Рэм Логинов
Это было недавно, это было давно. Воспоминания и размышления

© Рэм Логинов, 2021

Это было недавно, это было давно

Жили мы или нет ?

Родине и человечеству безразлично.

Пессимист

Наши достижения – факт нашего существования в истории.

Оптимист

История помнит только творцов, героев и мерзавцев.

Реалист

Мой отец Яков Логинов после окончания Гражданской войны остался на военной службе в городе Новониколаевске. Здесь он влюбился в девушку еврейку Рахиль и женился на ней, вопреки мнению своего окружения, которое считало, что военный комиссар, коммунист не должен вступать в брак с женщиной из непролетарских слоев населения, а его брак является уступкой мещанству.

Однако отец, будучи интернационалистом, считал, что женитьба на еврейской девушке является не мещанством, а реализацией политики партии по единению всех наций в борьбе за построение социалистического общества. Да и вообще, о какой идеологии может идти речь, когда к тебе пришла любовь! Таким образом я сын Якова и Рахили родился в условиях идеологической борьбы в лагере моего отца и это обстоятельство не могло не повлиять на мое будущее.

И тот факт, что я стал идеологическим бойцом партии, было предопределено условиями моего рождения. Однако моя мама Рахиль и бабушка Роза Соломоновна в тот час не думали об идеологии. Они думали о главном событии в жизни еврейского мужчины, о его посвящении в евреи, то есть о моем обрезании. Втайне от отца, они понесли меня к раввину, чтобы совершить торжественный акт моего обрезания. Но случилось так, что главный специалист по обрезанию, моэль, находился в отъезде, и акт моего обрезания не состоялся. Таким образом я на всю жизнь остался необрезанным полуевреем, о чем никогда не сожалел. А сейчас расскажу о своем детстве.

Детство

Есть дети послушные, ласковые и есть такие, с которыми родителям очень сложно. Я относился к последним. Почему? Трудно объяснить. Семья интеллигентная, родители воспитанные, ласковые, терпеливые. А я, их противоположность. Может быть, наследственность подвела? Отец, как-то сказал, что своим поведением я очень похож на его старшего брата Василия. Видел я этого Василия, когда он приезжал к нам в гости. Пьяница и грубиян. Неужели я буду таким же, когда вырасту? Не дай Бог, как говорит моя бабушка.

Рычагов воспитания на меня действовало много. С трех лет на мое воспитание подналег детский сад. Утром каждого дня кто-то из моих родителей привозил меня в эту обитель добра и вежливости и оставлял на попечение воспитательниц, которые, не жалея сил трудились над моим характером и образованием. Их было несколько. Мы звали их тётями. Тётя Шура, тётя Ирина, тётя Матильда и так далее. Заведовала садиком тётя Фима, о которой говорили, что она была героем Гражданской войны и смелой пулеметчицей. Замыкала строй моих благодетельниц тётя Фрося, которая не давала обитателям детского сада умереть от голода.

Все тёти были незамужними женщинами. У них не было собственных детей и с позиций сегодняшнего дня можно сказать, что они едва ли владели знаниями детской психологии, ибо знания их ограничивались в лучшем случае, дипломом об окончании реального училища. Поэтому едва ли они знали, как с детьми нужно обращаться. Они были слишком интеллигентными. В то время как в отношении к некоторым из нас и, в частности, ко мне нужно было применять «кнут», то есть беспощадную строгость, а я слышал интеллигентский лепет вроде: «Так, дети, делать нельзя, это нехорошо…» – и прочее и прочее в таком же духе. Такое отношение к нашим шалостям вело к тому, что дети, которых нужно было пороть, злоупотребляли мягкостью воспитателей и продолжали безобразничать. Был, например, в нашей группе такой хулиган – Васька Голиков. Он, несмотря на замечания тёти Шуры, продолжал носить в садик рогатку и во время прогулок палил из неё по собакам, кошкам и воробьям. Кончилось тем, что он попал девочке в глаз и едва не сделал её инвалидом. Был страшный скандал, и тётя Фима при всех пообещала уволить тётю Шуру с работы.

Во времена, о которых я рассказываю, в распоряжении воспитателей не было кинофильмов, телевидения, компьютеров и других технических средств с помощью, которых нынешнее поколение воспитателей влияет на сознание детей. Поэтому, в наше время основным средством такого влияния были книги и слово воспитателя. Нам читали большое количество сказок и детских книжек, появившихся тогда детских писателей: Маршака, Чуковского и других. Тот факт, например, что я до сих пор знаю наизусть фрагменты сказок Пушкина: о царе Салтане, о мертвой царевне и семи богатырях, о золотом петушке и другие – это заслуга детского сада.

В детском саду уделяли большое внимание прогулкам на свежем воздухе. Особенно нам нравились они летом, когда детский сад выезжал в летние лагеря. Это было настоящее приволье для наших детских, законсервированных в городе душ. Создание коллекций насекомых, гербариев, походы по грибы и за ягодами, обогащали наше знание о природе, формировали здоровое отношение к ней. Именно в этот период у нас сложилось особенно теплое отношение к тёте Матильде. Это была, в отличие от других сухих и педантичных воспитателей, обаятельная, жизнерадостная женщина. На мой взгляд очень, красивая блондинка с голубыми лучистыми глазами. Она была неразлучна с гитарой и постоянно напевала нам песни о жизни, которую мы совсем не знали. И хотя, с того времени прошло девяносто лет, некоторые из них отпечатались навсегда в моей памяти. Вот и сейчас перед мною возникает картина одного солнечного дня: зеленая поляна, покрытая полевыми цветами, Матильда Яковлевна, сидящая на траве с венком на голове и с гитарой в руках, и мы дети, сидящие вокруг неё, как цыплята около наседки, и её песня:

