Денис Игумнов
Тяжкие телесные

Сжечь деревню

Я солдат Великой Германии – Бернхард Шульц. Моя задача прокладывать Рейху дорогу на восток, очищать жизненное пространство от неполноценных народов. Не Вермахт, а мы выполняем основную часть работы. У них враг всегда перед глазами, а у нас он вокруг, и ты никогда не знаешь, с какой стороны ждать нападения. Поэтому мы стараемся всегда действовать на опережение. Много дел уже сделано, а впереди ещё больше работы нас ждёт.

Моя зондеркоманда сегодня, как вчера и позавчера, отправляется на акцию. По данным разведки в районе, куда мы едем, замечены партизаны. Правильнее их называть бандиты, у нас вышел специальный разъясняющий циркуляр по этому поводу – ничего, скоро привыкну, а пока называю их по-старому – партизаны. Название не самое главное, оно отражает не всю суть тех, с кем нам приходиться разбираться. Я бы сказал, что они все, включая и так называемое мирное население, – зверолюди. Партизаны, кто осмеливается сопротивляться нам с оружием в руках, подло стреляя в спины благородным немецким солдатам, самые опасные из них. Остальные не лучше, они все пособники, они все виноваты. Знали бы в Германии, как они здесь живут – эти злобные упрямые твари.

Перед отправкой на восток нам показывали фильмы про красную Россию. Не хочу, чтобы эта жидовская зараза приползла в мой дом. Всё сделаю для защиты моего народа и семьи. Реальность оказалась хуже того, о чём нас предупреждали наши вожди. Жаль, что здесь, в так называемом тылу, нас так мало. Надо немного подождать. Когда наши армии окончательно разобьют большевиков, вот тогда мы примемся за ликвидацию поголовья двуногих свиней с удесятерённой энергией. Ну а пока я и мои ребята стараемся не отставать от графика.

Деревня раскидала домики по возвышенности. Подъехали на трёх грузовиках и одном бронетранспортёре. Прежде чем начать, солдаты достали шнапс. Я тоже от выпивки не отказался. Перед акцией взбодриться не мешает. Смотреть на рожи славянских зверолюдей – не большое удовольствие. Пара-тройка стаканчиков не помешает.

Окружив деревню, так чтобы ни один не ушёл, входим. Разбившись на группы по 5–7 солдат, идём по домам. На улицах никого. Учуяли опасность. Я же говорил – они не люди. Чувствуют, когда за ними смерть идёт. Скоты.

Началось! Признаться, не люблю тишины. Молчание деревни всегда зловеще. Прогремели первые выстрелы, начала раскручиваться спираль криков. Обычная музыка в таких случаях. Услада для моих ушей. В животе тепло, реальность весело плывёт.

Неказистый домик: они называют его «мазанка». Вокруг чахлые деревца – яблони, груши. Сбоку – грядки. Плохие крестьяне, работать не умеют, раз в такой нищете живут. На пороге нас встречает хозяин. Шапку снял, кланяется. Думает, притворная подобострастность ему поможет. Гнусная рожа. Покатый собачий лоб, небритый, весь помятый, неопрятный, одежда из грубой ткани висит мешком. Такой красавец нам не нужен. Какой от него толк? Я кивком отдаю приказ. Мои ребята понимают меня и друг друга не то, что с полуслова, а и с одного взгляда. Маркус выпускает очередь из автомата мужику в живот.

Переступая дёргающееся в предсмертной агонии на ступенях тело, входим в дом. Самка с округлившимися от страха глазами на загорелом лице глядит на нас, забившись в угол за печкой. Она красива, но в чём-то неуловимом, несомненно, похожа на своего мужа покойника.

За густые светлые русые волосы на стол. Самка ведёт себя пассивно. До поры они все тихие и мирные, как овечки. Предвосхищая истерику, кажется, Руди бьёт её прикладом под рёбра. Пока она стонет, мои парни, привычные к такого рода работе, сдирают с неё её широкие одежды, обнажая богатое тело с пышными бёдрами и большой круглой розовой грудью. Великолепное тело, как и у большинства этих сельских сук. Пахнет от неё сметаной. Не, так нормальные немецкие женщины пахнуть не могут.

Моя группа состоит из пяти солдат. Дырок на всех не хватает. От большого нетерпения самку начинаем рвать. Одурев от боли, она начинает дёргаться. Подобие сопротивления. Неподчинение воле арийца сурово карается. Обездвижить её так, чтобы с ней можно было спокойно работать, помогают гвозди. Уве нашёл молоток и гвозди. Протянув по крышке стола розовые груди, он приколотил их, для верности, на каждую потратив по два гвоздя. Двигаться она немного ещё могла, но не сильно при этом нам мешая.

Неистовый Ганс и ветеран Руди так интенсивно её пользовали, что порвали рот. Я, конечно, был первым. Последним стал Отто. Он, как самый молодой, дожидался своей очереди, хотя он не раз уже выезжал с нами на акции, Отто оставался новобранцем. Правильным новобранцем, ненавидящим славянское племя, не испытывающим к ним ничего, кроме праведной ненависти. Настоящий средневековый рыцарь ордена немецких крестоносцев. Отто заканчивал то, что не успели или не захотели закончить его товарищи. Он никогда не чувствовал себя пресыщенным в отличие от многих. В этом мы с ним похожи. Облегчив себя от бремя похоти, Отто, достав нож – гордость любого эсэсовца, с нанесёнными на нём сакральными знаками братства, дарованными нам самим рейхсфюрером, трахнул им партизанскую пособницу в последний раз. От вида потоков хлещущей из неё крови молодчина Отто возбудился повторно. Нож он засаживал в её горячее нутро по самую рукоятку и каждый раз она орала громче прежнего. Трудно в такое представить, но так оно и было. Онанируя на струи крови, льющие по дрожащим ляжкам самки, он кончил одновременно с её самым высоким воплем, на мгновение оглушившим нас.

Эти славяне и особенно славянки чрезвычайно живучи: Отто, как ни старался, не смог её добить. Употребив стерву, мы за волосы оттащили её в соседний двор, и там её расстреляли. Там же, у крыльца хаты, я наткнулся на ползающего на четвереньках мальца трёх лет от роду. Родителей нигде не видно, спрятались от греха подальше, то есть, от нас, а зверёныша своего забыли. Какой он грязный. И как же он противно орёт! Щенок! Пока мои парни обыскивали очередную мазанку, я разобрался с нытиком. Выстрелил ему прямо в лоб. Чтобы быстрее заткнулся.

Под кроватью в доме парни нашли сестру этого щенка – девку 13–14 лет, белобрысую и голубоглазую. Вот твари: умеют они маскироваться под арийскую кровь, порой принимая форму абсолютно не свойственную зверолюдям. Я-то давно понял, что их главное отличие у них внутри, а не в их анатомии, о чём нам твердили идеологи расовой теории. Я должен и с ней быть первым и последним суровым судьёй её, а значит, покарать и её неполноценных предков.

Через полчаса всех оставшихся в живых жителей деревни мы согнали к центру, где у них располагался большой дом – сарай с плоской крышей, их клуб, место идеологических митингов. Пока мы гнали прикладами и штыками людской скот, я думал про соблазны, которые подстерегают любого несгибаемого воина наци на пути очищения земли от зверолюдей и им подобных дегенератов. Соблазн фальшивой красоты. Среди славянских женщин недопустимо часто попадаются красивые. Невольно ты можешь испытать к ним расположение, желание уберечь, жалость. Как в наших закалённых в битвах сердцах мы сохраняем любовь к нашим жёнам, так и здесь, на вражеской территории возможен нежелательный рецидив чувств. Хочется продлить сладость случайной встречи. Можно на минуту забыть кто перед тобой, славянка может понравиться. В сердце шевельнётся скользкий глист жалости… Недопустимая для солдата тысячелетнего Рейха слабость! От неё один шаг до предательства интересов немецкого народа. Какими бы красотками эти твари мне ни казались, я всегда помню о их звериной сути и будущем моих немецких детей. С ростками соблазна я поступаю всегда одинаково. После употребления их надо уничтожать, тогда ничего не остаётся в памяти. Схема работает безотказно, проверено много раз.

