Albireo MKG
#Безднища

#Безднища

Для тех, кто «психически не добре» и сочувствующих, отдельно уведомляю, что данная книга – художественный вымысел. Все совпадения с реальными людьми, событиями, конфессиями, названиями случайны. Автор не несет ответственности за травмы и дискомфорт, которые может получить читатель со слабой толерантностью к жизни других людей и их выборам, во время прочтения. Если у вас есть активная гражданская позиция по вопросу, как жить другим людям, воздержитесь от чтения этой книги. Берегите себя.

Дым на небе, дым на земле, вместо людей машины

*¹

– Мы на месте! – радостно сообщает Мариян и через секунду добавляет, – стойте тут! А мы с Асеном сбегаем, узнаем, куда нам дальше.

Мариян смотрит на меня, как породистое хищное животное поводит головой, и убегает. Запыхавшийся и уставший Асен со стойкостью, достойной лучшего применения, бежит за ним.

Мы с Боженом остаемся на перроне метро. Божен на секунду прикрывает глаза, радуясь передышке, он очень устал.

– Бож, а на билете что пишут? – лениво спрашиваю я.

Божен со всей вселенской тоской в голосе отвечает:

– Да я билеты в глаза не видел, понятия не имею.

– Ну, Мариян любит побегать туда-сюда без смысла. То есть тому есть причина, конечно.

Божен философски отзывается:

– Угу, подумать, это не его. И куда он всё так спешит?

Я не могу ему ответить, хотя и знаю, поэтому просто улыбаюсь.

Возвращается Мариян, нарисовав еще круг своей паутины. За ним еле плетется Асен.

– Все правильно. Мы на месте, – улыбается он. Мне.

Я привычно улыбаюсь ему. За века это сложенная привычка.

Мы стоим пару минут, не успел прийти ни один поезд. В Европе не как в Москве, поезда метро не ходят каждую минуту, тут у них перерыв в десять-пятнадцать минут. И вдруг Мариян говорит, тревожно и целеустремленно:

– Бежим туда! Выйдем с другой стороны!

Мы переглядываемся с Боженом, идем за ним. У нас неудобный багаж, очень много разных сумок, сумочек, музыкальных инструментов, пакетов, все это сложено, словно специально, нерационально и неудобно. У Марияна еще и огромный чемодан. Сломался. Первое колесико он отломил еще в Болгарии, второе тут вот-вот оторвет. У нас три неподъемных усилителя, в этом чемодане. Его теперь нужно катить, склонившись над ним аки Кощей над златом. Усилители нам нужны очень, потому что в Мюнхене играть с усилителями нельзя. Так что, сами понимаете, никуда без них. А, нет, вы еще не понимаете, это же самое начало. Ну, ничего, скоро поймете.

Мы долго идем по лестницам, то вниз, то вверх. Чтобы преодолеть пролет всем, кому-то нужно вернуться и помочь Марияну с чемоданом. Асен очень хочет нравиться, он верно бегает с ним, помогая таскать чемодан по лестницам. Я милосердно предложил разок пойти вместо него, все-таки это мой друг, чего другим так убиваться. Но из паутины не выбраться, и люди ради него готовы вывернуться кверху мехом. Ну пусть. Кто я, чтобы мешать людям делать бессмысленные вещи?

Выходим на какую-то платформу. Только Мариян знает адрес хостела, в который мы направляемся. Божен – его родной брат, и Асен – намертво застрявший в паутине Марияна, не смеют спросить, чтобы не нарваться на беспричинную вспышку гнева. А мне все равно. Я никуда не спешу и никуда не еду, я уже там, где хочу быть. Рядом.

Мариян наконец-то выдает что-то осмысленное:

– Нам нужны поезда U7 и U3.

Само метро Мюнхена, конечно, сильно меньше, чем в Москве, разобраться куда проще, но Мариян решительно пресекал все попытки мыслительной деятельности Божена. А я, незаметно направляя и не мешая ему лихорадочно носиться по метро, следил, чтобы нас не занесло совсем уж неведомо куда.

Мы с Боженом указываем на лестничный пролет:

– U7 там.

Мы бежим по лестнице вниз. Стоим там несколько секунд. Внезапно Мариян же:

– U3 наверху! Бежим обратно!

Божен со сдержанной истерикой:

– Что?! Нет!

Я пожимаю плечами. Мне все еще все равно. И поэтому Мариян, как говорят в европах, unstoppable². Прибегаем наверх.

Мариян возмущенно смотрит на табло:

– Где U3?! Почему нельзя написать нормально?!

– Они и пишут нормально, читать надо больше. Вон, на табло, – киваю я.

Красивое лицо Марияна вспыхивает улыбкой, он намерен бежать обратно вниз. Но я решил, что достаточно:

– Внизу U7, тут U3.

Мариян еще не понял, что достаточно, поэтому он ликует:

– Нам можно и U7 же! – он готов сорваться и стремительно кинуться вниз.

Божен умоляюще смотрит на меня. Асен уже никуда не смотрит. Взгляд молодого парня невидяще гипнотизирует точку перед собой. Асен моложе всех нас вдвое.

– Можно, – соглашаюсь я, – но мы поедем на U3.

Мариян деловито и спокойно кивает, словно мы только что вошли в метро и выбираем на каком поезде поедем. И мы не носились по нему, как раненые во всю голову.

Божен с облегчением выдыхает, бросает на меня вороватый и благодарный взгляд. Я легко улыбаюсь ему и затем смотрю в темно-золотые глаза своего аверче³.

Простите меня, люди, меня, как оказывается, непросто найти. Даже если я на расстоянии шага. Потому что сначала нужно найти себя. Если бы я сказал это вслух, Мариян бы фыркнул. Им не за что нас прощать. Их никто не держит.

С чего начать, если у этой истории сто начал? С того, что некоторые города живые и имеют свой разум? Тогда нужно начинать со знакомства с Красноярском, с Сочи, с Бургасом, и только потом писать про Мюнхен. Если начинать с того, какого рожна я потащился с уличными музыкантами в Мюнхен, я не музыкант, не уличный, и у меня под боком счастливая семья, то нужно начинать с дружбы, которая началась задолго до этой жизни, и собственно, из-за нее я в этом мире, ну, и он, конечно (потому что нельзя дружить в одни ворота). И, наверное, все эти предыстории объяснили бы мотивы многих поступков, и моих, и его, и, наверное, история была бы ярче. Но это была бы уже другая история. Я попробую рассказать все, не отвлекаясь, но как можно понятнее. Так уж у меня в этом мире складывается, самое сакральное и сокровенное нести всему миру. Миллионами глаз искать сподручнее. Без вас мне было его не найти. И сейчас тоже приходится оставаться наедине со всеми. Потому что мы, люди, все ведем себя как квантовые частицы, и если происходит какой-то тугой квантовый узел⁴, то развязать его могут миллионы наблюдателей. Так что у меня эта история не про одно путешествие, а про два. Одно в Мюнхен, а другое квантовое – путешествие к тому, как было всегда.

Метро в Мюнхене миленькое, кстати. Меня, вообще, устраивает как я в метро ориентируюсь. Как оказалось, я хорошо разбираюсь в схемах метро, хотя у меня топографический кретинизм, и мне нельзя нарисовать карту куда-то, я в ней ничего не пойму. Но в ветках метро любого города я, оказывается, хорошо ориентируюсь. Я подсказываю приезжим в Москве, в Софии, в Мюнхене… Ну, когда рядом аверче суетится, конечно, то не до метро. Но тогда и цель другая, не доехать, а побегать кругами и поплести паутину.

Асен в Мюнхене не в первый раз, но он молод, ментально много моложе советских двадцати, он инфантилен, как и полагается продукту современного мира. Асен рос в неблагополучной семье, он ведомый, в хороших руках, в хорошем социальном устройстве, он стал бы хорошим человеком. Но неблагополучная семья при капиталистическом устройстве заставила его превратиться в ушлого хитрого шаромыгу. Есть шуточная этимология слова «шаромыга», кто-то метко и остроумно придумал, что слово появилось, когда бежала армия Наполеона, и голодные французские солдаты попрошайничали еду, обращаясь к русским «cher ami», дорогой друг. Так их и стали звать шаромыгами. На самом деле, конечно, нет, это от диалектного слова «шаром», то есть «даром», шаромыга, это мелкий жулик, который старается поживиться за чужой счет⁵. Ну, что не исключает, конечно, что ради этого он может пытаться стать кому-то «cher ami». Но он молодо любопытен, он старается все подмечать, ничего не пропускать. Душонка старается вырваться из пут необразованности. У меня столько же лет сыну. Высокомерному одаренному красавцу. Золотой юноша, пионер с мечтой, что Алиса Селезнева⁶ позвонит и пригласит в кафе у космопорта, математик, будущий изобретатель программного обеспечения для высокоскоростного транспорта. Воспитанный на наследии Империи Человеков. Асен показывает неприличный жест улыбающейся женщине на рекламном экране, обезьянничает, кривляется и передразнивает какую-то девушку в салоне. Та прилично отворачивается.