Чуть свет и под покровом ночи,
Спешит на фабрику рабочий,
Проснулся весь пролетариат,
Гудки гудят, буржуи спят.
На рынок тащится кухарка,
Трамвай спешит уйти из парка,
Курьеры быстрые летят:
Вперед-назад, назад-вперед,
Вот остановка, вожатый ловко
Согласно правил трамвай поставил,
Кондуктор в шубке, в короткой юбке,
Кусает губки, билеты рвет.
Кричит кондукторша Анюта:
«Трамвай из дальнего маршрута».
Пропал у дамы ридикюль
Да еще с площадки чей-то куль.
Доехать надо до Ленинграда,
Терпи, мужайся, с семьей прощайся
И постарайся билет достать!

Практиковался в детском саду и послеобеденный «мертвый» час. И хотя спать не хотелось, приходилось раздеваться и лезть под одеяло. В это время, когда наши тёти уходили на обед и отдых, мы совершали действия, не предусмотренные распорядком дня, то есть хулиганили.

Однажды мой приятель Фридка Курсевич предложил мне не раздеваться и не ложиться в постель, а воспользоваться отсутствием тёток и совершить выход на волю, то есть за пределы территории детского сада. Решили – сделали. Мы вышли во двор, а затем и на улицу, что нам запрещалось. Фридка мне говорит: «Слушай, пойдем бить стекла в церкви, папа мне говорил, что все попы жулики и враги советской власти». «Пошли», – ответил я, ибо мне было все равно, так как слова: церковь, попы, жулики и враги советской власти были для меня пустым звуком. Подошли к церкви, которая была в двухстах метрах от детского садика. Фридка начал собирать камни для рогатки, которую он вытащил из кармана, а я последовал его примеру, набив камнями карманы своих штанов. Фридка выстрелил из рогатки по одному из окон церкви, но не попал, а я свой камень даже не добросил. В это время старушка, которая молилась на паперти, увидев, чем мы занимаемся, заверещала пронзительным голосом: «Нехристи, фулиганы, ироды!!» Услышав её вопли, из дверей церкви выскочил молодой монах, схватил нас за уши и спросил: «Кто вы, христопродавцы, сознавайтесь или уши оторву!» «Мы из садика», – пропищал Фридка. Так, держа нас за уши, монах притащил нас в садик, прямо в кабинет, где восседала тётя Фима – пулеметчица. После того как монах, ругаясь, покинул её покои, она строго спросила нас, кто позволил нам покинуть территорию детского сада и нарушить распорядок дня. Фридка ответил: «Мы не хотим спать, пусть спят малыши, вот мы и вышли погулять».

Не буду подробно рассказывать, сколько шума произвела наша антирелигиозная вылазка среди всех тёть, но надзор за нами усилился, а на калитку, которая вела к выходу на улицу был повешен пудовый замок. Впереди предстояли неприятные встречи с родителями.

Отец на мое участие в террористическом акте против русской православной церкви отреагировал спокойно и прочел мне лекцию о том, что церковь – это произведение архитектурного искусства и витражи, которые мы с Фридкой собрались бить, создавал художник, и что его труд имеет большую ценность и так далее, и тому подобное, и ни слова о том, что попы это плохие люди и что они враги советской власти. Сегодня мне понятно, почему отец оставил без внимание мое отношение к попам и религии, ибо знал, что по всей стране идет процесс разрушения храмов и уничтожения их служителей. Смешно, но наши хулиганские поступки соответствовали политике Партии в отношении к церкви.

Возвращаясь к роли детского сада в моем воспитании, следует честно сказать, что она была благотворной. Я получил урок гуманного отношения к людям. Однако детский сад, к сожалению, не решал очень важную для воспитания детей проблему, проблему их физического воспитания. Дело в том, что в процессе воспитания детей в садике преобладали их нравственное и образовательное развитие, но начисто отсутствовало их физическое совершенствование. Никаких игр, никаких физических упражнений, никаких соревнований в ловкости, в силе, в умении владеть своим телом. Именно поэтому, возвращаясь из садика домой, я отчаянно бросался в объятия своего двора, где детвора «ходила на головах», играла в прятки, в лапту, бегала наперегонки, дралась и плакала, мирилась и снова дралась. В этой боевой обстановке я получал подлинное наслаждение от жизни.

Читая мои словесные излияния, читатель должен представить, что речь идет о стране, в которой всего десять лет назад произошла социальная революция, а Россия оставалась крестьянской страной, что оказывало серьёзное влияние на быт и нравы её обитателей.

В городе Пермь, где проживала моя семья, было всего три легковых автомобиля и несколько пожарных машин. Поэтому в городе господствовал гужевой транспорт: скрип телег и запах лошадей. Лошади были и основным транспортным средством. При отсутствии газа в городе царило печное отопление квартир и учреждений, и вы можете себе представить количество дров, которые было необходимо для отопления города, учитывая уральские морозы. Радиотехническое обслуживание населения ограничивалось установкой в квартирах репродукторов. Радиоприемники были только у нескольких жителей города. Музыкальная культура ограничивалась наличием у граждан патефонов. Первыми пластинками, которые я услышал в грамофонной записи, была речь Сталина на 17-м съезде партии и несколько вальсов и танго.

