Владислав Дорофеев
Докричаться до отца
Хроника-фарс

Отцу, маме, семье, детям

Молчат гробницы, мумии и кости —
Лишь слову жизнь дана:
Из древней тьмы, на мировом погосте,
Звучат лишь письмена.
И нет у нас иного достоянья!
Умейте же беречь
Хоть в меру сил, в дни злобы и страданья,
Наш дар бессмертный – речь.

«Слово», Иван Бунин, 1915 г.

Ушедшие живы, пока мы о них думаем, молимся, помним.

(Из записной книжки отца)

Пролог
В неизменно помятой шляпе
(можно только прологом и ограничиться)

Книга «Докричаться до отца» рассказывает о представителях семи поколений одного рода за два века. Про Дорофея-Волкодава, основателя новой ветви рода, одолевшего в одиночку стаю волков при строительстве деревни после переезда на Урал из из Пинска, про Якова-Плотника, женившегося на бывшей подруге Александра Ульянова, про Гавриила-Лошадника, его самоволку из казармы ради страстной любви в санях с женой, преодолевшей ради встречи с суженным в Тюмени несколько сотен километров таежного зимника, в крещенские морозы 1914 года, про незаурядного самоучку, Симона-Механика, открывшего в себе телепатические способности вследствие железнодорожной катастрофы поезда, на котором он возвращался домой после военного столкновения с японцами в районе монгольской реки Халхин-Гол, про чудесные спасения в отрочестве Георгия-Офицера и его видение ангела, про явление автору-Хроникеру, четырех всадников Апокалипсиса, в поезде по дороге на проводы отца. В основу книги легли документальные записки моего отца.

В основу книги «Докричаться до отца» легли записки, изыскания, моего отца о жизни нашего рода. Встав после инсульта, в течении продолжительного времени, с перерывами, отец писал мне письма о предках, о нашем роде. Поначалу это было по нескольку слов или разрозненных строк, которые он накапливал, чтобы сложив их в связные отрывки, переслать мне. Это были не только его знания, его память. Он вел переписку со всеми живыми родственниками.

После инсульта отец осознал, что это его последняя возможность что-то изменить, восполнить, выяснить, исправить кривизны своей жизни, другой возможности не будет. Это не было актом отчаяния – это была мужская работа, дело, которое не переложить, потому что такое дело нужно сделать самому. Это было его искупление, акт покаяния, как он это понимал, передача эстафеты. Наверное, это называется чудом. Перерождение. Почти воскрешение из мертвых, казалось ушедшего в небытие прошлого.

Родовые изыскания так увлекли отца, что на душевном подъеме последнего своего дела, когда-то клокотавший энергией, после инсульта, по сути, ставший инвалидом, он продолжил свое путешествие в прошлое ради нашего будущего. Выезжал в места родовых могил и бывших гнездовий по территории когда-то российской империи, чтобы опросить современников и свидетелей, и записать семейные, родовые легенды и мифы, или их отголоски, которые доносят до последующих поколений исключительно необычные поступки и детали. Буквально возвращая из небытия предков, а теперь наши семейных героев.

На костылях (буквально), а когда стало лучше, с черной складной походной тростью, чрезвычайно удобной в дороге, (я привез ему эту трость из Германии после своего тамошнего бракосочетания в русском посольстве), в неизменно помятой немного клоунской шляпе (отцовский вариант вызова условностям, мол, если без шляпы никак, то безразличен ее вид), с армейским вещмешком (в котором три комплекта белья, носков, рубашек, для ежедневной смены, запасные и домашние штаны, пижама, тапки, расческа, туалетные принадлежности, электрическая бритва, спички, неизменный «Беломор», и пр. вещи, необходимые в дороге отставному военному инженеру).

Не понимаю, как он справлялся в дороге с многочисленными сложностями, фактически инвалид, но ведь справлялся, на самолетах, поездах, автобусах, машинах, не требуя никакой ни от кого помощи, обходясь необходимыми деньгами от меня на дорогу, билеты, еду, жилье, многочисленные переезды и пр.

По сути, отец восстанавливал в человеческих деталях и жизненных обстоятельствах историю рода до седьмого колена (к началу 19 века), порой простыми, но выпуклыми мазками, буквально возвращая предков из небытия.

Я знал, что он понимает, что это его последняя возможность что-то восполнить, исправить кривизны, выяснить, другой возможности не будет уже никогда. Это не было актом отчаяния – это была нормальная мужская работа, дело, которое не переложить, потому что такое дело нужно сделать самому. Это было его искупление, акт покаяния, как он это понимал, передача эстафеты.

Отец успел! Собрать все, что нужно, чтобы показать во плоти первородных представителей (по отцу, то есть по мужской линии) последних поколений рода за два века, собрав свидетельства об их поступках, деталях жизни, особенностях характера, восстановив в человеческих деталях и жизненных обстоятельствах. Прежде чем впасть в состояние полумладенческое, блаженное, телесно расслабленное, но не растительное умственно и душевно, сохранив до последнего дня любовную теплоту отцовского взгляда, даже когда уже не мог говорить и двигаться.

Отец был человеком техническим, точным, скрупулезно мыслящим (военный авиационный инженер, контролировал выпуск двигателей для истребителей-перехватчиков), поэтому выдумки в его письмах и историях ни на грош, что узнал, услышал, запомнил, осознал, то и записывал исправно, как услышал и понял. Если и есть реконструкция, то она вынужденная, когда нет возможности следовать букве документально осмысленного факта, не потому, что его не было, а потому что нет ему документального подтверждения.

Действительно, зачем выдумывать, когда реальная жизнь, случившаяся вчера или сто лет назад, остро нуждается в объективных наблюдениях, выводах и понимании. Чтобы таким способом оживить, обрести воспоминания о тех, кого мы не знаем, не помним, но понимаем, что они были, а значит, они есть. Чтобы через описания поступков и решений, душевных движений представителей рода, вдохнуть дыхание в безликий, по большей части, безымянный родовой список за минувшие столетия.

Благодаря отцу, начиная с седьмого поколения от меня, примерно с начала 19 века, получилась хроника рода по мужской линии.

Крайнее напряжение, предельное сосредоточение отца принесли невозможный, казалось результат. Род из назывного понятия превратился в линию жизни, стрелу, вектор, сквозь века и события, спрямив кривизны судьбы.

Общее дело и затем единое повествование объединили разрозненную россыпь людей в живой фактический род, который казалось навсегда канул в небытие, растворился на просторах времени.

Воссозданная история нашего рода по мужской линии за два последних века теперь распознается в жизненных обстоятельствах и человеческих деталях, в реальных людях из плоти и крови.

Ефрем (ювелир, раввин), сын Ильи, родился в воскресенье, 31 августа 1813 года.

Дорофей (волкодав), сын Ефрема, родился во вторник, 14 августа 1845 года.

Яков (плотник), сын Дорофея, родился в воскресенье, 31 августа 1869 года.

Гавриил (лошадник, усач), сын Якова, родился в субботу, 14 августа 1893 года.

Симон (механик), сын Гавриила, родился в воскресенье, 31 августа 1914 года.

Георгий (офицер), сын Симона, родился в понедельник, 26 августа (14 августа по юлианскому календарю) 1935 года.

Отец умирал трижды, и после каждого инсульта вставал. Встал бы и жил после третьего инсульта, если бы не подлое нападение. Возможно, были бы еще подробности, м.б. герои и персонажи.

Как выяснилось, отец сделал еще больше. После его ухода, разбирая оставшиеся бумаги и документы, я нашел легендарную рукопись, о которой я слышал прежде от него, но думал, что это именно выдумка, фарс или вольная фантазия из прошлого. Однако, она передо мной, из небытия, из семейной легенды. «Лоза. Мария, мать Иисуса. Рукопись, написанная Дорофеем сыном Ефрема». К рукописи приложен список рода Георгия за два тысячелетия, по уверению автора рукописи?! То есть, список первородных представителей рода до Иосии, названного брата Иисуса Христа, приемного сына Иосифа-обручника (мужа Марии, «от которой родился Иисус, называемый Христос» (Мф.1.16)?!

Кто мы и откуда, а я? Вот вопрос, на который хочет ответить каждый, и я! Как бы кто не относился к своей родословной, игнорировал вовсе или презирал, пытался создать новую. Потому как на земле нет ни одного человека ниоткуда, у каждого есть свой род, каждый откуда-то вышел, у каждого есть предшествующие ему поколения, никто не свободен от своей родословной, фамильной истории, уходящей в столетия и даже тысячелетия. Например, от самоубийцы в роду. Никто! Как и от надежды исправить все кривизны рода. Разве кто-нибудь предпринимал исследование своей семейной кровной преемственности от Адама. В этой книге такое усилие совершено.

В итоге два вектора, две темы, должны соединиться в одной точке. Каков будет итог? Где и как эти две линии друг друга дополняют? Что мой род привнес в человеческую историю, в чем оправдание нашей жизни, личной и родовой истории?

Хотя текст книги сделан на автобиографической основе, это не только автобиография рода. Моей главной задачей было показать гениальную грань, по которой нужно пройти, чтобы сохранить взгляд в будущее, надежду и, собственно, будущее рода, семьи, себя самого, когда принимаемые решения, действия и позиции историчны, а не ведут в тупик забвения и растворения в прошлом. Потому что, кто мы и откуда, а я, ты, – это вопрос, на который хочет ответить каждый.

«Докричаться до отца» – это стремление дотянуться до своих предков, соединив в одном повествовании две истории: библейскую человечества и обозримую одного рода и семьи. На примере жизни представителей нескольких поколений рода за два века показать линию жизни, события, решения, позиции и действия, которые способствовали развитию рода и каждого отдельно взятого представителя рода. Какая линия поведения, какие события историчны, какие вели в тупик и к забвению? В каждой из представленных историй есть свои закономерности, свой договор с Богом, божественный план. Даже зримое отступление от плана – самоубийство одного из представителей рода или распятие Христа – есть часть единого плана.

Глубина и высота, падение и победы, разочарование и упоение, ошибки и приобретения, ненависть и страх, жертвенность и любовь оживших в моем воображении представителей моего рода – вот предмет хроник. А фарс оттого, что большую часть описанных историй и событий невозможно задокументировать. Впрочем, любой документ может оказаться фарсом. В таком случае, какая разница. Потому что все ушедшие живы для меня, пока я о них думаю, молюсь, пишу эксцентричный роман-предание.