– Педераст, – презрительно и негромко говорит он вслед какому-то темнокожему. Я вижу, что тот услышал и даже понял, он бросает презрительный взгляд на Асена, но молча проходит дальше.

– Асен, ты в Мюнхене, тут за твои фашистские мненьица тебя оштрафуют на столько, что ты за всю жизнь не расплатишься. Это в нашей невежественной деревеньке можно так делать, хоть это и там по-обезьяньи, – презрительно усмехаюсь я.

Он смущается и успокаивается. Вижу, что Мариян с затуманенным взором и легкой знакомой улыбкой наблюдает за мной. Он встречает мой взгляд и отводит свой. Божен жадно рассматривает плакаты в метро. Божен – интеллектуал, флегматик. Очень красивый человек, очень зрелый и очень образованный. Внешностью и повадкой похож на российского актера Владимира Мишукова. Асен сильно похож, кстати, на американского актера Джейка Джилленхола. А Мариян похож на счастье. Ну, я тут предвзят, конечно. На паука он похож, если представить, что паук стал человеком. Архетип из ваших фантазий – тонкий и изящный, очень яркий, темные длинные волосы, смуглое узкое лицо, ослепительная резкая улыбка, дурманящая, как цветение. Очень красивый «темный» музыкант. Вот как вы представили, ровно такой. Похожий на Деппа⁷, когда тот во всем цвете своей равнодушной красоты.

До того, как я переехал в Болгарию, у меня было много знакомых иностранцев, но так как они были распылены по толпе советских интеллектуалов, вопиющая поверхностность западного мышления как-то не так била в глаза. К тому же я общался, в основном с лучшими представителями – писателями, общественными деятелями, преподавателями. Поэтому, когда переехавшие говорили, что им хочется волком выть, потому что тут никто ничего не понимает, я надменно считал, что просто надо лучше знать язык, я-то их знаю много и знаю их отлично, настолько, что могу и других научить, да и, по-честному, думал я, что тебе, там, такого есть обсуждать высокого, что они не понимают. Сам-то слова вяжешь через одно. А потом я приехал и познакомился с коллекцией мух, которые запутались в паутине моего паука. У меня появился этот жест, приглаживать волосы, потому что волосы от общения становились дыбом, может, я и лысеть начал поэтому. Поразительное неумение мыслить и рассуждать в абстрактной сфере. Уровень юмора, за который стыдно в моем кругу общения уже лет в 17. Главная тема – что мы жрали, жрали, жрали, там и сям. И трава. Как символ счастья. Единственного счастья, доступного тем, кто не умеет радоваться близости душ. И это ведь творческий андеграунд, уличные музыканты. Нет, далеко не velvet goldmine⁸, сильно жиже. И не русский рок. Кстати, я всегда думал, что вот такое душевное направление рока есть в каждой стране, ну, что у болгар есть болгарский рок, у чехов чешский рок. Когда я не нашел ничего подобного в западной Европе, я подумал, что такое направление родилось на осколках империи, и уж в странах соцлагеря он должен быть, но оказалось, что это уникальное направление, такое направление есть только в России. То есть русский рок – это уникальный жанр.

Так вот, сейчас андеграунд, а я с ним познакомился-то еще днище. Ну, так-то, конечно, в мире во всех сферах декаданс, хотя андеграунд должен бы выкристаллизовывать искру творчества и экзистенциональную надежду, вероятно, еще не все превратилось в перегной, на котором бы могла вырасти новая роза, пока еще все только гниет.

Заговаривая с Боженом, я всегда внутренне сжимался, боясь, что этот деликатный и глубокий интеллект мне показался. И он сейчас как бабахнет что-то, и станет понятно, что Божен так же недалеко от обезьяны. Забегая вперед, скажу, нет, Божен оказался настолько же красивым внутренне, как и казался. Жаль, что у нас с ним не сложилось доброго приятельства. Его, конечно, и не могло сложиться. Но по крайней мере, мне было с кем поговорить в Мюнхене.

Мы в хостеле «Smart stay», на Моцартштрассе. Одни в комнате. Ну что вам сказать за Мюнхен, выглядит как София, Прага, и все остальные прочие гномячьи европейские городки. Никогда не понимал возмущения людей на советские панельки. Мол, одинаковые бетонные постройки. Для меня, например, эти башенки и прочий средневековый вырвиглаз хваленных городов Европы выглядит одинаково бестолковым. Вы даже не замечаете, что типовая застройка выполнена с научным расчетом – дом, зеленая зона, тротуар, дорожка, опять зеленая зона, дорога. Понимаете, почему? Или даже сейчас сложно переоценить? В Европе же все в куче – кони, люди. По тротуару не пройти вдвоем, зеленой зоны вокруг домов нет вообще. Где начинается дорога и кончается тротуар тоже не очень понятно, потому что машины ездят тут же. Уличные столики кафешек занимают и без того узкие тротуары. И вот сидишь ты, такой, европеец, в кафе на улице, и прямо тут же за тобой движение машин. Все выхлопные газы тебе в дифлопе и моккачино в большом бокале. Ну и не слышно, конечно, собеседника. А и не должно быть слышно, этот мир для одиноких, не умеющих разговаривать, людей. Поэтому, нормально, посидите на обочине. Ну и, конечно, булыжные улицы, что для машин, что для пешеходов, по которым неудобно ни пешком идти, ни на машине ехать, ни на велосипеде. Асфальт – разработка рептилоидов с Нибиру, не иначе, его на всю Европу не хватило.

Мы приехали в Мюнхен, проехав на автобусе часть Европы, поэтому я вам сейчас расскажу, как это было. Я, вообще, всегда в городах замечаю не то, что другие. Я такой себе турист, мне неинтересно, то, что интересно другим, я смотрю как живут люди, насколько пространство города удобно для жизни.

Мы ехали из Бургаса, болгарского морского городка, сначала в Софию. Конечно, презрев все удобства. Едем на автобусе, а не на поезде. Поезд удобнее, но дольше идет. А так тебе меньше часов неудобно, чем было бы больше часов удобно. Выбор очевиден. Мы же едем с Марияном. У моего аверче поразительная способность, которая вскрылась только в этом мире, может, раньше я ее глушил просто, не знаю, выбирать самый неудобный и неоптимальный вариант из всех возможных. Лучше поездки в Софию на автобусе за 5 часов, только поездка в страну Карла Готта, на таком же автобусе, за каких-то 4 тыщи денег, зато 20 часов! 20, Карл майн Готт! Каждые 4 часа обещают туалет и кафе.

В Софии Мариян первым делом вызверился на туалеты, которые стоят 60 стотинок, это болгарские копейки, а не 50⁹, как в Бургасе.

– Общественные туалеты должны быть бесплатными! – зло шипит Мариян.

– М, коммунистический митинг, – с усмешкой говорю я, – ты осторожней, мы в западную Европу едем, посадят в кутузку, как революционера.

Он смущается. К своим сорока пяти, он изо всех сил постарался не иметь гражданской позиции, пытается позиционировать себя анархистом, но, знаете, это такая анархия, как у вас всех – права мне дайте все, а обязанности заберите, тоже все. Сильно был недоволен, когда я ему сказал, что быть анархистом, это осознавать необходимость самодисциплины, то есть до анархии нужно дорасти, при этом, развившись до социалиста, понимая необходимость социума, до коммуниста – обогатившись всеми знаниями человечества, и уже потом, дойти до анархии, руководствуясь внутренним моральным законом, и учитывая уже в своих действиях, как самого себя, общество. Делать то, что принесет наибольшее благо всем, не потому что надо или это хорошо, а потому что ты понимаешь, что иначе нельзя. Вот что такое анархист. Ему какой-то Изя, конечно, напел, что анархия, это когда тебе никто ничего не запрещает. А еще, он научился не любить социалистический строй, но любить все, что при нем было. При этом его родители тоже социалисты. При мне он, конечно, побаивается про это говорить, я давлю аргументами и высмеиваю невежество. Вам бы тоже стоило знать, что все запреты, которые ужасают вас в законодательствах стран, которые пытались строить социалистическое общество – антикоммунистичны. Те запреты – железный занавес, гомофобия, запрет абортов, запреты джинсов и рока – это антикоммунистично и стоит вам почитать про времена настоящего социалистического строительства, про 1917 – 1926 годы, вы поразитесь, насколько истинно демократична и либеральна социалистическая идея. То есть вам мешает быть социалистом лишь ваше невежество.