После нашего коллективного веселья, жителей древни осталось около ста голов. Мы их всех закрыли в сарае. Надо отметить нашу победу. Шнапс льётся рекой. И бензин тоже. Когда все и всё готово, я отдаю приказ:

– Сжечь деревню!

Огонь вспыхивает радостно. Как будто он ждал этого момента, как актёр, исполняющий главную роль в этой пьесе. Вот он выходит на сцену и начинается финальная сцена. Горит и сарай, и остальные домишки. За рёвом пламени криков не слышно. Пора убираться – становиться слишком жарко. Загрузившись в грузовики, пьяные в дым мы уезжаем, возвращаемся в город. Мой рукотворный ад остаётся позади.

На половине пути нашу колонну обстреливают. Мы проезжали небольшой лесок и по нам открыли огонь. Подумали – партизаны. Всего пара поспешных выстрелов. Но Руди зацепило. Плечо. Возмездие должно быть мгновенным. Без команды – мои парни и так знают, что делать, – за считанные секунды разворачиваемся в цепь и, при огневой поддержке броневика, атакуем.

Боя не получилось. Мы быстро разобрались со стрелками, загнали их, как крыс. Взяли живьём двух русских подростков. Это они стреляли. Где-то раздобыли две дедовских пукалки, подались в партизаны. Не имеет значения, что они почти дети и действовали одни – на свой страх и риск. Они подняли руку на немецкого солдата.

Пока их за шкирки тащили на поляну, парни их хорошо обработали. Один, тот, что был повыше, тощий с большим лягушачьим ртом, не мог стоять на ногах. Его приятель низкорослый, короткостриженый, как их солдаты, крепыш оказался более стойким физически. Удары не причиняли ему видимого вреда (а мы умеем бить), но он плакал. Размазывал слёзы по рыжим веснушкам, тёр вздёрнутый нос и озирался в панике, словно затравленная дворняга.

Для таких случаев у нас есть отработанная процедура. Сначала допрос – потом казнь. Ничего важного они знать не могли, но порядок есть порядок. Закончив с допросом, им приказали раздеться. Не успели они стянуть с худых задов трусы, как оказались повалены и зафиксированы в нужных позах. Руди, как пострадавшему, выпала честь отомстить за царапину, полученную при обстреле автоколонны. Надев перчатки, вооружившись ножом, не обращая внимания на скулёж сопливых щенят, он сделал то, что должен был сделать. Первым кастрировал тощего. Конопатый дёргался так, что и пяти солдатам его трудно было удержать. Как бы он ни сопротивлялся неминуемому наказанию, в результате маленький сморщенный мешочек плоти плюхнулся красным тюльпаном в зелёную траву.

Тощий подросток потерял сознание: так его бесчувственным и повесили. А рыжий чертёнок вопил от боли, но оставался в сознании довольно долго даже после того, как петлю затянули на его шее. Он забавно болтал ногами, раскачивался, брызгал кровью, пучил зелёные фары. Минуты три продержался.

Через неделю произошло нападение на армейскую колонну. Три часа на сборы, и мы выдвигаемся мстить. Пока добрались до места подлой диверсии, партизан и след простыл, а наша техника коптила чёрной гарью в кюветах. Бандиты убежали, а их пособники остались. В километре от места нападения нашлась и деревенька. Без сомнения, их база. Тут партизаны добывают себе продукты, прячут раненых. Наверняка. Проверять не стоит. Издалека она выглядела вполне мирно. Мы-то знаем, как обманчив бывает такой вид. Я рассматривал её в бинокль, удивляясь беспечности её жителей. Из труб вились дымки, на лугу паслись коровы, по улицам ходили люди. Совсем они глупые: помогают партизанам и думают, мы глупее их, не поймём ничего.

Деревню окружили двойным кольцом, вместе с нашим отрядом к месту расправы подтянулись ещё два. Я взошёл на холм, посмотрел ещё раз в бинокль, теперь с такого близкого расстояния, что мог видеть морщины на лицах их стариков. Долг любого настоящего нациста требует от меня устроить маленький геноцид. Полюбовавшись мирной жизнью крестьян, махнул рукой, привычно скомандовав:

– Сжечь деревню!

За нами горит и агонизирует густым жирным дымом деревня. На обратный путь мы захватили с собой несколько деревенских баб. С ними не так скучно возвращаться. Понятно, что выбрали самым симпатичных, самых жопастых. Бурим их во все дыры, делаем новые. По мере выхода из строя стерв, выбрасываем их трупы на дорогу. Тех, кто начинал подавать признаки жизни от удара о землю, солдаты добивали дружными длинными очередями.

За последней акцией вынужденное бездействие продлилось целую неделю. Не хотелось впустую опухать от пьянства. Я послал в город четверых надёжных парней на свободную охоту. Они не подвели: вернувшись под вечер привезли на базу трёх шлюх, пойманных ими прямо на улице. Молоденькие румяные девицы вели себя непозволительно застенчиво. Перед тем как начать, мы их как следует напоили, а уже после раздели. Нас двадцать здоровых арийцев и их трое. Нравится мне такой расклад, внушает, что скучно никому не будет. Ни им, ни нам.

Не хватило их на целую ночь. Жаль. Честно говоря, парни быстро их измочалили в фиолетово-красные распухшие от побоев манекены. Таких и трахать-то противно. Визжать они давно перестали, только иногда кряхтели, когда их кости трещали под натиском очередного бравого эсэсовца. Они называют нас – маньяки, подонки, убийцы, а я же говорю, что мы просто арийцы.

Утром мы этих рваных проституток пинками выбросили на платц. Там их и расстреляли. Кому они такие нужны? Одноразовый продукт. Поимел, убил, забыл.

Партизаны активизировались, наши дела на фронте идут не так хорошо, как раньше, бандиты чуют кровь не хуже падальщиков. С каждым днём фронт подкатывает к нам всё ближе. Скоро будет слышна канонада. Надо усилить борьбу с лесным отребьем. Они надеются на помощь их армии. Пустые мечты. Никто им не придёт на помощь, никто не спасёт этот сброд от полного уничтожения. Доблестные части Вермахта, выровняв линию фронта, достойно встретят красных дикарей и, как полагается, и как было всегда, обратят их в позорное, привычное им бегство. Наши временные неудачи обернутся окончательным сокрушительным разгромом жидов комиссаров. Никто из их азиатской породы не должен выжить, никто. Мы уничтожим всех. Убьём всех мужчин. И всех их женщин изнасилуем, а потом убьём, или убьём, а потом изнасилуем. А тех, кто останется, сожжём. От этой дикой холодной мерзкой страны останется лишь пепел для удобрения полей наших трудолюбивых фермеров.

Второй отряд нашей части, возвращаясь в четверг с акции, попал в засаду. Бандиты истребили 90% отряда. 80 истинных арийцев погибли героями. Командира – отряда штурмбаннфюрера Хорста, бандиты, взяв в плен, подвергли унизительной казни. Засунули ему в задний проход раскалённую кочергу. Недочеловеки дали ещё одно доказательство, что наш способ ведения войны против них абсолютно верен.

Едем карать! От нетерпения потею, мучает жажда. Несколько хороших глотков шнапса из фляжки меня освежают. Солдаты моего подразделения от меня не отстают: им не терпится вступить в бой, и они пьют не как обычно, а гораздо больше. Гордость нации. Настоящие немецкие солдаты. Фюрер может гордиться нами.

Там, где погиб отряд Хорста, в непосредственной близости деревень нет. Судя по карте, есть большое русское поселение в десяти километрах. Наша, усиленная другими подразделениями часть направляется туда. Они не могут быть не виновны. Не могут.

Я теряю свою личность, растворяясь в море оранжевой ярости. Нет сомнений, нет страха. Исчезаю, исчезаю… Хорошо.

Мы устроили этим русским настоящую бойню. Перепахали деревню вдоль и поперёк, основательно засеяв семенами смерти. Наша злоба нашла выражение в жестокой мести. Мы никого не стали сгонять в одно место: расправлялись там, где их находили. Спешили, поэтому поразвлечься, как обычно, нам не удалось. Не помню сколько точно я лично отправил на тот свет, должно быть, не меньше полутора десятков. К концу акции моя форма насквозь пропиталась моим потом и чужой кровью. Мои товарищи выглядели не лучше. В копоти, лица красные, как у демонов. Так и должно быть. Нас они обязаны бояться и почитать, как богов, ну или как господ.