Забота о собственной гигиене побуждала граждан пользоваться услугами городских бань. Ванные комнаты сохранились только там, где до революции жила буржуазия. Поэтому сознание молодого поколения формировалось под воздействием всех этих бытовых факторов. Что касается факторов политических, то они, до поры, сознания граждан моего дошкольного возраста не касались. Поэтому я расскажу лишь о некоторых эпизодах нашего семейного быта.

В связи с тем, что в нашей семье было двое малолетних детей: я и сестра, а родители работали, то они вынуждены были нанять для присмотра за нами работницу. И такая вскоре объявилась. Звали её Ивановна. Это была простая деревенская женщина, совершенно безграмотная и суеверная. Я считал себя уже взрослым и власть Ивановны распространялась лишь на сестренку, которая в уходе действительно нуждалась. Некоторые эпизоды поведения этой женщины меня поражали. Жила у нас кошка Мурка. Она добросовестно ловила мышей, которых у нас было в изобилии, а остальное время где-то бродила по своим кошачьим делам. Ивановна, внимательно посмотрев на неё, изрекла: «Наша красавица беременна и скоро будет рожать». Меня это удивило, и я стал внимательно наблюдать за кошкой, чтобы не пропустить момент, который я никогда не видел, но в разговорах женщин часто слышал. И как раз на моих глазах началось это таинственное явление – факт рождения новой жизни. Мурка родила пятерых котят, и мы с сестрой внимательно наблюдали, как кошка облизывает их и кормит своею кошачьей грудью. Но кошка, видимо, обеспокоенная нашим присутствием, вдруг начала таскать котят по комнатам: то перенесет их под кровать, то в коридор… Ивановна, увидев это с её точки зрения безобразие, молча пошла на кухню, взяла помойное ведро и на наших глазах утопила всех котят в этом ведре. Я был поражен, а сестренка в истерике. В это время с работы пришла мама, и мы бросились к ней рассказывать про самосуд, который учинила злодейка Ивановна. Мама закрылась с Ивановной на кухне и начала ругать её. Я, как завзятый шпион, подслушал их разговор и четко слышал, как мама ругала Ивановну не за то, что она утопила котят, а за то, что она сделала это при детях. Я был поражен позицией мамы и не раз вспоминал этот случай поддержки ею злодейства Ивановны. Она мне отвечала: «Ты понимаешь сынок, в деревне у них так заведено, избавляться от лишних ртов. Вот ты ешь мясо и не задумываешься над тем, что это мясо коровы или курицы, которых вчера убили для того, чтобы накормить тебя». Это была голая рабоче-крестьянская правда и она поразила меня. И мне, семилетнему городскому мальчишке, пришлось рано прийти к выводу, что человек по природе своей убийца, что он живет потому, что убивает животных. Он их выращивает, кормит и поит для того, чтобы потом сожрать в ресторанах, продать подороже их мясо на рынках или просто выбросить его на помойку, если оно испортилось. Это размышления городского мальчишки. А ведь крестьянские дети с раннего детства наблюдают за убийством животных, учатся их убивать и с удовольствием их убивают. Читатель скажет: «Это проза жизни, о чем тут говорить?» Да, это проза жизни, но семья, общество должны думать над тем, чтобы эта проза как можно позже проникала в сознание подростков и не корежила бы их неокрепшую психику.

Второй поступок Ивановны серьезно ударил по экономике нашего семейства. Приехав в город, она впервые увидела водопровод и естественно не знала о его внезапных «капризах». Случилось так, что в водопроводе вдруг исчезла вода. Видимо, где-то возникла неисправность. Ивановна, столкнувшись с такой трудностью, оставила кран открытым в ожидании того, что вода вскорости пойдет. Случилось это вечером, когда наше семейство уже отошло ко сну. Ночью воду включили, и она, переполнив раковину, вырвалась на волю и, затопив квартиру, прорвалась в первые этажи нашего дома. А на первых этажах дома находился продовольственный магазин и его склады с товарами.

Возникла аварийная ситуация, в которой погибло много продовольственных товаров. Кто виноват? Фактически темная деревенская женщина и городские органы, которые обязаны были предупредить население о прекращении подачи воды, и в конце концов виноват хозяин квартиры, то есть мой отец. Учитывая мой малолетний возраст мне никто не докладывал о ходе следствия, но по нервной обстановке, которая царила в квартире, я понял, что родителям обошлось это дорого.

У Ивановны была дочь Вера, которая приехала с нею из деревни. Это была девица лет двадцати с пышным телом и круглым, курносым, веснушчатым лицом. Она иногда помогала Ивановне в уборке квартиры. Однажды, придя из детсада, я сел за стол и начал читать книжку Корнея Чуковского «Мойдодыр». Неожиданно в комнату со шваброю в руках вошла Вера, бесцеремонно пересадила меня на диван и заявила, что она будет мыть пол и чтобы я ей не мешал. Я удивился, ибо знал, что паркетный пол не моют, а натирают воском, но промолчал. Нужно сказать, что Вера была одета слишком легко. На ней было легкое короткое платьице и калоши на босую ногу. Когда она начала мыть пол около дивана, то вдруг внезапно поскользнулась и упала на спину, сильно ударившись головой об пол. Я увидел, что она даже без трусов, а легкое платье во время её падения откинулось ей на голову. Передо мною оказалось абсолютно обнаженное тело женщины со всеми его прелестями. Я впервые в жизни увидел такое и был ошарашен увиденным. А Вера молча поднялась и стала продолжать свою работу, как будто ничего не произошло и на её голое тело смотрел не будущий мужчина, а ребёнок. На меня это событие произвело неизгладимое впечатление. Я стал присматриваться к женщинам, меня окружающим: обращать внимание на их талию, ноги, шею, грудь, походку… Иными словами, во мне начало просыпаться мужское начало. Между прочим, несмотря на непривлекательность своего лица, Вера удачно вышла замуж за курсанта летного училища, и я видел её, гуляющую с ним под руку по нашей Красноуфимской улице.

