Любовь Соколова
В сумерках. Книга первая

Я знаю, немало читателей подтвердят, всё было именно так, как написано в этой книге. Они узнают в поворотах сюжета себя, разглядят в персонажах отражение своих знакомых. А кто-то, опираясь на личный опыт, возразит, будто на самом деле всё происходило иначе.

Правы те и другие. Потому что всё так или иначе было

Пролог

Темь на Таме

Город Темь на реке Таме происхождение имеет самое заурядное, почти не отразившееся на ходе мировой истории. Прошла мимо него и мировая культура, не зацепившись ни взглядом, ни башмаком. Сами темчане точно сказать не могут, когда и откуда взялся их город, основанный будто еще при царе неким горным инженером, обнаружившим большие запасы медной руды в логах, нарезавших неровными ломтями высокий берег Тамы. Вывод о запасах руды оказался ошибочным, промышленной добычи здешняя залежь не выдержала, истощилась. Но посад устоял и, претерпев значительные трансформации, к середине ХХ века вырос в непритязательный областной центр индустриального типа. Слепленный из деревень и починков, тюремных зон, железнодорожных станций, скитов и барачных поселков, город Темь протянулся вдоль Тамы на десятки километров унылой промзоной.

Здешнее небо всегда было расчерчено дымами, на деревья порой оседала едкая взвесь, причина ранних листопадов и преждевременной смертности среди населения. Темь была секретнее прочих городов, поэтому ее не обозначали на географических картах в школьных атласах, а статистика онкологических заболеваний, выявленных у жителей Теми, не публиковалась даже в специализированных изданиях. Медики объясняли малую продолжительность жизни темчан естественными причинами, прежде всего природными условиями. Климатические характеристики региона и вправду оставляли желать лучшего, но компенсирующая надбавка к зарплате искупала неудобства, связанные с долгой зимой и коротким обманчивым летом. «Зато места у нас грибные!» – хвалились здешние люди в ответ на сетования приезжих по поводу погоды. Приезжими здесь бывали рыночные торговцы с юга и направленные по распределению молодые специалисты. Южане делали хорошие деньги, а молодые специалисты быстро усваивали мировоззренческие особенности и за три года полностью сливались с фоном, если прежде не решались на побег. Принятая тут система ценностей подкупала простотой и абсурдностью.

Помимо грибов темчане бездумно гордились самым большим в Европе (а то и в Америке!) новым кладбищем, хотя предпочитали хоронить близких на старых погостах, покупая взятками разрешения на погребение в семейных оградках. На новом кладбище ни церкви, ни часовенки. Впрочем, в советское время темчане мало интересовались Богом. Религию заменяли им уверенность в завтрашнем дне и твердое знание, что живут они других не хуже, а ровно как все, если не брать в расчет москвичей и ленинградцев. Ленинград заслужил хорошее снабжение, пережив блокаду, а Москва – столица, там надо марку держать перед зарубежными гостями. Если в Москве будет как в Теми, что подумают о советской жизни иностранцы? Что расскажут? Ничего хорошего!

Каким бы заурядным ни казался город Темь, река Тама искупала изъяны и перекрывала с избытком все его недостаточности. Благодаря Таме горожанам было на что посмотреть со своего высокого берега. Летом – на теплоходы и баржи. Зимой – на ледяные торосы по заберегам и огромные промоины над речными быстринами.

На рубеже тысячелетий зимы на Таме вдруг стали мягкими. Лед истончился и вовсе перестал перекрывать реку, ограничиваясь широкими заберегами. Никто не заметил толком, как прекратил работу Темский речной порт, закрылось пароходство, и однажды весной на Таме вовсе не открылась навигация. Один за другим стали умирать заводы. На месте цехов разворачивались гипермасштабные торговые площади, логистические структуры и бизнес-центры. Город перерождался.

В советское время обитателей Теми, поглощенных заботами о ежедневном пропитании, о личных привязанностях и обустройстве быта, мало тревожили мысли о прошлом и будущем. Прошлое было преодолено, а будущее определено. Когда начались перемены, думать стало некогда: едва успевали крутиться.

А потом пришло время желанной стабильности, и, оглядевшись, каждый пытался понять: где я, с кем я, куда? Теперь будущее тревожило до испуга, а прошлое стало по меньшей мере спорным. Переход Теми из одного состояния в другое вместил в себя события, происходившие на протяжении лет пятидесяти – скажем, с 1968-го по 2018-й…

Часть первая

Глава первая.Пишущая машинка «для студента». Год 1968

В самом низком месте набережной стоял, повернувшись одним фасадом к воде, другим – к троллейбусной остановке, Темский речной вокзал. Короткая северная навигация закончилась еще в сентябре, но Кирилл с Мишкой регулярно встречались на берегу. Ходили пить пиво в ресторан на речном вокзале. Ресторан, в отличие от вокзала, работал круглый год, пиво тут не переводилось, и приятели посещали заведение по крайней мере дважды в месяц – отмечать аванс и окончаловку. В этот раз они засиживаться не стали. Дело начиналось серьезное. Раньше только слова были, а теперь, наконец, дело. Спустившись из ресторана в гулкий вестибюль, безлюдный в это время года, оба, не сговариваясь, повернули на выход к реке, посмотреть на Таму. Здесь, на продуваемой сырым октябрьским ветром террасе, Кирилл рассказал Мишке анекдот – короткий, как он любил, и мрачный, как у него вечно получалось. Нам, говорит, не врали, когда впаривали, будто счастье не за горами. Ага! Мы перешли горы –счастья там нет.

– Всё?

– Всё.

– Когда смеяться? – спросил Мишка. На его смуглом лице с крупным носом, большим ртом и широкими скулами не нашлось ни намека на улыбку. Он скептически растянул плотно сжатые губы, поставил короткие брови домиком и сверху вниз глянул на товарища, тонкого и бледного, как персонаж рассказа Короленко про детей подземелья.

– Смеяться необязательно, – разрешил Кирилл и, глядя на парапет, отделявший нижнюю террасу берега от темной воды, повторил: – Счастья нет за горами!

Мишка кивнул:

– Счастье в горах. Пошли!

Они обогнули здание и, переходя на бег, устремились к остановке. Троллейбус уже тронулся, но притормозил и, принимая на борт, обхлопал их ладошками автоматических дверей.

Ехали не садясь, в пустом салоне, открутив себе по-честному в механической кассе билетики за четыре копейки каждый.

– Оплачивайте за проезд, приобретайте билеты в кассе, – проскрипела в микрофон женщина-водитель. Призыв «оплачивать за проезд» – это неискоренимый профессионализм, сродни морскому «компảсу».

Оба пассажира помахали в сторону кабины билетиками, водитель успокоилась и больше не скрипела. Остановок она не объявляла. Кому надо, знают и так: в окно-то видно, где едут.

Качало. Мишка в расстегнутом полупальто, напоминавшем бушлат, стоял, широко расставив ноги, перегородив проход. Кирилл, раскинув руки, оперся спиной о поручень на задней площадке. Молчали. Натужно гудел двигатель, пока поднимались с набережной в гору, к площади некогда Соборной, а теперь вроде бы вовсе безымянной. Собор остался на месте, в нем давно обосновался художественно-краеведческий музей. Там же, на площади, начинался главный проспект. Отсюда троллейбус покатился вниз. На третьей остановке они вышли, каждый из своей двери. Стайка пассажиров билась снаружи о пустой салон. Резвая мамашка, тянувшая за собой девочку лет шести, юркнула под руку Мишке, ткнула его в бок, стараясь выпихнуть поскорее, чтобы заскочить в троллейбус первой и занять место получше.

– Да шевели ногами, Тома! – поддернула она зазевавшуюся дочь.

Мишка чертыхнулся и, не оглядываясь, зашагал на другую сторону улицы. Кирилл еле догнал его. Остановились у черного хода мастерской, расположенной во дворе жилого дома, обращенного оштукатуренной светло-зеленой стеной на проспект. Краснокирпичная изнанка здания с табличкой «Дом образцового быта» выглядела по сравнению с фасадом ободранной. «Образец» от собратьев практически не отличался. Мусор, сломанные ящики, две скамейки и заплеванный окурками газон – всё как у всех.

– Нам сюда, – указал Мишка на ступеньки вниз, в «ямку», и пропустил товарища вперед.

В таких «ямках» размещались булочные, овощные магазины и мастерские по ремонту обуви. Филенчатая дверь, крашенная когда-то в синий цвет и обшарпанная местами до олифы, скрывала за собой еще одну, металлическую, с разбитыми вдрызг замочными скважинами и двумя накладными фанерными заплатами, из которых выглядывали вполне рабочие червоточины современных французских замков. Дверь смотрелась тяжелой. Смущало отсутствие ручки на ней и надпись краской «Не стучать!». Кирилл замялся, соображая, как бы дверь подковырнуть. Ощупал край – ничего не нашел.

В своем длиннополом пальто, с многократно намотанным на шею шарфом, свободные концы которого спускались до колен, Кирилл выглядел настолько инаким, что даже контролеры в транспорте не всегда спрашивали у него билет, а если и спрашивали, то без надежды на оплату штрафа. Манера одеваться не соответствовала ни текущей, ни прошедшей эпохе, благодаря чему наряд никогда не выходил из моды, а природная сухощавость – жир и мясо медленно нарастали на его теле – позволяла Кириллу носить одно и то же в течение долгих лет. Летом он надевал широковатый пыльник и носил его, не застегивая. От длинного шарфа отказывался разве что в самую жару, тогда из воротника чистой, но сильно поношенной рубашки торчала его бледная шея с большим кадыком. Кто штопал обтрепанные кончики воротника и обметывал расшатанные временем петельки на рубашке? Вероятно, в жизни Кирилла присутствовала женщина.

Кирилл смахивал сразу на всех мятущихся и неприкаянных литературных героев, пальто его вполне могло оказаться перелицованной шинелью гоголевского чиновника или футляром нелепого чеховского человека. Гоголя советский читатель держал за мистика, героев Чехова знали немногие, а понимали вовсе единицы. Поэтому любой русский, будь он хоть татарин или калмык, подсознательно воспринимал внешность Кирилла как визуальное проявление достоевщины. Да ведь и Достоевского-то население в массе своей читало нетщательно. Курс средней школы знакомил каждого со студентом Раскольниковым. Троечники читали роман в кратком изложении, без христианского финала, купированного атеистической цензурой. Запомнили только: был главный герой худ, бледен и задумчив, носил что-то длинное. Прозвище «Студент», накрепко прилепившееся к Кириллу еще в ПТУ, где он постигал профессию токаря, доставляло ему удовольствие. Его не смущал окровавленный топор в подтексте. Ценность имело стремление литературного героя порвать с рутиной и решительное отмежевание от гегемонов-рабочих, от колхозного крестьянства и заодно от вялой трудовой интеллигенции. Кирилл даже подумывал переменить имя на Родион. Но не стал. Выпадающий из общего строя образ и без того приносил кое-какие бонусы. Кириллу, например, всегда доливали пиво и никогда не обвешивали в продуктовом. Имя не спрашивали, так ради чего хлопотать?

Инакость, конечно, оборачивалась и темной стороной. Всякое мелкое и покрупнее начальство, которому попадался на глаза Кирилл, реагировало на архетип бунтаря-одиночки, способного задуматься, тварь ли он дрожащая. Они впадали в тоску либо в ярость, безошибочно считывая чужой код в его облике. Человек с нестриженными волосами и ясным взглядом, устремленным куда-то мимо собеседника, наделенного кое-какой властью, вполне мог на досуге играть джаз, а ведь «сегодня он играет джаз, а завтра…». Хромая рифма Сергея Михалкова, в начале шестидесятых связавшая музыкальный жанр с предательством Родины, навсегда сковала мозг каждого мелкого функционера, состоявшего в нерушимом блоке коммунистов и беспартийных. А тут уже и семидесятые надвигались с неотвратимостью победы развитого социализма.

Кирилл не грубил начальству, не нарушал, не требовал. Он размышлял: почему беспартийные не выставляют своего собственного кандидата на выборах в городской Совет, в районный Совет и в Верховный Совет СССР? Его, абсолютно беспартийного, не устраивала неизбежность состояния в блоке с коммунистами. «Допустим, руководящая роль у партии. Ладно. Не претендую. Но почему следует держаться с ними, с партийными, в нерушимом блоке?» – рассуждал Кирилл сам с собою. Трезво оценивая свои шансы переломить ситуацию, он склонялся к компромиссу. В бесконечной трепотне с Мишкой обронил как-то:

– Пусть бы руководили, а мы бы жили сами по себе, не смешиваясь.

Друг обозвал его оппортунистом, пораженцем и троцкистом.

По вторникам для первой смены в цехе проводили политинформацию. Кирилл спрашивал, с кем еще, кроме коммунистов, можно вступить в блок беспартийному человеку, и нельзя ли действовать как-то отдельно.

– Нельзя, – сдержанно отвечали ему вышестоящие товарищи.

Товарищи буквально располагались выше – на подиуме, где заседал президиум любого мало-мальски значимого собрания. Они либо стояли, либо сидели и притопывали ногой и постукивали карандашом по столешнице.

– А профсоюз? – не унимался Кирилл, вынуждая тем самым дежурного политинформатора материться прямо с трибуны.

– Ты чё, тупой? – спрашивал политинформатор.

– Нет, – честно отвечал Кирилл.

– Тебе чё, больше всех надо? – кипел несчастный лектор, стискивая руками фанерный обрубок трибуны, установленный на плюшевой скатерти.

– Хотелось бы.

– Иди… иди отсюда на …! – И, багровея до корней волос, вслед, будто припечатывая свинцом поганца: – Профсоюзы – школа коммунизма! Коммунизма!.. Черт побери! Сбил. На чем я остановился? Ага, президент Джонсон обязан был прекратить войну во Вьетнаме. Нет же, б…ь. Не то. Ага, вот, сейчас. Сбил меня с толку, сука. Извините, товарищи, но просто ж зла на таких не хватает. Я ж готовился про международную обстановку, а он нả тебе…

Кирилл, не дослушав ругню, вставал и, поправив неизменный шарф, уходил из красного уголка, запинаясь о ножки стульев.

Печать интеллекта на его лице никак не соответствовала формальному уровню образования и социальному статусу. «Студент» работал токарем на часовом заводе. Никаких часов завод никогда не выпускал. Но так говорили, причем вновь поступающих с порога учили так говорить на инструктаже пожилые дядьки из «первого отдела». Не ради лжи, а во имя сохранности государственных секретов. Завод выпускал продукцию, в составе которой имелись очень точные детали хитрой конфигурации. Например, подвижная металлическая сфера внутри другой сферы, в каждой отверстие, а через эти отверстия неразъемная сферическая деталь взаимодействовала с другими частями какого-то механизма. Токарь, способный изготовить такую штуковину, ценился на вес золота. Эквивалентом золота служил спирт. Спирт в цех выписывали для производственных нужд канистрами. За пять-шесть лет выдающийся токарь стачивался в ноль о мотивирующее вознаграждение. Кирилл от употребления спирта внутрь отказывался, его считали подозрительным и уговаривали вступить в комсомол. Кирилл пожимал плечами и обещал подумать, если ему официально разрешат выносить премиальный спирт за территорию завода. Не разрешали. Вот он и не вступал.

– Подумать надо, – сказал Кирилл Мишке, переминавшемуся за спиной.

– Пока думать будешь, заметут. Может, они срисовали нас уже. – Мишка с тревогой посмотрел на окна первого этажа. Нет, вроде из окна вход в «ямку» не просматривается, но стучать в дверь все равно нельзя.

– Тебе ж мать говорила…

– Говорила не говорила, она, может, не всё знает, говорит не всё. Я ведь не про всё спрашиваю. Потому что не дурак!

Мишка подобрал с земли железяку, оттеснил плечом Кирилла и подцепил плоским концом дверь без ручки. Дверь поддалась. Внутри пахло машинным маслом, горячей канифолью, железом, обувным кремом и еще чем-то вроде бумажной пыли. За конторкой сидел внимательный старичок, откинувший со лба закрепленную на голове лупу, чтобы разглядеть вошедших через обычные очки. Затем он и очки снял.

Кирилл остановился перед мастером, поздоровался и замолчал, будто предоставив спутнику сделать следующий ход. Ему не нравилась и придуманная версия, и необходимость лгать претила.

– Нам бы это… Машинку печатную… Пишущую… Для реферата, – Мишка качнул головой в сторону товарища, обозначив, кто будет писать реферат.

– Студенты? – понимающе вздохнул старичок.

– Ага. Он, – Мишка опять указал на Кирилла, неспособного самостоятельно врать.

Скулы сводило от досады. Ведь заранее обо всем условились: какой факультет, какой вуз, чтобы не спалиться на деталях, а молчит.

– Так, значит, вы студент? – уточнил старичок, напирая на «вы».

Кирилл кивнул, поджав губы.

– В аренду или купить намерены? – старичок теперь обращался прямо к Кириллу.

– Покупать, – отозвался Мишка. – Деньги есть.

– Какой объем работы предполагается?

По узким щекам Кирилла к вискам побежали красные пятна. Он не смотрел на собеседника, только возвел взгляд к потолку и неопределенно покачал головой.

– Сколько экземпляров рассчитываете получать с одной закладки? – уточнил мастер.

– Чем больше, тем лучше, – отозвался Мишка.

Кирилл обернул к нему лицо с гримасой негодования. Тот и сам сообразил, что вопрос провокационный. Все трое замолчали. Мастер встал, пошел вдоль стеллажа с машинками, рассматривая каждую и, похоже, прикидывая, какую цену запросить.

– Эти все в ремонте? – Мишка испытывал неловкость, когда молчал. Звук собственного голоса придавал ему смелости.

– Есть в ремонте, есть на продажу. Владельцы сдают, как правило, убитые аппараты. Восстанавливаем. Порой сюда попадают машинки в хорошем состоянии. И очень интересные экземпляры. Только новых нет. Но за новой-то вы отправились бы в магазин. Деньги есть, – нарочно скопировал мастер недавнюю реплику Мишки. – Вам нужно, как я понимаю, подобрать особый экземпляр.

Он подумал и осторожно вышел в другое, смежное помещение. Там что-то переставлял, временами покряхтывая, и, наконец, вынес аппарат, обернутый тонким брезентом. Развернул, бережно развязав бечевку. На шильдике парни увидели непроизносимое название – набор латинских букв, искаженных до неузнаваемости затейливым шрифтом и умляутами. Старичок взял клочок бумаги и начертал: «Hedőнrу».

– А прочитать вслух можете? – подал голос Кирилл.

– Как это читается? – торопил Мишка.

– Не решусь предложить свой вариант транскрипции. Слишком витиеватый язык. Самый сложный из европейских языков – венгерский!

– Откуда вы знаете? Знаете, что это венгерский?

Мастер пропустил мимо ушей Мишкин вопрос и продолжал, обращаясь к Кириллу:

– На самом деле неважно, что написано на фасаде. Аппарат, поверьте, от станины и до последнего винтика – это «Ундервуд» с двадцатой кареткой. Выпуск годов этак… – Он сделал паузу, как бы прикидывая, а на самом деле предвкушая эффект. – Первая мировая еще не закончилась, во всяком случае до восемнадцатого года. Австро-Венгрия, была такая империя, рухнула вслед за Российской. Раскололась на куски. – Мастер сделал жест, будто уронил на пол вазу. – Аналогичные машинки собирали в Европе после Первой мировой из американских комплектующих. Что касается именно этого экземпляра, я думаю, под такой маркой после восемнадцатого года их не выпускали, а учитывая экономическую ситуацию, можно предположить, что последние образцы поступили в продажу году в тыща девятьсот шестнадцатом.

Насладившись произведенным эффектом, мастер добавил самое важное:

– Шрифт русский. Позволяет получить в удовлетворительном качестве четыре копии.

– Русский?

– Да, русский, – мастер говорил тихо, будто шелестел, но отчетливо расставлял смысловые акценты. – Перепаянный. Не зарегистрированный в органах.

– Сколько? – спросили хором.

– Сто пятьдесят рублей, – так же тихо, но твердо назвал он цену товара. Пересчитав выданные Мишкой купюры, добавил: – Если будет необходимость перепаять литеры – обращайтесь.

Машинку погрузили в заплечный мешок, нарочно выложенный внутри картоном, и, не оглядываясь, пошли прочь от мастерской. Сначала петляли дворами. Убедившись в отсутствии слежки, вышли на проспект, свернули налево и мимо новой городской бани двинули к детскому парку, а там рукой подать до Мишкиного дома. Октябрь выдался хмурый, сухой и холодный. Ветер нес по низам пыль и последние сухие листья, тянуло паленым мусором – дворники спешили до снегопадов ликвидировать след, оставленный прошедшим мимо города летом. Оно в тот год не задалось.

– До Покрова снег выпадет, так и на Казанскую ляжет, – сказал Кирилл. – Пахнет снегом-то.

– А нам-то пофиг, – весело отозвался Мишка, ощущая спиной тяжесть счастливо добытой машинки. – Нам бы только успеть нашлепать штук пятьсот прокламаций. Казанская – что за зверь?

– День такой, посвящен иконе Казанской божьей матери. Накануне седьмого ноября празднуют в православных церквях.

– Откуда ты все это церковное знаешь и в голове как-то удерживаешь? Я вот некрещеный даже.

– Зато комсомолец!

– Ну, так-то да, комсомолец, но ведь не учу наизусть заповеди или как там их, принципы демократического централизма. Во! Знаю, как называется! Еще знаю, что Ленин завещал учиться, учиться и учиться. Речь сказал на съезде комсомола: три раза «учиться» – вся речь. Просто, понятно, и образование сделал бесплатное. Всё четко. Страна поголовной грамотности. Самая читающая в мире. А с церковными делами, если тебя послушать, большие заморочки. Покрова какие-то на казанскую.