– Нет, я просто… – бормочет Мариян, успокаиваясь.

Мы решаем перекусить перед автобусом, в магазин ходили Божен и Асен, а когда вернулись, Мариян накинулся на них, что они даже хлеба нормального не смогли купить. Божен морщится, он не любит истерики Марияна, но не умеет их успокаивать. Я какое-то время позволяю аверче бушевать, больше, чтобы показать Асену и Божену, что не стоит это терпеть. Но они терпят. Мы ради красоты способны терпеть и не такое. А аверче невероятно красив.

– Что вы как недоразвитые? Набрали всякого мусора! Хлеб, за левче¹⁰, просто хлеб! Понимаете вы болгарский-то хоть?

Асен пытается огрызаться, но получает еще большую вспышку ярости.

Я какое-то время любуюсь Марияном.

– Давай я схожу, чего тебе купить, кроме хлеба? – решаю я прекратить выступление.

– Я с тобой пойду! – успокаивается он, презрительно бросает им, – вот, я со Святославом схожу.

Я не понимаю, зачем меня называть полным именем, но в Болгарии меня все зовут так, даже если я при знакомстве представляюсь: «Слава, Святослав».

Аверче тоже зовет меня полностью, хотя он знает мое настоящее имя души, я его не скрываю. Он назвал меня так раз (не в глаза), сбился, сглотнул, вероятно, на него свалился весь пакет эмоций, и больше не стал. Я, к слову, дома его зову настоящим именем, в глаза – аверче, а перед общими знакомыми тоже местным чужим именем.

Есть такое психологическое явление, когда нам кто-то дорог, и вдруг он куда-то девается из нашей жизни, мы перенимаем его черты, чтобы оставить его с собой. Мы вдруг начинаем себя вести как нам несвойственно, потому что изнутри мы любуемся поведением того, по кому скучаем. В данном случае, для Марияна, это я. Я из нас истеричка и его вспышки на людей, это попытка посмотреть на меня. Безопасное смакование, которое он может включить и выключить, когда хочет. Он же этого не чувствует, его не рвет от эмоций. Сидит себе тихонько черным сияющим комочком сознания и любуется. Потому что, если вдруг я начинаю взвиваться, на самом деле, он, как обычно, теряется. Если это направлено на него. А мне больше не на что взвиваться. Остальное для меня несущественно. Мы возвращаемся. Как часто после того, как мы провели какое-то время вдвоем, умиротворенный Мариян улыбается, сияет, и поднимает всем настроение. Кроме меня.

Oh no, this is the road to hell

*¹¹

Мы заходим в международный автобус. Он воняет искусственной кожей, новый, чистый, и вонючий. Вероятно, у меня что-то такое с лицом, потому что Божен пытается меня убедить:

– Святослав, ну неплохой же автобус, да?

Я качаю головой.

Божен всегда старается избегать конфликтов и недовольства.

– Автобус ужасный, но я ожидал, – улыбаюсь я, – чувствуешь, как пахнет?

Я и так выгляжу для европейцев как Шварцнеггер в «Красной жаре», я реагирую непривычно. У меня спокойное (вероятно, каменное, как у агента КГБ в пародиях) лицо, и когда они пытаются спросить не скучно ли мне, я говорю, что мне не бывает скучно, и говорю, что все хорошо, мне весело. Я снисходительно смеюсь, когда они возмущаются на какое-то неудобство. Потому что им ли возмущаться, они не делают ни движения, чтобы сделать хоть чуть– чуть поудобнее свою жизнь. Да и в неудобной Европе могли бы привыкнуть уже. Божен принюхивается, пытается оправдать их.

– Это потому что он новый же.

– Это да, а ехать-то как. 20 часов.

Мариян бы возмутился на запах, но на запах уже возмутился я. Одного достаточно, считает он. Мы занимаем каждый по два сиденья. Мариян любит так располагаться. Удобно. Когда ты одинок.

В автобусе меня настигают новые технологии. Передо мной сидит стареющая девочка, и у нее духи себя странно ведут. Либо она каждые 10 минут подбрызгивается, либо сейчас делают духи как освежитель воздуха, который периодически сам опрыскивает помещение. Я, конечно, думаю, что это новые технологии. Правда, там что-то сломалось, и девочка не может это отключить. Ну странно же представить, чтобы человек в автобусе каждые 10 минут, такскзать, вау– эффект и фурор хотел произвести, а?

Мы въезжаем в Сербию. Это не страна Евросоюза, поэтому у нас серьезный таможенный контроль. На территории Сербии нужно выключать телефоны, потому что они, даже если ты им не пользуешься, берут дикую плату за роуминг, независимо от твоего тарифа и что там тебе пообещали операторы.

У каждого сиденья в автобусе есть планшет с выбором аудиокниг и фильмов. Поэтому Сербию, пока мы едем по какой-то промзоне, мы решили просмотреть фильмами. Я выбрал сектантский ужастик «Солнцестояние», Мариян, он сидит через проход, – какой-то унылый боевичок в унылых цветах и качестве.

Чувствую его ладонь на плече.

– Я смотрю то же самое кино, что и ты, почему у меня там все уныло, а у тебя ярко?

Я хочу язвительно ответить, мол, делай как я, и у тебя будет ярко. В том и дело, что мы смотрим разное кино. Но я только усмехаюсь, и по улыбке в глазах вижу, что он этот ответ услышал и сказал это специально. Романтичный комплимент. Мариян невольно улыбается и смотрит в сторону.

Я бросаю взгляд на его экран.

– Ты не то же самое смотришь.

– Нет, то же! Вот иди, посмотри.

Идем к нему, естественно нет.

– Ты смотришь боевик, а я ужасы. У них качество разное.

– Но почему оно разное? – смотрит он на меня как будто это я подбирал фильмы для автобуса.

– Потому что мы живем в постапокалипсисе после падения Империи, где было одинаковое качество. Мир возможностей, понимаешь? Фильмам можно быть разного качества, это никто не проверяет. Общества не существует, это мир разрозненных группок одиночек, – никогда не упускаю возможности ткнуть людей в зловонную кучу последствий капитализма.

Аверче тихо ругается.

Я знаю, что он не смотрит ничего настоящего, ничего, над чем бы он мог задуматься. Любая реальность свернет его с его трудного и важного пути. Я криво улыбаюсь и возвращаюсь к себе.

Мой фильм про пару, парень хотел с девочкой расстаться, потому что она ноет, и ей нужно поговорить все время, и, вообще, она хочет отношений близких, а они не ладятся. Но он трусит ей сказать, собирается с приятелями в Швецию развлекаться с доярками, и зовет ее с собой, при этом, приятелям говорит, что он ее просто так позвал, что она не поедет, приятели тоже хотят, чтоб он ее бросил. Но в результате она, таки, едет. Один из приятелей сектант, и зовет их в свою секту, в общину, типа.

Они приезжают, видят сильно странные вещи, ну, например, там люди в 72 года кончают с собой, прыгают со скалы. И все такое.

Короче, главная пара то ругается, то просто отчужденно себя ведет там. Находится сектантка, которая хочет переспать с парнем, парень– сектант пытается обработать девочку, чтоб она осталась в секте… короче, девочка становится там Майской королевой, парень трахается с сектанткой, главная героиня это видит. И нужно в прекрасный праздник принести 9 жертв. Всех приехавших, конечно, сектанты порешили, осталась вот эта пара. И эту Майскую кралицу¹² просят выбрать девятую жертву, там нужно четверо приезжих, четыре сектанта, и вот девятый как решит королева – сектант или приезжий. Приезжий – это, вот, ее парень, сектант там вызвался добровольно. Девочка выбирает в жертвы изменника. Жертвы заживо сжигают. Ах да, девочка – психологиня.

Конец. Девочка остается живая. Непонятно, уходит она из секты или нет, не показали. Что становится с королевами-тоже не показали. Видимо, решили, что бабайка и так достаточно страшная.