Ефрем-Ювелир, сын Ильи, отец Дорофея

Ефрем, сын Ильи, был еврей, да такой, что ни у кого не возникало в том сомнения, и не только по причине внешнего его вида, образа жизни и одежды местечкового еврея, жида, как говорили тогда в Российской империи, его лица и повадок, но, прежде всего по вере и силе веры раввинской, потомка Левита. Ефрем появился на свет в 1813 году. Об Илье отце Ефрема ничего не известно, кроме имени и его происхождения, ни единой детали.

Ефрем однажды понял, отчего народы в одной стране вдруг подчиняются героическому или гибельному инстинкту. Ефрем понял, что у каждого рода, каждого племени, каждой нации есть свой запах, особый ни с чем не сравнимый запах жизни, который никогда и нигде не повторяется, только у человека того же рода. Запах влек этот народ, или этот род, который влекся к гибели или подвигу. С тех пор запах рода сопровождал Ефрема повсюду. И никто не мог предугадать его намерений, потому что никто не мог и подумать, что его определяющим началом и стимулом был запах; он был первым человеком, который открыл закон запаха своего рода. И он понял со временем источник запаха. Это запах влагалища матери семьи, матерей семей рода, матерей семей народа.

У Ефрема была жена Мария. Печальные иудейские языки могли бы сказать, что Мария Ефрема похожа на Марию Иосифа. Возможно, что это так и было. Но вот что было совершенно точно, так это то, что Ефрем был раввином, поскольку был из левитов. Но на жизнь он зарабатывал ювелирным ремеслом. А на правах главы рода решал вопросы жизнедеятельности огромной еврейской семьи, предки которой вышли в пятнадцатом веке из Испании, затем через Францию и Германию добрались в восемнадцатом веке до Российской империи. Про таких принято говорить, евреи-ашкенази.

Дальше начинается период оплодотворения и ассимиляции рода в России. Было это в небольшом еврейском местечке с неблагозвучным названием Пинск, на территории нынешней Белоруссии. Частные и человеческие детали и обстоятельства истории ассимиляции моего рода утеряны. Видимо, навсегда.

Ефрем физически всегда чувствовал стремительную иглу веры, осязал устремленность своего народа к Богу. Он всегда видел внутренним зрением, как еврейский народ вытягивается в единую иглу, пронизывающую время, чувствовал ток желаний и стремлений к одной цели, слышал движение в едином направлении. Единое стремление к Богу. Ефрем знал, что, когда евреи уходили в сторону от Бога – они умирали при жизни. Еврей – это не синоним Бога. Бог – это синоним еврея. Бог у еврея в крови.

Об этом Ефрем говорил своим молящимся евреям. Всегда так говорил. И евреи его всегда так! слушали.

Утро 26 августа 1842 года Ефрем встретил в сложном состоянии души. Он верил в Бога, он знал, что все от Бога и всё – Бог. Но он не спал третьи сутки, и, все равно, кажется, не успевал с заказом для важного чиновника, который должен был сегодня, проездом из Варшавы в Петербург, заехать к нему за огромной рубиновой диадемой. Диадема расплывалась от усталости перед глазами, вот она превратилась в огромное мокрое пятно, в которое он погрузился с головой и ушами. Ему нужно было закончить сегодня диадему, потому как заказчик обещал за срочность заплатить в полтора раза дороже. Этих денег хватило бы на ремонт синагоги. Конечно, евреи проживут и с потрескавшимся потолком, и Господь не обидится на то, что в самые сильные дожди с потолка капает на спины благоверных. И, все же хотелось бы.

Но душа Ефрема была в смятении по другому поводу. Причиной явилась Мария. Мариины стоны.

Всю ночь за стеной стонала Мария. Она никак не могла родить. В полночь к ней вызвали русскую повитуху, потому что еврейская умерла утром того дня, потому что еврейская скоропостижно умерла утром того дня, и не было времени везти из другого местечка. Баба цепкими пальцами мяла и тискала его любимую жену, но напрасно. Уже шесть часов и тридцать две минуты его драгоценная Мария пытается родить на свет какого-то обормота. Конечно, Господь дает. Ефрем рад. Но Мария стонет. Марии больно. Марию жалко. До слез. И очень тревожно. До слез. Ефрем боялся, тревожился за судьбу ребенка. Еще больше Ефрем боялся за жизнь Марии. Господи! Прости меня! Но, если думаешь, кого мне оставить – Марию или ребенка – выбери Марию – она потом родит нам с тобой другого ребенка. Еще лучше, если ты мне подаришь их обоих.

Ефрему уже казалось, что Мария сейчас умрет, потому что потом умрет Иисус. Но сначала умрет маленькая, изящная головка Марии, её длинные черные волосы, и брови дугой. Крепкие маленькие ладони. И глаза. Тигровые глаза. Пламенеющий взгляд. Это не глаза, а куски пламени. Горящая свеча. В этих глазах всегда огонь, пламень. И огонь этот не адов. В глазах судьбы.

Крик? Чей?

Боже мой! Родила? Кто? Боже, кого ты мне подарил? Мальчик! Наконец-то сын. Дар Божий! Дорофей – по-гречески, а не Иисус! Пусть так и остается! А я успею сделать к сроку эту золотую заразу для петербургского брюхатого казенного вора.

Но на следующий день шаббат.

На следующий день Ефрем так говорил своим евреям: «Кажется мне иногда, что на пустыре времени я стою один. Но на площади смерти так тесно, что мне приходится расталкивать локтями толпу, спешащую к огромному дому, над входом в который написано: „Бессмертие. Вход не для всех.“. Давка ближе к двери усиливается. Стоп! Ложь одиночества была кажущейся ложью. Перед входом в дом огромная сила распускает свои лепестки, пространство становится непроницаемым, а прикоснувшиеся к нему исчезают, будто их и не было. А я вхожу под своды непозволительной силы, и оказываюсь на пустыре времени один и в тишине. Время дышит в спину. Теперь толкает в грудь. Сейчас окручивает кольца вокруг меня. За что мне дан этот выбор, почему я вхожу на пустырь? Кто меня ждет в доме. Моем? Теперь мне нужно сделать шаг и войти в мой дом. Я сейчас! Я – не смертен. Я – бессмертен».

А диадему Ефрем успел завершить к пятничному зажиганию свечей, то есть примерно к семи вечера.

Дорофей-Волкодав, сын Ефрема, отец Якова

Дорофей, сын Ефрема, – еврей, иудей от рождения, на восьмой день его жизни, вызванный сандак, человек, который держит младенца на коленях во время обрезания, сломал обе ноги, как раз на пороге синагоги, и день ушел на то, чтобы привезти сандака из другого местечка. В результате, над Дорофеем был, конечно, совершен обряд обрезания, «брит-мила», но на девятый день. Дальнейшая жизнь Дорофея, его обучение религиозное и навыкам ювелирного ремесла происходили в полном соответствии с представлениями Ефрема о привитии сыну навыков культуры мышления и ремесленной сноровки, необходимых сыну раввина. Чтобы иметь представление о гусях и ангелах Пинска, среди которых вырос Дорофей, достаточно посмотреть на картины Шагала, витебские персонажи которых ничем не отличались от пинских.

Имя подкачало. Ефрем был вынужден назвать сына Дорофей, «дар Божий» по-гречески, а не Иисус, в честь Иисуса Навина (Иехошуа), преемника Моисея, выходца из колена Ефрема, молитвами которого остановилось солнце, продлив 30 октября 1207 года до н. э., чтобы победить объединенное войско пяти ханаанских царей (пяти городов-государств) в битве при Гаваоне (Гивон), к северу от Иерусалима, в тридцати километрах от Иерихона. Потому что не согласившись с именем сына, явившееся ему в сне, Ефрем вынужден был бы пойти против промысла Бога в отношении сына. Оттого с рождения практически смирился с судьбой сына, которому, как это следовало из нееврейского имени, предстояло жить вопреки традициям семьи.

Так и вышло. Любовь к православной девушке не была причиной, но лишь следствием, лишь ключом в эту новую жизнь сына раввина и ювелира.

Избранница Дорофея была гречанкой, православной Еленой, предки которой были контрабандистами. Дорофей полюбил свою распрекрасную Елену. У нее маленькая, изящная головка, длинные черные волосы, и брови дугой. Крепкие руки и цепкие пальцы. И глаза. Тигровые глаза. Пламенеющий взгляд. Это не глаза, а куски пламени. Горящая свеча. В этих глазах всегда огонь, пламень. И огонь этот не адов. Огонь в глазах судьбы.

Потому, однажды, попросив прощение у отца, и не получив оного, Дорофей крестился в православие. И обвенчался.

Дабы не позорить отца, Дорофей поехал жить на Урал, туда, где давали землю в вечное пользование. Ефрем не захотел видеть Дорофея перед прощанием.

Ефрем чуть не проклял сына. Ибо долгие столетия он и его отцы блюли завет Господа: еврей – это иудей, человек Книги. Дорофей перестал быть иудеем – значит, перестал быть евреем. Значит, Дорофей предал десятки поколений евреев, своих предков.

Так говорил Ефрем сам с собой и с Дорофеем долгими ночами, в пустой и гулкой пустыне, окружившей его сердце. Ефрем, оставшийся без сына, но с Богом. Одинокий Ефрем.

Нет! отвечал Дорофей. Отец! отвечал Дорофей: я – человек, я люблю тебя и маму, я люблю Господа! Я продолжаю твой путь, я продолжаю путь отцов. Этот путь к Богу! Я иду по пути к Богу! Сбрось с сердца пустоту. Я рядом с тобой! Говорил Дорофей Ефрему. Еще Дорофей говорил Ефрему о Елене, которая похожа на Марию. Или это только казалось Ефрему.

Ефрем устыдился. И молил Господа, просил слова Господа. Ефрем немо вопил горем и кричал болью, рвал душу на куски. Слава Господу!

Ефрему простилось и объяснилось. Господь молвил ему слово. За то, что Ефрем чуть не проклял сына, который не отошел от Господа, но назвал Господа на другом языке, Ефрему суждена была насильственная несчастная гибель. Но Дорофей даст рост роду. И род воссоединится вновь. Не скоро.