Фронт прорван. Немыслимо! Большевики, завалив наш передний край трупами своих солдат-рабов, дали временный повод красным лидерам кричать в пропагандистский рупор о своих победах.

На фронте катастрофически не хватает солдат. От союзников мало толку, трусливые крысы. В спешном порядке нашу часть бросили ликвидировать прорыв. Целых два месяца мы, элитная часть СС, гордость нации, уничтожаем большевиков на самом ответственном участке фронта. Держим крепко оборону. Им не пройти, обломают Советы о наш железный панцирь ядовитые зубы их дивизий. В бою один эсэсовец стоит двадцати коммунистов. Свиньи.

Если бы не наши соседи – венгры, дьявол бы их забрал, – мы бы давно с ними покончили, перешли бы в контрнаступление. Венгерские полки бегут при первых залпах русской артиллерии. Жалкие трусы. Вечно нам приходиться за ними подчищать. Постепенно наши части превратились в пожарные команды, которые бросали в пекло, чтобы затыкать дыры русских прорывов.

Бой у полуразрушенной в предыдущие три дня обстрелом деревни. Сейчас мы пойдём в атаку и выбьем противника с занятый ими ночью высотки. В голубое небо взлетает белая ракета, и мы, как один, как единое тело, управляемое одной волей, неудержимым стальным потоком устремляемся вперёд. Никто не сможет нас остановить. Никто.

Навстречу нам бегут серые роты русских. Они выходят на нас из деревни, защищают её руины. Напрасно. Уничтожив их, мы всё равно её сожжём. «Сжечь деревню!» – с этим кличем я бросаюсь на врага. Атака на встречных курсах. Редкое явление на фронте. Они и мы, одновременно покинув укрытия, пошли в атаку. Пушки замолчали, смолкли пулемёты, слышны только стрекочущие автоматные очереди, хлёсткие винтовочные выстрелы, а чуть погодя – хлопки от взрывов ручных гранат. Я уже вижу их перекошенные звероподобные лица, сейчас они у меня получат…

– Эй, Вась!

– Ау!? Чего?

– Иди сюда, посмотри.

– Ну, чего ещё я там у них не видел?

– Какой расписной.

Лежащий на истоптанной солдатскими сапогами траве у ног двух красноармейцев маленький чернявый немец собрал на своём мундире отличительные значки, казалось, всех на свете действующих на фронте подразделений войск СС. Это бы выглядело бы круто, если бы не было таким откровенным идиотизмом. Глубоко в тылу, чтобы пугать женщин и детей, годилось, а здесь на фронте могло вызвать лишь презрительную усмешку.

– Сраное пугало, – сплюнув в сторону, сказал Вася.

– Да. Дерьмо, – согласился с Васей первый русский солдат.

Дело №23

На поляне, густо заросшей большими фиолетовыми непонятного вида цветами, покачивающими своими тяжелыми головками в так порывам ветра на коротких чешуйчатых жёстких шеях-стержнях, лежала мёртвая девушка. На месте происшествия работала бригада с Петровки в составе экспертов, следователя ГУВД и оперативников.

Труп сильно изуродовали. Старшая в группе экспертов – Зинаида Дибрит, много всякого повидала за годы службы, но такое имела несчастье наблюдать впервые. Её состояние легко можно было бы назвать шоковым, если бы она не умела держать себя в руках, как настоящий профессионал своего дела. В последние годы количество совершаемых тяжких преступлений в стране стремительно росло. Причём пугало то, что убийства совершались с необычайной жестокостью. Многие преступления вообще совершались, на первый взгляд, без мотива. Градус остервенелости в стране возрастал не по дням, а по часам. Не жалели ни женщин, ни детей. Откуда в спокойной мирной стране в одночасье взялось столько извергов? Расположение ран на женском трупе указывало на сексуальный мотив преступления. Раскрывать такие убийства, как правило, – не легкая задача.

Павел Павлович Флагманский на следующее утро в своём кабинете опрашивал мать убитой девушки. Тяжёлый, но необходимый для следствия разговор. Следователь искал в окружении Оли Сенявиной, так звали потерпевшую, связи, которые могли вывести его на преступника. Мать Оли – Зоя Петровна, этого не понимала, воспринимая расспросы Флагманского, как личную обиду.

– Зоя Петровна, я ни в коем случае не хотел вас обидеть, – убеждал убитую горем мать Пал Палыч. – Следствию важно знать, с кем общалась Оля, где бывала, круг общения. Скажите, у неё были друзья, подруги?

– Конечно. Ну что вы спрашиваете? – нервничала Зоя Петровна. Промокнув вновь выступившие слезы носовым платком, она объяснила: – Они у всех нормальных людях есть. А моя девочка была очень общительной.

– С кем она общалась последнее время?

– С Ниной Кулдаковой, Валей Гарбуз, Лёшей Фомкиным. Это её самые близкие друзья. Были и другие.

– О других мы с вами ещё поговорим. В последнее время у неё новых знакомых не появилось?

– Да нет. Вроде бы нет.

– Вы не спешите, подумайте.

– Нечего мне думать. Чего вы жилы из меня тянете? Всё равно никого не найдёте.

– Успокойтесь, пожалуйста. Воды?

Зоя Петровна отрицательно мотнула головой и уткнулась лицом в носовой платок.

– Так. Чем Оля увлекалась?

– Многим. На бальные танцы ходила, кататься на коньках любила. В последнее время стала секцию моделирования посещать. Они там модели самолётов делали и потом их запускали на стадионе.

Флагманский, удивившись, спросил:

– Девочка – и вдруг радиоуправляемые модели?

– Да, мне тоже сначала странным показалось. Большинство её друзей туда ещё в прошлом году записались. Не знаю интересовалась ли она самолётиками этими по-настоящему. Скорее, она пошла туда за Лёшей. Хороший мальчик. Оля с ним дружила с младших классов. – Зоя Петровна прервалась, чтобы высморкаться. – Микрорайон у нас новый. Мы четыре года назад сюда переехали. Так получилось, что и Фомкиным в этом микрорайоне квартиру дали.

– Зоя Петровна постарайтесь вспомнить, что позавчера делала ваша дочь. Желательно поминутно.

– Суббота была, она мне по дому до вечера помогала. Около семи ей Лёша позвонил, и они вместе в клуб пошли.

– В какой клуб?

– В секцию их – моделирования. Я вам уже рассказывала, к мастеру.

– Так. Потом?

– Потом она позвонила из клуба и сказала, что идёт домой.

– Одна?

– Не знаю, но думаю – да. Ребята обычно с мастером допоздна сидели, а она мне в восемь звонила.

– Раз обычно они допоздна сидели, почему она тогда так быстро ушла из клуба?

– Не знаю.

Друзей Оли Сенявиной Флагманский повестками вызывать не стал. Они хоть и перешли в десятый выпускной класс и через две недели должны были начать преодолевать последний отрезок школьного пути перед выходом во взрослый мир, по советским представлениям считались подростками, а значит, полувзрослыми-полудетьми. Знаменский пошёл по адресам сам. Общался с ребятами в привычной для них домашней обстановке.

Нина Кулдакова стала первой, к кому заглянул следователь. Родители были на работе, общение происходило в присутствии старшей сестры, студентки четвёртого курса пединститута, Олеси. Она спокойно сидела в уголке на стульчике, практически не участвуя в беседе. Она слушала, затаив дыхание, любопытствовала. Не каждый день знакомую тебе девочку находят в разобранном виде, в километре от их многоэтажки.

– Нина, когда ты последний раз видела Ольгу?

– М-м. В субботу, в клубе.

– Расскажи подробнее, что в тот вечер произошло.

– Произошло? – Нина сделала свои круглые карие глаза большими, как у совы. Очень она удивилась вопросу Пал Палыча. – Ничего не произошло. – Нина нервничала. Знаменский объяснил себе это её понятным волнением, связанным с его посещением и ужасной смертью подруги.

– Ольга в какое время в клуб пришла?

– Не помню. Кажется, около восьми. Мы как раз уходить собирались.