А я вот к чему, в моей жизни были поездки с людьми, которых я сильно– сильно любил, но с которыми что-то не ладилось. А хотя какое «что-то». Я их любил, а они меня нет. Вот и все. Только это не ладится всегда. Кто-то любит, а кто-то нет. Все остальное – другие люди, которые вам мешают, условия какие-то, обстоятельства, это все самоложь. Не обманывайте себя. Мы часто думаем, что в поездке станет лучше, что поездка сблизит, потому что там вы будете вместе. Нет. Сначала должно быть вместе. А потом уже поездки. Поэтому знайте это и никогда не ездите с человеком никуда, если не уверены в нем. А то или вас сожгут, или вы сожжете. Или человека, или себя изнутри.

Если вам нужно больше, чем человек может дать – не притворяйтесь, что со временем вы это получите или что вам достаточно. Если вам невесело и нехорошо – уходите. Просто уходите, помните – что вы имеете на это полное право. Сказать – не хочу. И уйти. И найти место и людей, с которыми вам будет безоговорочно хорошо. Это, может, и не легко, но это того стоит. Вы заслуживаете честных и близких отношений. Без компромиссов.

И да, если вы окажетесь в такой ситуации, когда вам можно будет вот так отомстить, выместить боль, как вам кажется, не делайте этого. Оставьте его. Лучшая месть любому обидчику – это стать счастливым и не дать тому, кто принес вам несчастье, победить, не дать донести его до вас. Пусть оставит его себе.

Мы въезжаем в Белград. Вот от этого я отвык уже тут, в Европе. Белград – настоящий Город. Красавец. Гордый, строгий, направленный в будущее. Уже темно, и он весь сияет. Европа ночами темная, словно ты в лесу. А Белград весь подсвечен, вдоль дорог белые фонари, светятся торговые центры и какие-то театры, с незавешанными рекламой окнами. Я уже и забыл, как выглядят окна, которые не боятся смотреть в жизнь. В домах, высотных, а не раскрашенных в канареечные цвета четырехэтажных уродцах, светятся окна, не словно они при свечах сидят, а нормальным белым светом.

Ночь. Мы устраиваемся спать. Мариян ложится лицом в мою сторону, я, чтобы не тыкать его, если что, ногами в лицо, ложусь так же. Хотя, конечно, было бы удобнее устроиться головой к окну. Но он может себе позволить только такое «ближе». Он вытягивает руку, перегораживая проход, едва меня касаясь. Но как только его сознание освободилось от тела, оно кидается ко мне. В наш Эрдберрот¹³.

ХХХХ

Мы в Венгрии.

Впереди меня образец оптимизма болгар. Ну, так все славяне делают, конечно. Дядька передо мной, скачал прямо сейчас курс венгерского для начинающих и смотрит фразы. Мужик, мужик, это надо было делать ДО потопа. Мы уже в Венгрии, ты не успеешь. Курс он смотрит, периодически отвлекаясь на ленту Facebook с котиками.

Остановились мы на заправке. Туалет платный. В мелких евро и венгерских тугриках. Система, автомат, турникет. А у болгар нет ни тугриков, ни евро. И никакого обменника нет. Ну, болгары под турникетом все проползли, да и все.

Ну, вот поэтому Болгария, понимаете? Поэтому мы выбрали ее, для переезда. Нам нужна была страна людей, способных массово ползать под турникетом В общем, болгары, я вам скажу, вносят свой вклад в борьбу с империализмом. Ну, на свой искренний болгарский лад.

В туалете надпись на плохом английском: пожалуйста, не сорите в туалете, вы же все-таки в Европе.

Ниже подписано на венгерском: кто вам сказал, что Венгрия – это Европа? Не смешите! Фашисты отсталые.

Еще ниже на английском: мы – патриоты.

Еще ниже, на венгерском: вы дураки, а не патриоты.

Обожаю, когда «стены говорят». Я люблю переписки незнакомых людей в лифтах, туалетах, подъездах, на стенах.

Венгрия – очередная деревня. Там, где видны остатки Империи, там красивые клочки, конечно.

Теперь мы едем в Чехию. Я слушаю аудиокнигу «Болгары старого времени», Любена Каравелова.

Помните все эти американские ужасы, где у телефонов нет сигнала. И русские думали, ну, конечно, чтобы зрители решили, что все достоверно, придумали мульку про нет сигнала, а дальше снимают как до мобильных. Нет, все правда, едешь по Европе, у тебя периодически отрубается сигнал.

Перед нами чешские елки, по которым скакала Золушка.

Вы, конечно, тоже ожидаете, что тут везде Дроздобороды, Золушки и поет Карел Готт. Но нет, я еду в другую страну. Я в Чехию еду, а та страна была Чехословакия. Это совсем– совсем разные страны.

ХХ

– Мне нужно кое-куда! – заявляет Мариян на вокзале, – мне нужно поменять деньги, и еще одно дело сделать. Идем со мной!

Асен хотел бы бежать с Марияном. Но нет, это наша Прага. Он жил тут восемь лет. В своих медитациях, много лет назад, я смог с ним связаться, когда он был здесь. Я хотел переехать в Прагу, мы даже вели уже переговоры с перевозчиком, но потом почему-то все как-то заглохло, а потом и перевозчик пропал. Как потом выяснилось, Мариян в это время уехал из Праги. В Болгарию. Мы стали рассматривать Болгарию (конечно, исключительно из-за квантовой запутанности¹⁴, я понятия не имел, где он, уедь он в Германию, мы рассматривали бы ее, наверняка), но потом он уехал в Гонконг, и с Болгарией тоже все заглохло. Потом я устал метаться, и мы решительно вернулись к Болгарии – надо же с какой-то страны было начинать. И он вернулся в Болгарию, в тот же год, и в тот же город, когда и куда приехали мы. Хотя сам он из соседнего городка. Он несколько месяцев жил в палатке в парке, ждал, пока я его найду. А мы каждую ночь обходили этот парк, словно шли на зов, доходя почти до его конца. Почти. Мы поворачивали раньше назад. Всегда доходите до конца.

Теперь ему нужно было показать мне свою Прагу. Но у нас так мало времени. Мы бегом бежим к обменнику. Мне бы тоже хотелось несколько чешских тугриков, потому что это Европа же, поэтому Чехия не принимает ни за билеты, ни за туалеты ничего, кроме их местечковых тугриков. Карты тоже далеко не везде в Европе принимают, по сравнению с Россией, например. Но он говорит, чтобы я оставил евро, его крон хватит. Дальше у нас беговая экскурсия по центру Праги.

– Тут я жил! – пробегаем мы мимо подъезда.

– А вот кафе, в котором я каждое утро брал кофе! – пробегаем мы мимо кафе,-только оно раньше было меньше, тут ремонт сделали, и называется оно сейчас по– другому!

– Вот парк, я тут гулял! – пробегаем мы сквозь парк.

– Вот это место мне очень нравилось, потому что тут спокойно и не шумно, – пробегаем мы мимо скверика между домами.

– А вот кафе, где я эти восемь лет работал, – вбегаем мы в кафе. Оно почти пустое.

– Вот за этой стойкой я и работал! – указывает он на обалдевшую девочку за стойкой, мы пробегаем в следующий зал, – а вот музыкальный зал, я тут тоже играл. Тут раньше маленько иначе все было… вот тут была сцена, а вот тут еще одна стойка.

Он открывает дверь в служебное помещение, оттуда на него изумленно смотрит тетенька, это офис.

–точно, у кафе же хозяин сменился, – вспоминает он, захлопывая дверь.

Распахивает дверь на кухню. Никто ему не мешает, ни официанты, ни бармены, но все смотрят. Мариян действует очень целеустремленно. Целеустремленность без цели его сильная черта.

– А где?.. – возмущенно начинает он на чешском.

– Мариян! – слышу я радостный возглас.

К нам выходит темнокожий мужчина. Он счастливо улыбается, пожимает руку Марияну, мне.

– Это русский, мой друг, – говорит Мариян.

Мы знакомимся. Мариян говорит, что мы проездом, что он едет в Германию, играть. Нам желают удачи, и мы выбегаем из кафе. Бежим дальше. У Марияна в Праге знакомый стоматолог. Нужно взять телефон. Беговая экскурсия продолжается.

– Вот тут я играл на улице, – пробегаем мы площадь.

Забегаем в офис.

– Мне нужна госпожа… Коварова, Овчарова, Ожирова, как-то так, – говорит Мариан девушке у стойки.