Кирилл усмехнулся, спорить не стал, сменил тему:

– Не получится пятьсот листов напечатать. Сегодня уже десятое. Кто печатать-то будет?

– Мы с тобой по очереди!

– Нет, не успеем. Хоть бы штук триста сделать.

– Ладно, триста хватит. Для начала, – согласился Михаил, прикидывая про себя, как увеличить производительность, потому что триста – мало, надо пятьсот, чтобы в красный день календаря 1968 года город Темь вздрогнул и вдохнул полной грудью большой глоток свободы.

Глава вторая. Братья Крайновы – полковничьи дети

Бумагу и самое важное – копирку – закупали месяца два в разных магазинах, потому что покупать бумагу, и особенно копирку, небезопасно. Люди из «комитета» могут отслеживать закупки. Мать рассказывала. Она с удовольствием рассказывала о своей работе, будто еще надеялась увлечь сыновей, упорно друг за другом выбиравших стезю, никак не связанную с профессией родителей. Так вот, за бумагой ездили в область, чтобы не примелькаться у местных продавцов. Рассчитывали, соблюдая конспирацию, продержаться год, а то и полтора. Потом либо заметут, либо придется залечь на дно. Закупками занимались пятеро: сам Михаил Крайнов, его брат Веник, Кирилл Медников и еще двое надежных ребят.

Складировали в квартире у Мишки. Он как женился, поселился отдельно от родителей. Мать с отцом подарили своему первенцу начальный взнос и членство в жилищном кооперативе. Дом сдали буквально через полгода после свадьбы. Роскошный подарок. Мишка и жениться-то поспешил, зная, что мать на службе бьется за право построить квартиру и вот-вот добьется.

Клавдия Федоровна работала в областном управлении КГБ. Отец, Филипп Георгиевич, служил хирургом в гарнизонном госпитале. Оба полковники. Жили в центре города, в квартале, построенном пленными немцами. На самом деле строили квартал итальянцы и японцы, но принято было называть их немцами, потому что страна одержала победу над Германией, а союзники Гитлера попали под раздачу заодно. Хорошее жилье строили. Квартира из трех комнат и кухни, а при кухне еще комнатенка денщика, вроде кладовка, но с окном. Мишка эту каморку захватил, не стал с братьями жить в одной спальне. Когда женился и отделился, в денщиковую въехал младший Крайнов – Вениамин. Средний брат Яша учился в музыкальном училище по классу скрипки. Спальня мальчиков после всех перестановок обрела статус музыкального салона. Странный получился средний сын Крайновых – будто подкидыш. Родители-полковники за него переживали: как бы не поддался влиянию буржуазной культуры. Бывало, объявят по радио «Передаем легкую инструментальную музыку», мать включит погромче и следит, какая будет Яшина реакция: поддается влиянию или не поддается. Прямо спрашивать избегала, чтобы не обиделся и не замкнулся.

Веник, самый младший из Крайновых, во всем походил на Михаила, только ростом чуть выше и будто более точным инструментом сделан. Горячо поддерживал он опасные затеи старшего, мотался по области с его поручениями, а порой и ночевал на оттоманке в кооперативной хрущевке брата.

Жена Михаила Света от свекрови ни ласки, ни уважения не добилась, хотя старалась угодить на первых порах от всей души. Свекор и Яша будто вовсе не замечали ее, каждый по-своему избегая общения. Зато с Веником она подружилась. Привечала, закармливала конфетами. Она не вникала в суть активности мужа и деверя. Знала, что не к бабам ходят, – и достаточно. Света быстро забеременела, благополучно родила. Роль матери и хозяйки дома воспринимала как приз за разумное поведение. Чего еще желать? Света родом из деревни. Как только стали давать паспорта колхозникам, поехала в город, согласная на койку в общежитии, на самую простую жизнь, бедную, трудную, лишь бы не в колхозе. А тут вдруг и муж, и сразу жилье благоустроенное, отдельное. Любовь не любовь, главное – семья, а в семье – достаток. Супружеский долг Мишка исполнял, зарплату приносил, подшабашивал, когда выпадала халтурка, а что не всё до копейки отдавал в общий котел, так на то и мужик, чтобы заначку иметь. Деньги он тратил не на водку. Покупал книги, радиодетали, теперь вот пишущую машинку принес. Дорогая вещь. Свекрови Света и похвасталась бы, но женщины кое-как терпели друг друга, а потому мать-полковник знать не знала о подозрительных покупках сына-подпольщика.

Молодые Крайновы трудились на единственном в городе несекретном предприятии – на кондитерской фабрике. Вероятно, на случай войны там предусмотрена была своя программа по выпуску продукции двойного назначения, потому что пресловутый «первый отдел» тоже имелся. Света его сотрудников опасалась, особенно когда выносила за проходную карамель в пакете, привязанном к панталонам. Мишку кондитерские секреты никак не волновали. Ел что дадут, карамель так карамель, хотя предпочитал сгущенку. К ним в ремонтный цех сгущенку и шоколад чуть не каждый день приносили. Слесари и сварщики нарасхват: оборудование старое, вечно ломается, рвется, в очередь на ремонт стоят начальники цехов, вот и прикармливают специалистов. Его по-настоящему занимало другое: он хотел для своей страны многопартийную систему.

Мишка рос командиром. Он появился на свет в оккупированной Германии в конце 1945 года и, судя по темпераменту, зачат был сотрудницей СМЕРШа и военврачом под канонаду победных салютов где-то в Восточной Пруссии. После Германии родители отправились служить в Латвию и там с периодичностью в два года произвели на свет еще двоих сыновей. Дети комсостава не ездили на лето к бабушкам в деревню. Ездили они на полигон. Бабушки обитали где-то далеко на Востоке, даже не на Волге, а на Таме. Это была родина, пока еще незнакомая. Туда отправляли фотокарточки, посылки и получали в ответ приветы. Встреча внуков с бабушками так и не состоялась: бабушки не дождались. Даже на похороны их никто из Риги не приехал. Далеко, не наездишься. Остались они в представлении Мишки чем-то гипотетическим, в отличие от дедов, которые воевали и пали на полях войны, упокоившись под фанерными звездами. Мальчишки в гарнизоне считали правильным воевать и умереть, чтобы закопали под звездой.

Мишке исполнилось двенадцать, когда ребята получили разрешение самостоятельно выходить в город. В двух кварталах от воинской части находился костел. Обегая знакомыми маршрутами городок, братья Крайновы обязательно посещали храм, где по очереди плевали в чашу со святой водой. Плевал один, двое прикрывали.

– Конспирация! – поучал пионер Мишка младших.

Конспираторы были схвачены на месте преступления. Родители вместе с товарищами по оружию обсуждали происшествие день, два, месяц! Хохотали, представляя, как набожные латыши осеняли себя слюнями пацанов:

– Святые слюни!

– Могли ведь и поссать…

Посещать культовое заведение гарнизонным детям запретили.

Мишка долго помнил, как священник выговаривал замполиту части, тщательно выбирая и коверкая акцентом слова:

– Дети не могли сами придумать такое оскорбительное действие. Кто-то их научил. Я не требую публичного наказания. Я рекомендую вам выявить этого непорядочного человека, подстрекателя. Такие шалости могут принести много вреда.

Детей никто не науськивал. Они сами уловили враждебность взрослых по отношению к местным, к их непрошибаемой набожности, причем даже не православной, а другой, совсем уж чуждой русскому человеку-победителю. Латышей следовало перековать, приучить к нашим правилам, сделать вполне советскими. Про некоторых отец так и говорил: мол, вполне советский, хотя и латыш. О других наоборот: не наш человек, доработка требуется. Мишка ощущал себя неправым.

– Надо было разъяснять, а не портить святую воду, – делился он своими соображениями с маленьким Вениамином. Тот соглашался. Яша отмалчивался, однажды только огрызнулся: мол, кто придумал-то? Ясно, кто придумал.

Потом родители перевелись в Темь. В Теми жизнь так закрутилась, что про латышей братья забыли. Школа здешняя, в отличие от прежней, Мишку донимала. По всем предметам, кроме истории, в табеле стояли тройки. По истории четыре, потому что интересный предмет. Мать с отцом не обрадовались, когда старший заявил о намерении получить рабочую профессию, но противиться не стали. Силой разве парня в школьниках удержать? Пусть идет в систему профтехобразования. Решил выучиться на сварщика. Работа не для дураков, пусть осваивает, а дальше видно будет. Клавдия и сама начинала трудовую жизнь маляром.

Глава третья. Кирилл и его каморка

Кирилл Медников поступил в ту же «учагу», что и Михаил Крайнов, только на токаря. А встретились пацаны на футболе. В двух кварталах от крайновского дома находился городской стадион. Пошли как-то с ребятами смотреть матч. Денег за вход платить не стали, расположились позади трибун верхом на заборе, оттуда тоже видно. Сидят, как скворцы на жердочке, дурачатся, толкают друг друга. Игра как игра. Одни забили. Другие забили. Трибуны шумят. Судья свистит. Всё как обычно, и вдруг один, не нападающий даже, а случайно подвернувшийся игрок, как наподдаст по мячу бутсой… У них настоящие бутсы, взрослая команда, на чемпионате города играют. Как наподдаст! Мяч вылетел за пределы поля, перекинулся через трибуну и упал по ту сторону забора, едва не выкатился на проезжую часть. Пацаны с жердочки ссыпались, один из них мяч схватил и дал деру. Другие за ним. Бежали гурьбой, потом растеклись по дворам – чтобы не спалили, не отобрали добычу. Мишка до конца пас этого тощего, сцапавшего трофей. Была ли за ними погоня? Похоже, не было, а только сердце парнишки, умыкнувшего мяч, колотилось, как у воробышка, когда он, нырнув в ворота деревянного дома, затаился за поленницей. Еще и калиткой наотмашь Мишку ударил. Но тот стерпел и заскочил следом. Мишкино сердце тоже колотилось во всю мощь, и ноги дрожали.

– Ты чё? – выдохнул Мишка, потирая ушибленный калиткой лоб. За это стоило дать в челюсть, да сил не осталось для хорошего удара.

Пацан только улыбался и дышал широко открытым ртом. Мяч он выпустил из рук и придерживал ногой сверху.

– А ты чё? – прохрипел в ответ.

Прогрохотал трамвай. Деревянный двухэтажный дом подрожал, прозвенел всеми своими мутными стеклами. Стихло. Наверху хлопнула дверь, скрипнули половицы. По дощатому коробу, пристроенному к задней стене, что-то полилось, затем мягко свалилось вниз. Мишка с интересом поднял голову, принюхался.

– Дядя Федя посрал, видать, знатно. С простокваши, – усмехнулся Кирилл. – Чё, уборную натуральную не видал? У вас там все кафель да титаны, газовая плита. Ванная с душем.

Парень, умыкнувший мяч, будто подначивал Мишку и откуда-то знал про его бытовые условия. Мишка молчал, приглядывался. Парень вдруг предложил:

– Хочешь посмотреть, как народ живет?

– Хочу.

Особенного любопытства Мишка не испытывал, но отказаться после такой тирады не мог. Кирилл, взяв под мышку мяч, повел нового знакомца в гости. Жили они с бабушкой в нижнем этаже. Дом, когда-то принадлежавший зажиточной городской семье, в двадцатых еще годах разделили на «квартиры». Квартира, доставшаяся бабушке Кирилла, состояла из сеней, куда вели со двора две ступеньки вниз, и угловой светелки с двумя окошками. В сени выходило три двери, так что это помещение, очевидно, делилось на разных хозяев. Светелка с очень низким дверным проемом площадью уступала денщиковой комнате в квартире Крайновых. К одной стене пристроена была печь с шестком и подтопком, напротив притулилась тумбочка под чистой клеенкой. Под полотенцем угадывалась небольшая стопка тарелок. В комнате пахло сыростью, бедной едой и лекарствами. Дальше печки располагалась кроватка, узкая и короткая, но прибранная нарядно, с горкой подушек, накрытых кисеей. Впритык к кровати кушетка. Посреди комнаты на свободном пятачке стоял табурет.

– Располагайся, будь как дома, – Кирилл показал на табурет, и Мишка, сняв обувь на потертом половичке у порога, на табурет сел.

– Чай будешь?

Мишка сразу почувствовал пересохшее после пробежки горло, кивнул.

– Сейчас воды принесу.

Кирилл вышел в сени, и вскоре Мишка увидел его ноги, прошагавшие мимо окна. Сырость жилища объяснялась тем, что дом первым этажом наполовину врос в землю. Минут пятнадцать – до колонки и обратно – Кирилл ходил за водой. Потом кипятил чай на плитке в эмалированном зеленом чайнике, приговаривая:

– Так и живем, так и живем.

– Ну, знаешь, это временно. Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Точно. Так в газетах написано!

– Ага, на вашей-то стороне улицы – коммунизм. А мы тут с земляным полом.

– Почему с земляным?

– А ты посмотри в сенках. Выгляни, выгляни. Доски сгнили. И у нас под порогом, под половичком, одна труха. Пока коммунизм построят, у нас пол совсем сгниет.

– Ты один живешь?

– Бабуся в больничке. Астма у нее и сердце.

– Может, лекарства нужны, я спрошу у отца.

– Не надо, блата не признаем. У нас лучшая в мире медицина. Там и лекарства, и кормят от пуза. Да ты не расстраивайся. Нормально у меня всё. Вот, мяч теперь есть. Приходи играть с нашими пацанами. У вас там во дворе команда есть?

– Нету.

– В нашей будешь. Если захочешь.

– Посмотрим.

– А ты почему за мной бежал?

– Не знаю. Прикрыть думал, если что. Все же сдриснули. Кто прикроет?

– А я думал, футболист за мной гонится, боялся оглянуться. Чуть не сдох.

Они расхохотались и хохотали до икоты, как могут смеяться подростки, только что пережившие вместе большой страх, беспричинный стыд и невероятную удачу.

Счастливый мяч исправно служил, пока однажды в мае, когда после экзаменов пошли погонять в футбол на пустыре за трамвайной линией, один пацан выбил мяч из штрафной да так наподдал, что мяч пулей перелетел через ворота и упал точнехонько в кузов проезжавшего мимо грузовика.

Уехал мяч – горевали недолго. На той же неделе оба, Кирилл и Мишка, получили повестки в военкомат.

Мишка отслужил полный срок, а Кирилла комиссовали.

Он все так же жил в сырой комнатушке на противоположной стороне улицы, только уже без бабушки. В футбол они больше не играли, а интересы опять совпали.

Глава четвертая

Партийное строительство

Договорились назвать партию демократической и рабочей. Горячо спорили о порядке букв. ДРП намекало на «драпать», РДП звучало боевито, сухо, как очередь из автомата. Значит, эрдэпэ. Но если первое слово «рабочая», то как привлекать студентов и служащих?

– Надо начинать с «демократической», не надо с рабочих, – настаивал Веник.

Он учился в десятом классе на «четыре» и «пять». Родители надеялись, младший поступит в вуз. Отец настраивал его на медицину, мать рекомендовала высшее военно-политическое либо училище погранвойск в Москве.

– Пээрдэ – будто пернул кто, – обкатывал Михаил аббревиатуру на слух.

Они заблудились в трех буквах, никак не двигались дальше.

– Мы пока не можем создать партию – значит, все одно, дэ-рэ-пэ иди пэ-рэ-дэ, – рассуждал Кирилл. – Трёп один.

Василий и Гришаня, оба работавшие в депо на железной дороге, поддерживали букву «рэ», Рабочую партию, можно даже без демократического уточнения. Эти двое примкнули к подпольщикам на этапе закупок бумаги. Долго ждали настоящего дела и буквально рвались в бой.

– Эр-Пэ? – Михаил покатал буквы языком, подумал.

– Куце получается, – высказался Кирилл. – Против КПСС какая-то эр-пэ. А если демократическая революционная рабочая партия?

– Ленина! – воскликнул Веник. – Дэ-эр-эр-пэ-эл!

– Ленинская партия – это хорошо, – поддержал Гришаня. – Ленина всего переврали нынешние-то. Будем настоящими ленинцами, по ленинскому пути поведем рабочий класс.

– Вот, можно еще добавить «классовая»! – оживился Василий.

– Нет, надо что-то одно – либо революционная, либо демократическая. Мы свергать режим не призываем, мы за демократические преобразования, – возразил Михаил, игнорируя нарочитую «классовость».

– Решительные демократические преобразования! – уточнил Василий.

– Ну, тогда весь алфавит сюда давай, чтобы язык сломать! – махнул рукой Гришаня.

Остановились на РДПЛ – «Рабочая демократическая партия Ленина». Осталось сочинить подходящий текст листовок.

Пришел час Вениамина показать класс: он единственный из только что созданной партии окончил десятилетку, то есть почти окончил. Для начала все согласились, что писать надо тезисно, как Ленин.

– Учиться, учиться и учиться, как завещал… – начал было Михаил вдохновлять брата, но тот перебил его:

– Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения!

– Наболевшие? У нас и движения-то пока нет.

– Но ведь наболело же! – вступился за Веника Василий.

– «Что делать» – роман Чернышевского про женщину, Веру Павловну, – сказал Гришаня.

У него по литературе тройка в табеле кое-как вышла, и вытянула его как раз Вера Павловна, которая мужа к себе в спальню стучаться заставляла. Гришаня с сестрой и родителями проживал в комнате в коммуналке. Сестра – за шкафом, а он на раскладушке возле окна. Он делал вид, будто быстро засыпает, чтобы не смущать батю, когда тот на мамку залезал, да тот и не смущался. Стал бы батя стучаться в спальню и разрешения спрашивать!

– Ленин тоже писал «Что делать», – уточнил Кирилл. – Не роман, а как их… апрельские тезисы, по пунктам перечислил, что надо делать.

– Социалистическое отечество в опасности, – задумчиво произнес Вениамин.

Он решил не обращать внимания на путаницу в голове Кирилла.

– Веня, ты мать попроси, пусть с работы принесет том Ленина или два, у нее в кабинете я видел все собрание сочинений стоит. Надергаем оттуда, – предложил Михаил.

– Пока принесет, пока найдем, чего дергать, – еще неделя, а времени-то в обрез, – засуетился Гришаня.

– Так, слушаем все сюда. Вместо апрельских мы напишем октябрьские тезисы, расскажем, что делать. Коротко, ёмко, хлестко, не рассусоливая. По-ленински. Вверху крупными буквами: «Социалистическое отечество в опасности!» – Михаил взял карандаш и вывел на бумаге крупными печатными буквами, затем, отступив вниз, с подчеркиванием: «ЧТО ДЕЛАТЬ?».

– Это напечатаем с большими пробелами между буквами, – согласился Кирилл. – Дальше текст.

Разошлись по домам после полуночи. Вениамин остался ночевать на оттоманке в квартире брата. В голове метались горячие мысли, он то укладывался, то включал торшер и лежа правил текст, пока не выпал карандаш из рук. Михаил спал крепко, проснулся отдохнувшим, веселым, а Веник совершенно измучился к утру лихорадочными снами из букв. Хотел взять черновик, чтоб доработать текст на переменке, – брат не позволил:

– Ты чё, совсем дурак? Учительница отберет, или пацаны вытащат, решат, будто любовную записку сочиняешь. Дело-то подсудное, расстрельное, можно сказать. Никому ни слова. Всех спалишь. Писатель! Сочинитель! Это же про-кла-ма-ци-я. Про пионеров-героев читал? Валю Котика помнишь?

Портрет Вали Котика висел на втором этаже школы в общей галерее славы. Подробности совершенного им подвига Вениамин забыл. Решил пойти прочитать, освежить знания. Пообещал прокламацию в школе не сочинять, черновиков не выбрасывать.

– Давай шуруй, школьник!

Света насыпала в карман деверя карамелек. Тот благодарно кивнул ей, прощаясь. Побежал на остановку, оскальзываясь и стаптывая чужие следы на влажном слое первого снега.

Вечером Кирилл под диктовку Михаила отпечатал первую закладку листовок с текстом, сочиненным Вениамином, десятиклассником обычной средней школы города Темь на реке Таме:

«ТОВАРИЩИ, СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ!

Ч Т О Д Е Л А Т Ь?

Октябрьские тезисы

1 ВСТУПАЙТЕ В РЯДЫ Рабочей демократической партии Ленина (РДПЛ).

1 ГОЛОСУЙТЕ на выборах за кандидатов от РДПЛ.

1 НЕ ДОВЕРЯЙТЕ блоку коммунистов и беспартийных.

1 ДА ЗДРАВСТВУЕТ демократия и политическая конкуренция!

2 ДОЛОЙ блат в торговле и кумовство на производстве! Установим контроль за распределением продуктов питания и промтоваров!

3 ДАЕШЬ всенародные выборы правительства и директоров заводов!

4 КОМСОМОЛ является орудием нажима и подушного сбора!

5 ПРОФСОЮЗЫ нас предали!

6 СОВЕТСКИЙ ПРОЛЕТАРИАТ – авангард международного пролетариата.

Да здравствует рабочий демократический ИНТЕРНАЦИОНАЛ!

МЕЧ ТЯЖЕЛ, НЕОБХОДИМО ЕДИНСТВО СИЛ!»

В первоисточнике у Веника финал выглядел так: «Лучше умирать в борьбе с угнетателями, чем умирать без борьбы голодною смертью. В. И. Ленин ʺСоветы постороннегоʺ».

Старшие товарищи исключили из текста эту цитату. Никто не собирался умирать в борьбе и, тем более, умирать от голода. Уж хлеба-то купить всегда пятнадцать копеек найдется, а к хлебу кильки в томате или плавленый сырок. Никто еще от голода не умирал. Нечего нагнетать, тем более по совету «постороннего». Посторонних тут нет.