– Одна пришла?

– С Лёшей.

– Кто был в тот момент в клубе?

– Все, как обычно. Мастер – Фёдор Ильич, Валя, Артём. – Нина, отвечая на этот вопрос, стала нервничать ещё сильнее. Она не смотрела прямо в глаза и, не отдавая себе отчёт, начала покусывать нижнюю и без того яркую, тёмно-красную губу. Нет, здесь дело не только в волнении.

– И вы все уходили, когда Оля с Лёшей пришли?

– Да. Кроме Ильича, естественно. Мы ушли, а они остались.

– Почему вы так рано ушли? Ведь обычно вы в мастерской сидели до девяти-десяти?

– Бывало и позднее расходились.

– Почему так рано разошлись в это раз?

– Ильич попросил. Ему там одну штуку надо было доделать. Не хотел, чтобы мы ему мешали, всё равно в этом деле мы ему не помощники. Начали бы его от работы вопросами отвлекать. Наши модельки для него – так, ерунда. Он серьёзными вещами занимается.

– Какими?

– Двигателями автомобильными. Форсирует, чинит. Одним словом, придумывает.

– Точно, – подала голос сестра Олеся. – Ильич гордость нашего района, Кулибин. В исполкоме помещение под мастерскую в подвале Дома Культуры выбил. Оборудовал всё сам, секцию моделирования открыл. Все довольны: и родители, и в школе. Ребята при деле, по улицам не шатаются.

– Понятно, – поблагодарив Олесю, следователь задал наводящий вопрос её младшей сестре. – Мастер всех попросил уйти, а Олю и Лёшу оставил?

– Нет. Лёша с нами ушёл. Оля осталась, потому что с ней мастер о её последней модели поговорить хотел. Ну мы, зная её дотошность, ждать не стали. Разговор не на пять минут.

– И Лёша не стал ждать?

– Нет, он там в скверике рядом с ДК лавочку нашёл. Остался.

Картина того вечера в голове Флагманского постепенно начала проясняться. Получалось так, что последними, кто мог видеть Ольгу, были мастер Фёдор Ильич Собакин и её друг – Алексей Фомкин.

Показания остальных молодых людей из компании моделистов любителей – Вали Гарбуз и Артём Феоктистов, ничего существенного к показаниям Кулдаковой не прибавили. При вопросах следователя они всё больше смущались, отвечали односложно: видно, им не по душе были расспросы Пал Палыча. А вот Фомкин рассказал следующее:

– Я её долго ждал, минут сорок, точно.

– И что, дождался?

– Нет. – Лёша опустил голову. Флагманский чувствовал, что подросток что-то не договаривает. Рядом в комнате, где происходила беседа, сидели его родители, понятно, что он их стеснялся, но было ещё что-то такое, что мешало ему сказать всю правду сильнее, чем простое смущение.

– Лёша, ты говори, говори. Следователю разобраться надо, – посоветовал сыну отец, тоже почувствовав, что Лёша недоговаривает.

– Отец, что ты лезешь? – на высокой ноте заверещала мать Фомкина. – Не видишь, мальчику плохо. – В семье Фомкиных мать играла роль первой скрипки. Её муж не числился в каблуках, хотя и признавал в бытовых вопросах её безусловное лидерство. – А вы, товарищ следователь, не давите на ребёнка, ему и так плохо, девушку у него убили. Боюсь я за него.

– Я не давлю, просто хочу установить точно, как всё было. Алексей, так ты больше не видел Олю?

– Нет, не видел. Я домой пошёл.

Дальше нажимать на подростка в сложившейся домашней обстановке становилось бесперспективно. Задав несколько ничего не значащих уточняющих вопросов, следователь ретировался. Нужно искать другие подходы к ребятам, и особенно – к Фомкину. Он явно что-то знал и скрывал. То ли боялся, то ли сам был замешан. Флагманский пригласил к себе на выработку плана следующих шагов расследования майора Толина.

– Не похоже, Саша, на маньяка, – Отвечал на обоснованное предположение Толина о личности убийцы Флагманский. – То есть, выглядит всё, как ты говоришь, но знакомые Оле Сенявиной ребята, очевидно, знают больше об убийстве, чем говорят.

– Результаты экспертизы готовы?

– Нет пока. Зина говорит – большой объём работ.

– Не думаешь же ты всерьёз, что Олю убили её друзья?

– Я ничего пока не думаю. Знаю, что ребята многое не договаривают. И выяснить в рамках обычного следствия нам будет очень трудно, что именно они скрывают. Думаю, они сговорились, а их показания – ключ к поискам преступника. Помнишь случай с пистолетом? Не будем повторять ошибок и ждать, когда трагедия их раскачает на признание.

– Понятно-понятно, и что ты предлагаешь? Маскарад?

– Тебе виднее, в таких штуках ты главный специалист в розыске.

– Не преувеличивай.

– Нет, Саша, правда, нужно найти к ребятам подход. В погонах с ними начистоту поговорить не удастся.

– Ты бы их лучше сюда вызвал. В этих стенах они бы врать поостереглись.

– Ты же знаешь, как я к этому отношусь. Ну, что их пугать, грозить тюрьмой? Показывать какие мы слуги закона есть во всей своей карающей красе? Нет, Саша, так не надо. И так в стране сейчас твориться бог знает что. Что же мы последние крупицы веры в справедливость своими руками из душ людей будем выметать?

– Да знаю. Старая песня о благородстве работников органов, беспрестанности и справедливости. А у нас с тобой изуродованной труп шестнадцатилетней девушки. И возможно, кто-то из этих детишек, которых ты волновать не хочешь, виновен в её смерти или в укрывательстве.

– Не думаю, что среди них прячется убийца. Непредумышленное укрывательство возможно… Вот и помоги узнать правду. А прежде всего, им помоги от груза освободиться.

– Фу-ху-ху. Хорошо, давай вводные. Придётся вспомнить старое.

– Спасибо, Саша. Когда приступишь?

– Сейчас у нас конец дня, среда. Значит, завтра.

– С делом ты знаком. Материалы опроса свидетелей я к тебе в кабинет через час пришлю, вот только протоколы заполню должным образом.

– Договорились. – Толин пошёл к двери, взявшись за дверную ручку и обернувшись, на прощанье, сказал. – Непредумышленное, говоришь?

Толин, обзаведшись удостоверением представителя райисполкома по работе с молодёжью Первомайского района Москвы, отправился на стадиончик, где юные техники обычно испытывали радиоуправляемые модели самолётов. Пятеро ребят запускали самолёты по очереди. После каждого полёта они обсуждали, что нужно переделать в конструкции, что добавить, а что, наоборот, убрать, чтобы их крылатые модели летели дальше, круче, выше.

Полюбовавшись несколько минут на полёты, Толин, покинув ряды зевак, подошёл к ребятам с вопросом:

– Добрый день, ребят.

В ответ он услышал нестройный хор ответных приветствий: «Здравствуйте-Добрый день, и даже один смелый – Привет!».

– Вы что же, это всё сами смастерили, без помощи взрослых?

– А вам зачем? – поинтересовался на излишнее, как считали подростки, любопытство взрослого рослый спортивный парень, которого, как знал Толин, звали Артём Бочкин. Это он на приветствие взрослого мужчины в костюме дерзко ответил – «Привет!».

– Я тут случайно проходил мимо, увидел вас, заинтересовался. Мне бы хотелось, чтобы и в нашем районе ребята имели возможность заниматься моделированием.

– А-а. Ну и что? – прищурив глаза, продолжила в тон словам Артёма, разговор Валя Гарбуз – девушка в джинсах, не по моде короткостриженая, со строгим лицом и фигуркой худенького мальчика.

– Ребята, вы напрасно меня за любопытного бездельника принимаете.

– Вы, конечно же, не такой, – с ехидцей заметил Лёша.

– Нет, не такой. Я из первомайского райисполкома. Занимаюсь делами молодёжи, организую секции для школьников и студентов. Спортивных и творческих секций у нас предостаточно, а вот с секций, где подростки изучают технику, знакомятся с методами современного производство, не хватает. Вот в исполкоме и решили у соседей опыт организации таких клубов по интересам перенять.

– Так вы что, нас специально искали? – поинтересовался Лёша, сменив ехидство на деланное холодное безразличие.