– Маркова? – уточняет девушка.

– Да, точно, – он вспыхивает ослепительной улыбкой, и девица невольно расцветает.

У меня очень красивый друг. Ему прощают эгоизм, надменность, некорректность и хамство. Мы все прощаем красоте. Лишь бы она была с нами. Не понимая, что, если ее не беречь, не заставлять ее постоянно подтверждать, что она красота, она исчезнет. Останется некрасивый хам.

– Вы хотите записаться к ней на прием? – спрашивает девушка.

– Нет, мне нужен ее телефон.

Девушка дает визитку.

– Госпожа Маркова работает по понеде…

– Спасибо! – перебивает ее Мариян, забирая карточку, вежливо кивает и выбегает из офиса.

– Извините, он у меня маленько не в себе, – улыбаюсь я девушке ярко и тепло, делая красноречивый жест, помахав ладонью у виска.

Она заговорщицки мне улыбается. Я выбегаю за ним. Этот спринтер уже на низком старте.

– Времени мало, бежим назад! Нужно еще купить билеты! – говорит он.

И мы бежим обратно.

На вокзале у туалета нет разменного автомата, можно кидать только определенные монетки, которые негде взять. Зато на улице стоит бетонный памятник толерантности и прогрессу. Открытый туалет для мужчин. Столбик с четырьмя раковинами по кругу. То есть можно вчетвером стоять лицом друг к другу и радоваться победам демократии.

Мне удалось порадоваться одному.

Вообще, для меня очень важно, чтобы городское пространство имело удобства для людей – общественные круглосуточные туалеты, краны с водой, лавочки на улицах и в торговых центрах, крытые помещения, где можно просто укрыться от дождя и ветра, посидеть, съесть булочку, которую принес с собой, провести встречу или урок, переодеться – на моей Родине, в Советском союзе такие были, – круглосуточные аптеки. Я из Красноярска, я разбалованный прогрессивностью этого Города. Европа для меня отсталая деревня. Москва тоже – я помню, как мы бродили по центру полночи, в поисках аптеки. В Красноярске просто не стоит такой вопрос – искать. Все рядом. Вся инфраструктура в любом районе. 24/7. Все, что не учитывает людей и не экономит их время, по мнению красноярцев не имеет права называться Городом. Если ты не для людей – ты случайное поселение, кучка бесцельно сбившихся людей, но не формация, не Город.

Про красоту Праги. Да как любой европейский город, декорация для советской сказки про средневековье. Миленько посмотреть, если ты потом вернешься в цивилизацию. Я, вообще, в своей жизни много ездил, испытывал страны на разных уровнях, жил с очень богатыми людьми, видел и трущобы многих стран. И всегда, откуда бы я ни возвращался в Красноярск, первым делом я выдыхал – цивилизация. Красноярск равнодушен, он разборчив в друзьях, он скорее – «быстро сказали, что надо и топайте отсюда», чем «добро пожаловать». Но если ты не эмоциональная попрошайка, если ты знаешь как жить, если у тебя есть вектор жизни, то тебе в нем будет очень удобно.

И точно Красноярск не тот Город, который будет отвечать на «ну– ну, что тут у вас, посмотрим, оценим». Он даже не фыркнет в твою сторону. Ты случайно занесенный ветром неживой мусор, уходи. Ему не до тебя. Ему до людей, которым не до тебя. Да, отвлекся, ну, Красноярск тот Город, на который имеет смысл отвлечься. Прага же, как осколок застывшего прошлого. Причем, ведь прошлое, это когда-то, на стреле времени было настоящим и даже будущим, а тут именно такое, Прошлое, с большой буквы, без настоящего, и без будущего.

ХХХХ

Мы наконец в Германии. Нам нужно пересесть в другой поезд. Юридически. То есть физически мы сидим, где сидели, но нам нужно заново купить билет, заплатить какие-то пошлины. Мариян идет разбираться. Он не знает немецкого, с ним подрывается Асен, хотя он тоже не знает немецкого. В компании немецкий знаю только я. Я пожимаю плечами, мол, нужно будет – прибежит.

Обсуждаем с Боженом Германию, он тут уже был, он рассказывает мне, куда бы он хотел сходить. Это мечты, потому что паутина его никуда не отпустит.

Так и вышло.

Я смотрю в окно, мы проезжаем несколько немецких городков. На зданиях и в небе, элементами декора, облаками и следами от самолетов – квантовое признание в любви, знак души моего аверче. У нас у всех свой есть. Просто мы с аверче знаем знаки друг друга.

Когда я искал его, встречая похожих на него людей, я так мучился, не понимая как проверить, он это или не он, я так боялся не узнать. Хотя надо было бояться, что не узнают меня, ведь я знал, что он не должен меня помнить (хотя есть группа веток в мультиверсе¹⁵, где и он меня помнит), но мне тогда это было неважно. И только когда я встретил Марияна, вероятно, так сильно мне стало важно узнать, он ли это, что я вспомнил очевидное – проверить этот «паспорт души». И ведь на месте, где он играл, был нарисован на дереве его знак, кем-то, не им, сложенные вещи и даже ножки стула изображали его знак.

Мы выходим из поезда. Нам нужно сегодня заселиться и забрать вещи, за которыми мы приехали, Мариян оставил их в Мюнхене у знакомых в прошлый раз. Собственно, мы за ними-то и приехали. Ну и, конечно, заработать миллионы. Потому что все знают, что в Германии все зарабатывают миллионы.

Das alles ist Deutschland, das alles sind wir

*¹⁶

Мы взяли комнату на сегодня и завтра, и, вероятно, поэтому решили не играть сегодня. Ну, потому что днем ждали пока вселимся (конечно, можно было оставить меня вселяться и пойти играть, но это бред какой-то, конечно. Оптимизация – зло, по мнению моего аверче), а потом устали и спали. А вечером нет смысла играть (как выяснилось позже, что еще как есть смысл! Самое главное время для игры вечером).

Но завтра будет все прекрасно, уверяет Мариян. Нас ждут миллионы, радость, творческая самореализация. И все то романтическое, что вы себе представляете, когда представляете тур с уличными музыкантами.

… Все это можно делать и в теплом Бургасе, если играть днем на людной площади, и вечером, там, где люди, то заработать можно столько же.

Но нет, конечно. Это бы тогда привело к ужасающим результатам, тогда бы ведь все могло получиться! Так и знаменитыми можно стать! Этого допустить мы никак не можем. Это разрушит нашу целостность. Нашу – это Марияна, конечно. Божен и Асен хотели бы, чтобы все получилось. Но если ты муха в паутине, то ты ничего не решаешь и твое мнение паука не интересует, поэтому ты только глубже и глубже проваливаешься в #безднищу. А вырваться вопрос не стоит. Паук очень уж миленький.

ХХХХ

И вот, я сижу, как полагается творческой личности, в баре, скоро Рождество, поэтому на окнах и на барной стойке огоньки, воет тихий унылый джаз. Мне нравится сама идея джаза, но никогда не нравится джаз. Вот это должно быть очень хорошо – выражение настроения в музыке. Но на деле, для меня всегда это уныло, дисгармонично и некрасиво. Может, мне просто не нравятся люди, которые выражают это настроение, мне неинтересно знать, что они чувствуют, может, они для меня некрасивые, поэтому слушать их душу мне неинтересно. Хотя, в целом, для меня нет ничего интереснее человека. Ни занятия, ни места, ни вещи, ничто неживое не восхищает меня, как могут это делать люди. Но, вероятно, люди, с которыми у меня один взгляд на то, что красиво, а что нет, не играют джаз. Их души поют рок, попсу да классику. Мимо пафосной стойки с огоньками пробегает крыска. Розетки работают через одну, вай– фай бесплатный, но плохой. Такой тут в Европах вай– вай, как партизан. В смысле прорывается к своим короткими перебежками.

Вид, конечно, инстаграмный. На фото же не видно, ни крысок, ни неработающих розеток, сидит некто с задумчивым лицом, рядом ноутбук, огоньки, все вот это вот. Ну, вот вам реальность за такими фото. Вообще, никогда не предпочитайте форму содержанию, она никогда не принесет вам радости. Живете-то вы не на фотографии, а как раз за ней.

