Сара Дензил
Безмолвное дитя

Посвящается тем, кто никогда не сдаётся.

Sarah A. Denzil

SILENT CHILD

© Sarah A. Denzil, 2017

© Дремин М., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

1

В тот день, когда я потеряла Эйдена, я поняла, что такое лишаться контроля. Мы часто говорим о том, как теряем над собой контроль, перестаём владеть собой, когда выпили, или приняли наркотики, или поддались страсти или гневу. Но всё это не то – я говорю не о простых эмоциях, я имею в виду настоящую и полную потерю контроля, утрату способности управлять своей жизнью. А именно это и случилось – моя жизнь стала мне не подвластна. Всё вокруг просто разваливалось на куски, а я была способна лишь стоять и беспомощно наблюдать за происходящим.

Мне не единожды приходилось слышать о том, что управлять можно лишь собой, своим собственным поведением в соответствующей ситуации, окружающий же мир находится вне сферы твоего влияния. Тебе неподвластны реакции других людей, ты в силах контролировать лишь свои. И в этом заключается грандиозная драма всей жизни. Сейчас всё может быть замечательно, а уже через мгновение – пойти наперекосяк в силу причудливо сложившихся обстоятельств. Что, спрашивается, остаётся думать, когда у тебя отняли ребёнка?! Клясть судьбу? Бога? Сетовать на злой рок? А жить-то как дальше?!

Судьба была, несомненно, крайне благосклонна ко мне, определяя семью, в которой мне надлежало родиться. Я появилась на свет в обстановке пасторального умиротворения, которая с первых дней жизни внушает тебе: с тобой никогда не случится ничего плохого. Пускай грязь конфликтов и насилия наполняет выпуски новостей – в Бишоптауне-на-Узе ничего подобного быть не может. Наше уютное гнёздышко располагалось посреди масштабных, как на полотнах Джона Констебла, пейзажей с уходящими вдаль изумрудными лугами и каменными стенами, сложенными сухой кладкой. Мы были в безопасности. По крайней мере, я так думала.

Двадцать первого июня 2006-го, в два часа пополудни я нацепила большой непромокаемый плащ, натянула резиновые сапоги и вышла на улицу. В тот день в Бишоптауне-на-Узе началось самое грандиозное с 1857 года наводнение, вызванное сильными ливнями. Коттедж, в котором я жила с родителями и шестилетним сыном Эйденом, располагался на тихой улочке, на некотором удалении от проезжей части, и, выйдя в тот день из дому, я была поражена тем, сколь стремительный поток воды несётся по асфальту. Я никак не ожидала, что вода будет захлёстывать сапоги, а отдельные брызги – долетать почти до пояса. Пульс участился, я разволновалась, представляя, как придётся добираться до школы. Учителя обзвонили всех родителей и попросили забрать детей домой, поскольку крыша здания дала течь, к тому же река Уза вполне могла выйти из берегов. Нас заранее известили о надвигающихся проливных дождях, но никто не предполагал наводнения. Дождь шёл стеной, беспощадно заливая мое лицо и колошматя сверху по капюшону походной куртки.

Уза, выписывая змеиные полукольца, прошивала ими наш маленький городок. Можно даже сказать, речка была чересчур велика для него, но оттого не теряла в колорите и живописности видов. В Бишоптауне имелись два паба, мини-гостиница, церковь, школа, а также примерно 400 человек населения, что позволяло нам наслаждаться вторым местом в списке самых малочисленных населённых пунктов Англии и первенствовать по малочисленности в Йоркшире. Никто никогда не уезжал из Бишоптауна, как никому и не приходило в голову перебраться к нам жить, и если какой-нибудь дом выставляли на продажу, то причина могла быть только одна: хозяева отправились в мир иной.

Мы все знали друг друга. Мы вместе росли, вместе проживали жизнь, вместе воспитывали детей. Так что, когда зазвонил телефон и Эми Перри, учительница начальной школы и одновременно одна из моих старых школьных подруг, попросила прийти и забрать Эйдена, я сразу поняла, что дело плохо. Если бы всё было в порядке, Эми сама отвела бы детей по домам – вот так мы друг другу доверяли.