Дорофей, Елена и ребенок в Елене ехали на Урал долго, несколько месяцев. По дороге подрабатывали. Фамильное ожерелье, подаренное матерью – украдкой от отца – при прощании, Дорофей не трогал. Продать его он решил когда определится местом новой жизни. На вырученные деньги построить дом, купить лошадь, корову и расчистить лес.

Дорофей всю дорогу, чтобы не забыть, повторял завещанные от отца имена. Список от Адама… Список от Иосифа… Имена предков. Ставшие новой молитвой рода, в которой явилась отражением скрытая от знания реальность…

Новый путь к Богу. Дорофей и Елена были счастливы, нервы скребли ярость будущего жизненного повествования, неизвестность и просторы. А сердце кромсал страх – не успеть. Они уже ничего не боялись. Но хотели бояться. Они боялись не успеть. Не успеть к Богу. Они познали новую свободу выбора. Они пустились в новое странствие к Богу. Там впереди – страха нет. Есть ожидание судьбы. В поисках новой судьбы – они пустились вдаль.

В путь.

Они в пути.

Конец пути и время неизвестны. Но цель, смысл и назначение ясны.

Пока Дорофей в Уфе ходил по чиновникам, давал взятки, знакомился с оптовыми скупщиками хлеба, мяса, рыбы и молока, прошел месяц. За это время Дорофей познакомился с несколькими, такими, как он, пионерами. Решив, что одному не управиться, он уговорил их поехать с ним. К концу августа Дорофей и его новые сотоварищи получили откупные на земли в пятидесяти километрах к востоку от Уфы.

В Уфе Дорофея нагнало письмо Ефрема.

Ефрем простил сына, благословил на испытания и труды, попросил назвать будущего внука Яковом, – «Прости меня. Произошло это по двум причинам. Я думал, что ты предал любовь. Потому что на любви еврейских мужчин к еврейским женщинам всегда держался еврейский народ. Ведь наши женщины самые любвеобильные в мире, самые преданные, самые красивые и самые истинные. Но потом я устыдился и порвал свою душу на части. И обратился к Господу! Господь меня услышал и молвил мне слово. Я вспомнил про Давида, у которого родился великий Соломон от нечестной, казалось бы, любви к Вирсавии, бывшей замужем за Урией. И еще я решил, что ты отказался от Бога. Еврей перестает быть евреем, когда отказывается от Бога. Еврей – это не национальность. Еврей – это принадлежность. Но во время молитвы Господь сказал мне, что Бог в сердце твоем. Прости меня, сын мой! Живи с Богом! Не отказывайся от Бога. Я все понял. Ты не отказался от Бога. Прости… Тебя нет рядом. Я уже умру без тебя. Всю жизнь я писал для моего первородного книгу о законе, закончил я ее давно. Но после твоего отъезда я написал ее продолжение. После моей смерти ты ее получишь».

Дорофей и Елена молчали до утра над письмом. Но молчали они не от умиления или благодарности. Молчали они – каждый по своей причине. Дорофей молчал оттого, что понял – он никогда не прикоснется к руке отца щекой. Он никогда не обнимет круглую голову матери. А Елена молчала от боли, от меры испытаний, что предстоят ее потомкам, здесь, на Урале. За что? Ответом – было молчание. Они не знали. Их ожидало могучее настоящее. Ради новой действительности они пустились в путь к Богу.

Дорофей написал тогда отцу. «Я не отошел от канонов нашей веры, не забыл Бога. Мы живы, пока верим. Я – человек, пока верю. Нет лучшего, действенного, испытанного способа обучения вере, нежели Церковь, которая обучая, тренируя и воспитывая в вере, как возможности прикоснуться к абсолютистской, святой истине. Конфессия и принадлежность не важны. Православные поместные Церкви, РПЦ, католическая церковь, протестантские (лютеранские) церкви, мусульманство, иудаизм, даже буддизм, который не являясь религией, дает навык пользования инструментом веры. Потому что нельзя жить, когда нет абсолютной, совершенной, единственной, точки отсчета. Поэтому мои дети будут православной веры. Я не предавал тебя. Но у меня свой путь. Прости, если уже не увидимся. Я люблю тебя и маму.».

В обозе было с десяток телег со скарбом, орудиями и имуществом, и необходимыми продуктами. К телегам были привязаны коровы, собаки, а в одной из телег под грудой полушубков облизывала котят черная кошка.

Темнело поздно, а быстро. Зной не спадал до появления Луны. За день добрались до места. Красота кругом сумасшедшая.

На берегу реки Уршак дубовая роща. Вдоль берега тянулись заливные луга. На краю рощи их земли. Отмерит землю завтра землемер, который приехал вместе с ними. Когда-то здесь уже пытались поселиться несколько семей. Но сюда повадились волки, и люди, не справившись со стаей, перебрались в более обжитые места.

Срубы недостроенных домов торчали на краю рощи. Рядом бугры землянок. Они – спасены! Теперь они успеют до зимы. До зимы оставалось три месяца, а зима здесь холодная и обрушивается внезапно, как тьма в Сионе.

Дорофей до морозов успел отстроить жилье. Он почти не спал после 31 августа, когда родился Яков. Но успел въехать до первого снега в дом, в котором запах сосны мешался с запахом олив и запахом моря. Дорофей был избран старостой. Деревня зажила. Не только на краю дубовой рощи, но и на картах и в официальных документах.

Волков прогнали. Дорофей поймал трех самцов, оскопил одного, выпустил, через день второго, затем третьего. Это была и месть за отца. Стая ушла в ужасе. Дорофей получил прозвище – Волкодав. Иначе его уже не звали. Волки вновь здесь появятся только во время Второй мировой войны.

Жизнь устраивалась.

Дорофей всегда тосковал по отцу и маме. Он всегда тосковал по Торе и, качающимся в синагоге, бормочущим молитву, иудеям.

Дорофея утешала любовь к Богу, которая неизменна, любовь к Елене, любовь к детям, любовь к новой земле, к снегу, к просторам и мужеству.

Пластика снега сделалась новой явью Дорофея.

Дорофей был пионером. Он первый из рода преодолел нечеловеческое тяготение Ветхого Завета. И стал человеком Нового Завета, хотя и не крестился. Он первый из рода взял жену не очень еврейку. Он первый основал деревню. Он первый опирался только на себя. Никого из родственников не было рядом. Он придал роду новое качество развития. Он вдохнул в род новое дыхание.

В этом был его дар. Дар пионерства. И его боль. Дар боли.

Ефрем никогда больше не видел после расставания Дорофея. Ефрем и Мария погибли. На них напали волки зимой. Узнав об этом, Дорофей поседел в одно мгновение, затем всю ночь вновь сидел над последним, миротворческим письмом отца, пророческие слова которого он разглядел только после гибели отца – «Я умру без тебя.».

Дорофей никогда никому не кланялся, ничего ни у кого не просил. Ни перед кем не опускал глаз. Его дети были записаны детьми Дорофея. Так родилась новая фамилия, вместо прежней родовой. А изначальная фамилия Дорофея, фамилия рода Ефрема не сохранилась, забыта.

Дорофей прожил восемьдесят лет. Умер Дорофей осенью 1917 года, 30 октября по старому стилю (юлианскому), в первый день большевистского переворота.

Дорофей вышел во двор. Лег на снег в одной рубахе и штанах домотканых. Почти слился со снегом. Стал почти снегом. В смерти овладел чаемым секретом любимой им ночной пластики снега. И стал его продолжением, слившись до конца.

Снег, как и песок когда-то, с тех пор – тихая надежда рода. Чистая надежда рода. Христианской ветви рода, основанной Дорофеем.

Легендой в роду сохранились пророческие, предсмертные слова Дорофея: «Господи! Призови нас! Прости нам нашу сомнительную смерть и будущее забвение твое! Не оставляй нас в прошлом! Сохрани нас в настоящем! Не забудь нас в будущем!». А еще оставленная им рукопись, с громоздким названием – «Лоза. Мария, мать Иисуса. Рукопись, написанная Дорофеем сыном Ефрема», с посвящением на первой странице – «отцу и маме». Дорофей, конечно, стал почти русским крестьянином, но склонность и навык, потребность к написанному, запечатленному, слову, остались неизбывными, как и чувство вины. Но в этом-то и сила Дорофея, что чувство вины ему несло надежду, не угнетение. Наверное, это и называется, сильный человек.

Последние слова Волкодава, перед кончиной, жене: «Будь верной мне до конца. Выебу в хвост и гриву, если что не так, когда встретимся после смерти. Жди. Терпи. Это не конец. Все еще вперед».

И я верю, что это так и было.

Яков-Плотник, сын Дорофея, отец Гавриила

Яков/Иаков, сын Дорофея, – крещен на девятый день от рождения, в храме, то есть без матери, которой до сорокового дня вход запрещен в святое место. Яков по русскому закону родства по отцу – еврей, но крещеный, но уже не новокрест, в отличие от отца Дорофея. Его русская жена Софья была дочерью орловского помещика. Одно время университетской подругой Александра Ульянова, цареубийцы и старшего брата будущего Владимир Ульянова (Ленина), с которым Софья рассталась еще до его ареста и казни, разочаровавшись в дикой и грязной безнравственности и гордыне революционных террористов.

Софья ушла из дома менять самодержавие. Но не убивать царя! Софья плюнула старшему Ульянову в лицо. Буквально. Слава Богу! Нашелся хотя бы один человек, который плюнул ульяновскому отродью в лицо. И этот человек – моя прапрапрапрабабка Софья.

Откуда, вообще, эта тотальная неприязнь, отторжение и недоверие, к монархии и власти, охватившие просвещенную часть российского общества в конце 19, начале 20 веков? Откуда эта щемящая душу нечеловеческая ненависть к монарху, собственно, народу, идея которого, принцип реализации, выражен посредством монархии.