– Нет. Хотел к директору 315-й школы зайти, узнать, как у них вопрос технического просвещения школьников поставлен, а тут ваши модели… в небе стрекочут. Не мог пройти мимо.

После объяснения Толина подростки немного расслабились, сменив гнев на милость. Хамить причин не было, но бросаться на шею незнакомому партийному дяденьке они попыток тоже не предпринимали. Они молча смотрели, ждали, что Толин предпримет дальше. Испытывали терпение. К счастью, Толин имел большой опыт общения с разными типами людей – как взрослых, так и подрастающих, и такая встреча никак обескуражить его не могла. Сделав вид, что не заметил, когда подростки не отвечали на его предыдущие вопросы, спросил снова:

– Отличные у вас модели. Дома их делаете?

– Нет конечно. В мастерской, – объяснила Нина.

– У вас секция или…?

– Секция, в ДК Красных Ткачей, – уточнила Валя.

– Ребята, с вашим руководителем я могу поговорить?

– Отчего же не можете, можете, – взяв в руки модель самолёта, разительно напоминающего довоенный И-16, сказал Бочкин. – Пойдёмте с нами, мы как раз в ДК идём. Там с нашим мастером и познакомитесь.

Под секцию администрация ДК Красных Ткачей отвела четверть площади всех своих подвальных помещений. Мастер провёл перепланировку, в результате которой получилось всего две комнаты и один закуток. Одна большая, в 50 квадратных метров собственно мастерская с верстаками, старым токарным станком, шкафами, забитыми инструментами, стеллажами с деталями и готовыми изделиями. Вторая комната, в три раза меньше, служила раздевалкой, столовой и местом неформального общения. Была и третья комнатушка – личные апартаменты мастера, размером с кладовку. Он её всегда запирал на замок, и что там хранилось никто, кроме него, не знал.

Что сразу бросилось в глаза Толину, так это чистота и идеальный порядок, которые царили в стенах мастерской. И ещё! Поразила Толина одна деталь в зале мастерской. Слева от входа стоял стеллаж сверху до низу заполненный… нет, не моторчиками, опутанными разноцветными проводками, как можно было ожидать, а книгами. Потом Толин узнал, что книги не относились к технической литературе, а принадлежали к редкой в то время, востребованной, дефицитной породе научной, и не очень, фантастики. Большинство книг, стоящих на полках, освещали всего-навсего одну, как считали многие фантасты, наиважнейшую тему – тему контакта человечества с инопланетным разумом.

За дальним верстаком, над скрученными в куб железными патрубками и торчащими из них грибами цилиндров колдовал маленький человек в синим халате, берете и квадратных роговых очках – мастер Ильич. Фёдор Ильич Собакин впечатления не производил. Такой себе среднестатистический учитель труда из средней советской школы. Увидев, что ребята с собой привели с улицы какого-то чужака, он накрыл стальное детище грязной простынкой и, сделав озабоченное выражение лица, потопал навстречу нежданному гостю.

После официального представления, Ильич, раздав задания ребятам, предложил Толину попить чаю и заодно обсудить все интересующие его вопросы в предбаннике. Чай мастер приготовил крепкий, густого чёрного цвета с красным оттенком, чуть ли не чифирь. Из вежливости Толин сделал два глотка, дальше пить не стал, опасаясь за свой сон и цвет зубов. Мастер с видимым удовольствием выцедил один стакан вприкуску с карамелькой, и начал второй. Толин опасался за сохранность глотки Ильича, который глотал сущий кипяток не морщась. Видно, глотка оказалась лужёная, зря Толин беспокоился.

– Сколько ребят посещает секцию?

– По спискам у нас пятьдесят человек. Регулярно, два раза в неделю, ходит от силы тридцать. Актив – пять человек, большинство из них вы уже видели. Хорошие ребята, любознательные. Они каждый день в мастерскую приходят. Для них моделирование перестало быть просто хобби.

– Фёдор Ильич, я вам уже говорил, что мы в нашем исполкоме решили открыть две-три таких же мастерских, как у вас.

– Хорошее дело. Ребята будут при деле, не будут клей нюхать и кулаками на улице махать.

– Вот-вот. Наши с вами мысли сходятся. Только такие мастера, как вы, у нас нарасхват. Никто на инициативных началах работать с молодёжью не хочет. А откуда я им ставки возьму? Никто деньги на оклады руководителям секций сейчас не выделяет. Других забот полон рот. А хочется, чтобы детям не нужно было платить за такие правильные и нужные увлечения.

– Правильно, Александр, вы говорите – не должны дети платить за знания и умения.

– Ну да, ну да. Нет, бюджет на покупку нужного оборудования, деталей есть, а вот людей, кто бы этим занялся, нет.

– У-м. Если вы меня соблазнить хотите, к вам в район перетащить, то напрасно хлопочите. Я своих ребят не брошу, а совмещать времени у меня нет. Советом помогу. Как говорится, чем богаты.

– С вами приятно общаться, всё с полуслова понимаете. И я вас тоже понимаю. Тогда, если не возражаете, я к вам буду заходить. Даю слово, мешать не буду. Мне и надо-то всего неделю, не больше. Думаю, за неделю мы с вами всё успеем обсудить. Заодно посмотрю, как вы учебный процесс ведёте, как с вашими учениками управляетесь. Придётся привлекать к руководству секций студентов и самому их премудростям управления подростками обучать.

– Вижу, загорелись вы идеей всерьёз. Уважаю. Заходите, буду рад.

Толин стал каждый день наведываться в мастерскую: знакомился с ребятами, общался с мастером. К середине следующей недели он узнал несколько фактов достойных пристального внимания и изучения. Актив секции часто оставался после того, как остальные моделисты расходились по домам, и не просто оставался, а взахлёб обсуждал случившееся с Олей. При появлении Толина они замолкали, но обрывки фраз, характерные словечки, маскирующие суть разговора, до него долетали. Поняв, что так он может долго блуждать вокруг да около, инспектор пошёл на хитрость. Повстречал, будто бы случайно, Лёшу и завязал с ним доверительную беседу. Толин выяснил всё, что ему требовалось. Части ребуса встали на свои места. Подтвердилась его интуитивная догадка. Мастер оказался не так прост, как ему показалось с первого взгляда.

– Да, вы правильно заметили, мои друзья на взводе, – Лёша говорил о наболевшим. И чем больше он открывал душу перед, в общем-то, незнакомым, но таким внимательным, чутким человеком, тем ему становилось легче. – Не знаем, что и делать.

– Что у вас случилось? Расскажи, Алексей, я, конечно, не настаиваю, но дельный совет смогу дать. Не первый год в человеческих отношениях разбираюсь.

Фомкин, грустно усмехнувшись, проговорил:

– По казённой части, так сказать.

– Не совсем. Не будь у меня тяги к молодёжи, я бы такими вопросами заниматься не стал. Знаю, как это бывает, сам трудным подростком был.

– Вы?

– Да. А что тебя так удивляет? И драки были и приводы, и много чего ещё. Вот если бы мне в своё время не помогли неравнодушные люди, может быть, ты бы сегодня с кем-нибудь другим домой возвращался. Добро помнить надо, это я на всю жизнь усвоил.

– Эх. Не всё так просто… Страшнее всё.

– Так что у вас случилось? Со шпаной местной не поладили.

– Да нет, что вы. Это было бы счастье. Не знаю, как у других, а у меня горе. Есть не могу, спать не могу. Маюсь, и главное, знаю, что должен что-то предпринять, но не знаю что. И тут понимаете, самое обидное, друзья мне не верят. Меня подозревают.

– Когда друзья не верят – плохо. Получается ты что-то такое знаешь, а они тебе не верят, так?

– Ну да. Выпытывают, принуждают сказать «правду». А какую правду сами не знают. Противно.

– Понимаю. Предлагаю попробовать разобраться вместе. Если ты не против, конечно.

– Не поймёте вы. Всё так запуталось, я порой сам себе не верю.

– Ну-ну-ну. Не попробуешь, не узнаешь. Так что у вас стряслось?

– Олю убили. Мою девушку.

– Как это произошло?

– Да не знаю я!!!

– Погоди. Не волнуйся. Почему тебя ребята не верят?