Я слышала, как по окнам забарабанил дождь, но на тот момент снова немного выпала из реальности, листая на MySpace фотографии школьных друзей, отучившихся в университете и теперь путешествующих по миру. Мне было двадцать четыре. Я сдавала школьные экзамены с Эйденом в животе, а потом наблюдала за тем, как мои друзья разъезжаются по вузам, строя грандиозные планы, в то время как я по-прежнему жила с родителями. Они покидали наш городок, начиная новую жизнь, а я всё так же глазела из окна своей комнаты на автобусную остановку, положив одну руку на раздувшийся живот. С того момента, нянчась с ребёнком, я много времени – возможно, даже слишком много – проводила в интернете, разыскивая там друзей и рассматривая всё новые их фото то из Таиланда, то из Парижа.

При такой погоде ехать на машине было решительно невозможно, и я решила идти в школу пешком. Из всех членов моей маленькой семьи ближе всё равно никого не было: отец Эйдена, Роб, работал на стройке в окрестностях Йорка[1], мои родители тоже были на работе. Все они были сейчас далеко и ввиду разыгравшейся непогоды помочь бы никак не смогли, и я даже не стала им звонить – что толку… В Бишоптауне всё рядом, до школы дойти – буквально десять минут. Правда, здание школы находилось на другом берегу Узы, что меня слегка беспокоило: если ливень и вправду столь силён, как говорили в новостях, река могла выйти из берегов.

Я с трудом шла по дороге сквозь потоки воды, и сердце выстукивало в грудной клетке быстрый ритм. Косые дождевые струи били прямо в лицо, практически не давая открыть глаза. Я склонила голову и вцепилась руками в ремешок сумки, перекинутый через плечо. Рукава промокли насквозь, и руки продрогли до костей.

– Эмма!

Оклик был едва слышен за шумом ливня. Я обернулась и увидела свою подругу Джози, которая махала мне рукой, спеша вверх по улице в моём направлении. Она работала бухгалтером в маленькой фирме, где я была секретаршей на полставки. Внешний вид её меня всерьёз напугал: вся всклокоченная, в отсутствии зонта мокрые волосы в беспорядке облепили голову, по щекам стекает макияж. На ней не было никакой верхней одежды, и юбка в обтяжку совершенно промокла.

– Господи, Джо! Тебе нужно срочно домой!

– Эмма, я только что ходила на тот берег. Река начала разливаться. Тебе бы тоже надо домой!

– Чёрт. Мне нужно забрать Эйдена из школы.

– Ничего, там он в безопасности, – сказала она. – А вот если наводнение застанет тебя у моста, может смыть. – Она жестом подозвала меня, но я осталась там, где стояла.

– Надо забрать Эйдена, – возразила я, покачав головой. Школа стояла слишком близко к реке, чтобы я была спокойна, оставив шестилетнего ребёнка на попечение учителей. Тем более в каком состоянии скоро окажется школа, если у них уже крыша протекает?!

– Тогда будь осторожна. Я слышала, что помощь идёт, но пока что у реки никого, ни полиции, ни спасателей, а выглядит там всё очень плохо, Эм, правда! По крайней мере, не возвращайся на этот берег, ладно? Посидите в «Белой лошади» или ещё где-нибудь. Возьми себе бокал шардонне, – попыталась пошутить Джози, состроив гримаску, хотя как по мне, так у неё вышла какая-то нервная полуулыбка. Она и вправду была сильно напугана, что было на неё совсем не похоже.

– Ладно. Давай-ка домой, и сама поосторожнее! Увидимся в офисе, когда эта долбаная свистопляска стихнет! – Настал мой черёд изобразить нервную улыбочку, стараясь не замечать, как противно засосало под ложечкой. Когда мой отец был помоложе, он волонтёрствовал в Королевском обществе спасения на водах и не уставал мне повторять: есть в мире одна вещь, с которой точно лучше не связываться, – это море.

Видимо, сегодня на Бишоптаун низверглась частичка этого самого моря. Когда я добралась до моста, от открывшейся картины перехватило дыхание. Джози была права: ещё чуть-чуть, и Уза выйдет из берегов. Обычно спокойная и медлительная, в тот день река вздыбилась и уже плескалась прямо под каменными арками моста. Вода словно карабкалась вверх по склонам берегов, пропитывая покрывающую их траву, и кое-где уже сочилась тонкими струйками, убегая от реки в сторону дома моих родителей. Я попятилась и достала мобильный телефон. В школе трубку не брали, что отнюдь не способствовало моему спокойствию, и я позвонила отцу.