Мне всегда было интересно, что дает бытовая эротомания людям. Вы можете сказать, что дело в том, что сейчас, в соцсетях, легче кем-то притвориться. Так не в этом же вопрос, вопрос-то в том, зачем притворяться? Я слышал ответы – люди просто хотят показать, что у них в жизни все лучше, чем есть. Это понятно, непонятно зачем. То есть психологический мотив понятен, зачем казаться лучше – чтобы привлечь в жизнь людей, которые тебе нравятся. Вот посмотрят они на образ, который ты создаешь и захотят к тебе в жизнь. Так это же не к тебе в жизнь, это в жизнь к образу. Ты и сам-то туда хочешь. Ну и человек туда же захочет. А не к тебе. Из– за вот такой лжи и набиваются в жизнь вечные не те люди. А твои люди проходят мимо, потому что тебя не видно. А образ им не нравится. А относительно проще или нет, да эта ложь существует столько, сколько существует человек. Всегда были люди, которые жили напоказ. Не надо далеко ходить, у меня мать не дожила до соцсетей, но ее пусканию конфетти в глаза позавидовала бы любая инстаграм– звезда. Мать я пытался, конечно, спрашивать, зачем она это делает? Чем проще ей, запуганной кошмарами, которые жили только у нее в голове, когда знакомые и соседи завидуют тому, как она устроила свою жизнь, если она все так же плачет ночами в подушку? Когда кому-то вдруг становится больно от какого-то моего поста в блоге, и они приходят ко мне, незнакомому человеку, доказывая, что у них все не так, что у них-то все хорошо, а не как я говорю, я спрашиваю, иногда, если я поверю, что им это даст. Ну, вот убедят они меня, что у них действительно все хорошо, и что? Ведь они-то знают, что это не так. Ну, оставим вопрос, что мне это видно. Мне от их жизни ни холодно, ни жарко. Им-то что с этого? А вам? Вот вы, когда убеждаете незнакомых людей в Интернете в какой-то заведомой неправде, какой вам с этого толк? Ответьте хотя бы себе, и, может, ваша жизнь на деле станет поближе к тому, что вы отстаиваете на словах.

И вот сижу я на зависть всем мимо проходящим. Некоторые немножко уже знают тут – группа уличных музыкантов и с ними писатель– переводчик. Так что мое задумчивое лицо и ноутбук тоже отсылают их в какую-то сладенькую ложь в их голове.

…А, может, это я их триггерю на этот унылый джаз? Может, они для меня его и включают, ну, для полноты картины?..

Ребята уехали за вещами.

К нашим неудобным сумкам и сломанному чемодану, будут еще три велосипеда. Они, правда, без резины, но это ничего, потому что резину мы привезли с собой. Правда, насос не привезли, чтоб ее накачать. Зато с велосипедами удобнее. Конечно, удобнее! Что может быть лучше пятнадцати баулов и трех ломаных велосипедов?

Где мы будем сегодня ночевать ребята еще не знают, потому что первые деньжищи мы должны были заработать до обеда. А с вещами обернуться за час. Но с утра что-то пошло не так, поэтому ребята пока где-то там. Бегают за Марияном по лестницам, я думаю. И некому их остановить, потому что я-то тут. А он там. Ищет.

ХХХХ

Вас когда-нибудь грабила немецкая полиция? Ребята вернулись на велосипедах, они даже смогли их починить, не пришлось тащить их кучей хлама. И насос им подарили, вероятно, как компенсацию за вещи. Обошлось. Но это отлично скомпенсировало то, что все их вещи забрала полиция. Потому что те люди, которым ребята оставили вещи (а ведь это вы еще не знаете, почему они там эти вещи оставили!), пустили в этот сарайчик кого-то пожить, а этот кто-то оказался наркоманом. И его повязала полиция. И конфисковала все вещи, которые были в сарайчике. Хозяева почему-то не стали говорить, что вещи не жильца. Асен очень расстроился, у него там были хорошие какие-то штуки. Божен со стойкостью философа принял неизбежное, он ведь брат брата своего, так сказать. Свыкся уже. Но Мариян не приуныл. Ну, немножко погрустил по сакам, это такие пластиковые мешки для вещей, которые цепляют к велосипедам. Секундочек десять погрустил, не дольше.

– Это ничего! Главное, что велосипед цел! – улыбается он мне.

Асен расстроено смотрит на него, но Мариян не замечает таких мелочей. Потому что – что? Потому что главное – это позитивное мышление.

Да. Позитивное мышление. Это еще один элемент фирменного стиля моего аверче. И доброта. Мариян безжалостный, недобрый человек. Ну, вот, как вам сказать. Все люди стремятся делать добро, потому что мы подсознательно понимаем, что это правильно. Это естественное состояние человека. Особенно, если это добро тебе ничего не стоит. У Марияна нет такой внутренней необходимости. То есть если его попросить помочь, он поможет, причем неважно, потребует это от него усилий или нет. Он поможет, сделает. Но самому сделать доброе дело, походя, у него вопрос не стоит. Зло должно мешать ему лично, чтобы он вмешался. Хотя, в минуты воодушевления, он может сделать что-то доброе. Ну как.

Когда мы были в Софии, ездили вместе за моей визой, он сделал доброе дело. Помните, в «О чем говорят мужчины?» ребята говорили, что перевести бабушку через дорогу всегда хорошо? Вот и аверче сделал доброе дело – перевел слепую девушку через дорогу.

Мы шли на вокзал, чтобы уехать в дом в деревеньке под Софией, чтобы переночевать, обсуждали экологическую обстановку в мире, Мариан говорил, что нам не нужны машины, что нужно ходить пешком и ездить на велосипедах. Я говорил, что серьезные и важные дела без машины не сделаешь. Например, в Красноярске без машины просто невозможно. Он хмыкнул и презрительно сказал:

– Но здесь-то ничего никто серьезного не делает! Могут задницу оторвать и ногами пошевелить.

И тут мы слышим:

– Извините, вы не подскажете, когда зеленый?

Трогательная тоненькая слепая девушка с тросточкой.

– Да, конечно! – Мариян подхватывает ее и волочет через дорогу.

Он в очень хорошем настроении. Мы вдвоем и будем вдвоем еще пару дней. Потом будет сложнее отрываться друг от друга, но пока это краткий момент передышки. Аверче оставляет девушку, воодушевленно машет руками, возвращаясь к разговору.

– Молодец, доброе дело сделал, перевел слепую девушку через дорогу, – хвалю я.

Он с ложной скромностью:

– Ну да, почему не помочь человеку.

– На красный свет, – добавляю я.

Он останавливается, выдыхает искристую улыбку, качает головой. Передо мной знакомое старое и такое дорогое мне создание. Аверче в один шаг оказывается рядом с ней:

– Это не был зеленый, это был красный, но все хорошо, я следил, – говорит он магнетично бархатно, как умеет, касаясь плеча девушки.

Она растеряно и испуганно улыбается, что-то мямлит.

Он возвращается ко мне.

– Правильно, надо было допугать человека, – хвалю я.

Он искристо смеется.

При этом он настаивает, что он сторонник позитивного мышления и доброты. Еще бы нет, разве можно так абсурдно выстраивать свою жизнь столько лет, и не приуныть при этом? Хотя, скорее всего, то, что я его нашел, порождает вредные иллюзии, что он все делал правильно. Не я, а он. Он делал, как делал, и вот куда это его привело. За спиной пожары, руины и незавершенные дела, но цель-то выполнена! А эта жизнь для него все равно ненастоящая. Мы говорили об этом, я сказал – жизнь-то не наша, но люди-то живые, настоящие. Поведение, наши выборы – это-то настоящее. А вот это уже непонятно. Равнодушно непонятно. Для него, все, кто здесь, в этом мире, не живые, и можно с ними делать что угодно. Они все равно не вырвутся в настоящую жизнь, и не смогут навредить своей болью, пока не избавятся от гадости внутри. Поэтому со зверьками в капкане можно по– всякому. То, что мы тоже в этом капкане, не аргумент – мы-то по делу. А остальные – потому что эмоциональные наркоманы. Вот и получают свои дозы, так что аверче не считает, что делает что-то плохое, приманивая, иссушая и выбрасывая. А если кто-то тут тоже по делу – нечего к нам лезть, считает он. Тут я не могу с ним не согласиться.

Как-то в поезде, в нашей очередной поездке, мы разговаривали, вагон был почти пустой, и на станции вошли люди, среди прочих, там была семья с детьми. Все прошли в другой вагон, а мальчишка, лет двенадцати, увидел нас, изумленно– восхищенно раскрыл рот, улыбнулся, сел через проход и начал пялиться. Мы для него архетипичная пара друзей из легенд. Темный и светлый. Тем более мы такие старые, что можем сливаться с самим архетипом. Для детского, еще правильного, еще реального, сознания мы как доказательство вечной жизни и правдивости сказок. Что мой аверче тут же и подтвердил.