Отец Ульянова был генерал-губернатором, но женившись на еврейке Марии Бланк, лишился генерал-губернаторства и получил попечительство. Мать братьев Ульяновых Мария Бланк, была фрейлиной при царице, возможно, у нее был любовный роман с великим князем, к которому она ходила просить о помиловании сына. А ведь потом еще выйдет на сцену Владимир, в итоге отомстивший за старшего брата, расстрелом царской семьи, разрушение России не входило в его планы, это было следствием его борьбы и мести семье Романовых. По одной версий младшего брата в свое время отчислят со второго курса университета за изнасилование какой-то барышни, а не за протесты, согласно официальной советской биографии. Преступная психология у братьев Ульяновых в крови, впрыснута в состав крови.

Софья уехала на Урал, по найму, в школу учить детей. В дорофеевскую деревню она попала случайно, ездила по деревням собирать учеников. Она влюбилась в Якова первая. О чем сама и сказала Якову, не дожидаясь, пока он обратит на нее внимание, потому как петербургские уроки женского равноправия не были напрасными.

Якову к тому времени было двадцать три года. Он был высок, костист, носат, с огненными глазами и смольно черен. Софья была пухленькой барышней, с бездонными небесными глазами, потрясающей улыбкой, и, как бы сейчас сказали, сексуальным голосом. У Софьи была маленькая, изящная головка, рыжие волосы и брови дугой. Крепкие руки и цепкие пальцы. И глаза. Тигровые глаза. Пламенеющий взгляд. Это не глаза, а куски пламени. Горящая свеча. В этих глазах всегда был огонь. И огонь этот не адов. В глазах судьбы.

Воли и характера Софье было не занимать, о чем говорил ее раздвоенный крепкий подбородок. Дорофея это и привлекло в невестке. Он, правда, поставил ей единственное условие – ходить в церковь, быть набожной, и воспитать детей с Богом в сердце. Ей, несостоявшейся бомбистке! Согласилась. Влюбилась в Якова.

Яков, как и Ефрем, стал мастером, в совершенстве освоил свое ремесло, но его материалом было дерево, а главным инструментом топор. В этом был его дар, проявленный очень рано, уже лет в пятнадцать он был известным в округе плотником. Совсем как Иисус, говаривала ему мать.

В отличие от Дорофея, который любил руководить и организовывать, Яков предпочитал индивидуальный труд. Он любил строить. Впрочем, своей строительной артелью, которую он организовал в неполные двадцать лет, он заправлял без особого напряжения. Яков построил несметное количество домов и мельниц в округе. К нему приезжали заказчики со всей губернии. Обращались уважительно – «Яков Дорофеич»!

Яков построил дом, в котором семья встретила двадцатый век, пережила три революции и выдержала две мировые войны. Неохватный пятистенок, с неясным запахом олив, травы, земли и моря, молельной комнатой без окон и небольшим иконостасом.

Яков был молчалив. Сохранилось в памяти рода его любимое выражение – «Ум дома – в отце, сердце дома – в матери».

По последней в девятнадцатом столетии переписи вышло, что в деревне жили сто семьдесят четыре землевладельца, со своими семьями и хозяйством. А всех душ вместе с младенцами, женщинами и стариками там благополучно проживало семьсот сорок человек.

К тому времени Яков родил Гавриила. В тот же год родился поэт Владимир Маяковский. Шел 1893 год.

Новорожденный Гавриил был белобрыс. Дорофей умилился, а Елена расстроилась, поскольку хотела черненького.

После рождения Гавриила Дорофей рассказал Якову родословную до Авраама. Яков не спал всю ночь. Пошел к реке, искупался. Август был на исходе, ночи стали длиннее. Долго сидел у воды. Затем до восхода солнца молился у материнской Богородичной иконы.

Омытый любовью, Яков встал с колен, поклонился, вышел во двор, простер руки восходящему солнцу и запел песню, которой его научил Дорофей. Дорофей говорил ему, что рождественскую песню мужчина поет, когда постигает правду и любовь.

Сохранилась фотография Якова. Послереволюционная, сделанная перед самой смертью. Пробивающий время и пространство сильный взгляд человека, знающего себе цену. Во взгляде нет страха, есть непримиримость. Умер Яков ровно через девяносто лет после рождения Дорофея. Яков захлебнулся от ненависти к большевикам. Его отпели в деревенской церкви. А на следующий день приехал большевистский негодяй из коммунистического райкома-горкома-обкома и закрыл храм в деревне.

Шел 1927 год. Похоронен Яков на деревенском кладбище, могила не сохранилась.

Могилы Ефрема, Дорофея, Якова растворились в земле. Некуда прийти коленопреклоненно помолиться об их душах.

Гавриил-Лошадник, сын Якова, отец Симона

Гавриил, сын Якова/Иакова, внук Дорофея и правнук Ефрема, был записан русским. Первым из рода. Почему? Никто не знает. Потому как по русским законам наследования, по отцу он родился евреем. Хотя на вопрос – зачем? – ответ найти можно. Отличительной внешней особенностью Гавриила были роскошные усы, которые так любила его бесценная жена, единственная на всю жизнь зазноба, Вера, важнее ее были только лошади, душу которых он понимал, сильнее человеческой.

Гавриил от рождения был нетерпим и эмоционален. Еще он любил жену Веру. И это была его главная мысль и страсть в жизни. Вера любила молиться и балагурить. Любовь у них была неистовая.

Когда Гавриил объяснился в любви к Вере, он сказал: «Ты удивительная. Ты нежная, пытливая, требовательная и решительная. Тебя нельзя не полюбить. Ты красивая».

У Веры была маленькая, изящная головка, длинные волосы, и брови дугой. Крепкие руки, длинные и цепкие пальцы. И глаза. Тигровые глаза. Пламенеющий взгляд. Это не глаза, а куски пламени. Горящая свеча. В этих глазах всегда был огонь. И огонь этот не адов. В глазах судьбы. Вера оказалась еще и удивительно сильна духом.

Гавриил проходил военную службу, в Тюмени, где до сих пор на берегу реки Туры сохранились каменные казармы, в которых жил Гавриил. Это через реку наискосок от Свято-Троицкого монастыря, что на высоком берегу над Турой. Потосковав полгода, в самые крещенские морозы, Вера поехала к мужу в Тюмень на санях. С Урала, территории нынешней Башкирии, в Западную Сибирь, в Тюмень. Нет женских сил терпеть. Несколько сотен километров. В санях!

Конечно, дороги тогда были. Вранье, что имперская Россия была медвежьим углом, диким. Медвежьим, возможно. Но в любую точку той страны можно было тогда доехать соответствующим времени транспортом, по дорогам, которые соединяли части огромной империи в единое целое, паче зимой, за Уралом, в Сибири, с устойчивым снежным покровом и зимниками. И это были не просто пробитые и укатанные случайными проезжими зимники, это были трассы. Не знаю, что тогда использовали в тайге, в степи в качестве насыпного материала при строительстве, прокладывании и устройстве дорожного полотна, но через определенное количество десятков километров по имперским трассам обязательно стояла почтовая станция, с готовыми лошадьми для почтовой и другой государственной надобности, и постоялым двором, где обычным путникам можно было накормить лошадей и получить за небольшие деньги нормальную еду и ночлег, чтобы на следующий день поутру отправиться в путь и засветло успеть доехать до следующей станции.

Это сейчас от Уфы до Тюмени по железной дороге примерно ночь пути, то есть около полутысячи километров. Тогдашняя зимняя трасса проходила более коротким путем, но, конечно это все равно сотни километров в одиночестве, ведь это же не городская улица с двухсторонним движением.

Вот любовь! Они не могли друг без друга. Усатый Гавриил, – он всю жизнь ходил с усами, – несколько ночей, пока лошадка откармливалась и отдыхала перед обратной дорогой, бегал к Вере через забор по ночам в самоволку. Они любили друг друга в санях, на сене. Вера стонала, хотя больше это было похоже на молитву сокровенную, без слов, лишь сердцем.

Гавриил топорщил свои выдающиеся усы и пел в сердцем рождественскую песню, которой его научил Дорофей. Потому что мужчина во время зачатия и родов ребенка должен петь про себя рождественскую песню. Так Гавриилу наследовал Яков, которому об этом рассказал Дорофей, узнавший об этом от Ефрема. Так был зачат Симон.

Начинался 1914 год. Через несколько месяцев грянет 1-я мировая война. Почти через девять месяцев, 12 сентября во вторник, родится Симон. У Веры и Гавриила вместе с первенцем Симоном было семь детей: пять сыновей и две дочери.

Любовь Веры и Гавриила, казалось, крепла с возрастом. Это была сильная, одухотворяющая любовь. Полная счастья, великой радости и юмора, но и невзгод и боли.

Гавриил был скуласт и резок. Настойчив и прямодушен. Был фантазером и ёрником. Но работать много и усердно любил и мог. Был прирожденный лошадник, понимал, чувствовал и видел душу лошади. Особенной любовью Гавриила были лошади, которых он любил, понимал, холил и лелеял, они ему отвечали взаимностью, был отменным наездником. У него были лучшие лошади в округе.

До революции род владел большими наделами земельными. Что понятно: наш род первым пришел в этот угол, и построил первый дом, и провел первую борозду, и по праву получил первую бумагу на землю. Для картошки и разной зелени с овощами была земля при доме, а недалеко от деревни было сколько-то гектаров земли, где сеяли пшеницу, рожь и овес.

Работали Дорофеевы обычно своей семьей, а на посевную и особенно уборку урожая нанимали работников. Было несколько десятков коров и лошадей, без счета мелкой скотины и птицы. Для размещения всей живности выстроили большой теплый хлев и пр.

Когда в деревне начали раскулачивать, семья была первая в списке. Но их чудом не арестовали. Может быть, действительно, чудом. Вера сутки не выходила из молельной комнаты, просила Господа защитить. Семью даже не выслали. Никого не арестовали. Все отобрали. И любимых Гавриилом лошадей.

Во время раскулачивания Гавриил собственноручно отдал лошадей в колхозный табун, не сопротивлялся. Понимал – бессмысленно иное. Собственно, никуда и не пришлось никого отводить. Потому что его конюшни были самые большие и лучшими в селе, они и стали колхозными, вместе с лошадьми. К следующему утру знаменитые усы Гавриила поседели.

Поскольку лошадей он любил и понимал, его назначили главным колхозным конюхом. Деревня была зажиточная, жители трудолюбивы. Потому в колхозном табуне было несколько сотен лошадей. Гавриил знал повадки каждой, сам принимал роды у кобыл, давал имя каждому новому жеребенку, выхаживал и лечил больных лошадей.