Глава пятая. Пропаганда против агитации

По стечению не связанных между собой обстоятельств как раз в эти дни, 9–12 октября, в Москве шел судебный процесс. В репортажах под рубрикой «Из зала суда» газеты писали о нарушении общественного порядка группой, состоявшей из отбросов советского общества, из тунеядцев, из ранее судимых за хулиганство и спекуляцию, наконец просто психопатов. «Эти лица, заранее сговорившись…», – писали про них в московских газетах. В Темь одну такую газетку занесло случайно: Филипп Георгиевич Крайнов привез из командировки. Не нарочно, а завернул в нее копченую горбушу поверх магазинной упаковки. Рыбину Филипп Георгиевич принес на работу в госпиталь угостить коллег столичными гостинцами. Газетку подобрал санитар, прочитав, оставил в приемном покое, там ее нашел скучающий пациент. Привлек запах, да и вообще интересно провинциалу посмотреть, что в столицах пишут. Пошла газета гулять по рукам.

В палате язвенников, с тоской улавливая дух рыбной копчености, заметку читали вслух.

– Вот ведь нашли как-то друг друга, мрази! – бурчал гражданин с обострением язвы двенадцатиперстной кишки, перегибая пополам газетный лист. – Пришли в святое место, на Красную площадь, и там стали нарушать! Пьяные, конечно… – Далее читал: «…Развернули у Лобного места заранее изготовленные плакаты с оскорбительными для советского народа клеветническими надписями, стали выкрикивать грязные лозунги…».

Палата возмущенно вздыхала, чтец цокал языком, ёрзал на табуретке, желая узнать «грязные» подробности, но содержание лозунгов тонуло где-то между строк. Следующим абзацем газета его успокаивала: «Находившиеся на Красной площади рабочие и служащие, возмущенные действиями этих лиц, окружили крикунов, вырвали у них плакаты и разорвали их. Хулиганы были доставлены в отделение милиции».

– Да я бы их самих разорвал, не только плакатики ихние, – заявил чтец, аккуратно разглаживая затертый газетный лист.

– Надо же! – загомонили язвенники. – Кого только не встретишь на Красной площади!

– В отпуск поедем на будущий год через Москву, пойдем посмотрим на Лобное место. На Кремль, на храм Василия Блаженного посмотрим, в Мавзолей, если повезет, попадем, – мечтал вслух капитан лет тридцати пяти. – А если встретим хулиганов, я им такой отлуп дам – забудут, как тунеядничать и спекулировать.

– И лозунги писать забудут, – погрозил кулаком ветеран с самой дальней койки.

В палате никто не узнал о содержании «клеветнических надписей», о том, что «хулиганы» под лозунгом «За вашу и нашу свободу» выступили против ввода войск в Чехословакию, да если б и узнали…

Год выдался неспокойный. Во всем мире бурлило и клокотало, противилось и требовало, восставало и освобождалось от пут. В городе Темь жили вовсе не дураки, а люди, тщательно просвещенные политинформаторами. На заводах, в научно-исследовательских и проектных институтах, в вузах и школах, в красных уголках ЖЭКов неустанно работали энтузиасты и профессиональные лекторы, разъясняющие международную обстановку и причины ее постоянно нарастающей напряженности. Главной причиной, как и следовало ожидать, служило революционное рабочее движение в странах Запада с одной стороны и противодействие реакционных сил – с другой. Каждая категория советских людей получила свою порцию сведений, приготовленных по особому рецепту и приправленных пропагандистским соусом. Клавдия Федоровна Крайнова знала больше других. Обсуждать оперативную информацию в кругу семьи не считала возможным. За своих не волновалась. Была уверена в чистоте помыслов сыновей. Яшу-музыканта считала уязвимым, так за ним и следила тщательнее, корректировала, предупреждала. Ох, если бы она узнала тогда, что Мишка и Вениамин уже вступили на путь политической борьбы с советским режимом!

Темские подпольщики не задумывались о существовании других ячеек стихийного сопротивления и толком не представляли, какой хотят получить результат. Допустим, прокламация достигла бы цели, и рабочие валом повалили вступать в РДПЛ. Куда им обращаться? На каких выборах голосовать за «партию Ленина»? Процедурные мелочи темских подпольщиков не интересовали. Говорил же Михаил: побузим год-полтора – не схватят, а там на дно заляжем. Всесилие монстра, которого они взялись дразнить, не подвигало на выстраивание долгосрочных планов, стратегий, хватало и тактики. Ребята ровно шли под статью с отягчающими – «группа лиц по предварительному сговору».

Глава шестая. Вброс

Седьмого ноября, как и предсказывал Кирилл, снег в Теми лежал по щиколотку. На вброс пошли парами: Мишка – с Гришаней, Кирилл – с Василием. Один кидает – другой смотрит, как народ реагирует, и если что, уходит, не вмешиваясь.

– А что это – «если что»? – уточнил Вениамин.

– Если схватят кого-то.

Договорились в случае задержания не признаваться, что знакомы. Будто каждый действовал самостоятельно. На машинке подпилили литеру, напечатали два «разных тиража». А то, что текст одинаковый, так пусть опера поищут источник. С ног собьются, землю носом рыть будут – не найдут. Машинку спрятали у Веника под кушеткой в родительской квартире. Самого Веника отправили на демонстрацию с колонной его школы. Он как будто бы ни при чем.

Разбрасывать решили сверху, но не с крыши, потому что на крыше сразу блокируют – и никуда не денешься. Идеальный способ – кидать с железнодорожного моста над улицей. Мостов два. Под одним проходит на праздничную демонстрацию колонна химзавода, под другим – университет. Михаил взял себе заводских, «Студента» отрядили на ученую интеллигенцию и будущих командиров производства.

Диктор говорил при виде студенческой колонны:

– На празднично украшенную площадь Революции вступают будущие командиры производства! Да здравствует советское студенчество! Ура!..

– Видали на заводе этих командиров – горе горькое, – ворчал Кирилл. – Старательные, конечно, а бестолковые. Не о том речь. Ладно, замнем.

– Ты в голову колонны не кидай, там ректорат с деканатом идут, знамена несут, портреты членов в руках, им и поднять-то листовку нечем будет. Разве что зубами поймают. Пропусти, кидай в хвост, – рассудительно наставлял товарища Михаил.

Кирилл кивал, поеживаясь. «Все же холодно ему в этом пальто. Хоть и шарф, а холодно, – подумал Михаил. – Побежит – в полах запутается».

– Ты вот что, полы подвяжи ремнем. Силуэт не такой запоминающийся, если полы подвязать. Потом развяжешь, хрен кто тебя опознает.

Кирилл и с этим наставлением согласился. Разошлись.

Михаила от волнения колотило. Пока ждал колонну, дважды сбегал с насыпи отлить. «С перепугу, видать. Кому расскажешь – засмеют», – думал он вслух, пережидая очередной товарняк. Его обдало воздушной волной от состава – страшно, как бы не затянуло под колеса. Физический страх заглушил на время тот, основной, от которого ныло под ложечкой. Дальше все получилось просто. Когда колонна вошла под мост, Михаил вынул двумя руками заранее разделенные пачки листовок. Швырнул. Перебежал на другую сторону, прыгая через рельсы, и швырнул еще раз с обеих рук. Не глядя вниз, кинулся бежать по рельсам прочь, скатился с насыпи и, петляя между огородами частного сектора, стараясь не срываться на бег, чтобы не привлекать внимания, вышел на центральную улицу. Чисто сработал. На него, кажется, даже собаки не лаяли.

Кирилл поступил точно так же. С той только разницей, что спустился с насыпи прямо к трамвайной остановке, отпустил подвязанные полы пальто, надел кроличью шапку-ушанку и поехал праздновать 51-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции.

В тот день они нарочно вместе не сходились, даже не созванивались – конспирация. Впрочем, домашний телефон имелся только у Веника, то есть у родителей Крайновых. Ну, допустим, позвонишь, а мать в соседней комнате возьмет трубку и разговор услышит. Зачем рисковать?

На следующий день оперативное совещание на квартире Крайновых проходило в состоянии общего восторга. Наблюдатели – Илюха с Василием – рассказали, как народ охотно расхватывал листовки, полагая, что это праздничное приветствие. Даже читали вслух название про социалистическое отечество.

– Знакомый текст, это ведь с детства учат, как «Отче наш», – смеялся Кирилл.

– Ну, сейчас никто «Отче наш» не учит, – заметил Веник.

– Ну, а потом? Потом что? – торопил Михаил.

– Потом стали по-разному. Одни выбрасывали, комкали, другие комкали и за пазуху прятали, по карманам, – рассказывал Гришаня, дежуривший в колонне химзавода.

– А студенты-то непростые оказались, – сообщил Василий. – Ты прямо на юридический факультет всю пачку высыпал. Они тоже сначала думали, хохма праздничная, но как раскусили, стали сдавать вещественные доказательства преподавателям. А те быстро сообразили, что к чему. Стали высматривать, кто лишний у колонны трется, меня чуть не замели. Обыскали даже, а ничего при мне нет, отпустили. Я фамилию назвал Кузнецов, как у деда по материнской линии, имя-отчество тоже его.

– Зря. Надо было совсем чужое, вымышленное назвать.

– Ну кто ж знал? А придумать быстро не получилось. Замялся бы, так не поверили бы.

– Значит, так: каждому придумать запасное имя, – велел Михаил.

– Псевдоним, – уточнил Вениамин. – Я буду Орлов Аристарх Никодимович.

– Всё бы тебе ха-ха, – раздосадовался брат. – Назовешься Ощепков Павел Иванович. Проще надо быть. А пока заляжем на дно ждать последствий.

Последствия, к полному разочарованию основателей РДПЛ, не наступили. О происшествии с листовками город молчал. Молчала и Клавдия Крайнова. Локтем перекрестилась, что ее дети не учились на том несчастном факультете. Не зря же прокламации рассыпали там: кто-то что-то знал. Там гнездо провокаторов, не иначе. А ведь мечтала она Веника туда устроить, если в военное в Москве не получится.

Оперативники отрабатывали связи вуза с предприятием. Безрезультатно. Сошлись на одной версии: антисоветчики провели атаку не адресно, а исходя из удобства вброса, то есть под мостами могли проходить в тот момент любые колонны. Хороших зацепок по делу эта версия не давала. Следов «партии Ленина» обнаружить не удалось. В городе не нашлось ни одной сколько-нибудь устойчивой молодежной компании, которая подходила на роль этой самозваной политической организации.

Глава седьмая. Нулевые последствия

Отгуляв Ноябрьские, город, давно не знавший солнца, стал готовиться к Новому году. В промтоварных магазинах открылись новогодние базары. Темчане выбирали из коробок, выставленных на прилавки, стеклянные шишки, мелко нарезанный из фольги «дождик», картонных белочек и зайцев. Новинкой сезона стали шары-прожекторы, Михаил купил два. В аптеках спрашивали дефицитную вату – делать из катышков и белых ниток гирлянды, изображающие снег. Белые нитки и вату в Темь давно не завозили, в аптеках объявления висели «Ваты нет», а настоящий снег валил без остановки. Хозяйки принялись копить продукты к празднику. Кое-где на прилавки выбрасывали венгерский зеленый горошек и персики в сиропе. На улице выстраивались хвосты за яйцами, уложенными в тонкую стружку в ящики из легких реек.

На форточках висели в авоськах мертвые длиннолапые куры, их до поры хранили на холоде, упаковав в оберточную бумагу от посягательства живых голодных птиц. Крайновы имели холодильник «Мир», но рядовую птицу мать вывешивала за окно, оставляя место в «Мире» под дефицитные продукты. Михаил нарочно ходил по очередям, слушал. Нарочно ездил в автобусе, прислушивался. Нет! Никто ни слова не говорил о прокламациях. Не сплетничали, не осуждали, не ужасались. Крайнов ощущал себя мороженой курицей, выпотрошенной и вывешенной на холод. С досады его мутило и даже рвало несколько раз. Света говорила, давление надо бы померить, но идти в поликлинику муж отказывался, огрызался и заедал депрессию карамельками.

Зима шла на Темь с гриппом и долгими, без просвета метелями. Первые этажи домов завалило снегом по подоконники. Улицы и дворы огородились высокими сугробами. Дворники окапывали остановки общественного транспорта, нагребая рядом кучи грязного снега. Болел Кирилл. Гришаня с Василием слились куда-то, утратив интерес к подпольной работе. Вениамин готовился к выпускным экзаменам, собирался поступать, может, и в Москву. Мать ему все же намечтала военно-политическую карьеру и рекомендацию обещала с работы взять. Веник соглашался, немного стесняясь брата.

– Тебе в военно-политическое теперь как раз будет. Я еще рекомендацию дам, если потребуется, – мрачно шутил Михаил, качая на ноге хохочущего сына.

Игрушек у наследника хватало, а любил на папкиной ноге покачаться, нахохочется – и спать, никаких сказок не надо. Михаил в эту зиму начал полнеть, сутулиться и брюзжать. Света тоже «поплыла»: лицом, талией, бедрами стала шире. Говорила, мол, от недостатка солнца и витаминов Д и С. Намекала, надо на море поехать летом. Он не замечал в ней изменений. Женщина как женщина, можно и на море.

В начале февраля над городом повисло холодное белое солнце, и задули студеные ветры. Но все же солнце – значит, зиме конец будет. Михаил стал оживать, в обед выходил во двор фабрики на небо посмотреть. Просто так. В марте небо начало иногда синеть. На эту синь тенькала в душе маленькая, как цыпленок, радость. Чему бы радоваться? А в Теми цирк построили. Открыли еще к Новому году. Хороший цирк, билетов не достать. Распределяли по школам, по предприятиям. Кириллу дали два билета от профкома. Что-то он этакое выточил хитрое у себя на часовом. Спирт Кирилл по-прежнему не употреблял, а мотивировать на трудовой подвиг его как-то надо, вот и послали в цирк, но когда пришло время, он свалился с бронхитом – осложнение после гриппа. На представление – не пропадать же билетам – пошли Михаил со Светой.

Света надела новые сапоги и сделала большую прическу «халу». Сначала отправились в буфет, бутерброды с докторской колбасой запивали газировкой. Пузырики щекотали нёбо и стреляли в нос. Настроение приподнялось. И не только настроение, хоть бери такси и гони домой в кровать. Но представление посмотреть надо. «Потерпим», – думал Михаил, поглаживая колено жены. А когда началось представление, на него снизошло. Там, в темноте, включили прожектора, дым пустили, музыка ударила марш, и он прямо вот как воочию увидел, будто разлетаются прокламации в огромном черном небе, подсвеченные прожекторами… Понятно, в цирке разбрасывать листовки он не стал бы. Но где? Где?! Мысль не давала покоя. И решение пришло: следующую акцию устроить ночью возле церкви на Пасху.

Спросил у матери, как добыть пропуск через оцепление, если хочется пройти на крестный ход посмотреть. Она посмеялась затее. Пропусков таких не дают. Посоветовала сделать морду кирпичом, будто воцерковленный, и уверенно идти к храму через все три оцепления:

– Сначала там стоят дружинники, потом милиция, потом уж наши. Ты их и не заметишь, они в штатском.

– А если остановят?

– Остановить могут, побеседовать, на карандаш возьмут, но препятствовать не имеют права. У нас свобода вероисповедания.

– Мам, скажи, я крещеный?

– Еще чего! Кто бы тебя окрестил? – И спохватилась, нахмурилась: – Ты точно в церковь собрался? Надумаешь креститься – смотри у меня!

– Так ведь свобода же вероисповедания?

– Я те покажу свободу! Комсомолец! Светка твоя тебя подбивает? Она? Деревенщина хренова.

– 

Да брось, мама. Света про церковь ни сном ни духом, у них в селе в храме машинный двор. Я без нее хотел пойти посмотреть. Просто посмотреть. Не окрестят же меня там ночью-то ненароком!

Глава восьмая. От Пасхи до Первомая

Добыли они с Вениамином дымовую шашку. Проверили – работает, только дым не белый, как в цирке, а черный. Пригласили с собой двух девах: Веня знакомых старшеклассниц из соседней школы позвал. Ближе к ночи двинули к храму. А в Теми только один храм открывали на Пасху. Ну, может, два. Михаил один точно знал – на старом кладбище.

Пришли, никто их не остановил. Прожектора вовсю жарят, светло, как днем, даже ярче. Купили свечки, внутри церкви потолкались, дождались, когда крестный ход пошел, за ним пристроились, но свернули в другую сторону, чтобы навстречу выйти. Встали за апсидой в тени. Веник будто невзначай отлучился. Девушки жмутся к Михаилу. Им обещали, весело будет, а тут пока невесело, холодно и жутко. Только-только священник со свитой и с хоругвями из-за храма вывернул, Михаил девушек с обеих рук стряхнул и кинул ему под ноги шашку. Поп, божий одуванчик, упал на землю, его в дыму и не видно. Паника, суета, и поверх всего этого великолепия летят прокламации – Вениамин забрался на церковную ограду, раскидал с двух рук листовки и дал дёру через кладбище. Михаил заметил: через забор за Веником три-четыре тени метнулись.

Вот это плохо, думает, вот этого не ожидал – засекли. Как там брательник между оградками уходить от них станет? Оградки железные, острые навершия на прутах, худо, если напорется. Сам Михаил спутниц в охапку – и за оцепление, а там на такси по домам развез. Они довольные, никогда такого представления не видали.

– Только не говорите, кто шашку кинул, за хулиганство статья полагается. Хоть и против церкви, а засудят. Не хотелось бы под суд идти за малую шалость.

Девушки обещали братьев не сдавать. Спрашивали про Веника, Михаил отшутился: мол, у братишки не вовремя живот скрутило, все веселье просидел в сортире. Смеется, а у самого от тревоги голос перехватывает.

Обошлось. Вениамин оторвался от погони. Фора у него была, и маршрут выбрал заранее, днем прошел пару раз, запомнил поворотики. Пока петлял между оградок, курточку из болоньи распорол. Жаль куртку. Но ведь того стоило! Хоть какая-то движуха началась.

Началась – и кончилась. В городе опять тишина – ни шепотка, ни слуха о происшествии.

На Первое мая решили не кидать листовки, а расклеивать. Напечатали еще. Подписались «Молодая гвардия», с намеком. Кирилл к тому времени вернулся в строй, даже не кашлял уже, вылечился. Клеили до рассвета. Клей закончился – остатки прокламаций рассовали по почтовым ящикам.

Утром Михаил с женой посадили сына в прогулочную коляску, чин чинарем отправились к месту сбора фабричной колонны. По маршруту ни одной листовки не оказалось на месте. Всё соскоблено. А на каком-то подъезде, видать, не сумели соскрести – так дверь сняли, унесли.

Веник про дверь услышал – предположил, что отпечатки пальцев найдут.

– А нас никого у них в базе нет! – заявил Михаил. – Утрутся. Ты только подумай, сколько на входной двери в подъезд разных отпечатков! Они свои мозги сотрут всех проверять.

И опять никаких последствий не случилось. Эхо событий поглотила глухая Темь. Ни кругов по воде, ни всплеска. А Михаил уже не мог остановиться. Решил дело расширять, наводить мосты с Прибалтикой. Помнил детство. Очень рассчитывал на адекватный и даже горячий отклик прибалтийских товарищей.

Устанавливать связи поехал Кирилл. У него как раз отпуск подошел. Если бы в какое-то другое место, он бы подумал, а в Прибалтику – самое подходящее. Там, он знал, довольно легко разжиться литературой. Кирилла интересовала Библия.

Михаил списался со старым знакомым по военному городку. Тот жил в пригороде Риги. Работал на радиозаводе и учился в институте. Не женат, есть жилье, готов принять у себя Кирилла: как говорится, твой друг – мой друг. Встретил на вокзале, привез домой, сводил гостя в кафе, где кофе со взбитыми сливками подают. На следующий день обещал показать Домский собор с органом. Кирилл от радушия и душевного комфорта утратил всякую бдительность. Вечером того же дня изложил принимающей стороне свою политическую программу. Вместо ожидаемых паролей и явок получил честный, сильно огорчивший его ответ. Ответил хозяин не сразу, а на следующий день. Парень ночь боролся с охватившими его сомнениями. Утром собрался на работу, сказал, что как советский человек и настоящий комсомолец вынужден сообщить об антисоветском эмиссаре куда следует. Запер Кирилла на ключ и ушел сообщать.

Кирилл привез листовки, думал, расклеивать будут вместе. Делать нечего, сидит запертый – дай, думает, хоть листовки сожгу. Запалил. А бумаги много. Дым коромыслом. Сигнализация сработала, приехала пожарная команда, квартиру вскрыли, Кирилл и смылся. Удачно вышло. Метнулся на вокзал. Думал, выкрутился. Нет, сняли его с ленинградского поезда.

Глава девятая. Провал

Первая телеграмма от Кирилла пришла: «Добрался. Встретили». А второй не было. Михаил понял, что неладно там вышло, в Прибалтике. И что делать? Мать еще с Пасхи с ним разговаривать перестала, замкнулась. Веника за испорченную куртку тряпкой отхлестала. Не бывало с ней такого прежде. Грустная ходит или озабоченная, не поймешь. По телефону только спросишь ее, как дела, отвечает:

– Нормально, сам-то как себя чувствуешь? Не болеешь? Как там маленький? Растет?

В гости не зовет. Вениамин экзамены сдал в школе хорошо. Справки о здоровье собирал, характеристики: поступать ведь надо. С ним тоже редко виделись. И вот как-то день хороший выдался. Лето. Тепло. Настроение славное с самого утра, будто последний день на свете живешь, и каждая мелочь радует, проступает, как под увеличительным стеклом… Пух тополиный… Да! Как раз полетел тополиный пух. Мастер говорит, надо съездить на объект, вроде в заводское общежитие, посмотреть, какой там объем работы. Летом всегда систему отопления ремонтируют, сварка нужна. Михаил даже обрадовался сначала, что за проходную поедут. Мастер велел переодеться, потому что объект серьезный, до конца смены не обернуться. А варить трубы там завтра уж будут. Крайнов переоделся в чистое, не заподозрил еще подвоха. А когда из ворот выехали, там по обе стороны две «волги» стояли, и в каждой по три человека. Поехали тихонько, у мастера руки на руле дрожат. «Волги» следом едут. Тут Михаил понял, что нет никакого объекта, сам он объект.