– Понимаете, выходит так, что я её видел живой последний. Ну, почти последний. Там ещё один человек был. Из-за того, что я видел, как она с этим человеком в сторону леса уходила, мне и не верят. Говорят, я выдумал всё, чтобы себя выгородить. Я в тот вечер в мастерской поссорился с Олей. Все это слышали. Потом мы все из мастерской ушли, а она осталась. Я тоже ушёл, но потом не выдержал и вернулся. Помириться хотел. Сел на лавочке, через дорогу от ДК, ждал, когда она выйдет. И через двадцать минут Оля вышла… но ни одна, – понимаете? – а с ним. Я не хотел, чтобы слышали, как я с ней буду разговаривать, отношения выяснять.

– Почему?

– В общем, я хотел извиниться за свою грубость. А тут он. Ладно, думаю – ей в одну сторону, ему в другую. Вышло по-другому. Они вместе пошли, да при том в противоположную сторону от нашего микрорайона вообще. К лесу. А что там им так поздно делать?

– Действительно – что?

– Вот я и не знаю что. Ребята мне не верят, грозят ещё.

– Так кто этот человек, говоришь, был?

Лёша, на несколько секунд замолчал, погрузившись в свои переживания. Он колебался – сказать или не сказать Томину самое главное, открыть то, что его так мучило, не давало жить. Желание освободиться от груза пересилило.

– Ильич.

– Ильич?

– Да.

– Ничего не понимаю. Зачем они в лес-то пошли?

– Вот то-то и оно, что в темноте им там делать нечего.

– …Подожди, а днём, значит, там было что делать?

– У мастера там полигон.

– Где? Подожди, что за полигон?

– Где? Да на той самой поляне, где Олю нашли.

– А полигон?

– Мне будет вам трудно объяснить. Он вместе с нами там разные штуки испытывает.

– Понимаю. Я видел он мотор ремонтировал. Ты про эти штуки?

– Да, только это не мотор.

После того как Лёша заявил, что Ильич у себя в мастерской чинил не мотор, и вообще не чинил, а готовил к испытаниям, он выдал такое, что Толин не поверил своим ушам, настолько бредово и нелепо это звучало. Следующим утром инспектор явился на Петровку и сразу же пошёл в кабинет к Флагманскому. Он хотел выложить ему всё, что узнал, и совместно с ним прийти к решению – что делать дальше. Как раз и результаты комплексной экспертизы места преступления и тела погибшей девушки подоспели.

В акте экспертизе трупа говорилось, что Оле хирургическим путём удалили матку, почки, легкие и сердце. Причём, когда начали операцию, она ещё находилась в сознании. Мало того, ампутацию внутренних органов проводили не скальпелем, а неизвестным инструментом. Края ран словно прижигали паяльником, с тем отличием, что порезы получились ровненькими до невероятного. Но на этом сюрпризы не заканчивались. Ткани тела трупа сильно фонили. Другими словами, тело почему-то оказалось радиоактивным. Получив такие неоднозначные данные, группа экспертов, вооружившись счётчиками Гейгера, отправилась на поляну с фиолетовыми цветами. Поляна излучала радиацию на порядок сильнее, чем мёртвое тело. Конкретного источника радиоактивного заражения обнаружить не удалось. Радиация словно висела в воздухе, заодно облепив невидимой паутиной растения на поляне. Особенно излучали дьявольскую благодать цветы.

В акте экспертизы места преступления значилось, что предполагаемый преступник носит ботинки с квадратными носами, отечественного производства, 5-й обувной московкой фабрики, сорокового размера. Именно такие ботинки видел Толин на ногах Ильича. И несолидный для взрослого мужика сороковой размер тоже указывал на мастера. Вроде бы всё сходилось на нём. Фомкин видел его в компании с Ольгой, следы, скорее всего, принадлежали ему и поляна-полигон странного назначения, на которой мастер Собакин проводил свои сумасшедшие эксперименты.

– Так ты думаешь, это он? – сомневался Флагманский.

– Паша, я уверен. Ты бы его видел. Такой тихий, неприметный, а в глазах черти пляшут. Настоящий псих. Брать его надо.

– Мотив? Не верю, чтобы сорокалетний, не судимый мужчина, двадцать лет занимающийся с детьми вот так вдруг взял, да с ума сошёл.

– Да не вдруг, не вдруг, а постепенно. Вот послушай, что мне Фомкин про него рассказал. Даже не будь данных экспертизы, указующих на него…

– Косвенных.

– Пусть косвенных. Я бы всё равно к тебе пришёл с предложением об аресте Ильича.

– Ладно, выкладывай, что там такого сенсационного тебе поведал Фомкин.

– Этот Собакин помешан на фантастики.

– И всё?

– Постой, не перебивай, пожалуйста. Так вот, его не просто вся подряд фантастика интересует, а исключительно та, которая поднимает проблему контакта. – Флагманский в непонимании от того, что не угадывал куда клонит Толин, поднял брови. – Да, контакта с большой буквы «К». Видишь ли, он себя возомнил чуть ли не благодетелем всего рода людского. Этакий непризнанный гений со сверхценной идей, гарантирующей, по его мнению, создание связи с иными мирами. Только от одного этого по нему психушка плачет. Слушай дальше. Вся эта секция, работа с детишками, модельки, – только прикрытие. По сути, он сумел создать уфологическую секту на базе клуба. Участники этой секты – шесть ребят, включая и Олю. Он, естественно, руководит сектой. Воображая себя первым контактёром. Что-то вроде Гагарина, только значимее или, как говорят сейчас мои клиенты, круче. Он так запудрил подросткам мозги, что они его буквально боготворят и страшно боятся. У Лёши глаза немного открылись после пережитого им шока от смерти любимой девушки, остальные ничего плохого о своём учителе-контактёре и слышать не хотят. Лёша, по их мнению, предатель и сам убил Олю.

Ну это мы отвлеклись немного. Главное, что Собакин имеет влияние на ребят. Добился он его не просто разговорами, но и демонстрацией. Он вместе с ними собрал в мастерской генератор подпространственного сигнала, создающий мост между нашим миром и возможными мирами инопланетян.

– Чушь, – убеждённо сказал, нахмурив брови, Флагманский.

– Первостатейная, ужасная, но подростки в неё верят. Ильич не просто так выбрал ту полянку в лесу. Оказывается, там, – ну не только там, а дугой по этому леску – я у геологоразведчиков специально узнавал, – проходит геологический разлом. Поляна – нижняя точка, ближе всего к разлому. Передатчик Ильича как-то настраивается на магнитные завихрения аномалий разлома, синхронизируется с ними, то ли ими, подпитывается их энергией и выдаёт импульс, на который, как мухи на мёд, по теории Ильича, должны слететься зелёные человечки со всей вселенной.

– Звучит дико. Саша, ты уверен, что тебя не разыграли?

– Уверен, Фомкину было не до шуток. Они передатчик уже испытывали. Правда, неудачно. В тот вечер они, как раз, обсуждали дату следующего сеанса. Кстати, передатчик стоял в лесу, когда Олю убили, мастер его только на следующий день забрал. А вчера, слышишь, вчера он его опять в лес на тачке отволок.

– Зачем?

– Это-то понятно. Опять хочет повторить эксперимент. Его срочно нужно остановить. Подозреваю, что первые неудачи подвигли мастера на крайние меры. И этими крайними мерами могло стать жертвоприношение. Он не остановится. Вполне может убить ещё кого-нибудь из числа ребят актива. Подозреваю, что в этот раз опасность грозит Фомкину, как недопустимо много знающему и поэтому крайне опасному для маньяка.

– Учти, у нас на него, кроме слов мальчика, ничего существенного нет. Вполне может отпереться. Следы рядом с трупом – доказательство слабое. Он там регулярно бывал по технической надобности. Ребята подтвердят.

– Значит, его нужно заставить дать показания.

– Как? Что ты мне его пытать прикажешь?

– Ну нельзя его на свободе сейчас оставлять. Получим ещё один труп, что мы тогда делать будем? Не знаю, как тебя, а меня совесть замучает, если ещё один ребёнок погибнет.

– Хорошо. Убедил. Возможно, сейчас это единственный выход. Потянем время, выработаем нормальный план действий, который позволит нам на самом деле обезвредить опасного преступника.