Вспоминая свое детство, не могу не упомянуть свой двор, который являлся школой детворы, которая жила в домах, его окружающих.

Этот двор представлял из себя сложное явление. Здесь проходили все наши ребячьи игры, ссоры, примирения. Здесь мы видели жизнь во всей её неприглядности. На дворе зимой и летом собирались десятки груженных разными товарами подвод, которые приезжали и уезжали, разгрузив свой товар в склады окружающих двор магазинов. Здесь мы, дети, наблюдали жизнь животных: их кормление, их распрягание и запрягание, их драки и соития. Здесь мы были свидетелями негативных сторон человеческих отношений: драк, пьянства и воровства. Во дворе жили огромные полчища крыс, которые питались отходами человеческой жизнедеятельности и за которыми мы охотились с камнями и рогатками. До сих пор удивляюсь, почему администрация города не принимала никаких мер для их ликвидации.

В этот период моего детства произошло мое первое знакомство с лошадями, о котором я часто вспоминал, когда служил в артиллерийском полку на конной тяге.

В тридцатых годах прошлого столетия отец мой был директором Пермского государственного химико-технологического института. Для передвижения его и его заместителей при институте была конюшня с тремя лошадями, которых летом запрягали в коляски, а зимой в сани-кошовки. Заведовал этой конюшней некто Иван Булычев, который был одновременно и конюхом, и ветеринаром, и кузнецом, и который был всегда «под мухой», и с которым у меня сложились дружеские отношения. Он мне много рассказывал о жизни лошадей, их характере и привычках. В его распоряжении, как я уже сказал, были три коня: жеребец Май, кобыла Лучинушка и мерин Бурко. Булычев очень любил лошадей и особенно кобылу Лучинушку и уверял меня, что она всю Гражданскую войну провоевала в Первой конной армии товарища Буденного. Врал, конечно, Иван, ибо четырехгодовалая кобыла не могла участвовать в войне, которая закончилась десять лет тому назад, но я воспринимал это вранье в то время как истину. Мне было интересно, как Булычев ухаживает за лошадями, как он их кормит, чистит, купает, запрягает и распрягает. При езде в коляске он иногда давал мне в руки вожжи и разрешал управлять лошадями.

Поскольку жеребец Май был очень резвым и капризным животным, управлять им мне Булычев не позволял. А вот управлять Лучинушкой или Бурко было большим удовольствием. Они чувствовали каждое движение вожжей и плетка им была не нужна.

В период моего дошкольного бытия произошли события, о которых мне даже сегодня неудобно вспоминать. Эти события были связаны с обманом родителей.

Всем известно, что все дети до определенного возраста писаются во время сна под себя, у меня этот процесс затянулся до семи лет. Мне от этого было страшно стыдно и перед родителями, и перед маленькой сестренкой. Читатель будет смеяться, но я пытался скрыть от родителей этот печальный факт. Чтобы обмануть их, я каждое утро, просыпаясь, спешил перевернуть описанную перину на другую сторону и создавал впечатление, что она сухая. Так длилось около месяца, пока перина не стала издавать такую вонь, что к моей кровати нельзя было подойти. Обман раскрылся, но мои интеллигентные родители не стали меня ругать. Отец, подозвал меня и объяснил, что все люди, будучи детьми, писаются ночами под себя, но это проходит, и у тебя сынок пройдет. Но я еще долго переживал случившееся. Слава Богу, что к восьми годам это испытание для меня закончилось.

Второй факт обмана родителей был настоящим преступлением.

Одним из друзей моей дворовой жизни был Ромка Роткин – сын милиционера. Однажды я увидел на его рубахе очень большой и на мой взгляд красивый значок, похожий на орден Красного Знамени. Мне этот значок очень понравился, и я стал уговаривать Ромку обменять его на какую-нибудь вещь, например, на противогаз, который остался у отца еще с Гражданской войны и валялся в кладовке. Ромка сказал, что отдаст значок только за деньги. Я долго решал, как поступить, но желание иметь красивую вещь победило и боязнь, и возможную ответственность за содеянное. Я пришел домой, когда отец отдыхал после работы, залез в карман его пиджака, вытащил десятирублевый червонец и отдал его Ромке. Преступление раскрылось на следующий же день, когда мама обратилась к отцу за деньгами на продукты. Денег не оказалось. Стали думать и гадать, куда они делись. В это время приходит отец Ромки, отдает отцу деньги и объясняет суть случившегося. Я готов был провалиться сквозь землю. Позор был публичный. Я вор! Долго отец объяснял позор моего проступка. В конце концов он сказал мне, что, если мне понравится какая-то вещь или игрушка, я должен обратиться к нему и он всегда мне поможет. Это был для меня урок на всю жизнь.

