двое были экипированы на зависть всем: длинные кольчужные хауберки и такие же чулки-шоссы. Кованые шлемы с личиной, отличные стальные мечи и круглые кавалерийские щиты с шипом посередине – лучшее, что собрал клан Хендриксов за нескольких поколений. Самые умелые бойцы Ларсенов тут же перебрались на левый фланг, ведь всем известно: доспехи и оружие не идут в общую добычу, а достаются тому, кто убил их бывшего владельца. Неожиданно шеренга вендов всколыхнулась, и в середину строя, растолкав ближайших, влезли сам Парастидис и его секретарь.

Поправив шлем, Дагон безнадежно вздохнул:

– Идея дурацкая!

– Я тебя не звал, а мне все равно не жить, если корабль отсюда не выйдет. – Нуклеос вытащил длинный сверкающий клинок халидадской стали, и кое-кто из бойцов Дури, злобно выругавшись, перешел в центр.

За перипетиями разворачивающегося спектакля следили тысячи горожан. Все стены были усеяны любопытными головами, и лучшие места занимались еще с ночи. К тому моменту, как открылись ворота, весь город был уже на южной стене, а в трактире на площади принимались ставки. За вендов, несмотря на симпатии, давали один к десяти. Торговая братия смотрела на мир реалистично и не верила в чудеса – уж слишком велико было численное преимущество руголандцев.

На восточной воротной башне собралась вся городская знать. Разряженные дамы сверкали крупными бриллиантами, а их кавалеры красовались бархатом и перьями плюмажа. Прибывший позже всех Ганьери прошел к своему месту, на ходу раскланиваясь с почтенной публикой. Едва взглянув на арену будущего сражения, он тут же бросил злой взгляд на своего мажордома Паломо.

– Стефано, объясни мне вот это! – Указательный палец Филиппо ткнул в стоящего перед строем Дури.

Пожилой седовласый мужчина испугано глянул на своего хозяина.

– Не понимаю. Это безупречное средство никогда не подводило. Задержка максимум двенадцать часов.

Заерзав в кресле, Ганьери прошипел прямо в подставленное ухо своего тайного порученца.

– Не могу убить тебя прямо сейчас, но обещаю…

Закончить ему не позволил грохот железа и жуткий волчий вой.

– У-у-у! – Издав боевой клич шеренга вендов сомкнулась и, прогремев кулаками по щитам, замерла в ожидании команды к атаке. Ганьери закусил губу: все рушилось из-за этого придурка Паломо – неужели он перепутал пропорции?! Перед его глазами две железные шеренги уже сделали первый шаг, но вдруг вперед выскочил юноша и зычным криком заставил всех остановиться:

– Ларсены! Я Ольгерд, сын Яра Седого, хочу поединка с тем, кто убил мою мать!

Дури поднял руку, останавливая готовую ринуться в бой дружину, и повернулся к своим воинам:

– Щенок хочет сдохнуть, так же, как и его мамаша. Дадим ему такую возможность?

Вместо ответа вперед выступил громила с секирой:

– Дури, позволь мне приголубить мальца!

Крутанув меч левой рукой, Дури злобно оскалился:

– Не торопись, Бешеный, я сам! – Однорукий сделал несколько шагов навстречу парню. – Что, Ольгерд, хочешь отомстить за свою мать? – Его губы искривилось в хищной улыбке: – Так подходи, это я ее убил! Проткнул ее поганое брюхо, выносившее таких, ублюдков, как ты!

– У-у-у! —диким зверем завыл в ответ Ольгерд, и его лицо перекосилось от крика безумной ярости: – Я заставлю тебя кровью выблевать каждое твое поганое слово!

Парень бросился на врага. Он бежал, как слепой бешеный пес, не видя и не слыша ничего вокруг себя. Если бы он мог видеть, то поразился бы так же, как и все – свои, чужие и даже зеваки на стенах. Если бы он мог слышать в этот момент, то услышал бы единый выдох изумления. Дури, до последнего момента стоявший с самодовольной улыбкой на лице, с проклятием Ольгерда вдруг согнулся пополам, и тело его содрогнулось в конвульсиях. Затем он упал на колени и выблевал все, что у него было в желудке. Он катался по земле, выл и блевал! Выл и блевал!

Венды, Ларсены, все, кто слышал последние слова Ольгерда, остолбенели. Никто не мог произнести ни слова. Тишина нарушалась лишь воем Дури и топотом бегущего обезумевшего юноши.