– Маньяка.

Собакина задержали на трое суток без предъявления обвинений. Первый же допрос мастера для подполковника Флагманского стал откровением. Никогда до этого у него не было такого странного подследственного.

– Ну что вы можете понять? Вы связанный по рукам и ногам догмами предрассудков, проигравшей историческую гонку идеологии! – возбуждённо тараторил Собакин. Без берета он стал похож на лохматого нечёсаного лешего. Всю благообразность «учителя труда» заслонила коричнево-пегая густая шевелюра.

– Вы объясните, я постараюсь понять.

– Что?

– Для начала: что за идеология, и почему вы считаете её проигравшей? А потом расскажите, что случилось в позапрошлую субботу.

– Идеология-то? Понятно, что наша государственная коммунистическая идеология по швам трещит. Всё. Показала свою неспособность соответствовать современным требованиям. Тормозит передовое казёнными лозунгами, скрывает от людей факты, не даёт развиваться.

– Не понимаю, какое это имеет отношение к тому делу, которое я веду и по которому вы даёте показания.

– Ну как вы не поймёте – нет никакого дела! Напридумывали себе преступлений и, закрыв посадкой невиновного человека дело, статистику себе подправить хотите.

– Я следователь по особо важным делам, критерии моей работа несколько иные. Вернёмся к главному. Вы, в самом деле, считаете, что убийство девушки – не преступление?

– Ещё раз вам повторяю: убийства не было.

– А что было?

– Контакт.

– Что-что?

– Контакт. Первый в истории человечества контакт с иной цивилизацией. Да куда там. Не льщу себя надеждой, что поймёте. Нам повезло встретиться с непознанным, с ними, пришедшими к нам на зов. Мы их сами позвали и не справились, не поняли, как себя с ними вести.

– Так вы утверждаете, что Ольгу Сенявину убили инопланетяне? – Флагманский, подготовленный Толиным, конечно, ждал чего-то необычного от первого допроса Собакина, но не настолько же.

– С чего вы взяли, что это убийство? Я же говорил – для вас это нонсенс. Слепой никогда не сможет увидеть и понять, что такое солнечный свет.

– Фёдор Ильич, вы на учёте в психдиспансере не состоите?

– Так вы МЕНЯ за психа считаете?

– Извините. Но в то, что вы говорите, поверить трудно. Невозможно.

– Для вас это, естественно, так и есть.

– Ну, хорошо. Допустим, вы видели что-то такое, что я никогда не видел и узнали то, что большинству людей неизвестно. Так поделитесь знанием, и мы с вами вместе разберёмся. Мне совершенно не хочется вас обвинять в том, чего вы не совершали. Помогите мне понять, что на самом деле случилось с Ольгой.

– Я не знаю, что с ней конкретно случилось. Но я её не убивал, – Ильич на уловку душевного следователя не поддался. Ничего конкретного он ему рассказывать не собирался.

– Откуда тогда вы решили, что это инопланетяне?

– Информация у нас в районе распространяется быстро. Те два мужчины, которые её нашли, молчать не стали о том, как выглядело её тело, поэтому я знаю хорошо, и в отличии от вас понимаю, что это значит.

– Но вас же, Фёдор Ильич, видели вместе с ней уходящими в направлении леса.

– Лёша всё перепутал. Он влюблён в неё был сильно, вот и мерещится ему всякое. Ревность юноши возможно одна из самых страшных вещей на свете. Нет, я не утверждаю, как некоторые, что это он её убил из ревности. Знаю – Олю никто не убивал. Состоялся контакт. Её суть, её тонкое тело забрали с собой.

– А следы ваших ботинок рядом с трупом?

– Вы же прекрасно знаете – там мы с моими ребятами часто устраивали испытания сконструированных нами механизмов. За день до этого я там был и утром в субботу тоже.

– Зачем?

– Возвращался за инструментом. Мне показалось, я там пояс с ключами оставил.

– Нашли?

– Нашёл.

– Между прочим, другие ваши ученики утверждают, что они ушли, а Оля осталась в клубе.

– Ну да, я этого не отрицаю. Осталась. Побыла немного, а потом ушла.

Зацепок в показаниях мастера Флагманскому, чтобы раскрутить дело, найти не удалось. Случилось то, чего он опасался, – Ильича пришлось отпустить. Единственное на что имел право Пал Палыч, после таких показаний Собакина, так это отправить его на экспертизу в психбольницу. Ильич с достоинством выдержал все тесты подозрительных врачей, и следователь получил заключение, в котором утверждалось, что значительных нарушений в психике и поведение Собакина психиатры не усмотрели.

Толину ничего другого не оставалось, как продолжать втираться в доверие к мастеру. Раз не удалось получить достаточной информации на допросах Флагманскому, ему предстояло, проявив оперативную смекалку, самому прокладывать путь следствию. Теперь, после того как мастера выпустили, в мастерской Толин стал бывать чаще.

– Прекрасная работа, – Толин рассматривал сделанную самим мастером радиоуправляемую модель советской подводной лодки времён ВОВ, серии «Щ», или как их ещё называли – Щуки. – И как вам удалось создать такой шедевр. Ведь, я так понимаю, она на ходу?

– Да. Может погружаться, всплывать, выдерживать курс под водой. Но вы зря меня одного хвалите. Мы над всей секцией работали, каждый постарался.

– Конечно-конечно. Хотя схему сделали вы, и материалы подбирали вы.

– Понятно, я же их учитель. Мастер – как они между собой меня называют.

– Справедливо. Но вот, что вы сами мастерите? Я заметил, что к этому, – Толин указал пальцем на прикрытый скатертями железный горб, – вы никого не подпускаете, сами возитесь.

– Хе хе. Ну не всегда, актив секции знает и иногда помогает. А в общем вы правы.

– Так, что это? Двигатель для гоночного автомобиля?

– Потом, может быть, расскажу.

Ильич ушёл от прямого ответа. Толин решил не нажимать, а подождать удобного случая продолжить разговор. Пока он, как мог, втирался в доверие к ребятам. Становясь для них, если не своим в доску парнем, то хотя бы тем, кого не стесняются – взрослым, которому можно доверять, в известных пределах, несомненно.

Постепенно Толину удалось наладить тесный контакт с Собакиным и тот, как хитрый и умный человек, потихоньку начал вводить его в курс своих представлений о мире. В общем то, о чём ему рассказывал Ильич, подтверждало сведенья полученные Толиным от Фомкина: всё тот же бред о зелёных человечках, правда, дополненный и отягощённый техническими подробностями. Очевидно, мастеру не хватало зрелого единомышленника, на которого он мог бы опереться в работе с подростками и, к тому же, не претендующего на роль лидера в его секте. В лице Толина он нашёл идеального кандидата на роль помощника, поэтому он, в конце концов, ему доверился. Не последнее место в процессе притирки Ильича с Александром Николаевичем Толиным занимала харизма последнего, но главным и самым весомым, подвигнувшим Собакина на откровения, стали открывающиеся перед мастером перспективы, если он бы сумел завербовать человека из Исполкома.

Толину удалось выяснить, что генератор работает и, как считал Ильич, при включении способен призывать пришельцев. Добиться такого успеха Ильичу удалось как раз в ночь смерти Ольги. Тайну гибели девушки Ильич открыл Толину последней. В тот тёплый августовский вечер Синявина осталась в клубе, не хотела идти на улицу со всеми, а больше всего не хотела выяснения отношений с её парнем – Лёшей. Мастер, как всегда, копался в электронных схемах, а Оля сидела рядышком, но не интересовалась – что к чему, как обычно, а изучала пространство. Уставилась в одну точку невидящим взглядом и молчала.

– Что-то ты Оленька такая невесёлая сегодня?

– Да вы-то наверняка знаете, слышали, как мы с Лёшкой ругались.

– Не переживай. Обычные переживания молодых людей, выступающих во взрослую жизнь. Лёша хороший мальчик.

– Знаю, что хороший. Вот только ревнивый, как Отелло. Понимаете, мне оправдываться надоело. Каждый день он ко мне пристаёт: «Ты не так на него посмотрела», «Что он тебе сказал?», «Где была?», «Лучше расскажи мне всё, как было», – а что я ему расскажу, если ничего не было. Измучил он меня.