– Чего ты пялишься? – зло спросил он, – давай, дуй к своим, нечего тут высматривать!

Мальчишку как ветром сдуло.

– Ну и что ты сделал? Чем тебе пацан помешал?

Он смущается.

– Ну, а чего он смотрит? Мы разговариваем, а он сел и пялится неотрывно.

– Я тоже на тебя пялюсь неотрывно.

– Это другое!

– Он не на тебя, кралица, смотрел, а на свою сказку, – я объясняю ему про паттерны, про важность эстетических настроек ребенка, про важность подтверждения архетипов.

Он кивает, соглашается, потом истерично.

– Он на тебя пялился!

Я смеюсь.

– Из нас ты красавчик, так что не начинай даже. Я просто тоже часть сказки.

– Нечего тут крутиться, – ворчит он, – пусть где-нибудь в другом месте подтверждает свои сказки!

Это были аргументы в пользу его заявлению, что он адепт доброты. А вот про позитивное мышление.

Уже запланировав поездку в Мюнхен, мы шли по Бургасу, домой, и Мариян шмыгал носом, выдались дождливые дни, но он упорно отказывался сидеть дома. Несколько часов сидения на холоде здоровья не прибавляют, поэтому, конечно, он приболел. Я предлагал ему поберечься, но он у нас не пьет таблетки – пьет только билков – травяной – чай. Это ужасное питье, как наши аптечные грудные сборы. Иногда добавляет туда мед, лимон и имбирь. Да, как и полагается в средневековье.

– Может, завтра посидишь дома? – говорю я и махаю рукой, – ай, ладно, получишь пневмонию, сдам тебя в больничку и накроется твой Мюнхен. Мне-то что?

– В больницу? Зачем в больницу? Я не хочу в больницу!

– А что останется?

– Но я же не заболел!

– Так заболеешь, если не будешь беречься!

– Не говори таких вещей! Я не хочу такое даже слышать! Надо просто мыслить позитивно! Тогда не заболеешь, а когда ты вот так говоришь, то программируешь меня, и я могу заболеть!

– А, – язвительно говорю я, – тут у нас сторонник позитивного мышления нарисовался, так я тебе сейчас расскажу историю про настоящих его адептов. Я как-то, в нежной юности, работал пару недель в магазине эзотерической литературы. И когда я в первый день пришел, мне стали показывать все, вот тут мы храним книжки, вот тут у нас документы, а вот коробочка с деньгами.

«Да, – говорю, – кстати, как вы деньги храните?», а они и отвечают: «Домой с собой выручку носим». Я изумился и говорю: «а если потеряете или нападет кто-нибудь?», а они отвечают, так бодро, главное: «Надо просто мыслить позитивно, тогда ничего и не случится». «Не, – говорю, – я не настолько духовно развит, чтобы если позитивизм не сработает, потом из зарплаты выручку выплачивать, так что либо сейф организовывайте, либо пусть менеджер каждый вечер забирает деньги».

На это Мариян, конечно, возмутился, какие они конченные придурки.

– А чего ты удивляешься, твое позитивное мышление никак не отличается от их.

Ничего не ответила рыбка, хвостиком махнула… то есть паучок, замолчал, сверкнул глазами, и пару дней дома сидел.

ХХХХ

И вот, мы наконец пошли играть. Да. Днем. В парк, в центр. Тут рождественский базар, люди, солнце. Гадость какая, подумал мой, поэтому мы нашли самое холодное и пустое место в Мюнхене. Бетонный туннель. Наверное, единственный в городе. Так вот, он наааааааш!!! Тут редко ходят люди, только иногда проезжают велосипедисты. Нормальные люди в парке играют, но нас так просто не возьмешь. Он же уличный музыкант. Поэтому нужно играть где-нибудь подальше от людей. О, как изящно Мариян умеет повернуться к лесу передом, к слушателям задом, когда они вдруг соберутся его послушать. И начинает заниматься любимым делом – перекладывать что-то в своих бесконечных пакетах. Пока человек не сдастся и не уйдет. Еще на моих глазах никому не удавалось его переждать. Правильно, люди-то идут по делам, а ему спешить некуда. Он же играет, не чтобы заработать, а чтобы я его нашел. Но так работает неосознанность. Я его уже нашел, но до сознания это еще не дошло, и ему нужно найти меня. Потому мы и носимся по улицам, городам и странам. Вместе. Ищем меня. Конечно, судя по всему, искать меня вместе со мной куда радостнее, чем когда он делал это один.

В туннеле мы знакомимся с Пламеном. Он играет на аккордеоне. Вернее, это я с ним знакомлюсь, они его хорошо знают. Пламен болгарин, который на полгода уезжает в Германию, играет на улице, почти ничего не тратит, живет в какой-то богадельне, типа приюта красного креста, с бесплатным питанием, ночлегом в комнате на десять-двенадцать человек, и бесплатным проездным на метро. Он старается покупать еду подешевле, пользуется, чем может бесплатным, чтобы привезти как можно больше денег семье. Он живет в маленьком болгарском городке Враца. Там нет работы. Пламен уже сильно в годах. У него диабет, ему надо есть по часам. У него жена и дочь-студентка. Которая любит дорогие телефоны, которые теряет или разбивает. Самка, которая за счет больного отца пытается занять место в иерархии молодой стаи. Жена не работает. Вот такая вот европейская жизнь. У него свой дом, две или три машины – в Германии их можно купить за триста пятьдесят евро. Мой тоже прикупил парочку.

В туннеле есть бетонный холодный выступ. Я только присел на него и тут же вскочил. Неприятно холодно.

Мой сидит на стульчике, остальные на бетоне, простату и придатки отмораживают. Не лезьте в паутину, еще раз вам говорю, не лезьте в чужую историю. Убийца– паук, обычно, выживательнее жертв.

Я осматриваюсь, думаю, как мне устроиться и только собираюсь взять у ребят один из стульев, – им все равно не надо, – как аверче достает складной табурет и ставит передо мной. Конечно.

Мариян умеет играть на всех струнных, играет он очень хорошо и очень хорошо поет, хотя, конечно, я бесстыже предвзят. И даже то, что я услышал его, когда еще не знал, что это он, ничего не меняет. Ведь душа уже знала. Мне красиво все, что он делает, именно поэтому мы вместе проводим вечность, именно поэтому он мой друг. И красиво мне все, что он делает, не потому что он мой друг, а он мой друг потому, что мне красиво все, что он делает. Есть разница, обращайте на нее внимание.

Самому Марияну нравится играть на басу. Поэтому в Мюнхене он играет на дарбуке¹⁷. А на басу играет Божен. Потому что у него голова от баса болит. Асен играет (очень хорошо, надо сказать) на бузуки¹⁸. По сути, главную мелодию играет он. Но люди, конечно, замечают только моего аверче.

Я отвлекся на что-то. Обычно-то я так сижу, чтобы нам с аверче было видно друг друга, ну, или, по крайней мере, мне его, а он чтобы меня чувствовал, а тут новое место, не устроились еще, и я сел хоть и рядом, но как-то так получилось, что нам друг друга не видно. Ну и на что мне тогда обращать внимание? Я и пошел котиков листать или переписываться с любимыми, оставшимися дома.

Конечно, если бы мы в Мюнхен приехали только за его вещами, то мы бы приехали все вместе, на машине, забрали вещи и уехали. Но мы же еще и «великие тыщи» приехали заработать. А на заработки этих «великих тыщ» у нас финансов не хватает. Мне становится зябко в этом туннеле, я начинаю раздражаться, пока только внутри. Если мы сейчас не выйдем на площадь, я думаю, что пойду погулять и погреться наружу.

Он не любит, когда я отвлекаюсь, даже на свои мысли, и тем более не любит, если я ухожу. Я возвращаюсь из своих раздумий, потому что слышу истеричные трели аверче. Поднимаю глаза, а он уже сестрам по серьгам раздает. А я же помню, что фон был ровный, ничего не случилось, никто ему ничего не говорил, просто мой взвился на пустом месте. Асен и Мариян ругаются. Вернее, как. Мариян атакует, а Асен, по молодой глупости, пытается огрызаться. Жалкая тщетная попытка. Он, конечно, огребает гораздо сильнее, чем если бы просто обтекал.