О том, каким я был в то время беспризорным, свидетельствует факт моего тайного знакомства с боевым оружием. Речь идет о том, что в период борьбы с кулачеством весь партийный актив был вооружен, у отца в этот период был браунинг, и он хранил его в платяном шкафу. Никто не знал, что, оставаясь в доме один, я тайно обследую каждый уголок нашей большой квартиры. Очередь дошла и до платяного шкафа. Однажды, совершая экскурсию в этот шкаф, я обнаружил этот пистолет, повертел его в руках и положил на место. Причем я делал это несколько раз, уж очень меня привлекала эта игрушка. Что было бы, если бы пистолет был заряжен, я сегодня с ужасом представляю. Это было тоже моим детским преступлением в период, о котором я рассказываю. Хорошо, что отец хранил патроны в другом месте. Отобрали у отца пистолет на пленуме Свердловского обкома партии, на котором обсуждался вопрос о бдительности и борьбе с «врагами народа» и на котором отца исключили из партии. На этом пленуме представитель НКВД прямо при входе в здание обкома у всех участников пленума забирал личное оружие. Через двадцать лет я, уже будучи офицером, признался родителям, что трогал пистолет отца. Трудно описать их волнение и разочарование. Они разочаровались в моей порядочности и считали, что только армия сделает меня настоящим человеком. Ивановна как-то дала мне с её точки зрения исчерпывающее определение моей личности: «Пакостник», то есть человек, способный только на пакости. Представляется, что она ошибалась, ибо под пакостями понимала мое любопытство. Действительно, я совал нос туда, куда совать его в моем возрасте было не положено.

Я часто думаю: почему в нашем обществе огромное количество нечестных людей? Я имею в виду не воровское сословие. Я имею в виду порядочных на первый взгляд граждан, которые живут двойной моралью, у которых два лица. Одно лицо для окружающих, другое свое, спрятанное за семью печатями. Известно, что любой человек хочет выглядеть в глазах людей, его окружающих, лучше, чем он есть на самом деле. Это явление, а сущность его скрыта от окружающих. На вид вроде бы хороший порядочный человек, а дома изверг, избивающий жену и детей. На глазах начальства честный, добросовестный работник, а в душе человек, готовый это начальство убрать и сесть на его место. На словах человек, призывающий соблюдать священные принципы коммунистической морали, а в тайной жизни своей развратник и негодяй. И так далее, и тому подобное. В обществе масса людей, живущих двойной моралью. Если поставить вопрос: откуда такая массовая нечестность, то вывод напрашивается один: она формируется семьей и всей нравственной обстановкой, царящей в обществе. Человек вырастает честным, если его родители честные люди, если среда, в которой он растёт, является примером высоконравственного поведения окружающих его людей.

Мне исполнилось восемь лет. Наступила школьная пора моей жизни. Я рвался к этой жизни, я мечтал о ней, а когда окунулся в неё с головой, то разочаровался. Почему? Да потому, что впервые столкнулся с требованиями, которые предъявила школа к моей свободной личности. Она потребовала: быть внимательным, трудолюбивым, исполнительным, то есть таких качеств, которых у меня никогда не было. И моя душа воспротивилась этому требованию школы, и я стал плохим учеником. Был рассеянным и невнимательным, домашние задания выполнял кое-как. На замечания учителя реагировал нервно. Стал злым. Стал постоянно участвовать в драках. Постоянно ходил с ссадинами и синяками на теле. Одежда, по словам мамы, просто горела на мне. Большое отрицательное влияние на становление моей юной личности сыграло знакомство с беспризорниками.

В то время, о котором я повествую, в стране шла активная борьба с беспризорностью. Речь идет о детях, которые в годы Революции и Гражданской войны потеряли родителей. Их было очень много и жили они случайным пропитанием: где украдут, где добрые люди подадут. Ленин поручил Дзержинскому и его ВЧК заняться устройством этих детей в колонии и детские дома. Беспризорники сопротивлялись этому и не хотели расставаться со своею вольницей. Чекисты постоянно прочесывали подвалы, чердаки и другие нежилые строения, где обычно прятались эти вольные казаки, как они себя с гордостью называли. Облюбовали они и чердак нашего дома, где я с ними и познакомился.

Чердак нашего дома был удобен тем, что на него вела старая ветхая полусгнившая лестница. Она выдерживала вес ребенка, взрослые же боялись к ней даже прикоснуться. Эта лестница и спасала колонию беспризорников, которая квартировала на чердаке нашего дома. Я был у них своим человеком и с удовольствием информировал их об окружающей обстановке. Мне нравилась их вольная жизнь, взаимовыручка и готовность делится теми благами, которые им доставались. А доставалось им всё, чем жили взрослые. Во всяком случае у них была такая еда, которую я ранее и не пробовал: всякие колбасы, торты, конфеты, шоколад и так далее. Конечно, я не имел никакого представления о том, как все эти ценности достались, но вкушал их с удовольствием. Ребята мне полностью доверяли, хотя называли пижоном. Это прозвище закрепилось за мной потому, что однажды я явился на чердак в новеньком костюмчике, который моя мама смастерила мне из перелицованного папиного костюма. Я, обиженный таким прозвищем, специально опрокинул на этот костюмчик бутылку с чернилами, чтобы не слыть среди братвы пижоном. Видимо так я, дурачок, ценил мнение своих новых друзей. А они, увидев это пятно, с сожалением и укоризной говорили: «Эх ты, не сберёг такую фартовую штуку!» у беспризорников я научился курить, сквернословить, играть в карты и даже попробовал вино. Они никогда не мылись, не ходили в баню и от них всегда дурно пахло. Я, как обезьяна, попытался им в этом подражать, но моя мама пресекла эти попытки и взяла мою гигиену под свой неусыпный контроль, за что я ей очень благодарен. Но как дрались беспризорники! Это нужно было видеть! Я научился у них различным приемам драки и поэтому по сей день готов в любую минуту защитить свой суверенитет.