Крестьянин без земли, и всего, что на ней, – не человек. Отняли землю, а у Гавриила еще и главную после жены страсть (или даже равную) – лошадей. И, по сути, он встал на путь самоубийства. Вся крестьянская страна вместе с ним встала на этот путь. Да. Весь род. Все пошли путем смерти. На тот момент пьянства. Отхода от Церкви. Гавриил убивал себя в пьянстве, пытаясь мстить. Кому?! Напрасно! Он лишь ублажал врага рода человеческого, убивая себя, лишившись жизненной идеи, в просторечии – смысла жизни.

Ибо крестьянская жизненная идея – это земля. Эта идея пахнет навозом, хлебом, землей и огнем, лошадьми и дождем, парным молоком и свежим яйцом, до ломоты нежной утренней струей реки, и тяжкой поступью труда от темна и до темна.

Эту идею у Гавриила отобрали. И не вернули. А эта идея была его жизнью. Не было с тех пор гармонии жизни у Гавриила и в роду.

Русское крестьянство было идейно. Земля для крестьянина была первичной идей, а затем Бог. Земля – была не простой кормилицей, хотя, конечно, это главное, а идеей. В этом была ошибка. Ошибочное мнение. Точнее, метафизически недоработанная, жизненная позиция, которая рассыпалась под давлением внешних обстоятельств. Так окончательно сгибло язычество, которое правило в России до прихода христианства. Вот и не сдюжило метафизических испытаний русское крестьянство, по крайней мере, в лице представителей моего рода. Оно было слишком предметно, слишком утилитарно, а потому не достаточно сильно.

Началось новое язычество, неоязычество, одним из знаков которого была тотальная борьба с семьей и традициями. В 1920 году в России легитимирован аборт, как жуткое искушение, подкосившее на корню нацию, как следствие, деградировала, десакрализировалась семья, детородство. Это если шире взгляд, если выйти за рамки рода.

После раскулачивания скулы у Гавриила стали почти квадратными, а по мере углубления алкоголизма, смывались, будто кусок мыла, превратившись к концу жизни в обмылок. Он сделался скрытным и злым. С тех пор Гавриил стал пить и ругаться, даже иногда материться. Одно из любимых его ругательств – «Тар-тарары… Чтоб ты пропал…». Это безобидное, кажется, ругательство, он произносил зло и определенно. С тех пор Вера стала называть Гавриила «антихристом», а он ее «монашкой».

Он послал однажды деревенского священника по матерному. Так грех укоренился в роду, да не просто укоренился, а сделался доблестью, даже смыслом. Сын Гавриила Симон, и внук Гавриила Георгий с удовольствием пересказывали историю этого святотатства. Охальники. Хоть и не дураки. Балбесы. Недотепы. Шлемазлы.

Гавриил первым в роду начал пить планомерно и целеустремленно, крепко пить, до конца. Революция, новый уклад жизни, принудительная покорность, унижение и ломка всяческого чувства самосохранения и инициативности. Выход для миллионов был в алкоголе. Под пьяную лавочку можно было даже и высказаться в отношении власти… Сходило с рук. Алкоголь давал почти иллюзорную, но независимость от окружающего ужаса уравниловки. Независимость мышления невольно становится главной причиной порока для миллионов спившихся граждан страны.

Россия на десятилетия превратилась в подземелье. Сограждане превратились в кротов. Кто соглашался стать большевиком – тот превращался в крота, тот вытаскивал из глазниц свои глаза, выскребал из груди свои души и отдавал все это большевикам, которые все это превращали в фарш идеологический. И эти новые уроды, и их потомки, были свободны в осознании необходимости такой жертвы. Миллионы кротов и их потомки населили страну. Кто не соглашался с потерей глаз и души – шел на каторгу, под расстрел или становился алкоголиком. Выбор был. Невелик. Нравственность зачастую можно было сохранить только путем гибели физической или общественной. Это был путь жертвенности собой, ради сохранения человечности, путь самозащиты.

Что главное – сохранить телесную оболочку в неприкосновенности? Или в неприкосновенности сохранить душу. Остаться на пути божественного признания и божественного служения, и сохранить шанс вечной жизни? Или встать на путь вечного забвения и служения смерти?

По сути, независимость мышления невольно становится главным пороком для миллионов граждан страны.

Миллионы телесно погибли. Миллионы пошли в лагеря. Миллионы стали пьяницами. И остались в Боге. Они пили – их не трогали – а как манипулировать пьяным человеком?! А как манипулировать врагом народа, или просто мертвецом? Никак. И не манипулировали. И все эти миллионы остались людьми, сохранившими совесть. Умершими от пьянства дома, или от побоев, непомерных трудов, и голода в лагере или на пересылке.

Среди них Гавриил. Он сохранил для меня право на вечную жизнь, он защитил своей жертвенной жизнью мое право на вечность и Бога. Ибо он сохранил целомудренность души, а в душе сохранил любовь к людям.

Дорофей, Яков и Гавриил – дожили до мерзостей большевизма. И одинаково смертно ненавидели большевизм. Слово большевик – было худшим ругательством. Гавриил относился к революции и советской власти уничижительно и недоброжелательно, но на людях зубы не показывал, иронизируя над большевиками дома.

У Георгия в памяти остались лишь рассказы Гавриила, который занимался его воспитанием, когда мальчонку привозили в родовое село к бабушке с дедушкой. Это он научил Георгия держаться на лошади и умению управляться с лошадьми, понимать их.

Георгий вспоминает, как Гавриил возил его уже после войны по колхозным полям, показывая, где проходила граница их земли, приговаривая при этом с нелегкой усмешкой, как хорошо было жить «своей землей».

После обрушившейся бедности выхаживать детей, поднимать семью было очень трудно. Силой молитвы Веры, силой ума Гавриила (несмотря на пьянство), и будничных трудов праведных, выходили детей, сохранили род.

Вера вязала носки и варежки для продажи и даже сама ткала одежду. И возила на продажу в Уфу. Детей и внуков с малолетства приучала в одинаковой мере к труду и грамоте.

Все семеро детей Веры и Гавриила были отлипшими от Бога. У всех жизнь не задалась. Но все отличались независимостью характера, мышления, и нетерпимостью к начальству.

Во время второй мировой войны Гавриила забрали в трудармию. Всю войну он работал в Уфе на фанерном заводе, делал фанеру для военных самолетов, тех самых ПО-2, которые беззвучно по ночам бомбили немецкие армии. Если бы не Вера, Гавриил бы умер. Трудармейцев содержали, как обычных заключенных. Многие умерли от туберкулеза и воспаления легких. Заболел и Гавриил. Жена постоянно навещала его, привозила ему любимый кумыс, и пела ему в редкие ночи, когда Гавриилу удавалось, как в четырнадцатом году, убежать к Вере на час-другой.

Гавриил в трудармии выжил. Но прожил после войны всего восемь лет. Постоянно болел. Мучился давлением. Из города ему привозили черных, скользких пиявок в стеклянной банке с притертой крышкой. Пиявок ставили на шею. Они отсасывали кровь, отваливались и подыхали. Гавриил при этом шутил – как большевики на теле народа, нажрутся когда-нибудь, отвалятся и подохнут.

Гавриил умер в тот же день, когда стало известно о смерти Сталина. Он уже несколько дней лежал, не поднимаясь. Его уже соборовали и причастили напоследок. Он даже исповедался, повинившись за свое святотатство в отношении священника. Узнав о смерти Сталина, Гавриил сказал: «Ну вот, теперь можно… Первый из них отвалился. Свинья подлая, прости ему Господи! И нас, если это еще можно»!

Затем встал, вошел в молельную комнату, там поцеловал лик Матери (так он называл Богородицу) на иконе. Затем подошел к жене, обнял ее, поцеловал, попросил прощения у нее и у детей за все свои прегрешения перед ними и перед Богом.

Затем лег и умер со словами, – «Да будут очи Твои отверсты на молитву раба Твоего и на молитву народа Твоего Израиля, чтобы слышать их всегда, когда они будут призывать Тебя». (3 кн. Ц.8.52).

«Батюшки! Свет!» – Только и сказала на это Вера. Она никогда не слышала от Гавриила слов потаенной родовой молитвы.

Соломоновой молитве обучил Гавриила Яков, которого научил Дорофей, обученный сызмальства Ефремом. Эти слова произносил мужчина рода на свою смерть. Но Симона Гавриил не научил Соломоновой молитве и рождественской песне. Не успел, не захотел? После Гавриила жизнь рода поскучнела. Посерела. Дальше порой начинается муть какая-то.

Жена Гавриила Вера была самодостаточной личностью до последнего мгновения своей жизни. Она не только вынесла семерых детей – никого не потеряла, она умудрилась стать в колхозе заведующей колхозным садом. И еще она была в деревне, будто бы народным клириком Церкви, ее приглашали на отпевания, именно на отпевания, поскольку она знала в тонкостях эту службу. После закрытия храма во время духовных праздников Вера ездила молиться в город. После смерти Гавриила Вера стала жить отшельницей. Возможно, она даже приняла монашеский постриг, оставшись жить в миру, собственно, и монастырей в округе не осталось.

Доживала она нелегко. В душевных страданиях, которые воспринимала, как наказание за отход от Бога ее мужа Гавриила. Все дети ее разъехались, она осталась жить с сыном Михаилом и его семьей. Михаил пил, плохо работал, был мерзавец, срывавшийся на жене и детях по причине своего слюнтяйства. У Михаила было еще одно имя, точнее, прозвище – Коля. То есть это был Михаил-Коля. Почему? Нет ответа.

Лик дома врезался уже и в мою память. Темные углы, цветастые занавески, отворенное окно и запах навоза. Возле хлева была всегда огромная куча навоза, в которой копали червей для рыбалки.

Однажды перепившись, Михаил-Коля чуть не убил жену свою на этой самой навозной куче. Михаил-Коля погнался за женой и на навозной куче врубился в жену лопатой, после чего та долго хромала, так до конца жизни и не вылечилась, хотя и пережила Михаила.