– Ты как себя с людьми ведешь?! Ты же соображай, хоть чуть– чуть! – опасно полушипит– полукричит мой.

Я заинтересован. Уж кто бы говорил.

– Я молодой! Я люблю шутить! Это же просто шутка! – отбивается Асен.

– А я серьезный человек! Я серьезно ко всему отношусь! Вообще, если вам что-то не нравится, я могу и без вас играть, один!

Это самая страшная угроза для ребят, я уже слышал ее. Видимо, Мариян привык говорить ее последним аргументом. После этого все замолкают, обычно. И соглашаются на его условия. Иногда Асен жалко говорил:

– Ну и пожалуйста, играй один! – но он никогда не имел сил подтвердить свои слова. И, наверное, никто не имел таких сил. Что сослужило плохую службу Марияну. Он перестал верить в слова. Но об этом сильно позже.

Божен пытается их помирить.

– Ребята, не надо так ругаться! Ну мы же вместе приехали, ну играем же! Мы же тут ради музыки.

Я понимаю, зачем Мариян затеял скандал, это попытка принести дракону голову принцессы. Дракон – это я, принцессы – это люди, запутавшиеся в его паутине. Да, вот так он видит романтику. Мариян чехвостит Асена, что тот недоразвитый и что так себя вести с людьми нельзя, иногда достается Божену. Гармошечник не отсвечивает, поэтому получает только когда звучит общая фраза. Мариян посматривает на меня. Несмотря на то, что он кажется очень эмоциональным сейчас, холодные глаза паука-убийцы, как часто, застывшие, неподвижные, словно неживые. Он умеет ими улыбаться, и тогда в них словно вспыхивает и играет солнце – мой тотем. В остальное же время, даже когда он улыбается, если закрыть ладонью его нижнюю часть лица, станет видно, что глаза остаются холодными и неподвижными. Ну и есть у него еще вот этот, настоящий, его взгляд, тяжелый и знакомый еще с вечности.

– Святослав, Святослав, сделай, чтобы они не ругались! – обращается ко мне Божен, неосознанно понимая, что я могу остановить Марияна.

Но тот соскучился, он хочет бросить все и уйти со мной. Я не могу отказать ему в этом порыве. Зачем еще нужны друзья, как не для того, чтобы знать, что ты никогда не останешься один? Мариян резко начинает собираться.

– Уходим, – бросает он мне.

Мне, как обычно, жалко Божена, я улыбаюсь ему.

– Не переживай, ему просто нужно выпустить пар, это ничего не значит, – надменнее, чем нужно, говорю я и улыбаюсь.

Мариян с болью смотрит на меня. Я знаю, что еще не время отрубать голову принцессе, она еще понадобится. Я знаю, что это было просто романтичное предложение, мол, «а хочешь, я все брошу? Я могу». Но меня нельзя об этом спрашивать напрямую. Потому что я отвечу «хочу». Мы оба это знаем.

Асен смотрит на меня с надеждой. Значит, это не конец! – радуется он.

Я помогаю Марияну собирать кучу неудобных штуковин, сматываю кабели, складываю микрофон. Божен разочарован, он знает, что я мог бы превратить конфликт в шутку. Но, по крайней мере, Мариян перестает кричать, он занят ритуалом: я подаю бесконечные мелочи, он их складывает по пакетам, пакеты по сумкам, сумки на ремарке – это тележка для велосипеда. Асен, Божен и Пламен, который, как говорили в 90-е, отхватил по бесплатке, вообще просто так, с опаской присоединяются, тоже складывают свои инструменты.

Мне складывать нечего. Всех дел – надеть рюкзак и сунуть планшет в карман. Рюкзак у меня боевой, в нем комплект выживания на меня и аверче, ну, чуть-чуть останется еще на кого-нибудь. Такая паранойя у меня с детства. Я с детства с собой ношу какой-нибудь рюкзак, который пополняется после прочитанной книжки. Читал я, как кого-нибудь похитили, или попал герой в какую-нибудь передрягу и рассуждает: почему же я не догадался взять с собой иголку? И правда, возмущался я, как же ты не догадался, и укладывал походный набор для шитья. Вот бы хоть самый маленький огрызок карандаша – молил герой. Действительно, думал я и укладывал карандаш. Вот бы клочок бумаги, мечтал герой, да, пригодилась бы сейчас, соглашался я и укладывал блокнот. Чем бы подцепить? – раздумывал герой и у меня в комплекте выживания появлялись шпильки и булавки. Но я не попадал на необитаемый остров, меня не похищали инопланетяне, я не проваливался в другой мир, хотя незаметно все эти вещи делали свое дело, потому что комплект приходилось пополнять периодически – спички, резинки, веревки кончались, что-то рвалось, использовалось. Но я рос в Советском Союзе, помимо моего детского комплекта, нас, детей, защищала вся страна. Собственно, комплект был нужен, чтобы обеспечить нам познание мира, а не выживание. Я вырос, вырос и комплект. Как оказалось, все, что я взял с собой в эту поездку, пригодилось. Удивительно, уличные музыканты должны бы быть лучше подготовлены к жизни на улице и где попало. Наверное, касаемо других уличных музыкантов так и есть, но в нашем случае это противоречило бы главному постулату нашей религии – чем дурнее, тем потешнее.

Мы идем на площадь. Конечно, просто сказать: «ребята, тут холодно и никого нет, идемте на площадь, к людям» – это не вариант Марияна. Поэтому вот так, после скандала. Ну как, мы идем, ребята плетутся следом. Мариян поглядывает на меня, я легко улыбаюсь. Немного благосклонно, немного недовольно. Мне мало, я кровожадный дракон, мне нужны головы невинных принцесс. С другой стороны, принцесс никто не держит, каждая вольна уйти в любой момент. Да, я повторяюсь, и, возможно, повторюсь еще не раз. Потому что я понимаю, как бывает жаль мух.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Песня группы Крематорий «Мусорный ветер»

Вернуться

2

Неостановим. Слово, ставшее знаменитым благодаря речи Кончиты Вурст после победы на Евровидении.

Вернуться

3

Авер – Друг с большой буквы, родная душа, брат по душе (турецко-болгарское), аверче – уменьшительно-ласкательное.

Вернуться

4

Здесь имеется в виду постулат квантовой теории, что квантовые частицы меняют свое поведение при наблюдателе. Так же есть теория, что, если смотреть на проблему, наблюдать ее, она решается.

Вернуться

5

Установлено Винокуром и Ожеговым и впоследствии уточнено Черных и Добродомовым

Вернуться

6

Героиня книг Кира Булычева. Девочка из советского коммунистического утопического будущего.

Вернуться

7

Джонни Депп, всеми любимый актер. Молодому поколению известен тем (помимо того, что ужасно миленький), что его молодая жена испражнялась ему в постель.

Вернуться

8

«Бархатная золотая жила». Песня Дэвида Боуи и фильм о рок-тусовке того времени.

Вернуться

9

25 русских рублей примерно.

Вернуться

10

Лев – болгарская валюта, примерно 45 рублей.

Вернуться

11

О нет, это дорога в ад. Песня Криса Ри.

Вернуться

12

Королева (болг.)

Вернуться

13

Счастливый мир сновидений из книги Евгении Высоковской «Назад в Эрдберрот», где встречались реальные люди и помнили об этом.

Вернуться

14

Явление, при котором квантовые состояния двух или большего числа объектов оказываются взаимозависимыми. Такая взаимозависимость сохраняется, даже если эти объекты разнесены в пространстве за пределы любых известных взаимодействий.

Вернуться

15

Термин из эвереттической трактовки мироустройства. Мультиверс – это совокупность миров, которые появляются при совершении выбора любым наблюдателем. Реальность ветвится, потому что реализуются все варианты. Все реализованные варианты и есть мультиверс.

Вернуться

16

«Это все Германия, это все мы». Строка из песни «Германия» группы «Die Prinzen»

Вернуться

17

Барабан-кубок представляет собой мембранофон с одной головкой и корпусом в форме кубка, используемый в основном в Египте и считается национальным символом египетской музыки шааби (форма популярной музыки рабочего класса, означает «из людей»), также в некоторых частях Западной Азии, Северной Африки, Южной Азии и Восточной Европы.

Вернуться

18

Струнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность лютни. По одной из версий происходит от древнегреческой лиры, по другой – от курдского саза. Похож на турецкий инструмент багламу, распространен в Греции, на Кипре, в Израиле, в Ирландии и в несколько изменённом виде в Турции

Вернуться