– У тебя отец-мать живы? – спрашивает мастер.

– Живы.

– Это хорошо.

Помолчал и опять про мать-отца. Какое ему дело? Будто если бы Михаил сиротой был, так он бы его умчал от погони? Передачи в кутузку носить бы стал? Пустой разговор. Выехали на задворки городского парка. Остановились, мастер опять спрашивает:

– Жене передать что-то?

– Передайте привет.

А дальше уж никакого разговора. «Волги» фабричную «буханку» взяли в коробочку, мужик в пиджаке дверцу открыл снаружи и спрашивает:

– Крайнов Михаил Филиппович?

– Я.

– Пройдемте.

«Надо же, как в кино», – подумал Михаил и прошел в автомобиль, на заднее сиденье между двух бойцов в штатском. Уселся. Он и после, спустя годы, вспоминал свой арест – как кино смотрел, будто видел всё и самого себя сверху и чуть сбоку. Значит, видел глазами ангела, парившего за правым плечом. Вообще-то в ангелов он никогда не верил. Кирилл ему говорил, что ангел за правым плечом, а за левым – черт.

Дальше неловко было, когда привезли в «контору глубокого бурения». Ведут в наручниках, а вокруг знакомых полно: с кем на турбазу вместе ездили, с кем за столом у родителей на праздниках сиживали. Неловко перед ними под конвоем. Завели в кабинет. Обстановка скромная. Стульчик дали хлипкий. Сел на краешек. Руки за спиной в наручниках. И как пошли один за другим в этот махонький кабинетик большие чины, как давай ругать, матерью попрекать. Рожи красные, глаза пучат, кулаками трясут. Тут Михаилу легче стало – озлобился в ответ. Молчит, но внутри не стыд, как поначалу, а злоба клокочет. Мать ругаться не пришла.

Жалко ее, конечно. Уволили за утрату доверия. По сути, за избыток доверия. Двух сыновей-антисоветчиков воспитала. Отец с должности сам ушел, простым врачом остался в госпитале работать, врачи нужны. А мать совсем уволили, всех льгот лишили. Орущие на него чины как обещали, так и сделали.

Потом уж следователь протиснулся к нему. Молодой совсем, лейтенантик в штатском, достал Уголовный кодекс. Дал статью прочитать. Агитация и пропаганда, направленная на подрыв и ослабление советского строя, тянула на семь лет лишения свободы. Михаил думал, ему пятнашка светит, а выходит, семь лет всего. Обрадовался: «Может, еще скостят малость, дак выйду в тридцать или раньше. Ерунда, беру!». Не обратил сначала внимания на отягчающие. Они хороший довесок дали – за группу всегда накидывают срок.

Следствие тянулось до зимы. Хотя, казалось бы, что там расследовать? Никто не отпирался. Это вор говорит: нет, не я украл. А за политику взяли – западло отпираться. Всё свое на себя взяли. Машинку только не сдали. Венамин ее закопал в сосновом бору. Узнал, что Мишку арестовали, и закопал. Потом, когда вышел на волю, не нашел. Может, выкопал кто-то, взял себе или он место плохо запомнил.

Глава десятая. Этапом до Теми и дальше

Первые семнадцать месяцев братья Крайновы провели в мордовском лагере. Летом 1972 года политических оттуда перевели. Собрали, повезли куда-то, а куда – не сообщали. Два вагона загрузили под завязку. Везли тайно, по ночам прицепляя к пассажирским поездам. Жара стояла жуткая. В вагоне духота, зэки в три яруса лежат – ни встать, ни сесть, – окна открывать нельзя, да и окна-то в «шубе», в специальных жалюзи, чтобы не видно было, как там, снаружи на воле, жизнь происходит. Жалюзи эти днем от солнца раскалялись. Заключенные, как на сковородке под крышкой, жарились. Кто без сознания лежал, кого прямо тут выворачивало. Стали от жары умирать старики. Конвоиры трупы до ночи не выносят, чтобы секретность не нарушать. Так и лежат умершие в блевотине, в моче рядом с живыми. Ну, тогда зэки отчаялись и устроили бунт. Взялись раскачивать вагон. Охрана, сообразив, что добром дело не кончится, договорилась с депо, подогнали пожарный поезд, облили вагоны снаружи водой. Полегчало несильно, но хоть что-то, хоть как-то температуру сбили.

Прибыли на конечную станцию неизвестно какого числа – счет дням потеряли, пока ехали. Впервые за долгое время вдохнул Михаил наружного воздуха полной грудью, когда из тамбура голову высунул, прикидывая, куда шагнуть. И потом дышал жадно, пусть и не раздышишься на корточках. Правило такое при этапировании: зэк из вагона прыг на перрон – и на корточки. Внизу, на перроне, всегда креозотом пахнет, шпалами. Уборной наносит из-под вагона. Но тут в воздухе угадывалась еще гарь какая-то, привкус металлургический, заводской. Трубы не видны, судил Михаил по хвостам, расчертившим небо. Дым из невидимых труб валил рыжий, белый и черный. Понять бы, куда и откуда ветер дует, а конвой велит голову вниз держать, не глазеть по сторонам. Вперед тоже смотреть нельзя: на уровне лица этапируемых – овчарки, взгляд в упор для них – как вызов, угроза. Михаилу глазеть особо не требовалось. Длинная тень от столба, заметил он, лежит ровно вдоль перрона, а ведь утро, часов шесть, наверное. Вот так, значит, со сторонами света определились.

В зону повезли далеко за город. И повезли-то, вот какая везуха, в открытом кузове. Кто говорил, век воли не видать? Видать волю, не наглядишься! Местные тюремщики нашли всего пару автозаков, а заключенных прибыло два вагона, битком набитых. На чем их развозить по тюрьмам? Стариков, а это в основном бандеровцы, полицаи, «за войну» сидевшие, повезли по-взрослому, автозаками. Уважили. Молодежь диссидентскую – в открытых грузовиках, на низких скамеечках, почти на полу, зато ветерком обдувает, и пейзаж перед глазами.

Москвичи, украинцы, прибалты не могли понять, что за местность. Всё, что восточнее Волги, для них Сибирь. А Крайновы, хоть и не бывали прежде ни разу в этих местах, сообразили, что находятся недалеко от дома. Севернее, но не очень далеко. Родину ведь, как мать, узнаешь даже переодетую. Узнаешь по линии горизонта, по цветам на обочине, по вкусу дождя, по звуку ветра. Каково возвращаться на родину тюремным этапом? Это другой вопрос. А все равно рад был Михаил родине. Шел ему тогда двадцать седьмой год.

Часть вторая

Глава первая. Полковник Федотов и свобода слова

Февраль 1992 года сковал Темь и Таму долгими, как зимняя ночь, морозами. После обманной январской оттепели в воздухе повисли кристаллы изморози. Сталкиваясь друг с другом, они дробились в пыль и продолжали хаотическое движение, удерживаемые на весу восходящими потоками воздуха. Мерцание морозной пыли днем в лучах слабого солнца и ночью в жестком свете уличных фонарей придало городу вид болезненно-фантастический. Явление комментировали метеорологи сначала местные, затем московские. Суть комментариев сводилась к одному: такое бывает, хотя старожилы и не упомнят.

Под прикрытием тумана промышленные предприятия сделали несанкционированные выбросы в атмосферу. Легкие фракции улетели, а тяжелые понемногу оседали, смешиваясь с алмазной пылью. Темчане десятками отправлялись на больничные койки с аллергическими бронхитами. На третьи сутки в стационарах не осталось свободных коек, пациентов укладывали в коридорах. Эпидемиологический порог, однако, не был превышен.

Наконец, морок рассеялся, и напасть обернулась неземной красотой. Всё недавно мерцавшее на весу, осело на стены домов, на фонари, придав Теми вид декорации к спектаклю «Снежная королева». Особенно хороши стали голубые ели у парадного входа здания Темского областного УВД. Изморозь покрыла каждую иголочку на растопыренных лапах. Полковник Федотов, пораженный зрелищем, замер у дверцы служебной «волги». Дежурный офицер проследил взгляд начальника, улыбнулся, давая понять, что разделяет восхищение явлением природы, и впервые заметил, как смахивает тот на Мороза из оперы «Снегурочка». Вчера с женой ходил лейтенант в театр – и вот навеяло. Широкое румяное лицо полковника, глаза в лохматых ресницах под густыми бровями, лихой чуб, выбившийся из-под каракулевой папахи. Ему только бороду приклеить и – добро пожаловать в Берендеево царство.

– Доброе утро, Валерий Федорович! – прощебетала пробегавшая мимо девушка-секретарь из его приемной.

– Доброе, – ответил Федотов и помедлил, давая возможность подчиненной пройти вахту и занять рабочее место раньше руководства.

Спуcтя час он подошел к окну в своем кабинете еще немного полюбоваться морозной красотой, однако поднявшийся с рассветом ветер разрушил праздничный наряд домов и деревьев. Фонари уже погасли. Солнце скрытно передвигалось где-то вверху, за облаками. Цветной полиэтиленовый пакет рывками летел через площадь. Полковник, коротко вздохнув, моментально забыл, какое волшебное выдалось утро.

Федотов который день ломал голову, как быть с корреспондентами, осаждавшими областное УВД. Средства массовой информации требовали разрешений на посещение исправительного учреждения, где совсем еще недавно содержались последние заключенные, осужденные по так называемым политическим статьям Уголовного кодекса СССР. Поздно спохватились газетчики, говорить и показывать нечего. Последних пятерых политзэка выпустили из больнички пятой зоны на прошлой неделе. Содержались там никак не матерые интеллектуалы-диссиденты, готовые дать пространные интервью про жизнь, судьбу и борьбу. Это были в основном незначительные в мировом масштабе люди, пострадавшие от своей неспособности жить в системе. Они оставались в неволе дольше других из-за бюрократической волокиты, разного рода формальностей. Журналистам же хотелось разобраться, посмотреть своими глазами и своими руками потрогать, чтобы рассказать, как было на самом деле. Да ведь ничего настоящего там, куда они рвутся, уже не осталось.

Полковник с уважением относился к прессе. Очень хотел помочь и даже придумал как. Своей несколько экстравагантной идеей он решил поделиться с журналистом Владимиром Ванченко. Тот специализировался на расследованиях и криминальной хронике, а в былое время сам ходил под 190-й статьей. Дело ему шили не в милиции, в другом ведомстве – и так тщательно вышивали, что не уложились в срок: верховные власти статью отменили. Ни суда, ни ареста не случилось, и, тем не менее, милиционер считал журналиста человеком заинтересованным и хорошо информированным, причем именно по нужной теме. Как раз сегодня попросил зайти. Федотов посмотрел на часы, и в ту же минту раздался голос секретаря:

– Ванченко ожидает. Примете?

– Пусть заходит. Жду.

Журналист, высокий, плечистый, с подвижным выразительным лицом, прошел широким шагом в кабинет и после рукопожатия занял место в устье длинного стола для совещаний, примыкающего к рабочему столу полковника. Достал блокнот.

– Записывать пока ничего не надо, – осадил его Федотов. – Клянусь, Владимир Иванович, если дело выгорит, ты первым получишь всю информацию. А пока хочу посоветоваться. Я задумал создать музей политзаключенных или что-то вроде этого.

Крупные черты лица посетителя отразили удивление, сменившееся любопытством. Он выпрямился на стуле, затем наклонился вперед и положил локти на стол:

– А в чем дело-то?! Где музей, что там показывать?

– Я тебе сначала объясню зачем. Пресса рвется в пятую зону. Потому что туда в свое время свезли всех последних сидельцев по политическим статьям и оттуда, по мере готовности документов, их выпускали. Поселок режимный, сам знаешь, без пропуска туда не проехать. Я до недавних пор был против допуска прессы, потому что у вашего брата деликатности маловато. Представь, человек отбыл срок, намаялся по этапам – а их туда со всей страны собирали, – и только вышел, его на части рвут корреспонденты, сенсации хотят, вопросы задают провокационные. Надергают отдельных фраз, да нарочно извратят, да сфотографируют. Опубликуют, конечно. А человеку потом с этим жить.

Ванченко вскинулся, хотел возразить. Полковник предостерегающе поднял руку:

– Знаю, не все такие, но прецеденты имеются. Вон мы провели в СИЗО день открытых дверей. Ты сам там был. Получили в итоге два иска о защите чести и достоинства. Не знаю пока, как расхлебаем. Свобода слова – инструмент новый, острый на обе стороны. Того и гляди, как бы чего не вышло…

Ванченко замотал головой, готовый возражать. Федотов жестом остановил его, а сам продолжил:

– Сейчас пресса хочет хотя бы посмотреть, как там все было. А содержали их, последних, вовсе не в зоне, а в больничке. Временно. Допустим, приедут журналисты посмотреть – и что увидят? Непосредственно в зону нельзя, там теперь рецидивисты с тяжкими статьями. Знаешь сам, перепрофилировали «пятерку» еще в девяностом. А больничка пока стоит как была, разве что полы помыли. Но там нет никакого антуража, отражающего реальные условия содержания политических. Вот я и думаю договориться со службой исполнения наказаний, чтобы они больничку переделали в музей, собрали там артефакты какие-то, архивные дела, решения по реабилитации. Конечно, специалистов надо привлечь, историков. Это же такой пласт нашей советской жизни – политические преследования! Сколько десятилетий людей мордовали за убеждения! А преодолели. Надо сохранить для потомков память, чтобы не повторилось, как говорится.

Ванченко молчал.

– Что, удивил тебя мент?

– Удивил.

– Прошу, там, у себя в «Мемориале», посоветуйся, каким образом станете поддерживать. Ваша тема. Только не тяни, железо горячо, как бы не остыло. Чай будешь?

– С мармеладом?

– Как водится. Мармелад у меня нынче в шоколаде, из кремлевского буфета. Привез на прошлой неделе из командировки. Шикую.

И они выпили чаю, рассуждая о свободе слова и неучтенных последствиях. Оба сетовали на юридическую необразованность работников пера и телекамеры.

– Да и законы у нас, прости господи, – сетовал главный областной милиционер, а с недавнего времени депутат Верховного Совета. – Доработки требуют.

Журналист с ним соглашался, мотая на ус: тема, достойная «подвала» на второй полосе. Пожалуй, стоит взять в разработку. Обещал посоветоваться со специалистами в музейном деле.

Лучшим он считал своего университетского приятеля Александрова, ныне декана исторического факультета. К нему и пошел вечером, договорившись о встрече по телефону.

В их биографиях было много общего. Оба гуманитарии, сразу после школы поступили в университет. Окончив, оба распределились в глухомань – каждый в свою. Отработав срок, вернулись в Темь. Мужчины не уступали друг другу ростом и дородством, только один в последние годы быстро седел, другой лысел. Владимир Иванович вечно не находил времени на парикмахера, обрастал кудрями и двух-трехдневной щетиной. Виктор Михайлович, не желая маскировать свою лысину кокетливыми зачесами, регулярно брил голову под ноль и лицо тоже держал идеально выбритым.

Явившись вечером в университет, Ванченко прошагал пустыми коридорами до приемной Александрова, столкнувшись в дверях, попрощался с его секретарем и без вступлений про как жизнь и все ли здоровы, с ходу начал излагать суть затеи полковника, будто продолжая телефонный разговор.

– …Прямо скажи, достаточно ли безумно браться нам за такое дело?

Расстегнул, наконец, куртку с заедавшей молнией, уселся на стул и, навалившись грудью на просторный письменный стол, захватил шариковую ручку хозяина. Стал рисовать треугольник. Сначала оторвал листок из пачки модных самоклеящихся стикеров. Сообразив, что там негде развернуться, вытащил из-под пресс-папье лист формата А4.

– Чистый. А черновиков нет? – окинул хищным взором тщательно прибранный стол декана.

– Да ладно, бери чистый, пользуйся, – Виктор Михайлович знал: без иллюстраций разговор у товарища никогда не клеится – хоть ботинком на песке, да начертит что-нибудь.

С Ванченко они приятельствовали давно, а теперь появилось общее дело – движение «Мемориал». Работа сблизила их, сотрудничество переросло в дружбу.

– Рассказывай! Подробности выкладывай.

– Вот такой треугольник, – Ванченко у каждой вершины довольно кривого треугольника нарисовал по квадрату, пронумеровал их: № 5, № 6, № 7. – Три зоны были для политических. Когда эти две закрыли, – он перечеркнул квадраты номер шесть и семь, – всех оставшихся свезли в пятую зону, – Ванченко нарисовал стрелки. – Но ее тоже закрыли и перепрофилировали. А этих политических, кого по разным причинам не выпустили, собрали в помещении тюремной больницы. Она за периметром. Там, по сведениям Федотова, даже не диссиденты досиживали, а разная незначительная, случайная публика. Но это надо уточнять.

– Что значит «случайная»? – вскинул брови Александров. – Давно уже не тридцатые годы, чтобы случайно за политику сажали.

Журналист, корябая закорючки в непропорциональном прямоугольнике, символизирующем, очевидно, тюремную больницу, постарался объяснить:

– Он в том смысле говорит, что не идейные борцы с режимом или за права человека, а локально не вписавшиеся в правила советского общежития. Кто Библиями торговал, кого с порнографией на таможне взяли. Кто-то в турпоездке в побег пошел, да не дошел, кто-то из Группы советских войск перед дембелем решил перебежать на Запад. Среди таких были случаи с отягчающими, оружие прихватил из части или кое-какое имущество: измена Родине, вполне политическое дело, и в то же время как бы и кража. С этими делами тоже интересно познакомиться будет. У некоторых, как я знаю, с гражданством беда. Литовцы, например, вдруг оказались иностранными гражданами. Просто так их не выпустишь на улицу с билетом на электричку, им как-то еще границу надо перейти. Украинцы, армяне – тоже теперь иностранцы. Там нюансов полно. Потому и разбирались долго.

– Сейчас никого нет, уже все уехали, так?

– Так. Пресса, телевидение, радио, причем многие зарубежные, теперь сильно интересуются условиями содержания, бытом политзаключенных. «Держать и не пущать» Федотов не хочет, он ведь у нас демократ. Беда в том, что если прессе показать больницу, получится неправда. Больница для политзэка – все равно что курорт.

Ванченко нарисовал символическую пальму, а поверх нее – окошко с решеткой.

– 

Так говоришь, настоящего лагеря не осталось? – Александров откинулся в кресле, наклонив голову, слегка набычившись.

– 

Нет, не осталось. Вот эту, – Ванченко опять взялся за рисунок, – шестую зону разрушили, она ветхая была. – Он перечеркнул цифру шесть. – А в седьмой и в пятой все занято рецидивистами, убийцами и насильниками. В одной мужчины, в другой – женщины. Похищение людей, пытки, мошенничество, вымогательство. Жуткие персонажи. –

Для убедительности поставил буквы М и Ж в соответствующих углах треугольника и подвел черту.

Александров взял рисунок в руки, повертел так и сяк.

– Больница – место сакральное, потому что отсюда последние вышли. И Федотов предлагает тут сделать музей политических заключенных СССР. Я правильно понял?

– Правильно.

– Я бы посетил такое место. Можешь устроить? Я, видишь ли, когда по распределению на Вишере работал, повидал много мест заключения разных эпох. Там дядя Петра Первого сидел в яме триста лет назад. Кстати, тоже за политику. Якобы на престол Бориса Годунова претендовал. Ты не поверишь, просто в яме сидел целую зиму! И тоже что-то вроде музея потом сделали. Кандалы его в церкви хранятся, яма … не понимаю, как яму сохранить удалось за столько лет. Видимо, благодаря паломничеству. Ошибся, не триста, а почти четыреста лет той яме. С 1601 года. Вот как!

Ванченко ямой не заинтересовался, хотя выслушал терпеливо. Гнул свою линию:

– Придется съездить, если возьмемся делать там музей. Увидишь своими глазами.

– Ох, музеев в последнее время развелось немерено, особенно музеев крестьянского быта. Повернулся народ к исконному от разочарования в настоящем. Сам-то бывал там?

– Ну, ты спрашиваешь! Серия статей по линии «Мемориала» вышла. Не из пальца же…

– Видишь ли, музеефикация объектов исторического наследия – это не такое простое дело, не очевидное. Это отдельная профессия. А музей тюрьмы – это вообще особая специфика. Где ж такое?.. В нашей стране такого опыта нет. Если учитывать целевую аудиторию… Для кого музей? Я думаю, интерес репортеров-то со временем угаснет.

– Музей тюрьмы при тюрьме – это очень необычно, – Ванченко, сильно разочарованный отсутствием энтузиазма у Александрова, искал аргументы. – Возможность локализовать историю! Там ведь рядом, за забором, на самом деле содержали диссидентов. Тот же Буковский, знаешь о нем, он там отбывал! Пока не поменяли на Луиса Корвалана. Достойная история, она одна тянет на музей.

– А давай поедем посмотрим. И возьмем c cобой еще одного товарища, то есть гражданина, или как теперь принято говорить, господина… Даже не знаю, как назвать его. Коллегой, наверное.

– Тогда давай свои паспортные данные. И «коллеги» тоже. Будем заказывать пропуск.

– С коллегой на днях пересекусь, – Александров встал, достал из кармана пиджака, повешенного на спинку кресла, паспорт. Пролистал, положил его перед Ванченко. – Пиши. А насчет того позвони через пару дней, если я сам не позвоню. Тебя в редакции застать проблема.