– Эмма, ты в порядке? – спросил он. – Я в офисе, и с неба так хлещет, что, боюсь, я тут застрял надолго!

– Да, пап, лучше оставайся там, река может выйти из берегов. – Отец работал инженером-конструктором в строительной компании недалеко от Бишоптауна. – Я иду в школу и буду с Эйденом, пока не прибудет помощь.

– Эмма…

– Я в порядке. Короче, сиди пока на работе, ладно?

– Эмма, мост…

Я с тревогой посмотрела на короткий каменный мост.

– Я уже перешла на другую сторону. Иду по Аккер-Лейн в сторону школы.

Он с облегчением вздохнул:

– Я позвоню маме и велю ей не выходить пока из клиники.

– Хорошо, пап. Люблю тебя.

– И я тебя, детка.

Я знаю, это глупо, но когда я положила трубку, в глазах стояли слёзы. Часы на телефоне показывали 14:10 – за десять минут я прошла лишь половину пути. Нужно было спешить к сыну. Я зашла на мост и постаралась не обращать внимания на уровень воды, надеясь на то, что быстрые размашистые шаги каким-то образом уменьшат грозившую мне опасность.

Вода заливала мост почти по щиколотку. Непонятно было, дождевая ли это вода или речная, или их смесь, ясно было одно: нужно спешить. Не успела я сойти с моста на противоположном берегу, как речная волна посильнее крепко врезалась в мост, выбив из него кучу камней и обрушив секцию прямо у меня под ногами. Я потеряла равновесие, споткнулась и едва не упала вперёд, уронив телефон в воду. Холодная как лёд волна толкнула меня сбоку и, не давая вздохнуть, потянула прямо в бурлящий поток. Словно краб, я сделала максимально широкий шаг вбок, сопротивляясь сильному течению, стремящемуся утащить меня с собой.

К счастью, почва на берегу была достаточно мягкой, илистой, что дало возможность поглубже воткнуть каблук сапога в землю, и тот с чавканьем прочно зафиксировался в ней, позволив мне оттолкнуться и двинуться вперёд, выбираясь на дорогу. На левой ноге сапога уже не было.

Так я и выползла наверх, на дорогу, со сползающим с ноги носком, хватая ртом воздух под стеной дождя. Отойдя на несколько метров от моста, я обернулась и успела заметить, как сапог скрылся под водой. Я постаралась восстановить дыхание, несмотря на то, что промокла насквозь, до нижнего белья. Вместе с сапогом в потоке могла оказаться и вся я, и тогда кто бы позаботился об Эйдене? Нет, домой теперь не попасть, через реку не перейти. Придётся остаться с ним в школе. Какая же я идиотка, что не послушала папино предостережения насчёт воды. В горле возник тугой комок, и я повернулась к реке спиной. Один неверный шаг, и я свалилась бы в воду вместе с тем рассыпавшимся куском моста, телефоном и моим левым сапогом. Одна ошибка – и я бы плыла сейчас где-нибудь на глубине, где течение спокойно, и волосы мои развевались бы в воде вокруг головы, как у сказочной русалки, которой больше не требуется дышать.

Ещё одна мёртвая девушка. Часть статистики трагического наводнения. Эгоистка, которая наврала отцу и оставила шестилетнее дитя без матери. Я тряхнула головой и пошла по Аккер-Лейн, как и сказала папе. Улица с полтора километра шла вдоль реки, а затем сворачивала влево, чтобы ещё через километр подвести к парковке бишоптаунской школы. Подойдя к ней, я увидела, что парковка залита водой, доходящей некоторым машинам до середины колёс. Очень вряд ли, что все эти люди попадут сегодня домой… Я снова двинулась к школе – той самой, где училась сама и где в своё время вырезала на половицах актового зала своё имя, дабы произвести впечатление на Джейми Гловера, мальчика, который несколько лет спустя разбил мне сердце, принявшись целоваться с Фионой Кейтер прямо посреди регбийного поля. Но теперь это, конечно же, школа моего сына, и скоро придёт его черёд царапать своё имя на чём-нибудь деревянном острым концом стрелки от компаса.

Школа занимала небольшое здание в викторианском стиле, больше подходящее для скромной церквушки. Остроконечная крыша с крутыми скатами и старомодные витражные окна несли в себе изрядную долю готики.