Мое знакомство с беспризорниками продолжалось около года, и это была моя тайна, тщательно скрываемая от родителей. Однажды я обнаружил, что чердак пуст. Как в воду канули мои новые друзья. Видимо, достали их чекисты. И я считал это большой потерей для себя.

В мое время у молодежи пользовались популярностью сообщества, которые возникали в масштабе улицы, района, школы и так далее. Я назвал бы их шайками. Они имели своих авторитетов, свои границы господства. Их члены держались друг друга, заступались друг за друга, устраивали драки: улица на улицу, район на район, школа на школу и так далее. В одной такой драке мне пришлось участвовать. Дело было в 1935 году, когда я учился во втором классе. В конце учебного года городской отдел народного образования объявил о результатах учебного года и назвал лучшую школу года. Ею оказалась школа N9 которая носила прозвище «Муравейник», и её почему-то за это первое место невзлюбили. На нелегальном совете старших решили: ребят этой школы бить. Назначили день наказания, но для начала драки нужны были зачинщики, на политическом языке провокаторы. На совете указали на меня, как на заядлого драчуна, и на моего друга Тольку Ретнева, у которого отец был начальником милиции города. Наша задача состояла в том, чтобы после конца занятий этой школы начать драку с ребятами из младших классов, которая будет сигналом для вступления в драку старшеклассников. Мы с Толькой так и сделали. Как только «муравьи» начали выходить из школы, мы начали драку. Толька сорвал с одного малыша ранец, а я как футбольный мяч пнул ранец на дорогу. Парнишка вцепился в меня и мы, как коты начали возится на пыльной дороге. В пылу драки я не заметил, как из дверей школы вышел старшеклассник. Он размахнулся, и гирька на резинке врезалась мне между лопатками. Я взвыл от страшной боли, а он уже крепко держал меня за шиворот. Другой старшеклассник крепко держал за руку Тольку. В это время с криками «наших бьют» в драку вступили наши ребята, а нас, как зачинщиков, увели к директору «Муравейника».

Всего сражения я не видел. Говорят, что директор школы вызвал конную милицию и что многих старшеклассников арестовали. На допросе мы с Толькой молчали, как партизаны. На справедливые требования ответить, как мы оказались на территории школы N9, которая находится в противоположной стороне города и в пяти километрах от школы N2, в которой мы учимся, мы только мычали и бессвязно бормотали, что хотели пойти в кино в «Красном саду», который действительно находится рядом с «Муравейником». Нам, конечно, никто не поверил. Спас отец Тольки, который вывел нас, провокаторов, из-под удара. Это он подробно рассказал моему отцу о моем участии в драке и что я проявил себя не лучшим образом. Родители потребовали объяснить мое активное участие в коллективной драке. Они выслушали мой лепет, сели со мной за стол и начали проводить воспитательную работу. В процессе этой беседы отец сказал, что Михаил Иванович Калинин издал указ о создании спецшкол для обучения трудновоспитуемых детей. Такая школа есть и в нашем городе и придётся меня в эту школу переводить. И сказал он это тоном, нетерпящим возражения. Но мы с мамой, сказал он, даём тебе шанс исправиться, и если ты еще раз выкинешь какой-нибудь «фортель», тебе 25 школы не миновать. Я дал слово, что буду вести себя хорошо. Но слово свое не сдержал.

Однажды, на уроке географии, я от нечего делать вытащил из кармана рогатку, из которой стрелял по воробьям, и начал искать цель, по которой мог бы выстрелить без последствия наказания. Такая цель была. Мне очень нравилась девочка Таня, но она на меня никакого внимания не обращала и даже называла меня хулиганом. А сидела она на первой парте, прямо напротив учительницы. Я прицелился в её роскошную прическу и отпустил резинку. В эту минуту Таня внезапно опустила голову к столу и мой снаряд угодил прямо в лоб учительницы. Нужно было видеть, как она испугалась и как упала со стула. Я себе этого простить до сих пор не могу. Директор вызвал в школу отца и заявил ему, что за хулиганское поведение он вынужден ставить на педсовете вопрос о моем исключении из школы. Вопрос о моем переводе в школу трудновоспитуемых детей был решен положительно.

Новый учебный год я начал в новой школе. Здесь образцовый порядок. Все учителя мужчины с дореволюционным стажем преподавания, то есть преподавали до революции в гимназиях и реальных училищах. В школе жесткий контроль за поведением учеников как на уроках, так и на переменах. Есть специальный работник, который следит за поведением учеников дома и на улице. То есть тотальный контроль за нашим братом, как за преступником.

С переходом в новую школу я затаил обиду на нашего Всесоюзного старосту Михаила Ивановича Калинина, который эту школу придумал. Как-то, выполняя домашнее задание, я отвлекся и стал рассматривать портреты вождей, которые украшали стены кабинета отца. Это сегодня у руководящих мужей на стенах их жилья развешаны образцы изобразительного искусства. В мое время на стенах квартир старых большевиков, каковым был мой отец, висели портреты большевистских лидеров, у нас в квартире это были портреты Ленина, Сталина, Калинина и Ворошилова.

Так вот, рассматривая портреты наших вождей я особое внимание обратил на портрет Калинина. Вождь сквозь очки пристально смотрел в мои глаза и как будто спрашивал: «Ну как, паршивец, хорошо тебе в моей школе?» – «Хуже не может быть, старый хрен», – мысленно ответил я ему. С этими словами я снял портрет со стены, выколол циркулем вождю глаза и повесил портрет на место.