– Скоро домашний поставлю. Очередь вот-вот подойдет, будем созваниваться в любое время суток.

– Скоро?

– Обещали в этом году, – Ванченко вздохнул. – Мать еще жива была, встала на очередь сразу, как квартиру дали. Я в пятом классе учился. Не дождалась. Теперь уже точно обещают к концу года.

Ванченко покинул кабинет декана так же стремительно, как и появился. Александров подошел к окну и долго сквозь свое отражение смотрел вслед длинноногому сутуловатому человеку, который – он еще не знал, и предположить не мог – круто развернет его жизнь. Музей. Почему бы нет? Собственное отражение Александрова двоилось в зимних рамах, тщательно заклеенных разрезанными на полоски листочками студенческих рефератов.

Глава вторая. Почем тюрьма в розницу, или Торг по-чемодановски

В последних числах марта на двух «волгах» с милицейскими номерами декан истфака Александров, журналист Ванченко и некто по фамилии Чемоданов в сопровождении двух милицейских чинов отправились в колонию, служившую градообразующим предприятием для поселка, будто нарочно забившегося в складку гористой тайги в тридцати километрах от ближайшей железнодорожной станции.

Выезжали из Теми по расквашенной весенней распутице, а проехав километров сто, оказались в самой настоящей зиме с нетронутыми сугробами, разлапистыми елями и синими тенями штакетника поперек узких, в одну стежку, тропинок от избы к избе. В село, известное бывалым водителям, нарочно свернули с большой дороги перекусить в колхозной, ныне кооперативной, столовой. Наелись до пота щами на бульоне с мозговой косточкой. Мясная котлета приятно поразила размерами. На третье взяли морс из брусники с домашним печеньем-хворостом.

– Ну вот, уже и не зря съездили, – разулыбался Александров, возвращаясь к машине.

– В Европе такого меню не встретишь, – отозвался Чемоданов, куривший коричневую сигарету, пахнущую шоколадом. – Но там тоже неплохо кормят.

Никто из компании не имел достоверного представления о Европе. Поддержать разговор могли бы только вопросами. Вопросов не последовало. Чемоданов тем не менее продолжил:

– Александр Исаич очень неприхотлив в еде. Можно понять его – с такой-то судьбой. А я, наоборот, так сказать, гурман. Все же удалось избежать того опыта, что выпал многим из наших, очень многим.

Для гурмана этот человек выглядел, пожалуй, слишком субтильным. Впрочем, как говорится, лошади едят, а леди пробуют: вероятно, гурманы аппетитом схожи с леди. Попутчики на «Александра Исаича» так же, как на Европу, не повелись, реплика опять повисла. Чемоданов докурил, постреливая во все стороны глубоко посаженными серыми глазками, отряхнул несуществующий пепел с холеной бородки и первым залез в машину.

Владислав Алексеевич Чемоданов, уроженец Темской области, – личность, безусловно выдающаяся. В юности уехал в столицу, поступил на иняз в МГУ, но закончил в итоге МГИМО, куда, как считалось, невозможно пробиться без очень хороших связей. Во всяком случае с аттестатом школы провинциального городка попасть туда помогло бы только чудо. Природа свершившегося чуда осталась за кадром напряженной, как шпионский сериал, биографии господина Чемоданова. Сначала он работал на радио, вещая соцпропаганду на Швецию и Норвегию. В 1976 году по линии МИДа выехал за рубеж как синхронный переводчик, специализирующийся на скандинавских языках. И всё! Сбежал. Убежище получил в Дании, затем перебрался в Штаты, пытался легализовать советский диплом, что-то не срослось, получил второе образование и работал преподавателем в университете, далеко не самом престижном. Писал мемуары и как-то сумел сам себя убедить, будто его преследует КГБ, будто бы он внесен в «список смертников». И хотя на самом деле никаких списков так никогда не обнаружилось, а если были, то попасть в них у Чемоданова не имелось никаких оснований, он умел оставаться интересным. Теперь ему пришлось поехать по каким-то делам на родину, и он застрял в Теми.

В местных либерально-демократических тусовках Владислав Алексеевич прослыл человеком, вхожим в ближний круг Солженицына. Удалось это ему, благодаря тонкой игре в подробности. Вот как сейчас, небрежным замечанием о пищевых пристрастиях писателя Чемоданов утвердился в понятии о себе как о человеке, который, видимо, столуется у Солженицыных.

Чемоданов играл диссидента. Игра имела успех вследствие бытовавшего в то время представления о некоем монолитном «Западе». На том «Западе», который сидел в головах советских людей, живущие за рубежом соотечественники составляли когорту если не героев, то мучеников и буквально держались за руки, изо дня в день печалясь о судьбах родины. Владислав Алексеевич, подкупавший простотой и доступностью, охотно соглашался принять письма для передачи Солженицыну лично в руки, обещал навести какие-то справки и сколь угодно «кланяться» от имени малознакомых людей Александру Исаевичу с выражением бесконечного уважения. Кто знает, может, и кланялся?

Участие Чемоданова в поездке повлекло за собой досадные последствия, о которых речь пойдет дальше. А пока делегация из журналиста, историка и диссидента в сопровождении сотрудников ГУВД двигалась на северо-восток Темской области. Они миновали город, дымивший белым, рыжим и черным и покрытый густым слоем сажи. Хвосты дыма из заводских труб висели горизонтально, шлейф сажи тянулся далеко и смыкался со шлейфом промышленных выбросов другого цвета в другом городке, так что выбраться из зоны экологического неблагополучия путешественникам удалось только в непосредственной близости от колонии. Там снова радовали искристый снег, пронзительно голубое небо и кристально чистый воздух, морозный вкус которого оттенял дымок котельной пенитенциарного учреждения.

Гостей встречали по высшему разряду, только без оркестра. Группу местных офицеров – понятие «офицер» применительно к роду их деятельности было невозможно сто лет назад, однако в современной России это мало кого коробило – возглавлял полковник Терентьев. Доброжелательный розовощекий блондин-коротышка широкими крестьянскими ладонями пожимал руки приехавшим, заглядывал в глаза. Ванченко, сделавший попытку уклониться от персонального приветствия, был извлечен из-за спин спутников и от всей души рукопожат. В столовой обнаружился фуршетный стол, покрытый новой клеенкой. Угостившись настойками на красной смородине и на кедровых орешках, лосятиной и солеными грибами, гости прошли на объект.

Под будущий музей предполагалось отвести две смежные комнаты общей площадью чуть больше двадцати квадратных метров. Заметив скепсис Александрова, неопределенно качавшего головой, Чемоданов спросил, какое нужно помещение, чтоб сделать достойный музей.

– Ну, вот хотя бы все это здание, – ответил историк, еще не отдавая себе отчета, какой смысл и масштаб может иметь затея, в которую он начинает ввязываться.

– Все двухэтажное здание больнички?

– Ну да, тут можно было бы разместить постоянную экспозицию, а там делать тематические выставки, – Виктор Михайлович поводил руками, охватывая сразу и второй этаж, еще не осмотренный делегацией.

Чемоданов сложил руки так, будто собирался танцевать зайчика под елочкой, потоптался, обернувшись вокруг своей оси. Пригладил каштановые усики, прикрывающие верхнюю губу, и вздохнул:

– Наверное, недорого стоит это здание, как вы полагаете? – Владислав Алексеевич, в отличие от склонного к широким жестам Виктора Михайловича, очертил «это здание» оборотом указательного пальца. Александров не нашелся, чем ответить, поскольку он вообще не связывал создание музея со стоимостью помещений.

–Хм?! Сколько «недорого»?

Вопрос поставил его в тупик. Зато оказавшийся рядом офицер отреагировал адекватно:

– Сейчас уточню, – и, метнувшись куда-то недалеко, назвал остаточную стоимость здания.

– Долларов? – уточнил Чемоданов.

– Нет, что вы, рублей! – отозвался офицер.

Чемоданов запрокинув голову и, прикрыв глаза, произвел в уме вычисления.

– Полторы тысячи долларов! – объявил он радостно и ударил по плечу Александрова: – Берем?

– Берем, – отшутился ученый, для которого сумма казалась фантастической. В свою первую заграничную поездку, еще во времена СССР, он брал разрешенные сто долларов, и на все хватило. А тут – полторы тысячи!

Поднялись на второй этаж. Чемоданов, подойдя к окну, указал пальчиком внутрь периметра, на общежитие, где содержались заключенные:

– Сколько стоит?

Офицер опять метнулся, вернулся, назвал цену.

Затем Чемоданов захотел узнать стоимость проходной. И понеслось. Офицер принес амбарную книгу, в которой по требованию Чемоданова мгновенно находил нужные цифры. Баня, котельная, мастерские, угольный склад – все имело свою цену, и словно бы приемлемую. Диссидент бойко переводил рубли в доллары. Ванченко с Александровым подбадривали его репликами «Берем – не берем». Офицер рекомендовал брать оптом всё, поскольку выделить из периметра получилось бы только больницу, имевшую собственный КПП. Остальные объекты в розницу приобрести невозможно. Он явно не улавливал юмора, что еще больше забавляло разгулявшуюся троицу.

На следующий день Александров и Ванченко отправились к Федотову в «Башню смерти». Пятиэтажное здание УВД, действительно увенчанное эффектной псевдоготической башней, ничем не заслужило утвердившегося за ним прозвища и шлейфа существующих легенд. Одни говорили, будто из подвалов здания прокопан ход в старинную тюрьму на городском кладбище, и там же устроены казематы, в которых по сию пору томятся забытые всеми узники. Другие, не подвергая сомнению первую версию, утверждали, что прямо там до сих пор расстреливают людей. Совсем нелепая легенда про девушку, полюбившую преступника и бросившуюся с башни, пользовалась особым успехом у подростков. Несчастная упала якобы во внутренний дворик, и пятно ее крови ежегодно проступает на асфальте накануне даты поминовения убиенной. «Уж чем только его не вытравляли», – делились подробностями темские школьницы. Девочки, не способные критически оценить шанс постороннего человека проникнуть в здание УВД, да еще и залезть на самый верх башни и прыгнуть так ловко, чтобы попасть во внутренний двор, а не на крышу нижнего яруса, верили в пятно и в трагическую любовь. Бредовый миф изумлял не только содержанием, но и устойчивостью. Генетическая память о терроре, из поколения в поколение подавляемая и не отработанная человеческой психикой, проступала в городском фольклоре, как это «кровавое пятно».

На проходной визитерам пришлось дважды предъявлять паспорт, потом пропуск и снова паспорт, так что Виктор Михайлович в очередной раз подумал о нелепости легенды про убившуюся девушку, но с подозрением покосился на ступеньки, ведущие из вестибюля вниз к массивной двери.

– Вход в катакомбы? – кивнул он на дверь.

– Ага, – ответил Ванченко. – С привидениями невинно замученных. Ты, что ли, впервые здесь? – Александров кивнул. – Удивительно, – продолжал журналист. – Почему-то никаких мифов не накручено вокруг здания КГБ, а там-то уж точно есть и внутренняя тюрьма, и камеры, и не без пыток. А про них молчок. Башня смерти, ха! Придумают же. И главное, «свидетели» находятся, как в тридцать седьмом году их тут мучили, а постройка – середины пятидесятых. Темный народ у нас…

Федотов вышел из-за стола, пригласил садиться к чайному столику, куда немедленно подали чай с сушками и рафинадом. Запас мармелада за истекшие дни иссяк. Сахарный песок нормировался в ту пору по талонам, рафинад ценился особо. Ванченко на правах завсегдатая положил себе три кусочка, Александров – один.

– Ну, как съездили?

Ванченко уверенно промолчал, отхлебнув чаю и скосив глаз на спутника.

Виктор Михайлович поблагодарил за интересное путешествие, а по поводу музея высказал сомнения:

– В тех двух комнатах уголок боевой славы разместить получится. Для музея нужно задействовать все здание, это самое малое. Больничка отделена от зоны, так что есть смысл продвигать вашу идею именно таким образом. Вычленить здание, изолировать и вывести из подчинения системы исполнения наказаний. Люди в погонах и музеефикация – вещи несовместные.

– Как гений и злодейство, – уточнил полковник.

– Ну что вы, Валерий Федорович! Я про злодейство ни намеком, – стушевался Виктор Михайлович. – У каждого своя работа.

– Боюсь, злодейством некоторые персонажи сочтут как раз музей, – пояснил Федотов. – Имеются там всякие подводные течения.

– В лице полковника Терентьева? – поинтересовался внимательно следивший за диалогом журналист.

– Не будем называть фамилии. Течения-то подводные, пусть пока там и остаются. А мы с вами будем действовать в открытую. Сложность в том, что имущество, на которое мы нацелились, не региональное, а федеральное. Было бы региональное, я бы тут сам все решения провел. А федеральное надо согласовывать с министерством. Поезжайте в Москву. Ссылайтесь на меня без колебаний. И кроме того, я думаю, мощную поддержку вам окажет Сергей Адамович Ковалев. Он наш сиделец, из шестой зоны. А в пятой отбывал его сын. Изложите ему идею, уверен, поддержит и вместе с вами пойдет договариваться с министром.

На том и расстались. Вопрос об участии Александрова в организации музея политзаключенных уже не стоял. Похоже, Федотов решил его окончательно и положительно.

Свои соображения по музею полковник в тот же день предложил обсудить малому Совету народных депутатов. Совещательный орган при главе администрации области, что-то вроде Афинского ареопага, одобрил создание музея. Председательствовал там доктор экономических наук Евгений Самуилович Шкляр, коллега Александрова по университету. Для начала совет решил выделить для музея некую сумму, стартовый капитал, небольшой – порядка миллиона рублей.

И Ванченко с Александровым поехали в Москву. Взяли на работе отпуска за свой счет. Такая форма пользовалась популярностью и даже поощрялась ради экономии фонда оплаты труда. Ни вуз, ни редакция оформить командировку не согласились.

Глава третья. Глухие телефоны

Гостиницу в Москве они даже не искали. Поселились в квартире у земляка, выпускника того же университета, переживающего первые литературные успехи в столице. Памятуя наставление полковника, решили зайти в министерство не напрямую, а через Ковалева. Никто из троих – писатель, называемый в простоте Лёнькой, сразу включился в продвижение будущего музея – не водил личного знакомства с Ковалевым, бывшим политзэком, а ныне членом Президиума Верховного Совета, председателем парламентского Комитета по правам человека. Знали номер телефона.

Стали звонить. А кабинет – в Белом доме, и трубку берет не сам Сергей Адамович, а кто-то из помощников.

– Я Виктор Александров, декан исторического факультета, приехал из города Темь, представляю местное отделение «Мемориала» и, главным образом, инициативную группу по созданию музея политических репрессий, нужна поддержка …

– Я вас понял. Сообщите, как вас найти.

Виктор дал телефон московской квартиры.

– Так мне ждать звонка или перезвонить?

– Позвоните утром.

Ночь прошла в разговорах под водочку, пили умеренно, с умом. Рассуждали, во сколько утром звонить не рано. Волновались. Утром целый час нарывались на длинные, потом на короткие гудки. Наконец, знакомый голос:

– Слушаю вас!

– Я Виктор Александров, декан исторического факультета, приехал из города Темь…

– Так вы уже в Москве, из Москвы звоните?

– Да, вы вчера записали мой номер телефона здешний для связи.

Помощник после паузы предложил перезвонить вечером и, не дожидаясь, пока собеседник уточнит, во сколько не поздно беспокоить Ковалева вечером, положил трубку.

Вечера снова ждали с волнением. Ели колбасу с яичницей и московскими булками. Продовольственное снабжение тут не чета нормированному провинциальному. Если в Темь нагрянули бы гости, непонятно чем их кормить, разве что с рынка. В запасах одна крупа, ну, две – ячневая да дефицитная гречневая. Нет, три – еще рис дробленый из продуктового набора к празднику. А в Москве и сардельки, и сливочное масло, и сахар свободно продаются в обычных магазинах без талонов.

Распогодилось – пошли гулять на Крымский мост. Москва только что освободилась от памятников Дзержинскому, Калинину, Свердлову, от многочисленных типовых отливок фигуры Ленина с неизменной кепкой в руке. С улиц города исчезали имена советских функционеров, возвращались аутентичные Полянки и Варварки, обшарпанные и замусоренные. Коммунальные службы работали в столице из рук вон плохо. С десяток станций метро тоже переименовали и для удобства завели правило объявлять двойные названия. В метро приезжие темчане прокатиться не успели, вечерело, пошли к телефону – опять звонить. Без толку. В девятом часу тот же помощник взял все же трубку и чрезвычайно озабоченным голосом рекомендовал позвонить утром, не раньше одиннадцати. Ну что ты будешь делать?

Дождались утра.

Крутили диск по очереди – а то палец смозолишь! – с одиннадцати до часу дня. Пробились. Когда и на этот раз велено было дозваниваться вечером, предположили, что номер с Ковалевым дохлый.

Ванченко отпросился до конца дня в Центральный дом журналиста. Писатель Леня поехал по своим делам в издательство. Виктор Александров остался дома один – наблюдать в окно, как вокруг помойки, образовавшейся в старом московском дворе, копошатся крысы. Зрелище навело его на размышления о несуразности бытия вообще и никудышности Гавриила Попова, мэра столицы, в частности. Доктор наук, некогда заведовавший кафедрой управления производством экономического факультета МГУ, главный редактор журнала «Вопросы экономики», автор многочисленных научных статей, депутат Верховного Совета и, наконец, глава российского отделения «Всемирной лиги за свободу и демократию», получив в управление город, показал свою абсолютную беспомощность в делах практического свойства. Да вот хотя бы теми же дворниками руководить не получается у него. Александров читал и чтил Гавриила Попова, и разочарование, пусть даже не вполне обоснованное, несправедливое, оказалось горьким.

Насмотревшись на крыс, Виктор Михайлович принялся листать телефонный справочник и обнаружил там полный перечень телефонов Министерства внутренних дел. Посмотрел на часы и решился еще раз позвонить – нет, теперь уже не Ковалеву, а прямо постоянному своему собеседнику. Помощник трубку взял сразу.

– Здравствуйте, я Виктор Александров из города Темь…

– Помню. Знаю, – прервали его на том конце провода. – По поводу музея.

– Мне позвонить утром?

– Звоните, если хотите. Да, мы получили письмо от вашего начальника ГУВД. Но вы поймите, у нас Комитет по правам человека. К нам обращаются люди, попавшие в очень тяжелые ситуации. Там трагедии, а вы какой-то музей в тюремной больничке намереваетесь открывать. Сергей Адамович завален работой. У него иные приоритеты. Отбывал он у вас в Теми, и я там отбывал, в той самой зоне. Надо ли увековечивать этот факт для потомков? – Говоривший вздохнул. – Вы сами-то себя слышите? Содействия вы хотите от Ковалева? Он что, Ленин в Шушенском?..

Александров первым положил трубку.

На следующий день он позвонил не в Белый дом, а в приемную министра внутренних дел. С этого момента начали твориться чудеса. Набрав номер приемной министра, Виктор Михайлович не удосужился даже узнать имя-отчество предполагаемого собеседника. Министр он и есть министр, нечего величать, рассусоливать. Азарт его охватил, готовность не просить, а требовать.

В приемной ответили сразу, приятный женский голос, влажный и округлый, произнес:

– Алло!

«Алло» явственно отдавало дубовыми панелями, кожей необъятных диванов, ухоженным фикусом и чистой ковровой дорожкой. Александрова этот воображаемый антураж настроил на правильный лад, и он спокойно, с достоинством декана на межвузовской конференции объяснил:

– Я представляю темское отделение международной организации «Мемориал». В настоящее время нахожусь в Москве в командировке. Звоню по поводу создания музея бывшего политлагеря в бывшем политлагере ИТК-5 Темской области. Подскажите, к кому мне следует обратиться.

– Подождите, пожалуйста, – округло ответила приемная.

После непродолжительного молчания в трубке раздался молодой мужской голос – очевидно, говорил какой-то ординарец:

– Здравствуйте, Виктор Михайлович!

Хо! Имя-отчество Александров секретарю не называл, ему стало весело. Ординарец попросил еще раз изложить суть дела, главным образом его интересовало, в Москве ли сейчас собеседник и как долго собирается тут быть.

– К сожалению, министр в отъезде. Я дам вам номер телефона генерала Калинина, это служба исполнения наказаний. Непосредственно по вашему профилю. Обязательно прямо сейчас позвоните туда. Если он не поможет, послезавтра министр будет в Москве, я вас с ним свяжу.

Александров набрал номер Калинина. Трубку тот взял сам – и тоже сразу по имени-отчеству, будто поджидал:

– Здравствуйте, Виктор Михайлович! Я в курсе ваших предложений. Прошу, извините меня, пожалуйста, я сейчас улетаю в командировку в Красноярск, но вот запишите телефон – это мой заместитель, он вами займется. А послезавтра мы обязательно встретимся. Я улетаю на одни сутки. Надеюсь, вы меня дождетесь. Пишите номер телефона заместителя: Орлов Николай Егорович…

Писатель с журналистом, слушая разговор, от восторга не знали, что и думать. Хохочут, как безумные, у телефонного аппарата джигу танцуют.

– Ну что, подельники, звонить Орлову? – спрашивает Виктор ликующих своих товарищей.

– А какие у нас варианты? – говорят. – Звони!

Орлов даже слушать про музей не стал, говорит: срочно уезжаю в Верховный Совет часа на два-три. Спрашивает:

– Куда вам перезвонить в Москве?

Вот на этом месте троица приуныла. В приемной Ковалева тоже телефончик записывали как бы с целью перезвонить. Но делать нечего, номер назвали. Думают, фарт кончился. Ан нет! Часа не прошло – обратный звонок.

Трубку взял хозяин квартиры, а спрашивают Александрова:

– Виктор Михайлович, это Орлов. Освободился пораньше, могу с вами встретиться. Куда машину прислать?