Веру порой забывали накормить, а она не просила. Неделями не выходила из своей темной каморки, читая Библию. Чувство юмора Веру никогда не покидало. На старости Вера пристрастилась читать медицинские книги. «Уф! Опять про меня!» – Только и скажет после очередной главы.

Она умерла в 1979 году, в возрасте восьмидесяти четырех лет, пережив смерть своих любимых сыновей Симона и Владимира.

В день своей смерти Вера попросила рюмку водки. Хотя за всю жизнь не выпила ни рюмки. Выпила. Сказала громко и отчетливо, поворотившись к сыну, – «Батюшки! Свет!». И ушла в свой дальний угол.

Утром Веру нашли на коленях перед иконой Спасителя. Она была мертва, со счастливой улыбкой на губах. Глаза! Ее удивительные глаза с пламенем вместо зрачков, были закрыты. Этот огонь не был адов. На небесах Вера вновь встретилась с любимым Гавриилом.

Кажется, что после Веры и Гавриила род окончательно отошел от Бога. И, кажется, что почти потерял человеческий облик. Но это лишь кажется!

Потеря человеческого облика внешней жизни, была платой за сохранение человеческой сущности. Род не воспроизводил на свет монстров. Ни одного насильника, ни одного палача, ни одного душегуба, доносчика, предателя или клеветника. Умели держать слово. Благородство в крови.

Я не видел Ефрема, Дорофея, Якова, Гавриила. Глубина моего визуального и логического опыта в постижении рода простирается всего на два поколения вглубь времени. Это катастрофически мало. Я лично знаю представителей двух предшествующих мне поколений. Но благодаря им и предстоящим им поколениям и я получил право на бессмертие.

Сохранились две фотографии Гавриила. Костистый мужик в косоворотке, короткие и прямые, черные волосы. Взгляд исподлобья. Глаза живые, поблескивают. Резок был, страстен. Человек живой и восприимчивый, развернувшийся поначалу во всю силу своего характера, ума и наклонностей. На другой фотографии в старости с внучкой, с короткой стрижкой бывшего трудармейца с седой аккуратно стриженой бородой и потаенной усмешкой в больших некрестьянских глазах, утрудившийся, но не сломленный человек, сын Якова, внук Дорофея, правнук Ефрема, потомок Иосии (названного брата Иисуса Христа).

Симон-Механик, сын Гавриила, отец Георгия

Симону сыну Гавриила, внуку Якова/Иакова, правнуку Дорофея и праправнуку Ефрема, родившемуся во вторник 12 сентября 1914 года, иногда снилась за горизонт уходящая пустыня, окаймляющая неподвижное, странно мертвое море. Симон пугался таких снов. Он не знал, что снятся ему – песок его крови и вода его памяти. Понимал любую машину с первого звука и даже вида. А сад всегда был его особенной страстью. С естественным был чувством юмора человек.

Симон – это новый шанс рода. Бог упрям. Род получил еще одну возможность овладеть законами бытия. Как Ефрем в ювелирном деле, Дорофей в людях, даже можно сказать и в волках, Яков в дереве, Гавриил в лошадях, Симон разбирался в механизмах.

Каждый из них владел своим мастерством, каждый становился носителем скрытых законов, приемов и механизмов своего мастерства, каждый становился мастером.

Симон с одного взгляда на работающий трактор или автомобиль мог перечислить все неисправности. И в этом он был весь плоть от плоти своего рода. Он служил делу, а не карьере. А увлечение садом всегда было отдохновением, идеальной мечтой, которая помогала отвлекаться и справляться с низменной обыденностью.

Симон был черен как смоль, с резкими чертами лица, высок, строен и необычайно, стремительно хорош собой. На нем всегда замирал женский взгляд. Мужскому взгляду казалось, что Симон был неуверен в себе. Странная это была неуверенность. Потому как неуверенные люди не бывают талантливы. Симон был талантлив. И потрясающе работоспособен.

Внешне Симон был не нагл, не хам, может быть даже демонстративно не нагл и не хам. В большевистском государстве это часто означало, что Симон не мог человека оговорить, оплевать, разоблачить. Симон не был карьеристом. В его случае это позволило ему остаться человеком. Что, конечно, не значит, что все советские карьеристы были негодяями.

Жену Симона звали Клавдия, она родилась 25 декабря 1914 года, была советской трактористкой до замужества, никогда не унывающей и не жалующейся, умеющей смеяться и молчать. С ней Симон познакомился в ремонтной мастерской. Влюбился мгновенно в ее искристые тигровые глаза, ладно скроенную миниатюрную фигурку. Оказавшейся в замужестве любвеобильной и страстной до изнеможения по первости.

Сила рода была всегда в любви между мужем и женой. Ефрем простил Дорофея потому лишь, что поверил в любовь между Еленой и Дорофеем.

Клавдия стала драмой рода, хотя и всегда выделяла и подчеркивала значение мужского слова и его преимущество, роль отца.

Все же до поры Бог хранил род за былые дела.

Симон спал мало, как Наполеон, или православный монастырский подвижник, например, Серафим Саровский. Почему выдающие люди старались спать меньше, создавали условия, чтобы просыпаться скорее, спали сидя, на коленях, даже стоя, чтобы контролировать сон. В Церкви сокращение сна было и есть распространенным инструментом смирения плоти, неотъемлемым условием духовного, религиозного развития.

С 4–5 утра с весны по осень до ухода на работу, примерно до 7 утра, Семен возился в саду, который он сажал и лелеял всюду, где жила семья, возле каждого очередного дома, в который переезжала семья. Яблони, груши, вишня, слива, малина, смородина. Это всегда был сад его мечты и надежды на что-то большее, нежели обыденность будничного повествования. То есть нечто большее, чем сад.

В 1935 году, 26 августа в понедельник, у Симона родился первый его сын Георгий. Мальчик был смышлен и любим юным отцом.

В 1938 году Симона взяли на войну с Японией. Он принимал участие в боях на озере Хасан, был командиром орудия. Вытащил из боя командира батареи. Когда они прощались, комбат сказал, что когда вернется в строй, подаст рапорт о награждении Симона орденом Красной Звезды. Комбат умер от ран в госпитале.

Повоевав с японцами, Симон вернулся в родной колхоз. Ехал со спокойным сердцем. Сделал дело. Но недолго он тешился с любимой женой. Зимой 1939 года его кинули на другую войну – финскую. Симон был исправным воякой и в Финляндии. Выжил в северных лесах и в сумасшедшие морозы. Вернулся. Но как!

На полпути от Петрозаводска до Уфы состав сошел с рельс, а вагон, в котором ехал Симон, упал под откос. Как когда-то подорванный террористами царский поезд, на котором ехал Александр III с семьей. Как когда-то будущего последнего русского царя цесаревича Николая, Симона прижало крышей вагона. И также Симона хранил Господь, ради какой-то цели, которой посвящен род.

Симон после железнодорожной катастрофы по ночам открыл в себе способность слышать мысли окружающих. Телепатические способности Симона были незаметны для окружающих. По ночам он просыпался и слушал мысли людей. О ком подумает, мысли того человека и слышит.

Продолжалось это недолго, а точнее до того дня, когда Симон рассказал о своих способностях Клавдии. То есть примерно месяц-другой. На следующую же ночь, после того, как он рассказал Клавдии о своем сверхъестественном состоянии прозрения, которое он испытывает еженощно, все прекратилось.

Тогда он впервые почувствовал легкое недоверие и неприязнь к Клавдии. Неизвестно отчего.

На войну 1941 года Симона не взяли. Тогда это называлось – «дали бронь». Внешние причины: участник двух войн, необходимый для народного хозяйства страны специалист. И, видимо, все же не по здоровью. Потому как физическим инвалидом он не был. Физически он был совершенно здоров после двух войн и железнодорожной катастрофы.

В 1943 году Симона назначили начальником машинно-тракторной станции (МТС), которую он сам и построил сотоварищи в голом поле за несколько месяцев. Там же и получил казенное жилье – квартиру в двухэтажном доме, в нескольких десятках километрах от родового гнезда.

Работы хватало. Днем Симон ремонтировал технику – тракторы, комбайны, ночью вывозил на машинах хлеб из колхозов на элеватор.

Но денег было мало. Потому жили на самообеспечении. Имели свой огород, сад, козу, корову, кур. Но во время войны даже деревня не спасала. Приходилось ради экономии картошку выращивать из очистков, потому как внутренности съедали. Ели жмых, суп варили из лебеды, крапивы.

Симон генетически отторгал все, связанное с большевиками. Это ему передалось от Якова и Гавриила. Симон пошел еще дальше. Поэтому у него по отношению к большевикам было что-то вроде аллергии, сенного насморка, который проявлялся, как реакция, в жизненных обстоятельствах, когда в жизни Симона большевизма становилось слишком много.

Симон сохранил наследственный вкус к независимости и свободе выбора. Для Симона, как и для всех мужчин рода, вкус всегда был выше удобства. Девизом рода, если бы таковой наличествовал, был бы принцип: вкус – превыше удобства, вкус превыше всего. Объединяющее начало рода.

С началом войны убежденный противник большевизма Симон не просто стал партии членом, его почти силком ввели в состав райкома партии. После каждого заседания райкома, в которых Симон принимал участие, у него начинался аллергический насморк, который прекращался лишь на следующее утро.

Случилось это после войны. Очередные выхолосты завели уголовное дело на Симона. Обвинение было формальным, повод обычен, причина стандартна по тем временам. Для ремонта техники требовались запасные части. Их можно было достать, лишь ухищряясь, нарушая ограничения и регламенты. Разумеется, этим занимался и Симон, надо же было ремонтировать технику, надо же выполнять планы. Досталось бы ему, если бы стали разбираться. Симона спас какой-то функционер в райкоме партии, в ведении которого была его станция. Господи! Спаси и помилуй его душу!

Главным увлечением Симона всегда оставалась техника. Но купить он сумел только мотоцикл, трофейный, и только в нерабочем состоянии. Восстановить его было просто. После войны в стране было много трофейной немецкой техники.

Осталась фотография Симона с Клавдией. Они сидят, он в профиль, четко очерченная голова, короткая стрижка смоляных волос, острое напряженное лицо, свободная светлая рубаха, развернута к зрителю, с длинными уложенными волосами на средний пробор, с насмешливым выражением лица. По отношению к кому? Она хороша собой.