Вечером, когда наша семья собралась на ужин, моя сестренка Нелька громко объявила: «Папа, а Рэмка сегодня выколол глаза товарищу Калинину». Она, видимо, наблюдала за процессом экзекуции, которую я совершал. Отец побледнел. Я его раньше таким никогда не видел. Он вскочил, схватил меня за плечи и начал трясти, приговаривая: «Как ты смел, как ты смел это сделать, подлец?» Это была первая и последняя вспышка, которую отец позволил себе в отношениях со мной. Я уже тогда понял, в какое трудное положение поставил отца. Если Нелька разболтает своим подругам про террористический акт, который я совершил, то поставит под угрозу всю семью. Во времена, о которых я пишу, это было вполне реальной опасностью.

Странно, но мой поступок, о котором идет речь, подтолкнул мои интересы к политике. Я вдруг повзрослел. Мне стали неинтересны ребячьи забавы, которыми увлекались мои сверстники. В кабинете отца была большая библиотека художественной и политической литературы. Что касается её художественной части, то я её уже освоил. Я прочёл многих русских классиков и у меня были среди них свои авторитеты, но самыми близкими до самой старости остались Горький, Куприн, Мамин-Сибиряк и Чехов. А вся политическая часть библиотеки осталась для меня тайной за семью печатями. Отец считал, что в десять лет мне рано читать политическую литературу потому, что у меня нет для этого достаточных знаний. Но я упрямо лез в политику и замучил его своими вопросами, на которые ему, учитывая мою политическую девственность, отвечать было очень трудно. Я спрашивал у него, например, что такое оппортунизм в ВКП(б), в чем проявляется правый и левый уклон в партии и почему Сталин сказал, что опаснее тот уклон, против которого перестали бороться. Это все я прочитал в газете Правда и в журнале «Большевик», который регулярно выписывал отец. Мой недоверчивый читатель усомнится и скажет: «Не мог десятилетний засранец задавать подобные вопросы». А вот я удосужился и задавал. Особенно раздражал отца тот факт, что я стал замечать его политические симпатии и антипатии. После 17-го съезда партии я заметил, что отец активно избавляется от фотографий, которые его связывали с некоторыми лидерами партии, которые уже перестали быть лидерами. Как-то вечером я застал его возле печки, в которой он предавал огню сочинения Троцкого, фотографии Бухарина, Бубнова, Гамарника и других. Я не понимал тогда, что эти документы компрометируют отца при новой политической конъюнктуре. Короче, я лез не в свое дело и отца видимо беспокоил вопрос: не обсуждаю ли я со своими сверстниками политическую обстановку в стране. Здесь он мог быть спокойным. Моих школьных и дворовых товарищей совершенно не волновали вопросы политики. Они были совершенными детьми, и я не мог обсуждать с ними вопросы политики.

Не оставлял я в покое и мать, ибо начал уже интересоваться отношением полов. Помню, как однажды, еще в детском саду, я спросил у нее: «Мама, ты женщина легкого поведения?» Она растерялась и спросила: «Откуда это у тебя?» Я ответил, что вчера, когда мы с папой ехали на трамвае, две женщины осуждали третью и говорили, что она легкого поведения. Я думаю, ты тоже легкого поведения, у тебя спокойный характер, ты меня никогда не ругаешь. Вот тетя Шура женщина тяжелого поведения, она никого не любит и всех ругает. Очень вредная тетка.

Моя мать была очень красивой женщиной и, наверное, многие мужчины ей симпатизировали. Но меня интересовал вопрос о том, как она относится к этим симпатиям. Однажды в журнале, который она читала, я обнаружил закладку. Ею оказался лист бумаги, на котором были написаны стихи. Я их запомнил. Вот они:

Люблю читальню городскую,
Люблю туда всегда ходить,
Люблю там женщину молодую,
И никогда мне её не забыть.
Придешь в читальню, нежно спросит:
Вам Шиллера? И подает,
Какое сердце она в груди носит!
И сколько радости он мне дает!

(Еще не дописал, но обязательно допишу!)

Поскольку этот журнал читала мать, то я спросил её о записке. Она мне сказала, что стихи написал один читатель, имени которого она не знает. Я спросил её: знает ли об этих стихах отец. Она ответила мне смеясь, что отец эти стихи, конечно, видел. Для меня это было загадкой. Твоей жене пишут любовные стихи, и ты остаешься спокойным? Во времена Пушкина за это вызывали на дуэль! Я спросил отца, как он относится к этим стихам. Он ответил мне: отношусь совершенно спокойно и горжусь твоей мамой. Но ведь это чужой мужчина признается в любви твоей жене, вспылил я. Ну и что же, ответил отец, пусть завидует.

Только позже я понял, что после революции вопрос о женской эмансипации стоял очень остро и даже существовала теория «Стакана воды». И старые коммунисты снисходительно относились к ней и всерьёз её, видимо, не воспринимали. К ним относился и мой отец.

Для меня такой подход был совершенно чуждым и неприемлемым. Я всю жизнь считал и ныне считаю, что отношение мужчины и женщины это «святая святых» и никто не имеет права вмешиваться в эти отношения. Видимо, я рано начал взрослеть. Другие мальчишки в моем возрасте даже не помышляли о тех проблемах, которые я поднимал.

Для меня остается тайной тот факт, что, когда моей маме было за сорок, мужчины продолжали ей писать письма и она им прилежно на них отвечала. Отец знал об этом и никогда не спрашивал её о содержании переписки. Я этого не понимаю и не принимаю. Это что-то ненормальное.