Писатель Лёня трубку передает, а сам кланяется:

– Машину пришлют-с!

– Не надо машину, я недалеко, две станции на метро, – кричит в трубку Александров, а сам уже куртку на одно плечо натягивает. –Пока машина туда-сюда, быстрее сам доеду. Нас двое, мы оба из «Мемориала».

– Хорошо, приезжайте вдвоем.

На площади Маяковского у выхода из метро торговали бананами, рыбой и маринованными огурцами с ящиков, расставленных на асфальте. У фонарных столбов копился мусор на вид недельной или большей давности. Ходоки пересекли площадь, придерживаясь светофоров и потертой разметки.

В вестибюле, разделенном надвое высоким барьером темного дерева, их поразило скопление людей. Тут будто бы столкнулись, не смешиваясь, два мира. Один, представленный молодыми мужчинами в мундирах, деловито передвигался между столами или сидел в офисных креслах, позволяющих разворачиваться на сто восемьдесят градусов, чтобы обменяться чем-то сиюминутным с сослуживцем. Мир внутри барьера шелестел обильной листвой справок, сводок, таблиц и официальных ответов, гудел принтером, попискивал факсами и позванивал телефонами. Он работал. По другую сторону барьера, чуть отодвинувшись от него к стенам высокого зала, недвижно стояла плотная толпа женщин. Они ждали. Вероятно, там имелись и мужчины, но по большей части этот мир состоял из провинциального вида теток, одетых бедно и не по сезону. Веяло от них безысходностью и тоской. Два мира не смешивались, над ними и воздух копился разный. Время от времени, реагируя на окрик офицера, от массы отделялась фигура, чтобы у барьера получить бумагу либо расписаться в каком-то документе и, пятясь, стараясь не повернуться спиной к должностному лицу, занять прежнее свое место.

Ванченко и Александров, едва не вприпрыжку бежавшие через площадь, остановились между этими двумя мирами, как вкопанные. Освободившийся от какого-то телефонного разговора офицер заметил новых посетителей:

– Что вам надо?

– Нас ждет полковник Орлов.

– Назначено?

– Да. Александров и Ванченко.

Дальнейшее Александров запомнил в подробностях, будто видел со стороны.

Они поднимаются по широкой лестнице на второй этаж. На двери роскошной приемной две таблички: «Калинин» – это кабинет справа, и «Орлов» – дверь к нему слева. Майор просачивается в дверь слева, и буквально через минуту гуськом оттуда выходят десятка полтора офицеров. Каждый, пересекая приемную, задержался взглядом на штатских, притулившихся в углах кожаного дивана. Кто такие? Из-за них прервано совещание! А штатские не верят удаче: наконец-то, наконец-то разговор по существу.

В большом кабинете, залитом светом огромного окна – вероятно, пока шли, переменилась погода, и выглянуло ненадежное апрельское солнце, – их принимает моложавый, франтоватый полковник. На абсолютно пустом столе перед ним ни пылинки, ни бумажки, ни шариковой ручки. Ванченко молчит, а Виктор Михайлович подробно излагает проект будущего музея, напирая на безопасность больших групп корреспондентов, особенно зарубежных.

– Да что вы, ребята, зациклились на этой больничке? – не дослушав, воскликнул вдруг Орлов. – Сделать бы музей во всем пятом лагере! Представляете масштаб? Возможности! Какие экскурсии с погружением в среду можно будет проводить! А? Какой резонанс пойдет от вашей затеи! Мировая известность. Шестиполосную трассу проложить придется до вашего музея, потому что поток посетителей, вы только представьте, какой будет поток посетителей!.. Впервые в мировой истории музей советской политзоны!

Ванченко оторопел. Александров потерял дар речи.

– А что, так разве можно? – едва оправившись от потрясения, засомневался журналист.

– Конечно. Берите весь лагерь.

Орлов откинулся в кресле и, широко открыв глаза, вдруг заговорил, обращаясь будто даже не к Ванченко с Александровым, а к будущим поколениям российских зэков:

– Вот нас упрекают: лагеря страшные, жуткие тюрьмы, бесчеловечные условия содержания в следственных изоляторах. Да, так оно и есть. Справедливы ваши упреки. Мы не отрицаем. Но ведь страна-то была какая бедная! Откуда было взять денег на тюрьмы? Были бы деньги, мы бы вам не хуже, чем в Америке, тюрьмы построили. С баскетболом, с душем и спортивными залами, с питанием по системе «шведский стол». Вот давайте рядышком с пятой построим образцовую тюрьму с нуля и будем возить посетителей туда и сюда, чтобы контраст подчеркнуть. Там – советское, тут – новое. Такая задумка. Как вам? Нравится?

Александрову не нравилось. Совершенно сбитый с толку, он понимал, что «задумка» Орлова полностью извращает смысл предлагаемого ими, но не мог с ходу подобрать аргументы против.

– Дак, наверное, дорого будет новую тюрьму строить? – засомневался Ванченко.

– А давайте посчитаем! Часть денег – ваши, часть – наши, – не сдавался Орлов.

– Дак очень дорого будет, – твердил обескураженный Ванченко.

– А разве денег-то у вас нет?

Ванченко, памятуя о намерении малого Совета при главе администрации области выделить средства на музей, простодушно выговорил:

– Деньги-то уже, наверное, поступили. А когда уезжали сюда, их еще не было.

– Сколько ожидается, примерно? – Орлов, чувствуя себя деловым партнером, не деликатничал.

– Тысяч восемьсот.

– Долларов?

– Рублей.

Внутри Орлова будто шарик лопнул. Он помрачнел, достал из ящика стола тетрадь, полистал, надел очки, неприятным образом изменившие его внешность, поводил пальцем по страничке и говорит:

– По нашим данным, Солженицын дает вам долларами.

«Вон оно что!» – сообразил Александров.

А Ванченко, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, развел руками:

– Видно, не дошло еще до нас.

– Ну, как дойдет, милости просим, – ответил в тон ему Орлов.

На том аудиенция в Министерстве внутренних дел закончилась. Пустые московские хлопоты немало развлекли темских ходоков и даже привели в изумление.

Узнав о результате переговоров, писатель Леня растолковал им, что произошло. Министерские чины, осведомленные о благотворительном фонде Солженицына, придумали наложить лапу на его деньги. Прежде из фонда получали материальную помощь семьи советских политзаключенных. Теперь политзаключенных вроде бы нет, фонд будто бы и не нужен, но деньги от переиздания романа «Архипелаг ГУЛАГ» в него поступают.

– …Вот силовики и разработали операцию по изъятию средств. Втюхивают вам старую тюрьму, чтобы на эти денежки построить новую, – растолковал Лёня. – Какова интрига: Солженицын через «Мемориал» финансирует строительство в России образцовой тюрьмы!

– Им невдомек, что Владик Чемоданов – балабол, – сетовал Александров. – Просто трепался, будто вхож… О-о-ох! А эти послушали, поверили и донесли сплетню аж до министра!

– Надо с ними держать ухо востро и рот на замке, – сделал запоздалый вывод Ванченко.

Тут их смех пронял – до коликов.

–…Мне бы в голову не пришло связать в одно нас и Солженицына! Ну кто бы мог подумать! А ты хорош: восемьсот тысяч! А он: долларов? А ты: нет, рубле-ей. Тот и скис!..

Лёня, который во всех подробностях знал, как товарищи ездили смотреть тюремную больницу, тоже от души веселился:

– Владик твой распушил хвост! А они его за эмиссара приняли! Якобы тот от Солженицына приехал: денег полные карманы, ходит, приценивается!..

– «Александр Исаич неприхотлив в еде»!.. – в изнеможении от смеха стонал Ванченко.

Однако с музеем, похоже, дело плохо.

Билетов на поезд до Теми в тот день достать не удалось, и они еще сутки гуляли по Москве. Посетили старый Арбат, где по-прежнему, по-перестроечному звучали хиты «Машины времени», Игоря Талькова, но уже «полыхнули кусты иван-чаем розовым». Драл глотку ряженый казак, косящий под есаула и под Розенбаума одновременно. Лохматые рифмоплеты читали свои стихи, перемежая их чужими, из Серебряного века. Кто-то собирал подписи под воззванием не то за, не то против какого-то решения Московской гордумы. Время, потоптавшись на брусчатке первой советской пешеходки, тронулось в путь. Отчетливей проступали сквозь разлюли-балаган черты коммерческого будущего воспетой поэтами улицы. Тоненькая девочка с серьезным лицом расстелила на мостовой коврик и, сделав короткий «комплимент» гуляющей мимо публике, села на шпагат да вдруг закинула ноги за голову так лихо, что ступни ее оказались возле ушей. Ванченко засмотрелся. Вокруг него начала нарастать публика. Акробатка краем глаза оценила вероятную выручку и выпрямила одну ногу. Отведя ее в сторону, приподнялась на предплечьях. Другую ногу завернула за первую, стала похожа на вертолет.

– Ну вот что ты тут встал? – проворчал Александров

– Дак это вот, – Владимир показал руками на конструкцию, сложенную из девочкиного тела.

Ребенок откуда-то из-под мышки строго смотрел прямо на него.

– Плати теперь! – потребовал Александров, и пока спутник шарил по карманам, сам достал голубенькую бумажку, положил в жестяную коробку из-под каких-то сладостей. Девочка-трансформер вся сразу разложилась, вскочила на ноги, сделала книксен Александрову. Публика зааплодировала. Стали кидать в коробку денежки.

– А что это Орлов только про доллары спрашивал? – вдруг вспомнил Ванченко. – Не франки, не марки…

– Да черт его знает! Поехали на Патриаршие, Воланда поищем?

– Ага, поехали, только бы Аннушка масло не разлила.

Глава четвертая. Жара 1972 года и «дочь врага народа»

В поезде Ванченко набрасывал тезисы очередной статьи, да и почти всю статью написал, отвлекаясь только на чай с бутербродами.

– Чем хороша железная дорога, так это чаем, – говорил он, ничуть не кривя душой. – Я однажды, еще неженатый был, познакомился с проводницей. Ну, так, понимаешь, втерся в доверие, думал выведать секрет поездного чая. Ничуть не бывало! Напросился к ней в гости, а дома она иначе заваривает. Другой вкус и цвет. Вообще не то. И не призналась, как добивается вот такого результата. – Владимир поднял стакан, посмотрел напиток на просвет. – Изумительно! И вкус…

Ехать оставалось часа четыре. Мимо окон по обе стороны железной дороги летели елки, остановочные платформы, у шлагбаумов вереницы автомобилей, лужи в глубоких колеях.

– Немытая Россия! – вздохнула попутчица, на редкость неразговорчивая брюнетка в годах, и задернула на окне шторки.

Накануне, когда загружались в купе, она сказала «Здравствуйте» таким тоном, будто разрешила садиться. Через паузу представилась:

– Меня зовут Наталья Петровна.

Слушать, как зовут попутчиков, Наталье Петровне было скучно, она рылась в сумочке. Достала красную помаду, подвела губы и углубилась в чтение каких-то документов, ксерокопий текстов, написанных от руки. Больше от нее за всю дорогу не слышали ни слова, и вот нả тебе: «Немытая Россия!». Учительница литературы, не иначе. Друзья понимающе переглянулись. Молча допили чай, унесли подстаканники.

Остаток пути Александров смотрел и смотрел поверх занавесок на провода да елки. Состав изогнулся дугой, притормаживая на вираже. С верхней полки слетели бумаги на редкость работящего Ванченко. Среди черновиков карта Темской области. Карту подобрал Александров. Развернул. Увидел начерченный севернее Теми треугольник.

Ванченко тоже глянул, его осенило.

– Вот сюда! – ткнул он пальцем в цифру «6». – Надо бы съездить. Посмотреть. Думаю, что-то интересное осталось. Это ж не Карфаген, да и менты не римляне, чтобы снести под ноль и солью посыпать. Ликвидировали для галочки.

Александров присмотрелся к точке, на которую указал палец коллеги. Палец огибала широкой дугой излучина реки. И память, будто включившийся диапроектор, выдала картинку. Высокий берег Талвы, томное послеполуденное солнце, длинные тени на траве, с околицы ближнего села доносятся звуки работающих механизмов, неясные голоса, а на противоположном берегу как на ладони квадрат беленого забора с вышками по периметру…

Невольно произнес вслух:

– По-моему, это было в семьдесят втором…

– Что было? – не понял Ванченко.

– Мы все лето копали там со студентами. Весь сезон! Как я сразу не сопоставил?

Минуло двадцать лет, но многое помнилось. Он тогда впервые руководил студенческой археологической практикой. Ему только что исполнилось двадцать семь, и осенью он намерен был жениться на учительнице истории Ире Игоревне. Ира, честно отработав по распределению в сельской школе, вернулась в Темь. А он уехал на все лето. Вот досада! Но в целом все складывалось хорошо. Артефакт пошел сразу. Одна первокурсница – новичкам везет – целую пулеметную ленту кисточкой зацепила. Достали. Действительно, целая, даже не вся расстрелянная. Убили, видать, пулеметчика быстро, не успел повоевать.

Копали в районе ожесточенных боев времен Гражданской войны. Самая любимая его тема. Гражданскую войну в Центральной и южной России, на Дальнем Востоке, на Украине растащили давно киношники с литераторами. Оптом и в розницу, посюжетно, поименно. До заповедной Теми мастера соцреализма не дотянулись. Боевик из трагедии не стачали. Не испортили материал беллетристикой. Лёня уж сколько лет носится с Колчаком и его здешним наместником генералом Пепеляевым. Когда-нибудь напишет великий справедливый роман. Стремясь к максимальной достоверности, ищет по архивам донесения, рисует план передвижений. Не хочет заполнять лакуны авторским домыслом. А ведь никто ему не расскажет, как на самом деле было. Уморенное голодом, запуганное, по большей части перебитое население на обширной, некогда процветавшей территории не восстановилось, не оставило о себе ни летописей, ни мифов и былин. Беспамятное племя, что наросло поверх прежних заводских посадов и сел, стоявших по торговым трактам, ничего не знает о прежнем времени. Оно и про себя-то понимает еле-еле. «Шел отряд по берегу, шел издалека…» – вот и вся песня. Чапаева знают по анекдотам, а кто еще на слуху? Буденный и Ворошилов – герои, назначенные героями. Врангель, Колчак – злодеи, назначенные злодеями. В Гражданской войне отделить героев от злодеев невозможно, не погрешив против истины, – это Александров уже тогда понимал, но вынужден был держать неуместное понимание при себе, выговариваясь только в очень узком дружеском кругу. Беспартийная правда противна идеологически заточенной науке. Только археологии позволено беспристрастно собирать и систематизировать вещественные свидетельства – накапливать артефакты, описывать руины, затянутые дерном и лесной малиной. Послужат и они когда-нибудь источником достоверных сведений о тех событиях, совсем еще недавних. Тогда и узнаем, куда шел отряд по берегу. Из какого далека шел? Напоролся ли на засаду? Белые, зеленые, золотопогонные… Хорошее кино тогда сделали – «Бумбараш», первое честное кино о Гражданской войне. С тех пор, с 1972 года, ничего лучше не сняли.

Археологи в том памятном сезоне встали лагерем в излучине большой реки, одного из двух главных притоков Тамы. Места замечательные не только простором и заливными лугами. В прошлом веке здешним крестьянам четырежды являлась Богородица. Факты явлений даже были запротоколированы епархиальными чиновниками. Мифологизированная местность была огорожена по условному периметру пятью церквами, ставили их на высоких берегах-слудках – нарочно так, чтобы звон одной слышали в двух соседних, и в солнечную погоду просматривались играющие золотом купола. В центре – так уж вышло, центр пришелся на низину – стоял семиглавый храм. В нем при советской власти разместили хлебозавод. Церкви, благодаря их стратегическому положению, использовались в Гражданскую артиллеристами. С обеих сторон, с красной и белой, палили по колокольням и с колоколен. Потом колхозники посшибали кресты и колокола. Более или менее сохранилась только одна церковь – в деревне Кашкино. Большой храм-хлебозавод попал в зону затопления при строительстве ГЭС уже в шестидесятые. Ну и ради чего Богоматерь являлась, если не уберегла ни людей, ни страну, ни веру?

С высокого берега, подмытого рекой, был бы виден тот семиглавый храм, в малую воду обнажается фундамент. Но это разглядишь, если знать. А кто ж знал-то, кроме Николая Николаевича, председателя здешнего сельсовета? Его не спрашивали, он и не рассказывал. Зачем болтать лишнее, если не спрашивают?

– Может, что интересное в наших местах откопаете, – говорил он Виктору Михайловичу не то с иронией, не то с надеждой. – Может, было в наших местах прежде что-то хорошее. Теперь-то одно – лагеря да зоны.

Председатель сельсовета нарядился для встречи с учеными: рубаха белая, пиджак черный, брюки со стрелками, вместо привычных сапог ботинки на шнурках, чищенные, и в довершение образа – шляпа в сеточку. Колхозника выдавали в нем жесткий загар и особенная осанка жилистого тела, привычного к длительной физической работе.

В тоне собеседника Александров расслышал обиженность, но причины ее не понимал.

– Мы наслышаны про зоны и лагеря, наслышаны, – поддерживал разговор Александров. – Вон там. За рекой. Оно?

– Оно самое. Градообразующее предприятие. Процветающее. Расширяются они. Сына моего зазывали работать туда. Не пошел.

– Что так?

– А так. Отсоветовал я.

– Что так?

– А так. Не надо нам. – Николай Николаевич поджал губу. – Такой службы не надо.

«Ну вот, обиделся, – заметил Александров. – А что я сказал неуместного? Поддержал разговор, никакой бестактности вроде бы не допустил. Или допустил?».

Градообразующее торчало на ландшафте инородным квадратом беленого забора с вышками. Выглядело безлюдным. Впрочем, далеко тот берег, не рассмотреть, кто там есть из людей. Да и рассматривать не особо охота. Все мысли занимало обустройство лагеря археологической практики.

Река растекалась в пойме рукавами, блестела под жарким небом старицами. Ближе к сумеркам берега затрещали цикадами, а в заводях в речной траве с полудня кричали молодые лягушки.

– Если бы не молевой сплав, была бы тут и рыба. Нет рыбы, потравили всю лесом. Гниет лес на дне, воду травит, – сетовал Николай Николаевич, снова сбиваясь на обиду.

– Ну, нет так нет. О молоке мы с колхозом договорились. Хлеб у вас пекут через день. Нас это устраивает. Жаль, с мясом и овощами не получается.

– Нет мяса. Овощей тоже нет. Моя жена выращивает огурцы-помидоры в теплице, но сами понимаете, только для семьи хватает. А в основном народ картошкой ограничивается. Не знают колхозники этих изысков, клубника-виктория и прочее. Огурцы в магазин завезут, так очереди выстраиваются, до ругани дело доходит, до мордобоя. Вы уж сами с овощами как-то решайте.

– А все-таки это странно, – произнес Виктор Михайлович, рассматривая в сумерках далекий периметр, не формулируя пока, в чем именно виделась ему странность здешнего пенитенциарного заведения.

– Я бы даже сказал, стыдно, – откликнулся Николай Николаевич, продолжая свою тему. – Ладно, традиция огородничества утрачена, так ведь супруга моя окончила сельхозакадемию в Москве, могла бы обучить всех в округе ухаживать за тепличными растениями. Не хотят. Не интересуются. Выращивают одну картошку и давятся в очереди за огурцами. Да-вят-ся за огурцами…

Разговор состоялся накануне заезда студентов. Прикидочное знакомство, так сказать. Потом-то Николай Николаевич оттаял душой, перестал обижаться и рассказал чужакам про большой затопленный храм – сетовал, что фотоснимков не осталось, – и про явление Богородицы. Не в тот же день и не враз про все, а понемногу, будто нитку из клубочка, разматывая сюжет и сберегая интригу.

…Поверх задернутых шторок в глаза Александрову ударило низкое солнце, вернуло его, утонувшего в воспоминаниях, обратно в вагон.

– А жара стояла в то лето умопомрачительная. Торфяники горели, – сказал он, разминая плечи. Ванченко и Наталья Петровна посмотрели на него с интересом. – С того берега наносило дымом…

– Ты про семьдесят второй? – Владимир Иванович отложил блокнот, ожидая услышать продолжение.

– Тринадцатого июля их привезли.

– Ты про первый этап говоришь? Думаешь, сам видел что-то? – Ванченко разволновался. Перекличка эпох обещала стать основой для хорошего очерка.

–…Мы же там копали ровно в те дни. Напротив шестого лагеря все лето стояли. И ничего не заметили! Нет, я знал, конечно, про колонию в поселке на том берегу, но как-то до сих пор не сопоставил. Когда ты рисовал мне этот треугольник, я подумал, что место у шестой зоны какое-то знакомое. А даты сопоставил – и точно! Я мог быть свидетелем прибытия первого этапа! Ничего не видел, пропустил событие. Историк! И никто из наших тогда ничего не заметил. Мы еще три года копали там. Каждое лето. В ту сторону и не смотрели.

– Зоны – обычное дело в наших местах. Мало ли какой автозак куда едет. Людям дела нет. Доставить такое количество заключенных одновременно не так уж сложно в нашей местности. – Ванченко не скрывал разочарования.

– А ведь юбилей нынче, двадцатилетие. Дата!

– Серьезная дата, – согласился журналист, профессионально оценивая информационный повод. – Как отмечать будем?

Наталья Петровна, поглощенная изучением журнала «Огонек», не подавала виду, заинтересовал ее разговор или пропустила их речи мимо ушей, отягощенных золотыми серьгами. Лишь по тому, как подобралась дама, собеседники поняли: слушает. И многозначительно переглянулись. Разговор крутился вокруг источников финансирования. Музей в далекой перспективе, а выставку тематическую по истории политлагерей могли бы успеть собрать.