– Непорядок. Думаю, это у него от понятного перегрева ума. Первая любовь на всю жизнь запоминается. Потерпеть надо. У некоторых проходит. Дай ему ещё один шанс.

– Вы так думаете?

– Олечка, поверь, опыт у меня в делах сердечных имеется, хоть и не такой великий, как мне бы хотелось. Хе хе хе. – Оля округлила глаза. – Ладно, шучу.

Ольга, улыбнувшись, всё-таки обратила внимание на работу мастера:

– Не получается?

– Эх. Уж очень я надеялся в последний раз на то, что сработает. Три испытания, а на выходе лишь пшик. Понимаю, что разгадка близко, но вот где, хоть убей не пойму.

– Да? У меня тоже так бывает. Бьёшься над задачкой, бьёшься. Никак. А потом меняешь местами условия и сходится.

– Как-как ты говоришь? Поменять местами? – Ильич застыл на месте, аж приоткрыв рот. Ему в голову, после слов Ольгу, пришла какая-то потрясающая мысль. Боясь её упустить, он не двигался с места, стремясь закрепив догадку на поводке формулировок и засунуть в клетку системы знаний, чтобы не убежала.

– Что с вами?

– Постой-постой. Минутку.

Ильич, сбегав к себе в каморку, вернулся с гирляндой проводков и коробкой с проводниками. Высыпав их на верстак, он взялся за паяльник. Увлечённо спаивая микросхемы, монтируя их детальки в чудном порядке, он вроде бы забыл о присутствии Ольги. Та решила о себе напомнить:

– Фёдор Ильич, ну я пойду, не буду вам мешать.

Подняв голову, Ильич воскликнул:

– ОЙ! Олечка, прошу тебя, не уходи.

– Поздно уже.

– Слушай, ты меня на такую мысль навела, что… В общем, прошу тебя – помоги мне. Я сейчас здесь закончу и пойду к генератору.

– Чем же я вам помогу?

– Не бойся. Поможешь мне две схемы заменить и иди домой, а дальше я уж сам. Сейчас темно уже, я вижу плохо. Буду говорить, что делать, а ты исполнишь. Хорошо?

– Думаете, выйдет? – сама того не желая, Оля заинтересовалась. Мастер ей и им всем столько рассказывал про Контакт, что она не могла не помочь.

– С твоей помощью, конечно. Так, сейчас, вот ещё припаяю проводок… Закончил. Пошли?

На полигон они добрались уже когда совсем стемнело. При свете фонарика подслеповатый Ильич точно бы не смог правильно смонтировать принесённые им на поляну схемы. Оля помогла. Мастер освободил передатчик из плена тайника, устроенного в вырытой ребятами ямы, сверху прикрытой досками и пластом земли с травой. Подняв передатчик наверх, он подключил к нему аккумулятор, снял защитный кожух, обнажив электронный мозг генератора. Остальное, руководствуясь инструкциями Ильича, сделала Оля.

По словам мастера, Оля сама отказалась уходить с поляны, осталась вместе с ним, желая посмотреть, чем кончится включение обновлённого передатчика. Что случилось потом, после того как затарахтел электрический моторчик передатчика и нажали кнопку, Ильич помнил смутно. Ярчайшая, ослепительная, огненная вспышка света в небе. Потом провал в памяти. Очнулся Ильич лежащим рядом со сгоревшим передатчиком, от которого пахло оплавленными обмотками изоляции. Генератору пришёл конец, потом он его заберёт, но это будет потом. Труп Ольги он нашёл на поляне в двадцати метрах от себя. Ильич испугался, запаниковал. Сначала он убежал. На полпути вернулся обратно, спрятал генератор и даже внимательно осмотрел труп. Вот тогда-то он и понял, что его мечта воплотилась в жизнь. Контакт состоялся.

На то, чтобы собрать новый передатчик взамен сгоревшего, ушёл месяц. Мастер попробовал безуспешно отремонтировать старый, даже возил его на полигон, включал. Ничего не вышло, что-то там в его мозгах спеклось, железо заразил небесный огонь, и вся новая электроника, попадающая внутрь него, переставала фурычить.

Второй передатчик, созданный мастером заново, защищён был лучше и вырабатывал сигнал мощнее, чем его героически почивший предшественник. Ильич гордился им, надеясь на то, что вторая попытка выйдет лучше первой. Толин согласился помочь испытать генератор сигнала. Ильич настаивал на том, что в эксперименте должен участвовать весь актив секции, включая презираемого всеми стукачка Лёшу, но Толину, к его собственному удивление, довольно легко удалось уговорить произвести пробный запуск в отсутствии ребят. Отработать методику, а уж после пригласить всех остальных адептов уфологической секты на полигон.

Толин, посоветовавшись с Пал Палычем, решил устроить засаду на полигоне. Бойцы группы захвата, хорошо замаскировавшись, расположились вокруг поляны полигона в лесу. Несмотря на согласие испытания генератора в отсутствии подростков, Толин убедил Флагманского, что Ильич согласился для виду и в тайне от него готовит жертвоприношение. На этот раз должен умереть во славу Контакта предатель Лёша, поэтому-то мастер до сих пор и не выгнал его из секции. Вполне логично было бы избавиться от Фомкина, отказав ему в посещении клуба, а Ильич, напротив, встал на его защиту, стыдил, если кто-то заявлял Лёше что-либо нелицеприятное, и сам уговаривал Фомкина не прекращать посещать секцию. Ну зачем? А для того, чтобы покончить с ним на полигоне, дав урок остальным, показать власть. Томин считал Ильича маньяком, страдающим манией величия, обосновавшейся на комплексе неполноценности. Мастер мнил себя вождём, а власть требует подпитки праведными жертвами.

Милиционеры хотели взять Ильича с поличным, осознанно идя на риск и в то же время сделав всё, чтобы никто из детей не пострадал. За Ильичом следили и он всех в очередной раз удивил и разочаровал. На полигон он никого из актива секции не позвал. Как договорился с Толиным, так и сделал.

      Скрывая досаду, Толин помог Собакину с передатчиком. Мужчины вытащили генератор, перенесли его на поляну. Томин уступил честь нажатия кнопки мастеру. Моторчик зажужжал, мозолистый жёлтый палец Ильича мягко надавил на голубую кнопку. Чик. Пауза. Прошла секунда и в дневном небе появилось белое пятно света диаметром в несколько сотен метров – ярче полуденного солнца. Через секунду в центре пятна закрутился диск приплюснутой юлы с нанесёнными на неё синими и красными полосами.

Юла, набирая обороты, мутила сознание, делая происходящее на поляне нереальным. Тени исчезли, а из диска выскочил луч света ещё ярче прежнего. По лучу, как по путепроводу, начали спускаться долговязые существа, укутанные в чёрные долгополые плащи, в широкополых шляпах. Глаза на овальных лицах пришельцев скрывали тёмные круглые очки, какие раньше носили слепые, промышляющие нищенством в пригородных электричках.

Мастер Ильич вышел вперёд, встречать долгожданных гостей. Собакин раскинул руки в стороны, показывая открытые ладони, демонстрируя отсутствие угрозы. Идущий впереди клина из семи существ инопланетянин протянул к Ильичу руку. Для рукопожатия? Нет, Ильич сразу упал. Куртка и рубашка слетели с Ильича в одно мгновение. Обнажившийся живот разрезался невидимым ножом ровно надвое, как спелый арбуз.

Первым очнулся от полосатого, красно-зелёного наваждения Толин. Выхватив пистолет, он выстрелил. Попал он точно в цель, но идущий впереди пришелец продолжал вышагивать. Из кустов на поляну выскочили несколько милиционеров. Флагманский рванул вместе со всеми на выручку своему лучшему другу Шурику. Вспышка. Благородный порыв прервала вторая небесная вспышка.

По ощущениям Флагманского, очнулся он через час, как и все остальные, хотя часы на его руке стояли. Никаких инопланетян, все живы и здоровы, не считая Ильича. В брюшной полости мастера отсутствовали все внутренние органы. Изнутри ткани живота словно покрывал розовый, блестящий от каких-то вкраплений лак.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.