Несмотря на критическое отношение к родительским взаимоотношениям, я объективно отношусь к оценке их огромного вклада в воспитание моей личности. И в этом большая роль принадлежит маме.

Она очень много сделала для формирования моей духовной культуры. Ей я обязан появлению у меня тяги к чтению художественной литературы. Она пробудила у меня интерес к оперному искусству и музыке. Она осторожно, без нажима, обуздала мои хулиганские, а значит, антиобщественные наклонности и направила мое внимание на духовные ценности.

Первое мое знакомство с оперным театром произошло тогда, когда я еще ходил в садик и мне было пять лет. И хотя оно было неудачным, но впечатление оставило незабываемое. Как-то мама зашла за мной в садик и предложила мне в выходной день пойти на детский утренник, который проходил в театре. Я согласился. На следующий день мы вошли в здание знаменитого Пермского оперного театра. Само здание театра, его убранство, торжественная тишина, произвели на меня большое впечатление: пробудило интерес к новому неизведанному. Мы заняли место в первом ряду партера, погас свет, началось музыкальное вступление. Сцена была абсолютно темной и пустой. Вдруг вспыхнул яркий прожектор и уперся своим лучом в дальний левый угол сцены, и оттуда вдруг вышла огромная человеческая фигура и двинулась к рампе в мою сторону. Прожектор осветил эту фигуру. Это был огромный старик с большой черной бородой и огромными сверкающими глазами. Его глаза уперлись в мою сторону, и он громовым голосом произнес: «Где этот мальчишка, который не слушает своих родителей, покажите мне его…» Меня, как ветром сдуло с мягкого кресла партера. Я не помню, как вылетел из театра… Мама догнала меня через два квартала. Я был бледен и молчал. Так закончился мой первый визит в святилище Мельпомены. После этого я два года не мог даже слышать о театре. А мама не уставала проводить со мною душеспасительные беседы. Она внушала мне, что театр это искусство, что артисты такие же как мы люди, что у них есть такие как я дети, что старик, который меня напугал, очень хороший человек, что у него есть внук по возрасту такой же как я. Поскольку этот «старик» был читателем библиотеки, в которой работала мама, то она упросила его поговорить со мной. Однажды, когда я в очередной раз был в библиотеке и рассматривал огромный том иллюстрированных басен Крылова, ко мне подошел незнакомый человек, поздоровался, сел рядом и неожиданно спросил меня: «Ну как, здорово я тебя напугал?» Я спокойно посмотрел на него и спросил: «Дядя, разве мы с вами знакомы?» – «Еще как знакомы. Я с тобой хотел поговорить, а ты из театра сбежал». Я, озадаченный, силился вспомнить, где я мог видеть этого мужчину. Он помог мне вспомнить. «Помнишь, когда ты был в театре, я вышел на сцену и спросил: где тот мальчишка, который не слушает своих родителей?» Я вспомнил и рассмеялся: «Это были вы?» – «Конечно, я, и жду не дождусь, когда ты снова посетишь наш театр», – ответил он. Таким образом мама разрешила проблему, убрав психологический барьер, который возник между мною и желанием ходить в театр. Позже, познакомившись с артистами театра, я посмеялся над своими страхами и понял, что они такие же смертные, как и мы все, только обладающие даром перевоплощения. После этого посещение мною театра стало систематическим. Мама была «больна» театром и по её инициативе я прослушал весь его репертуар. Я уже наизусть знал тексты любимых арий и про себя нередко напевал арии Гремина, Мельника, Германа, Сусанина, Игоря, Ленского, Онегина и других героев русских опер, даже однажды, когда мне было 15 лет, пытался исполнить на школьной самодеятельности песенку Томского из оперы «Пиковая дама»: «Если б, милые девицы, вы б могли летать, как птицы, выводили бы птенцов…» Но был забракован комиссий учителей за безыдейность.

После «театрального заряда», полученного мною в детстве и юности, я стал посещать оперные спектакли везде, куда меня забрасывала военная судьба, будь то в Москве, Свердловске, Германии или Польше. Что касается привития мне любви к чтению художественной литературы, то это опять-таки заслуга мамы. Под её влиянием я прочитал всю приключенческую литературу, которая была в нашей домашней библиотеке, и перешел на классику. Мама специально приносила новинки литературы, оставляла их открытыми на интересной странице, зная, что я не пройду мимо и начну книгу читать. Но с одной из книг, которые мама принесла домой, у меня связаны неприятные воспоминания. Однажды, когда я выполнял домашнее задание, мама пришла с работы с книгой, которую она не оставила, как обычно, на столе, а прошла с нею в спальню, вернулась без неё. Меня это заинтриговало, и на другой день, оставшись дома один, я прошел в спальню родителей, открыл шкаф и обнаружил эту книгу. Это была книга, изданная накануне первого съезда советских писателей. Она была посвящена дружеским шаржам на некоторых из них. Я эту книгу прочел и некоторые стихи из неё выписал себе в тетрадь. Все осталось бы в тайне, если бы не мамин день рождения. Я решил, что на день рождения я одно из стихотворений прочитаю. Собрались гости, все шло нормально, пока дело не дошло до приветствий. Все собравшиеся поздравляли маму, произносили спичи, читали стихи, преподносили ей подарки, заставили её прочитать любимое стихотворение. Я преподнес ей её любимые белые розы и добавил, что хочу прочитать стихотворение, которое видел недавно в одной из газет. Вот оно:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.