– В университете или в библиотеке областной поставить такую вполне уместно…

– Да собрать бывших сидельцев, – предложил Ванченко. – Кого удастся найти. Двадцатилетие первого этапа политзэка в Темском треугольнике – достойный повод собраться.

Александров согласился. Решили, «Мемориал» выступит как организационная структура. Где взять деньги на проезд и проживание гостей? Нельзя ли частично использовать то, что обещано на музей?

Приехали в Темь, так и не договорившись, с чего начать подготовку к событию. Уже замелькали в окнах металлические конструкции моста через Таму. Наталья Петровна, толкая модную сумку на колесиках в сторону тамбура, огорошила друзей сообщением:

– Вот вы «Мемориал», а я, между прочим, всю юность и детство носила звание «дочь врага народа».

Попутчики на это ничего не сказали. А что тут скажешь, если «дочь врага народа» – теперь не клеймо, а звание?

Глава пятая.Господа бывшие прибыли

Тома остановила машину у въезда на привокзальную площадь. Пока Юрик, стеная и чертыхаясь, вытащил с заднего сиденья разборную байдарку, сложенную в один тюк, она достала из багажника сумку с его вещами. Взвалив на плечи груз, Юрик какое-то время покачался, поймал баланс и распрямил колени. В его протянутую руку Тома вложила сумку. Юрик снова поймал баланс и, не оборачиваясь, вытянул губы для поцелуя. Тома зашла спереди и чмокнула его трижды:

– Ну, пошел!

– Пошел, – отозвался Юрик.

Супруги расставались на неделю. Юрик устроился инструктором в фирму к одному «другану». Тот вышел на рынок с уникальной, по его словам, услугой – организация туристических сплавов по малым рекам. Сначала для своих, но с прицелом на интуриста.

– Обкатаем в этом сезоне, а там попрет, и будем с валютой, – обещал Юрик.

Тома в интуриста верила и не верила. Далеко сюда ехать иностранцу. С другой стороны, почему бы и нет, все ж как-никак «терра инкогнита». Бывшая советская «терра». На Амазонку же ездят. И в Африку ездят. А тут у нас хоть безопасно, крокодилов нет, и анаконд нет, и носорогов. Одна мошка. Кусачая, но ведь не малярийная. Потеплее оденутся и приедут.

Бизнес требовал стартовых инвестиций. Пришлось купить у того же организатора подержанную байдарку и продукты на группу.

– Расходы окупятся по итогам первого же тура, Серый обещал, – делился Юрик планами неизвестного Томе «другана».

«Обещать – не значит жениться», – подумала Тома, но промолчала. Особенно выразительно промолчала она, когда Юрик проговорился, что продукты «по оптовым ценам, очень выгодно» продал ему тот же человек. Отговаривать мужа от очередной авантюры она даже не пыталась: пусть хоть что-нибудь делает. Мама ворчала: «Дешевле обошлось бы, когда б на диване лежал». Мама, к сожалению, все чаще оказывалась права. Тамара уж и позабыла, как нравился ей красавчик Юрик пять лет назад. Всем он тогда нравился. Мама говорила: «Не удержишь – с руками девки оторвут». Вот и вцепилась, и держится. Теперь уж он сам за нее держится – не отгонишь.

Тома стояла, опершись о дверцу «восьмерки», взглядом провожая свое «горе луковое». К тридцати годам плечи ее округлились, да если бы только плечи, а то ведь и животик отрос, и щиколотки отекают, шпильки не наденешь. Густая челка совсем не шла к ее лицу, зрительно делала скулы шире, а нос крупнее. Косу она укладывала теперь на затылке узлом. Одноклассники, встречаясь, врали, будто она не изменилась. Только Таня, всплывшая из небытия подруга детства, оглядев Тому критически, прямо сказала: «С этим что-то надо делать, пока не поздно». Тома всегда соглашалась с Таней, но на этот раз засомневалась. Неужели не поздно? А что делать-то? Посмотрела мельком в зеркало, подмигнула себе: «Ладно, и так сойдет!».

У пригородных касс Юрик остановился, повернулся весь и помахал жене, опасно кренясь на один бок. По громкой как раз объявляли что-то несуразное. Текст начинался словами: «Господа бывшие политзаключенные…». Дальше речь шла про автобус. Тому больше занимала устойчивость перегруженного Юрика. Опять пошел. Нормально пошел.

«Наверное, послышалось», – подумала Тома про объявление, уселась за руль и аккуратно вывернула с парковки.

Она не первый год водила машину. Папа купил «восьмерку» себе, но после перенесенного инфаркта передал управление дочери. С условием, чтобы по первому требованию – экипаж к подъезду. Требования возникали нечасто. Тома настолько освоилась за рулем, что порой таксовала. Теперь, когда заводские службы – конструкторов и метрологов – отправили на месяц без содержания, устроилась по Таниной рекомендации водителем в телекомпанию БиНоРеС. Занятость плотная, смена ненормированная, зато платят раз в неделю, и подмениться при случае не проблема – не в заводском периметре за проходной с военизированной охраной. Отпросилась вот, Юрика доставила к электричке.

Над привокзальной площадью опять прозвучало странное объявление. Смешно как звучит: «Господа бывшие политзаключенные…». Совсем еще недавно «бывшими» в кино и книгах называли дворян, оставшихся в России после семнадцатого года. Послышалось, наверное. «Не бродят же по нашей станции эти новые бывшие», – весело подумала Тома и сосредоточилась на дорожной обстановке.

А ведь не послышалось. В понедельник 13 июля 1992 года над перронами железнодорожного вокзала «Темь – Главная» звонкий женский голос объявлял:

– Господа бывшие политзаключенные! – Между словом «бывшие» и «политзаключенные» диктор спотыкалась и сразу начинала читать текст снова, теперь уже без запинки. – На привокзальной площади вас ожидает автобус «Икарус»…

Двадцать лет назад по станции Темь-сортировочная не замеченный никем проследовал на север поезд, в прицепных вагонах которого из Мордовии везли первый этап заключенных темских политлагерей. Девушке-диктору – кажется, звали ее Леной, – об этом рассказал журналист Владимир Иванович Ванченко. Он согласовывал текст объявления и время, когда его следовало читать. Заранее было известно, в каких поездах на Темь – Главную прибудут пассажиры, которым адресовано сообщение. Ванченко сознательно заказал лишние повторы. Он опубликовал уже не одну статью о репрессиях, сталинских гулаговских и поздних, брежневских, но понимал, как этого мало. Журналист не рассчитывал на толпы темчан, осыпающих гостей цветами. Не космонавтов встречали. И все же очнувшийся от спячки город обязан был узнать о проведении мемориальной акции, и не только из газет. Хотелось, чтобы говорили об этом в троллейбусах, в булочных и парикмахерских.

Ванченко ходил по перрону и наблюдал, как реагируют люди на обращение «Господа бывшие…». Провоцировал незнакомцев на разговор об услышанном, прикидывался неосведомленным. Словом, собирал материал для будущей публикации.

Вокзальный народ реагировал слабо. Один дедок заозирался:

– Так что ж это они тут? Где тут они ходят?

– Где-то тут, – важно ответил Ванченко, ожидая новых вопросов. А деда и след простыл.

Девушка Лена-диктор кое-что по теме знала: у нее деверь сидел за убийство в таежной зоне на одном из северных притоков Тамы. Нормальный уголовник. Политзаключенные – в ее представлении о мироустройстве – остались где-то в царской России. Она даже не представляла, как они могли бы выглядеть, эти «господа бывшие».

Местные жители порой наблюдали на станции погрузку-выгрузку тюремных этапов. Не нарочно, а так вдруг совпадало: бежишь в сумерках на электричку, стоящую на каком-нибудь дальнем пути, и вдруг увидишь. Это случалось, потому что заключенных через Темь возили много. А выглядело так. Вооруженные краснопогонники, служащие внутренних войск, оцепляют перрон. Перрон в Теми старого образца. Спущенный вагонный трап заканчивается высоко над землей, с багажом кое-как залезешь-вылезешь. А когда этап, то на асфальт под лай собак из вагонов один за другим вываливаются зэки, держа руки на затылке. Они на полусогнутых перебегают в пятно сидящих на корточках одинаковых людей в черных шапках. Добежал – присел. Из вагона пошел следующий. Смотреть на это долго нельзя. «Проходите, проходите», – торопит зевак конвойный. Да хоть бы и не торопил, невозможно долго вынести это зрелище. И глаз не оторвать, и позабыть трудно, будто приоткрылась картина ада и выжгла клеймо на твоем беззащитном, не готовом к горькому знанию сердце.

– Двадцать лет назад этап из Мордовии везли как нелюдей, – рассказывал Бениамин Аркадьевич Цвингер водителю автобуса, ожидавшего почетных пассажиров на привокзальной площади. – Набили в вагоны, как сельдей в бочку. Вагоны перецепляли от состава к составу по ночам. Днем набитые людьми железные ящики – там же окна нельзя было открыть – отстаивались на запасных путях. Везли долго, по жаре, в духоте.

– А сейчас? – спросил водитель.

– Сейчас они в купейных вагонах едут, по собственному желанию, – ответил Бениамин Аркадьевич. И задумался, о том ли спрашивал собеседник. Ну, как ответил, так и ответил. Политзаключенных сейчас нет, а до уголовников нам дела нет.

Цвингеру оставалось немного до пятидесяти, но чувствовал он себя на тридцать пять, и если не всматриваться, так и выглядел. Седины совсем немного, лысины нет и не предвидится. Стройный, в джинсах и клетчатой рубашке, в темных очках, сидел он возле водителя на отдельном креслице, крутил в руках микрофон, предназначенный для гида, и, задрав голову, рассматривал себя в зеркале, прикрепленном у самого потолка, выше бечевки с вымпелами городов, спортивных команд, клубов и предприятий. В зеркале и без того небольшой Бениамин Аркадьевич отражался карликом с крупной головой и узенькими плечиками. Искажение его не огорчало, а смешило. Ему нравилось подвижное сиденье и главное – наличие микрофона.

Цвингер, один из трех сопредседателей темского «Мемориала», в организацию встречи бывших политзэков впрягся последним, но волок на себе всю логистическую работу, вплоть до выдачи талонов на горючее для автобусов и дополнительных одеял в профилактории, куда предстояло поселить гостей. О дополнительных одеялах он бы сам не подумал – подсказал Михаил Крайнов. Сказал, любому зэку приятно получить дополнительное одеяло, портянки, рукавицы рабочие в заначку. Ему, когда срок отбывал, одеяло даже снилось.

Михаил Филиппович Крайнов, частный предприниматель, по налоговой градации «ЧП», внезапно материализовался на орбите общественной организации «Мемориал» во время подготовки к двадцатилетию первого этапа. Единственный местный житель, отсидевший в Темском треугольнике. Уникальный человек, а с точки зрения Цвингера, персонаж неудобоваримый. Склонность все классифицировать и упорядочивать не позволяла Бениамину Аркадьевичу принять Крайнова таким, как есть, а повлиять на него, откорректировать не хватало духу. Тот вечно нарушал повестку совещаний, затягивал процесс принятия решений и уводил любое обсуждение в сторону от разумного русла.

Крайнова привлекли статьи Владимира Ванченко в «Новостях Теми». Он и пришел сначала в редакцию, а потом уж в «Мемориал». Отказался от членства, пообещал «пока присмотреться», но присматривался как-то ехидно, задавал неудобные вопросы и перетягивал на себя внимание. Обладал бешеной харизмой рассказчика каких-то невнятных историй, которые совершенно завораживали слушателей. Как-то после собрания вокруг него собралось человек пятнадцать, от студентов до ветеранов. Бениамин Аркадьевич, испытывая приступ ревности, остался послушать. И что? История про футбольный мяч, который нашелся. Потом потерялся. И слушать нечего, а эти в рот ему смотрят, вопросы задают. В приступе вдохновения Крайнов пускал в ход жесты и мимику, интонировал, озвучивая диалоги. Его спонтанные выступления почти не поддавались переложению в текстовую форму, во всяком случае, попытка взять у Крайнова интервью привела Владимира Ванченко к провалу. Не то чтоб уж совсем ничего не вышло, а вышло тускло и вяло, если сравнить с первоисточником. Два месяца сотрудничества показали: если что Крайнову в голову втемяшится, тот не отступится. Так пусть будет одеяло дополнительное каждому гостю.

Цвингер еще раз прошелся по списку текущих дел и жирнее прорисовал галочку напротив соответствующего пункта.

– И каково это? Возвращаться… – Водитель автобуса хмыкнул, покрутил головой.

Он-то уж точно не согласился бы на экскурсию в здешние места, как говорится, «не столь отдаленные». Не сидел и не хотел накликать. Просто выпало ему тут родиться. Жить в Теми нормально, а сидеть… Он опять, отрицая нежелательный расклад судьбы, хмыкнул. И вслух подвел черту:

– Сидеть хоть где плохо.

– Не знаю, – Цвингер задумался. – Не могу представить себя в подобной ситуации. Ну вот как? Вернуться свободным! Времени прошло всего ничего. Раны душевные свежи. Не знаю…

– Они же не все приедут, только некоторые?

– Кого удалось найти, всех приглашали. Питерский «Мемориал» помог с адресами.

– А что милиция? У них разве нет адресов, списков?

Бениамин Аркадьевич энергично замотал головой, фыркнул и развернулся на креслице лицом к водителю:

– У них не те списки. Народу через Темский треугольник прошло порядка тысячи, даже больше. Возможно, годы уйдут на изучение материалов о темских сидельцах, о героях и жертвах. Главное сейчас – не дать запутать всю эту историю, не уравнять всех подряд. Тогда ведь по-хитрому поступали: сажали за политику по уголовным статьям. Даже со сталинскими репрессиями не просто оказалось. Вроде бы, пятьдесят восьмая статья, все понятно. Взялись реабилитировать, а там глядь – столько начальников НКВД в пострадавших числятся! Сначала сами над людьми измывались, пытали, на расстрел отправляли, на каторгу, а потом их свои же долбали, по той же программе. Мясорубка в рядах сталинских опричников та еще была. Народ эти сволочи губили тысячами, а своих – сотнями. И что теперь? Ежова реабилитировать? Разумеется, он не был японским шпионом. Но как же его реабилитировать? Юриспруденция вступает в противоречие с этикой. Так и тут: нельзя всех чохом записать героями. В том же шестом лагере отбывали вместе с диссидентами военные преступники. Досиживали полицаи, старосты, предатели, палачи. Надо отделять одно от другого.

– Я так понимаю, эти, которых встречаем, не из ГУЛАГа?

– Нет, это уже брежневский… – Цвингер замялся, подбирая слово, – призыв. КГБ работало, а не НКВД. Сидельцы тут были другого склада. Не баран чихнул, идейные. Лучшие люди эпохи, можно сказать.

– Вон как! – Водитель достал из кармана расческу, поправил пробор. Движение почти машинальное, а Бениамин Аркадьевич подметил: уважает, хочет перед пассажирами достойно выглядеть. Реакция водителя ему понравилась.

Водитель подул в расческу, засунул ее в футлярчик, футлярчик опустил в нагрудный карман и спросил:

– Как же так вышло, в наших краях лучшие люди эпохи срок мотали, а мы тут ни сном ни духом? Я в семидесятом демобилизовался, в семьдесят первом женился. Анекдоты травили, власть ругали потихоньку на кухнях под чай с водочкой, а куда ссылают, понятия не имели. Думали, в Магадан или на какие-то рудники. Вот тебе и Магадан! Всё у нас под носом было. Ха-ха! Не зря секретный город. Говорили, будто из-за ракетного топлива, из-за космоса. И нả тебе, вон какие секреты открылись!

Бениамин Аркадьевич сидел молча, соображал, то ли считать вопрос риторическим, то ли на самом деле ответа требует. Он и сам, будучи много лет лектором системы политического просвещения, ничего не знал про здешние лагеря, про некий тайный «треугольник». Болтали что-то такое «голоса», так он не верил пересказчикам, и сам не слушал ночное радио, и другим не советовал. А ведь «голоса» откуда-то узнали именно тогда, летом 1972 года, сразу после первого секретного этапа.

Глава шестая. Повод пролить свет на происхождение Теми

В 1972 году город Темь готовился к главному событию в своей сравнительно небогатой истории – празднованию собственного юбилея. Никогда прежде возраст Теми не имел практического значения, и считать бы года никто не стал. Но в Кремле решили подбодрить обитателей далекого края государственной наградой, подогреть притухший трудовой энтузиазм. Орден выпал по разнарядке не самый лучший, всего лишь Трудового Красного Знамени. Боевых заслуг за Темью не числилось, а на орден Ленина отцы города, видно, не наслужили. Процедуру награждения кремлевские старцы, сообразно своему складу мышления, приурочили к юбилею. Так в указах всегда писали: «За выдающиеся заслуги и в связи с юбилеем».

Назначить дату празднования могли на любой день по партийно-хозяйственному графику. Но, следуя какой-то бюрократической прихоти, Кремль запросил информацию из местного обкома про точное число лет, прошедших с момента основания города. Зачем? Вопросов снизу вверх не задают. Местное руководство озадачилось выяснением деталей, не предполагая, какая муть времен поднимется попутно, и сколь кровавой окажется битва умов вокруг простого, казалось бы, вопроса: сколько лет Теми. Письменные источники на этот счет имелись, причем вполне достоверные, и сама история города не произрастала из археологических глубин, лежала на поверхности, присыпанная пылью двух-трех веков. Но мобилизованные обкомом краеведы никак не могли договориться, двух или трех.

Краеведов привлекли к поиску решения, потому что классический научный подход не годился. Историки считают возраст от первого упоминания в письменных источниках. В главном областном архиве нашелся указ, подписанный императрицей всея Руси. В нем говорилось о необходимости нарочно выстроить и обустроить на берегу реки Тамы город для размещения в нем наместничества с тюрьмой, с пристанью, торговым домом и присутственным местом, а назвать его Темь. Дело даже не в том, что первое упоминание опережало основание самого города. И не в том, что начинался город с тюрьмы: обстоятельство неприятное, но допустимое. Метод в принципе не годился, потому что со времени подписания указа минуло сто девяносто два года. Не кругло, не юбилейно, ни то ни се. Соврать бы про двести лет, а вдруг проверят?

Чтобы как-то исправить дату, стали считать по-другому. Скакать от Петербурга до Тамы на перекладных даже по хорошему тракту месяца полтора-два. Тракт был плох, к тому же зима. В указе значилось какое-то ноября. Пока довезли, прочитали, поняли, народу нагнали, стали строить – прошло года полтора-два. Минусуем – получается сто девяносто лет от предполагаемой закладки первого камня. Недоюбилей, да еще и не подтвержденный документами, не подогнать под орден. Требовалось, если по-хорошему-то, либо двести пятьдесят, либо триста. Обком поставил задачу возраст наскрести, хоть по сусекам метите.

Изобретательные краеведы решили исходить из соображения, будто императорские курьеры везли указ не на пустое место, а в некое поселение. Действительно, кое-что стояло уже тут где-то на берегу и было обозначено как завод Лягошихинский. Нашлись документальные свидетельства – точнее, одно, сразу вошедшее в деловой обиход как «Письмо Щёва». Щёв нашел медную руду и сообщил царю, будто бы тут месторождение и надо ставить медеплавильный завод. Взяв за основу письмо, группа энтузиастов разрабатывала эту версию. К несчастью, Лягошихинский заводик, вокруг которого налепились кое-как три-четыре короткие улочки, быстро захирел, не окупив расходов на строительство. Ко времени указа царицы об основании на реке Таме города Темь это место уже лет сорок пребывало в запустении. Версия, тем не менее, нравилась руководству. Верных двести пятьдесят лет насчитывалось, если брать от «Письма Щёва».

Другие доброхоты обещали натянуть триста лет, и натягивали, утверждая, будто и щёвское письмо писано не на пустом месте, а имелся уже крепкий корень: некий Митюха Брюхан с сыновьями задолго до того завода стоял на берегу починком из пяти или шести изб. Учитывая продолжительность жизни в тот период, брачный возраст мужчин и сроки строительства бревенчатых домов, получилось бы накинуть как раз еще лет пятьдесят. Расчет, весьма приблизительный, опирался на церковные книги. Церковь в СССР была отделена от государства. Ссылаться на попов при награждении советским орденом партийное руководство не пожелало.

– Ерунда какая-то! – сердился первый секретарь обкома на совещании по подготовке к празднованию юбилея. – Ставите нас перед выбором между попами и царями. Трясете тут писулькой императрицы-блудницы, поповскими грамотами в нос мне тычете. Кто такой этот Брюхан? Мироед-единоличник какой-то? Не годится. Да и с заводом, оказывается, конфуз вышел. Ну как так-то, а?! Как мне после этого вам доверять ответственное партийное задание?

Обком в итоге склонился к заводской версии, выбрав подходящую классовую трактовку. Рабочие ХХ века якобы протянули руку металлургам века XVIII, которые тут страдали, дожидаясь светлых дней. Юбилей совместили с Октябрьской демонстрацией седьмого ноября. Щёва официально объявили основателем города Темь. Общественность Теми получила опыт дискуссии, такой острой, что один участник ее от огорчения умер. Он считал приоритетным документ, подписанный императрицей. Его оппонент, апологет щёвского письма, исчерпав все аргументы, написал донос в КГБ. Беседу в компетентных органах приверженец царского документа не пережил.