Хрясь! Меч Ольгерда нашел тело врага. Хрясь! Хрясь! Ольгерд рубил не останавливаясь, ничего не видя и не слыша! Тело Дури затихло, но меч все продолжал кромсать уже мертвого врага. Никто не решался подойти к одержимому, и несколько длиннющих мгновений Ольгерд продолжал рубить поверженного Ларсена, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся ярость. Он остановился, только когда опомнился сам. Придя в себя и взглянув на дело рук своих, юноша зашатался и упал рядом с ненавистным врагом, так и не поняв, что произошло и в каком он вообще мире.

На башне в этот момент повеселевший Ганьери повернулся к изрядно напуганному Стефано:

– По-моему, получилось неплохо! Что скажешь?

Глава 13

Год 121 от первого явления Огнерожденного Митры первосвятителю Иллирию.

Земля Суми

Лодку прятать не стали, просто вытащили на камни. Предстоял пеший переход через земли Суми, и обратно к морю возвращаться не собирался ни Фарлан, ни Ольгерд. С того памятного дня на побережье Винсби прошло уже больше двух недель, а он стоял перед глазами так, словно это было вчера. Они помнили его по-разному. Фарлан, вместе со всеми – с вендами, руголандцами и горожанами – видел, как заклятие Ольгерда действительно сразило Дури Однорукого. Каждый, кто был на том поле, мог поклясться, что парень приказал: «Выблюй свои слова назад!», – и Дури начал блевать. Ларсены после такого очевидного вмешательства бессмертных богов отступили. Потом выслали переговорщика и попросили разрешения забрать тело. Никто не препятствовал. Руголандцы на руках унесли мертвого Дури на ладью, и через некоторое время их посланник известил, что чинить препятствий молодому Хендриксу они не будут. Пусть уходит, но в Руголанд лучше ему не возвращаться.

Ольгерд же все помнил плохо. Не помнил никаких заклятий, не помнил никаких слов вообще – только ярость и красную пелену перед глазами, и еще звук. Звук удара, рубящего плоть. Никакого заклятья не было, не уставал он доказывать Фарлану, и тот соглашался, не спорил, но предпочитал верить собственным глазам.

Хельсвик встретил их дождем и туманом. Три деревянных барака, обнесенные частоколом, – вот и весь город. Парастидис не имел ни малейшего желания задерживаться в этой дыре. Он первым пожал на прощание руки Фарлану и Ольгерду, заявив столпившимся на палубе вендам:

– Я простою здесь ровно столько, сколько потребуется вам, чтобы сделать то же самое, ни на мгновение больше!

Совсем скоро они уже видели, как галера ложится на обратный курс. Фарлан сторговал у рыбаков лодку в тот же день, и утром они вновь вышли в море. Погода баловала. Несильный устойчивый юго-западный ветер держался с того момента, как они покинули Винсби. Было тепло и дождливо. Они шли под парусом днем, ночью спали на одном из множества островов архипелага. Все время на восход солнца, вдоль побережья земли Суми. Десять однообразных и скучных дней тянулись долго, а пролетели мгновенно. Дальше надо было идти пешком, и если не заплутать, то дня три, не больше – так, во всяком случае, выходило по словам Фарлана.

Черный надел кольчугу, вторую протянул Ольгерду, и тот возмутился:

– Ты уверен? Кругом же ни души.

Нахмурившись, Фарлан одернул парня:

– Это только так кажется. Нас здесь сильно не любят. Не расслабляйся, Оли! Нам очень повезет, если пройдем незамеченными.

Они шли по звериной тропе след в след, нагруженные, как и раньше. Ольгерд ворчал в спину Черному:

– Спасибо хоть кольчужные шоссы не заставил надеть…

– Постарайся, чтобы я не пожалел об этом. – В голосе Фарлана сквозило напряжение – с тех пор, как они ступили на землю Суми, венд был на взводе. Прислушивался к любому шороху, взлету испуганной птицы или топоту убегающего зверя. Ольгерд относился к поведению дядьки скептически. Лесные дикари с их охотничьими луками и кремниевыми стрелами – это несерьезно. Два закованных в железо воина с легкостью положат десяток, а то и два таких бойцов.

Они шли весь остаток дня, не останавливаясь на отдых, и лишь когда солнце начало скрываться за верхушками деревьев, Фарлан остановился.

– Заночуем здесь.

Ольгерд посмотрел на солнце:

– Может, еще пройдем, пока светло?

– Нет, остановимся здесь. Место уж очень удобное, такое можем больше не встретить до темноты. – Фарлан сбросил свои мешки у подножья отвесной скалы и, осмотревшись еще раз, подтвердил: – С трех сторон все как на ладони, сзади скала. Отличное место!

Они набросали лапника для ночлега. Костер не разжигали, опять же из-за паранойи венда. Ольгерд уже начал бурчать в открытую: ночи стояли холодные. На что Черный разумно ответил, пресекая дальнейшие разговоры:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.