Клавдия родила Симону пятерых сыновей и одну дочь. Второй сын умер годовалым, упав из окна второго этажа на асфальт головой. Все остальные спились, став ничтожными, серыми людьми, даже не попытавшись вырваться из повседневной и часто тупой обыденности. Лишь Георгий сделал успешную попытку, однажды покинув дом.

Симон и Клавдия нежно любили меня, своего первого внука. Я родился, им было по сорок три года. Симон умер, мне было восемь.

Это он однажды ночью, зимой, в жуткий мороз (под сорок, такое случается в Башкирии в декабре-январе и по сей день), когда я проснувшись, чтобы отлить, но не найдя ночной вазы (забыли принести), начал было одеваться (туалет был на улице), потому от морозов вышла из строя канализация, остановил меня (пятилетнего пацана), подвел к раковине на кухне и со словами – «только покойник не ссыт в рукомойник», предложил отлить. Этот совет спасал меня много раз, особенно ночами в зимних дальневосточных командировках, когда туалет снаружи, где зашкаливает за пятьдесят.

После прихода большевиков Россия гибнет от массовой нелюбви в семьях.

Впрочем, нет. Традиционная нелюбовь в семьях образовалась раньше. Начало этого кошмара проявилось еще в дореволюционной России. Потому как в дореволюционной России догматы обряда стали выше догматов любви. Омертвение России началось в семьях. Мужчины, отлученные от Бога и лишенные женской любви, превратились в пьяниц, пьянство стало проклятием России. Горькое пьянство. Это, когда пьют не от радости, или за ради удовольствия, а потому как беспросветность охватила мужские души. Семьи превратились в массовку. Вся страна – в инкубатор.

Дети, рожденные не по любви, заполонили улицы городов, проселки и долины, облепили горы, загадили равнины, набились в квартиры и сельские хаты. Они ходят без оглядки и бесцельно, натыкаясь на собственные тени и вчерашние следы. Они пусты и безумны. Дети-чудовища, порождения семей, замешанных не на любви, не на истине, а на выгоде, не знающие любви к женщине, к человеку, разучившиеся любить и Бога. Земля стонет от такого количества детей, наученных любить только себя. Земля таких детей-чудовищ исторгает. Только такие чудовища способны к революции и массовому насилию.

Эти дети, дети «не по любви», сделали две революции, и затем приступили к массовому насилию в трех поколениях. Считай: поколение, родившееся в конце девятнадцатого века, и еще два поколения, рождавшееся в среднем через каждые двадцать-двадцать пять лет. Редкие избежали этой участи, не стали насильниками. Среди редких – Дорофеевы, мой род.

Как бы внешней неуверенностью, а впоследствии пьянством, Симон пытался скрыть ненависть к большевистской заразе, лишившей род прошлого и настоящего. Вторая причина пьянства – нелюбовь жены, которую Симон остро осознал к концу войны. Впрочем, есть и третья причина, может быть она первопричина. Лишенный, лишивший сам себя, Церкви и Бога, совестливый человек, когда осознает свою ничтожность перед вечностью, начинает пить, ибо не понимает и не видит выхода, не зная, как выбраться из черноты и беспросветности.

Незадолго до убийства себя Симон рассказал Георгию о мрачной стороне своих отношений с Клавдией. И о сердечном кошмаре Симона. Георгий сказал – расходись. Не могу! неудобно! – прозвучал ответ Симона.

Бедный. Симон свой шанс не использовал. Возможно, ему не достало мужества. Его добила нелюбовь жены. Как и всю семью, которая жила от пьянства до пьянства, от блевотины до блевотины.

Воздух в квартире был настоян на запахе слюнявых картофельных пирогов, которые пекла Клавдия, и кислом дрожжевом духе самогона и хлебной браги, бродившей в молочных многоведерных флягах. Повзрослевшие братья и сестра Георгия, во главе с матерью Клавдией, пили брагу, не дожидаясь самогона, который еще нужно было предварительно перегнать из перебродившей браги, то есть поработать. Пили, потом блевали, потом дрались, потом вновь пили.

Чудеса в жизни Симона кончились в марте 1965 года. Была суббота. Симон пьянствовал вместе с женой на дне рождении соседа по дому. В разгар пиршества Симон встал и вышел. Пошёл в свою квартиру, закрылся. И удавился в дальней кладовке, с обратной стороны недавно выбеленной печки. На удавке, сделанной из ремня, закрепленном на каком-то крюке с потолка. Откинул стул, на котором стоял, прыгнув в бездну небытия. И закачался. И открылась за горизонт уходящая пустыня, окаймляющая неподвижное, странно мертвое море. Видение из его снов, которых Симон пугался всегда, не зная, что снятся ему – песок его крови и вода его памяти.

Вкус Симону изменил всего два раза в жизни. Как и чувство юмора, и последствия были ужасны: женитьба на Клавдии и самоубийство после слов жены об измене. Когда его нашли, Симон некрасиво свисал, уткнувшись носом в белую известь печки. Безвкусно и ужасно мертв.

«И, бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился» (Мф.27.5).

Что совершил Симон? Кого предал? Бога? Себя? В чем раскаялся? За себя? Или за кого? Платил? Жертвовал?

У него был выбор – уйти от жены или покончить с собой. Он выбрал наименее жертвенный, как ему казалось, исход – самоубийство. Господь лишил его разума. Но не сердца. Не ведая. Антитворил. В этот момент в сердце Симона не было любви. Никакой – ни к Богу, ни к женщине. Сердце взорвалось от внутренней пустоты. Самоубийство – это ведь все равно убийство. Убивая себя, нарушаешь самую очевидную заповедь Бога – убиваешь человека.

Известно, что во время попойки, перед тем как уйти, Симон нервно и жестко говорил с Клавдией. По лицу Симона было видно, что он сильно нервничал. Затем он откинулся на стуле, посидел некоторое время с закрытыми глазами и застывшим лицом. У одного из участников попойки, напротив за столом, было впечатление, что на лице Симона появилась маска ужаса, смешанного с горем. Затем Симон шепнул несколько слов на ухо Клавдии. И медленно встал, двигаясь по восходящей касательной к земле.

Душа холодеет об этом писать.

Вот он идет. Покачиваясь. Никто не остановит Симона. Повернуть назад! Симон! Услышь меня! Остановись! Ты – не Бог! Но ты и не утерял благодать Божью, данную тебе от рождения. Пока еще идешь! Остановись! Это ложь! Признание твоей жены ложь!

Мой крик завис, затерялся в тенетах/коридорах времени.

Симон не остановился.

Симон пошел спасти душу Клавдии. Погубил свою, не спас ее.

Реакция не еврея и не русского. Трагедия полукровки? Давно перестал быть евреем, не стал русским.

Господи! Спаси и сохрани! Господи! Меня давит эта смерть.

Симон! Ну, почему, почему, ты это сделал? Господи! Как же можно было! Сердце болит и переполняется страданием, не могу дышать, жить, двигаться, думать. Не могу. Господи! Прости нас. Помилуй нас. Господи! Охрани нас. Прости! Прости! Прости! Взываю к тебе! Господи! Прости нас, лихих сердцем, безумных мыслью, отверженных Тобой тогда, в ту страшную мартовскую субботу 1965 года.

Симон уже висел в дальней кладовке, уткнувшись носом в белую известь стены, а Клавдия все еще продолжала петь песни и пить водку, болтала с соседом, и жрала свинину.

Разумеется, Клавдия не хотела самоубийства Симона. Но ее пьяное признание мужу в измене стало не покаянием, а злорадством, потому как было ложью. Надо сказать, у Клавдии был повод для женского мщения. В те полтора десятилетия, когда Клавдия рожала, в России был запрещен официальный аборт. Клавдия сделала несколько криминальных абортов. Клавдия не хотела еще детей. Симон не был против детей, но и не отговаривал Клавдию от абортов, не останавливал. А должен был. Рассказывала потом Георгию Клавдия.

Дверь не стали взламывать, в квартиру попали через окно. Клавдия начала икать и плакать, пару раз потеряла сознание в присутствии милиционера и врача, которые освидетельствовали покойника. Клавдия была пьяна, позднее раскаяние было на ее лице. Она единственная знала о внешней причине самоубийства Симона. Но до самого конца своего никогда, ничего и никому не рассказала о последнем, предсмертном разговоре с Симоном. Предпочитая хранить за собой косвенную вину в смерти Симона.

Случилась эта смерть в великий пост. Симон висел лицом к стене, входящие не видели его лица.

От самоубийства Симона Георгий прозрел. Навсегда. И встал на путь жертвенной жизни.

После похорон Симона Клавдия нашла предсмертную записку. После поминок, во время уборки. Даже не записку, а записанный словами душевный вопль. Поначалу никто не обратил внимания на комок бумаги в углу кладовой, никто не увидел. Скомканный лист в клетку, вырванный из тетради.

Твердый размашистый почерк, стремительное движение вглубь души. Речь, состоящая из сказуемых, глаголов и местоимений. Слова идут сплошняком, как в Торе и на первых порах в Евангелиях. Смысл плавает.

«уплываетчтотакоежизньзачемяживумаятакакямогнетлюбвисовсембольшетакнельзястрахбьетдушубольнезнаючтоделатьдальшенемогунемогунетнехочуусталневижувоньвременивокругклоповникмоидетипроститеменязавсеженатебяпрощаюнавсегдаухожуотвасгдежеистинагдецельжизнихолодноистрастнохочетсяпонятьчтодальшекакктомнескажетктотамдальшестоятьнельзяидтикаккуданезнаюстремлениенепреодолетьянемогуиспытываюстремлениевылезтиизсобственнойшкурымнеплоховсеничтожноскучнотупиквыйтинасвободухочусгораютесномочинетадовогоньвглазахмучитгосподипомогимнепростигосподидовстречиспасибогосподипростинамнашусомнительнуюсмертьизабвениетвоенеоставляйнасвпрошломпризовинасвновьвбудущее».

Клавдия ничего не поняла, она даже не поняла, что это предсмертное письмо Симона. Хотела бросить в печку. Передумала. Покрутила расправленный лист. Инстинктивно спрятала в коробку с письмами и бумагами Симона, которые потом окажутся в руках Георгия, когда он, встав после второго инсульта, возьмется за составление родословной.