Обкомовский волюнтаризм не вызвал никакой реакции в научной среде. Историки знали: к моменту основания Теми жители слободки в устье Лягошихи пробавлялись охотой и грабежами. Покушались на добро с караванов, везущих вниз по Таме железо, медь, а то и отчеканенное серебро. Когда фартило, когда не очень – потому и возникла потребность в тюрьме, упомянутой в императорском указе. Сказки о Митюхе Брюхане вовсе не имели отношения ни к заводу, ни к городу. Упомянутый в церковных метриках мужик с сыновьями жил на противоположном берегу реки Тамы задолго до приезда в эти места инженера Щёва, а при нем уже и не жил вовсе, но чрезвычайно плодовитые Митюхины потомки размножились и разнесли по всей округе фамилию Брюхановы, сделав ее региональной особенностью. В Теми даже первый секретарь обкома носил эту фамилию. С краеведами историки не ссорились. Понимали: бьются спорщики не за истину, а за престиж и доминирование. Да и чего спорить, если под праздничную шумиху в город вполне могли завезти колбасу, а то и мясо в Центральном гастрономе выкинуть. Все продуктовое и промтоварное не продавали, а «выкидывали», как на драку собакам. Успеешь – схватил, купил, унес, съел, или там надеваешь на себя нарядное по праздникам. Никому в голову не приходило, что вручением ордена высшее руководство намеревалось подсластить пилюлю: со следующего за юбилейным года Темь переводили на пониженную категорию снабжения продовольствием. Ну кто ж знал! А если бы и знал, так что с того? Не отказываться же от награды.

Шумиха с орденом, возможно, имела еще и другую цель. Отвлекала внимание от тайной операции. Министерство внутренних дел СССР переместило политзаключенных из мордовских лагерей в новую специализированную зону, обустроенную на берегу одного из притоков Тамы.

Связь между орденом, понижением категории снабжения Темской области и перемещением политзаключенных никем не подтверждается и считается простым совпадением.

В исправительно-трудовых колониях Темской области в день вручения ордена и празднования годовщины Великой Октябрьской революции заключенным выдали двойную порцию сахара. Политическим тоже выдали, хоть они и против советской власти. Лейтенант внутренних войск Терентьев, обеспечивающий координацию сотрудников шестого и пятого лагерей с областным Управлением КГБ, поставил перед руководством вопрос о недопустимости выдачи дополнительного сахара лицам, осужденным по политическим статьям, ни к 7 Ноября, ни к другим государственным праздникам. Предложение не прошло, служебное рвение лейтенанта, однако ж, заметили где надо.

Терентьев смотрел репортаж о праздновании по телевизору. Фанерный муляж государственной награды стоял в том месте, где колонны демонстрантов, миновав трибуну, выходили с площади Революции на проспект, чтобы потом, растекаясь по переулкам, отправиться домой или в гости – к салатам с пельменями и водочкой. Орден, как волнорез, рассекал людскую массу надвое. «Поцарапают, разломают, испохабят предмет гордости!» – тревожился лейтенант, вглядываясь в экран. Терентьев имел ясное представление о природе человеческой подлости и, хотя беспокойство его в части порчи муляжа не оправдалось, в целом остался зрелищем доволен.

Чистый восторг от происходящего испытывала Тома Меркушева, в праздничной колонне проходившая по пощади Революции вместе с папой. Она надеялась попасть в объектив телевизионной камеры. В свои десять лет Тома доросла уже до папиного плеча. Камера вполне могла выхватить из толпы такую замечательную девочку. Варежки на резинке торчали из коротковатых рукавов прошлогоднего пальто. Промокшие в фетровых сапогах ноги и сбившийся на сторону шарф грозили ангиной, а она широко шагала в шеренге трудового коллектива моторного завода, заходилась в крике «Ура!» и размахивала букетом из флажков, выданных папиным профсоюзом. Привязанные к флажкам шарики по пути от проходной предприятия до площади изрядно потрепались, но их вид никак не сказывался на общем приподнятом настроении. «Да здравствует руководящая и направляющая…», – неслось из динамиков. Площадь взрывалась беспорядочным долгим «Ура!», заглушая текст, и после слышалось только обрывочное: «…Советского Союза!».

Прошлой весной Тома торжественно вступила в пионеры. В пионеры всегда вступали торжественно, особенно в этом году, в юбилейном. Пионерии – пятьдесят. Подумать только! Она выучила наизусть клятву: «Перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…». Она долго репетировала, чтобы ни в коем случае не сбиться, в правильном порядке дать все обещания. К вступлению в пионеры готовился весь класс. Классная руководительница вызывала учащихся читать торжественное обещание у доски, оценку ставила в журнал. Тома прочитала текст на пятерку с минусом.

– Оттарабанила без выражения, – объяснила учительница минус. – Ты только представь, как Ленин в свой день рождения слушает твою клятву: «…Торжественно клянусь горячо любить свою Родину…». Представь, у тебя дух захватит. Когда дух захватывает, человек делает паузы, испытывает чувства, а не тарабанит, как попка-дурак.

Произнося «чувства», учительница прикладывала к животу ладонь.

– И не забывайте, что вы вступаете в год пятидесятилетия пионерской организации, – простонала учительница. – У вас особые обстоятельства. Уросов, к доске. Садись, Меркушева. Уросов, давай с выражением.

Правильное выражение Тома вырабатывала несколько дней. Вместе с выражением приходили чувства, какие положено испытывать пионеру, будущему комсомольцу, в момент обретения красного галстука, и тем более, когда сам Ленин в свой день рождения, да в год пятидесятилетия… Она прикладывала к животу ладонь, чтобы ощутить наполнение себя чувством.

По всей стране дети одновременно вступали и клялись жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия. Ленин, лежа в мавзолее на Красной площади, слышал каждого и представлялся Томе чем-то вроде Деда Мороза, который тоже успевал ко всем одновременно в ограниченный отрезок времени. Ленин казался реальнее сказочного деда хотя бы потому, что умер и лежит в известном всем месте.

К десяти годам любая девочка уже знала о магическом значении всяческих дат. Спальный микрорайон, в котором поселились Меркушевы, назывался Юбилейным, в каждом городе страны имелся такой микрорайон, посвященный пятидесятилетию Великой Октябрьской социалистической революции. В копилке у Томы лежали подаренные дедушкой и бабушкой рубли, выпущенные в год столетия Ленина. Школа, в которой Тома училась, носила имя Юрия Гагарина, потому что сдана в эксплуатацию в год десятилетия полета первого человека в космос. И наконец, ей самой выпала высокая честь вступить в пионеры в непростое время, в год пятидесятилетия Пионерии. Читая дома перед открытым шифоньером – на внутренней стороне дверцы в рост человека зеркало – пионерскую клятву, Тома ощущала, как накатывает на нее осознание важности происходящего. Брови под густой русой челкой приподнимались, над переносицей собирались морщинки, ноздри, и без того крупные, расширялись, чтобы втянуть воздух, а губы, наоборот, будто скатывались внутрь, плотно закрывая довольно большой рот. Доведя себя до исступления, Тома, наконец, выдыхала. Оставалась, правда, некоторая незавершенность в ощущениях, что, впрочем, не помешало ей в тот самый торжественный день прийти домой в расстегнутом пальто с трепещущим на ветру красным галстуком. Все девочки в ее классе так сделали, изображая гордость от высокой чести стать пионеркой. Когда в октябрята принимали, тоже все должны были испытать какое-то общее чувство причастности. У большинства получалось, а неудачники скрывали свою несостоятельность за тщательным исполнением ритуала. Осознанное стремление быть КАК ВСЕ крепло в каждом по мере взросления, благодаря регулярным практическим занятиям.

Бороться за дело партии Тома не стала – случай не представился, законы пионеров кое-как выполняла, зато горячо любила Родину. И, по большому счету, этого было достаточно. Взаимностью Родина отвечала скупо, без ласки. Так ведь Родина – мать, а мать, как известно, не выбирают.

Глава седьмая. За что темчане любили свою Родину

До перестройки в провинциальном городе Темь не останавливались поезда международного сообщения. Тут и сообщения-то, по большому счету, не было. Пекинский экспресс-фантом проскальзывал с опущенными шторами по самым дальним путям железнодорожного узла. Два раза в неделю проходил туда-обратно скорый в Улан-Удэ, тоже ночью. Местные считали его монгольским поездом. При ближайшем рассмотрении оказалось, Улан-Удэ – город тоже вполне советский, а столица Монголии – Улан-Батор, и туда ходил другой поезд, как раз попеременно с пекинским. Впрочем, темчане в сторону Востока никогда особо-то и не смотрели. Они ориентировались на Запад. Предпочтение вполне объяснимое. На юго-западе все-таки Черноморское побережье с Кавказским хребтом и минеральными водами, чуть дальше – Крым. Трое суток в плацкарте – и вот она, благодать!

Зарабатывали темчане хорошо. Раз в два-три года вполне могли поехать к морю, если нет нужды потратиться на мебель или холодильник: очередь подошла. Мебель в семью покупали раз в жизни, холодильника хватало на два поколения, а море всегда имелось в виду Черное, хотя некоторые, немногие, ездили к Балтийскому. Вернувшись с Балтийского, рассказывали: вода там холодная, и чертовски обидно, как местные плохо к нашим относятся. Хвастались обновами. Все прибалтийское ценилось выше польского и добывалось легче немецкого. Прибалтийская электроника вообще была вне конкуренции, по ней редкие отвязные темчане поздним вечером ловили в радиоэфире «голоса», ужасаясь собственной дерзости. Порядочные горожане спать ложились рано, потому что утром вставать на работу.

Слом режима произошел, когда в телевизоре появилась передача «До и после полуночи» с ведущим Владимиром Молчановым. Досидеть перед экраном «до» считалось круто, а «после», отделенное от первой части новостным блоком, так и осталось для подавляющего большинства зрительской аудитории непознанным.

Культурный максимум темчанина – посещение Ленинграда. Про Ленинград ничего не рассказывали, потому что про Ленинград «слов нет», а только показывали по возвращении фотографии себя на фоне разных мест: «это я в Петергофе, в Летнем саду, на Марсовом поле, у Казанского собора, возле Эрмитажа и т. д.». В Ленинград ездили по путевкам туристического агентства «Спутник», жили в гостиницах на узких койках по три-четыре человека в комнате и оставались очень довольны, потому что душ и туалет прямо тут, на этаже. Обязательно сетовали на плохую питерскую погоду. С легким сердцем признавались, как повезло: хорошую в Питере захватили погоду. Невдомек было темчанину, что, по сравнению с Темью, в Питере курорт.

Москву недолюбливали. В Москву гоняли в командировку и на отгулы – за покупками, если, например, скоро свадьба, юбилей или еще какое крупное событие, и надо колбасы на стол порезать. А что? До Москвы рукой подать, немногим больше суток. Снимаешь ячейку в камере хранения на вокзале и забиваешь ее методично под завязку. Дотащить сумки до вагона – пуп сорвешь, а дома с поезда родственники встретят. Одним словом, хорошее, удобное место для жизни город Темь и вся Темская область. Расположение удачное – далеко от любых государственных границ. Откуда бы ни напал враг, – думали темчане, – до нас не дойдет, а если и дойдет, так уж через Таму-то никак не переправится. Мосты взорвем, а не дадимся.

Тема врага фонила в подсознании каждого, искажая любой полезный сигнал, адресованный сознанию. В городской черте на всем протяжении реки Тамы стояли заводы, склады, гремели-выли-грохотали испытательные полигоны и какие-то особые, вынесенные за пределы основной территории цеха, иногда подземные. Периодически возникали и пулей застревали в головах темчан слухи о погибшей смене в одном из подземных цехов. Слух возникал примерно раз в пять лет. Непонятно, один и тот же слух циркулировал по большому кругу или погибала каждый раз новая смена. Шепотком пронесется дурная весть и – тишина. Официальных источников информации не было, да и кто бы стал к ним обращаться? Компетентные органы сразу насторожатся: мол, с какой целью интересуетесь? Уж на этот вопрос организм темчанина отзывался безотказно мурашками по коже и судорогой мозга. Наша цель – коммунизм, раньше думай о Родине, лишь бы не было войны – мантры эти сопровождали каждого, живущего в этих местах, от пеленок до могилы.

Город вопросов не задавал. Город молча работал на оборону. Молча, потому что давал подписку о неразглашении. Объем информации, не подлежащей разглашению, сам по себе представлял государственную тайну более высокого уровня, нежели тайна, доступная работнику оборонного завода в силу его производственной деятельности.

Никто не знал точно, о чем нельзя друг другу говорить, поэтому, выпивая на семейных праздниках, много пели. Выпьют, поедят, еще выпьют – и как запоют! Случался мордобой. Дерущихся растаскивали и впредь старались в одну компанию вместе не приглашать.

Мужчины в ожидании еды успевали переговорить о футболе и способах продолбить бетон, чтобы повесить полочку. Муж ценен умением вбить гвоздь. Гвоздь в стену не вбить без дюбеля. Но дюбель без дрели в бетон не засунешь, к дрели нужно победитовое сверло, а сверло хрен достанешь. Доставали, конечно. Выносили с завода, не считая за кражу. А где еще взять?

Женщины суетились между кухней и большой комнатой, накрывали стол. Крошили салаты, делились навыками добывать продукты. Рассказывали, в каком гастрономе очереди идут быстрее. Разумеется, в Центральном. Передавали друг другу сведения о том, во сколько надо приезжать к магазину с издевательской вывеской «Мясо-рыба», чтобы в очереди за плоскими бледными котлетами оказаться в первой сотне. В первую сотню попасть – принципиальное условие.

– Потому что магазин открывается в восемь, а в девять я уже на работе, – растолковывала подругам хозяйка дома Катерина, невысокая полненькая шатенка с модной стрижкой «сэссун» и позитивным взглядом на жизнь. Она работала недалеко от заветного магазина – на главпочтамте, инженером в отделе НОТ, научной организации труда.

– Повезло Кате – на работу к девяти ходит! А если на заводе смена в семь-двадцать, дак никаких тебе котлет, – вздыхала ее сестра Лизавета, гладко причесанная натуральная блондинка, не имеющая, между прочим, никакого отношения ни к какому заводу, а по причине работы в типографии много читающая и потому настроенная критически. Котлеты она там же покупала, где Катя, вполне успешно, потому что типография к «Мясо-рыбе» даже ближе, чем к почтамту.

– А если я во вторую смену, например, – прикидывала шансы Нина, вытирая слезящиеся от репчатого лука глаза. Она не красилась, поэтому ей всегда поручали резать лук.

– До десяти котлеты все распроданы, и вставать дальше двухсотого номера бесполезно, – поучала Катерина.

– А я однажды сто шестая стояла, и мне хватило! – со своей особенной правдой вперлась в размеренную беседу Людмила. – Все зависит от завоза. Если много привезут, всем хватает.

Молодая, худая, высокая – за глаза ее тут называли дылдой – встала в проеме кухонной двери, подбоченилась. Она всегда норовила привлечь к себе внимание чем-то необыкновенным: то бантик на платье пришьет, то вот котлет ей досталось. Еще и морковку грызет, да так вызывающе, будто во всем права.

– Котлеты – яд, это я вам как медицинский работник говорю, – продолжала Людмила. – В них холестерин. И трупы животных. Ладно бы целиком трупы, а то ведь кожа да жир. Самое поганое.

Женщины из «первой сотни» обиженно замолчали.

– А по сколько в руки дают? – спросила иногородняя гостья, учительница из северного шахтерского городка, родственница Катерины.

– По десятку, Оля. Когда дома смоешь панировку, добавишь лучок, яйцо, получается шесть-семь приличных котлет, – это неосведомленной барышне в голос остальные отвечают. Рассказывают с удовольствием. Приятно же блеснуть эрудицией. Иногородняя все на ус мотает. Вечером подойдет к хозяйке:

– Катя, я у тебя до понедельника останусь, разбуди пораньше, хочу котлет купить домой на гостинцы.

– Ох, Оля, даже и не думай, по понедельникам не завозят. Оставайся до вторника. Я с тобой съезжу, на двоих возьмем, двадцать штук, тебе надолго хватит. Потом сразу посажу тебя на автобус, там недалеко до автовокзала.

Но это после, без чужих ушей, неловко ведь. А пока надо салаты с закусками на стол таскать, и родственница Оля, чувствуя себя родственницей бедной, снует туда-сюда с посудой.

Объединяющая тема разговоров – любовь к Родине. Про любовь к Родине обычно говорили как раз перед тем, как запеть. В семидесятых сильно ослабел режим, стали выпускать туристические группы в опасные капиталистические страны Запада. Под строгим надзором, конечно, а все же выпускать. Пошли слухи, будто там в магазинах колбасы сортов двести в свободной продаже каждый день.

– Ну и что, – поджимая губы, говорила та, что намеревалась остаться до вторника, чтобы котлет закупить. – Мне, например, даже нисколько неинтересно. Куда это такая прорва, двести сортов. Половина уж, наверное, порченая.

– Достаточно «докторской» и «любительской», ну, «краковской» иногда полакомиться неплохо, – поддержал учительницу веселый лысый Лёха. – Только ведь дорого, наверное, на «краковскую» не заработаешь так, чтобы каждый день и от пуза. Рабочие там живут бедно, бедствуют там рабочие, я точно знаю. А я как раз рабочий человек. И что мне двести сортов? Посмотрел – наелся? Верно говорю?

Лёха для убедительности всегда ударял кулаком по столу, его робкая жена вздрагивала полным телом, затянутым в кримплен, и накрывала кулак боевитого супруга маленькой ладонью.

– Двести не двести, – отозвался хозяин квартиры Павел, – а сама по себе свобода выбора привлекательна, я бы попробовал сортов пятьдесят.

Застолье отозвалось хохотом. Смеялись не столько над аппетитом шутника, сколько над его стремлением иметь свободу выбора. Словосочетание отдавало чем-то нездоровым – как обжорство, да хуже, хуже обжорства!

Всё как всегда, но в этот раз, дав гостям просмеяться, Катерина, зловеще оглядев собравшихся, вдруг заявила:

– Вот вам всё хаханьки, а знаете, что у Тамарки в школе случилось? – И после интригующей паузы: – Учительница повесилась! Съездила по путевке в Египет, вернулась и неделю не прожила – повесилась. Учительница географии.

– Нет, все же не надо нашему человеку ничего такого, – ответила на жуткое сообщение задушевная подруга хозяйки Нина, вечно пахнущая репчатым луком.

Нина готовилась выйти на пенсию по вредному стажу и гордилась своей трудовой книжкой с единственной записью: «Принята на завод № Х–ХХ укладчицей». После окончания седьмого класса Нина, всегда отличавшаяся прилежанием, никогда ничему больше не училась. Вот как приняли укладчицей, так и укладывала взрыватели на велосипедном заводе. Единственное изменение в ее трудовой книжке – завод сменил название: раньше назывался патефонным, потом на велосипеды, самокаты и детские коляски перепрофилировался. А взрыватели не изменились, все те же, хоть и номер в спецификации иной.

Отсутствие лишних амбиций – главная добродетель советского рабочего человека. Где родился, там и пригодился. Формула, вживленная в мозг генетически, благодаря поколениям крестьян, пожизненно приписанных к имениям либо заводам, избавляла от рефлексии и метаний не хуже лоботомии. Нина даже к морю в отпуск ни разу не ездила, говорила, от южного солнца случается рак, и вообще за пределы Темской области не стремилась. Зачем, если и тут хорошо? Вон, Египет какой опасный оказался. Нину от рассказа про несчастную учительницу в жар бросило, она засуетилась, чтобы незамедлительно принять таблетку от давления.

– Наверное, она сошла с ума. Сейчас очень многие с ума сходят. Вы даже не представляете, сколько сумасшедших. Такие вещи творят – и не хотят лечиться. Причем среди интеллигенции очень участились случаи, – поделилась профессиональными соображениями по поводу самоубийства учительницы медсестра Люда. Она с морковкой покончила и мусолила теперь маринованный огурчик.

– Дак что же это, и у нас теперь? – спросил спутник незамужней Лизаветы, человек в компании новый. Спросил таким тоном, будто знал что-то особенное про ситуацию с сумасшествием на иных территориях.

– И у нас, – понизив голос подтвердила Люда.

Похоже, она готова была делиться подробностями. Лизавета заревновала, уголки ее губ обиженно поползли вниз.

– А давайте лучше споем! – воскликнула Катерина. Ей опасные побасенки про сумасшедших и висельников ни к чему. Она даже подумала не звать больше Людмилу, совершенно забыв, что первая завела разговор про самоубийство географички.

– Из-да-ле-ка-а до-олго… – начала запев и не вытянула: высоко взяла. – Давай, Лизавета, ты запевай первым голосом, а мы с Ниной подхватим.

Польщенная Лизавета села прямо, откашлялась и затянула про Волгу с самого начала, тщательно выводя припев: «…А мне семнадцать лет …тридцать лет …седьмой десяток лет…».

– А теперь деревеньку! – заказал спутник Лизаветы. В тоне его Павел и Людмила уловили признаки сарказма, переглянулись, но другие гости с воодушевлением сразу же затянули «Деревня моя, деревянная, дальняя…». Песен о Родине в разных вариациях знали достаточно. Едва дотерпев до последнего куплета, хозяйка убежала на кухню вынимать пирог и оттуда в одиночку допевала:

– Тебя называю по имени-отчеству, святая, как хлеб, деревенька моя-а-а-а…

Пирог удался, и по этому поводу разлили еще по стопочке. Павла подмывало порасспросить гостя, кто да что, да что у него на уме, – не решился. А ведь не простой мужичок, с секретиком. Решил, потом будет время пообщаться, если у него с Лизаветой срастется, станет свояком.

Не срослось. Лизавета потом рассказывала: вынужденно уехал ухажер из Теми. Не позвал с собой, потому что ехать пришлось весьма спешно и в никуда, лишь бы вон из Теми. Будто бы он искусствоведом работал – вот ведь какие работы у некоторых! – и что-то неправильное про картины самого лучшего темского художника высказал, причем публично. Павел нарочно пошел посмотреть те картины, пока выставка работала. Ему тоже не понравилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.