Меня давит жизнь рода. Физически тяжело описывать жизнь рода. Меня мучают слова, пригибают к земле, не дают дышать, перехватывает дыхание. Нет сил. Чудовищно и ужасно.

Не знаю, как бы я жил, если бы они были прямыми или косвенными убийцами и человеконенавистниками. Но ведь и жизнь без Бога не менее ужасна. Два и даже три поколения рода отошли от Бога. Совсем. Они жили без Бога в сердце. Меня это мучает, наполняет страданием и болью. Маята.

Поколение Симона было уничтожено условиями в стране. Это поколение пережило революцию, массовое гражданское смертоубийство, послереволюционное насилие, как то – коллективизацию, индустриализацию, культ личности. Атмосфера в стране была удушающая. Достоинство человеческое подавлялось каждую минуту. Людей, подобных моему деду, загнали в угол, и даже не дали надежды, лишили всяких возможностей выражения своих сил. Свобода достигалась только в алкоголе, – эфемерная, дутая, но свобода.

Особенно тяжело думать о поколении Симона, о его братьях и сестрах – о детях Гавриила и Веры.

Их было семь человек детей, пять братьев и две сестры: Симон (старший), Петр, Владимир, Михаил-Коля, один безымянный, Клавдия (как будущую жену Симона) и Мария. Мария умерла в сорок пять лет от роду, она была почтальоном; Клавдия умерла от туберкулеза в 1934 году; безымянный брат умер маленьким; Михаил-Коля работал сторожем, умер от пьянства совсем не старым; Владимир умер от одиночества и пьянства пятидесяти двух лет от роду; младший Петр погиб в девятнадцать лет, поругался с председателем колхоза и тот написал на него донос, Петра взяли по 58-ой статье, как антисоветчика, отправили в лагерь, где Петр сгинул; Симон не станет в 1965 году во время соседской пьянки.

Что за микроб такой поселился в роду. Что за мерзость такая.

В поколении Симона даже зримо снизился средний возраст жизни. Половина умерли молодыми, или юными, за пятьдесят с небольшим лишь двоим удалось заглянуть. Средний возраст представителей одного поколения рода составил тридцать с небольшим! Средний возраст представителей рода всего лишь за один век, за сто лет, то есть на протяжении всего лишь трех поколений, уменьшился в два с половиной раза! Искусственно! Насильственно! Плевать я хотел на все эти вкупе русские революции, которые принесли смерть в один род, могучий по крови и наследию, замешанный на еврейской и русской крови. Плевать я хотел на прогресс, если один среднестатистический род вымирает целенаправленно и стремительно. Разложение, деградация, пьянство, потеря жизненных сил, потеря веры в лучшую судьбу, безверие, духовное и душевное ничтожество.

После смерти Симона Клавдия жила одна. Хотела выйти замуж, но дети не позволили.

Уже умирая, ни словом, ни жестом Клавдия не вспомнила Симона.

Когда Клавдия умрет на восьмидесятом году жизни, в 1994 году (16 августа), выяснится, что я забыл ее лицо навсегда. Даже когда я узнал о ее смерти, я не вспомнил ее лица, но лишь бесчувственное и бесформенное пьяное ее тело на полу, с задранным подолом. Мерзко. Ни жалости, ни чувств, ни малейшего интереса. Узнав о ее смерти я посидел молча за столом, выкурил сигарету, подумал о том, что я еще на шаг ближе к смерти.

Перед смертью она мучилась. Последней фразой, искупив многое, были ее слова, – «Боже, если Ты есть, забери меня, облегчи мою боль»! Это были последние слова Клавдии. Кажется, ничтожно жила, ничтожно умерла. Но не впустую, коли Господь дал ей просветление в последнее мгновение жизни. И я молюсь о ней ежедневно, о ее душе. Господи! Будь милостив к Клавдии!

Отношения Симона и Клавдии мне не ясны. Они прожили вместе долгую жизнь, больше тридцати лет вместе. Погибелью души завершилась их совместная жизнь. Хотя, расставшись, они, может быть, страдали в разлуке. Пока вновь не встретились на небесах.

Собственно, как мужчины рода перестали венчаться, так с женами в роду начались проблемы. С жизнью начались у рода проблемы, когда из сердец своих представители рода выдавили Бога.

Это мука. Писать о предыдущих поколениях рода. Бесцельной жизни. Отойдя от Церкви и Бога, род потерял план жизни. Смыслом ежедневного и предельно будничного существования представителей рода сделались – водка, еда, грубые удовольствия, материальные приобретения. Без Бога род потерял право на жизнь. Был забыт девиз рода: вкус – выше удобства. И предана забвению любовь, которую сменила выгода. Представители рода разбрелись по земле, потеряв всякое представление о времени, месте и смысле жизни человека. Строго говоря, они перестали быть людьми, они потеряли право называться людьми, отойдя от Бога. Они жили без Бога в сердце, они зачинали без Бога на устах, они любили не ради Бога, но по животному инстинкту.

Так и в стране. Вместе с Церковью и Богом выдавили жизнь из десятков и десятков миллионов сердец. И потому надорвалась история страны, история народа. Ибо история народа, история человеческой цивилизации – это духовная история, основанием и сосредоточением которой является Церковь. Церковь – это роман человека с Богом. У каждого народа – свой роман с Богом. История русского народа – это история Церкви, а потом история государства. То есть история русского народа – это любовь, а потом обязательства. В этом главный секрет строительства русской нации, русской государственности, русской политики, русской экономики. Кто не понял этого – тот не понял ничего в истории России. Потому как история Церкви – это история человечества. История человечества – это любовная история. История любви человека к Богу. История любви и история ненависти человека и Бога. Ведь всякий любовный роман имеет свою историю. Кто этого не понял – тот не понял ничего.

Значит, был план, которому род следовал, который спешил исполнить. Причем, не важно – осознанно или нет. Потому Симон – жертва. Осознанная или нет! – не важно. Чтобы спасти род, Симон сгорел в костре истории? Ничтожность перед Богом превозмог социальным и общественным ничтожеством? Так победил смерть и забвение? Положил жизнь за смерть? Пронес идею рода сквозь ужас безбожия? Победил, презрев все дары, которыми мог окупить подлость безбожия? Да! Если бы не самоубийство, грех которого невозможно искупить раскаянием, но лишь милостью Бога и молитвами потомков. И лишь так есть надежда на то, что Симон когда-то сочетается с Богом после смерти.

От Симона осталась удивительная фотография. Непостижимая. Черно-белая, старая, потускневшая от времени фотография. Снимок сделан с верхней точки. На фотографии Симон, Георгий, неизвестные мне люди. Симон сидит на краю обрыва, резко спускающегося к реке. У берега на воде лодка, в лодке Георгий, он единственный смотрит на зрителя снизу вверх. Будто прощается, любит, жертвует, запоминает, отправляясь в последний путь. Сам, или готовясь кого-то перевезти. У него в руках весла странной бутылочной формы, весла подняты над водой, будто два стрекозьих крыла.

Много лет у меня перед глазами этот снимок, и всегда одно ощущение, будто фотограф парит, яко ангел над нами. Тот самый с жилистыми крыльями, который на похоронах Симона привиделся Георгию, тот самый, который когда-то и Георгия встретит на пути к небу.

Георгий-Офицер, сын Симона, отец Автора-Хроникера

Георгий, родившийся в понедельник 25 августа 1935 года, – сын механика Симона, внук усача и лошадника Гавриила, правнук плотника Якова, праправнук пионера и волкодава Дорофея, прапраправнук раввина и ювелира Ефрема. Сын любвеобильной трактористки Клавдии. Трогательное начало. Редкой внутренней красоты начало. Подарок судьбы, а не начало.

В сентябре 1941 года, когда Георгию исполнилось 6 лет, он взял большие счеты, почти с себя ростом, и пошел в деревенскую школу. Пришел. На вопрос, зачем? Учиться! Тогда учили строго с семи. Георгия отправили домой.

По дороге домой Георгий плакал по причине личного поражения – его не взяли в школу тогда, когда он хотел, так, как он хотел. Самый первый шаг ему не дали сделать так, как он чувствовал. Он шел и плакал, шел, не разбирая дороги. Ему было уже все равно, как и куда идти. Ибо это была не его дорога.

К тому времени в стране три месяца шла жестокая война.

Взяли Георгия в первый класс через год, в 1942 году, когда война докатилась до Волги.

Ему вновь не повезло. Георгий решил руками пощупать механизм машины, которая стояла у стенки совхозного амбара. Полез внутрь. Именно в тот момент, когда машина заработала. Начался ужас. Правую руку уже затянуло в шестеренки. Именно тогда и произошло первое в жизни Георгия чудо. Когда руку уже потянуло внутрь, рядом с машиной появился убогий старичок. Он и остановил машину. Старичка-спасителя Георгий никогда прежде не встречал в деревне. Старичок был будто весь прозрачный, подернутый кисеей. Кажется, даже сквозь него были видны дощатые стены сарая, у которого стояла кровожадная машина.

Бедный Георгий, никто не поверил его рассказу о старичке-спасителе, подумали, мальчик бредит. В военном госпитале мальчику сделали операцию. Прощай еще на год школа!

Мать Георгия Клавдия не пожалела, а наказала Георгия за искромсанную руку, из-за которой он пропустил еще год. Женщина, которая не любит мужа, бьет его детей. На детях срывает свое зло и агрессию, выказывая месть по отношению к их отцу.

Сполна эту чашу материнской агрессии-мести испил Георгий. Он на всю жизнь сохранил это чувство беспомощности, и даже вины перед несправедливым или, что чаще и точнее, просто глупым наказанием. Сохранил на всю жизнь на лице гримасу виноватости по отношению к людям. Всю жизнь, начиная с детства, преодолевая это чувство доступными ему средствами, чаще просто безрассудством, которое выражалось в доступных возрасту средствах.

От такой неотвратимой агрессии дети глупеют, не расцветают, они живут не под защитой – самой сильной в мире после божеской – материнской любви, а в миазмах ненависти, зла и глупости. Они теряют опору, они подвержены теперь стихии. У них нет чувства истины и чувства зла. Они остаются недотепами на всю оставшуюся жизнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.