Подтянув насквозь мокрый носок, я подбежала ко входу и влетела внутрь, чуть не сшибив кого-то в дверях. Выпрямившись, я обнаружила перед собой миссис Фитцуильям, занимавшую пост директора ещё со времён моего детства. Рассмотрев меня, она побледнела, отвела взгляд от моих глаз и уставилась куда-то поверх моей головы. В её переменившемся лице читалось нечто такое, от чего душа у меня ухнула в промокшие пятки:

– Что случилось?! – спросила я.

По стене за спиной миссис Фитцуильям стекала струйка дождевой воды. В мои школьные годы мы звали её миссис Фитц. Она всегда была, как говорится, строга, но справедлива, и мы немного побаивались её рыжей шевелюры, которая нынче стала совершенно седой. Она снова посмотрела мне в глаза, и теперь выражение её лица было не столь суровым, а на глазах появились слёзы, отчего сердце у меня снова забилось, норовя выскочить из груди. Я обхватила себя руками, силясь унять тревогу, а сердце остановилось – и снова пошло, будто от разряда дефибриллятора.

– Мисс Прайс… Эмма… Боже, мне так жаль…

Я подалась на шаг вперёд, и она тут же отступила назад: судя по её лицу, вид у меня был устрашающий. Она подняла обе руки и выставила их перед собой ладонями вперёд, будто капитулируя:

– Мы вызвали полицию, они скоро приедут.

– Да вы скажете, что случилось, или нет?! – потребовала я.

– Эйден пропал. Мисс Перри была с детьми в четвёртой аудитории и проверяла всех по списку – нам пришлось собрать там всех второклассников[2], потому что с потолка там текло поменьше. И в какой-то момент Эйден сбежал. Мы осмотрели все помещения и думаем, что он ушёл из школы.

Я схватилась за грудь в жалкой попытке сдержать боль, полившуюся из сердца:

– Почему он ушёл?!

– Не знаю, – покачала головой она. – Может быть, ему стало любопытно посмотреть на дождь…

Я вся сразу обмякла, скомкалась, будто бумага. Конечно, ему стало любопытно. Эйдену было интересно всё вокруг, в нём рос настоящий исследователь. Он излазил в парке все деревья, мигом перелезал через деревянные воротца и устремлялся в поле, где паслись коровы, прятался на вересковой пустоши у Бишоптауна и мог часами играть в прятки в ближайшем лесу. Я поощряла в нём всё это, я хотела, чтобы он вырос отважным и решительным. Да, я хотела этого, надеясь, что из него получится сильный мужчина с тягой ко всему новому и неизведанному. Можно сказать, я прививала ему свою неудовлетворённую жажду странствий.

Но я точно не хотела, чтобы она проявлялась вот так. Я не хотела, чтобы он, покинув безопасное место, отправился навстречу приключениям в разгар самого страшного наводнения за последние более чем сто лет.

– Вы всю школу обыскали? – спросила я.

– Ещё продолжаем искать… – ответила она.

– Я с вами.

Остаток дня прошёл как в тумане. Я сама проверила все аудитории и классные комнаты, спотыкаясь о вёдра, подставленные под протечки, и распахивая дверцы шкафов, выкрикивая его имя, пока не нагнала страху на других детей. Но всё было тщетно, в школе Эйдена не было. Я обыскала каждый закуток, каждую щёлку в здании, прочесала парковку и футбольное поле, пока, наконец, Эми не угомонила меня, усадив на стул и подав чашку горячего кофе, приготовленного миссис Фитцуильям.

Полицейские со спасателями явились лишь через несколько часов. Я не заметила, как среди этой кутерьмы на мне оказалась пара сухих ботинок. Эйдена так никто и не нашёл. У властей забот хватало и без этого, спасателям и полиции не хватало рук, и мой малыш, мой бедный мальчик так и остался в списках пропавших без вести.

Негодую ли я теперь по этому поводу? Ненавижу ли всех тех родителей, чьих детей эвакуировали в безопасное место на лодках и вертолётах, когда Уза разошлась вовсю и накрыла весь наш невеликий городок своими тёмными водами? Нет. Я не могу. Я не способна кидать камни в тех мужчин и женщин, которые без устали спасали всех, кто был в живых. Но в тот день, наблюдая за суматохой вокруг, за тем, как оставшиеся в школе дети обнимают своих родителей, и за тем, как чуть не утонувших жителей моего родного городка кутают в одеяла и поят горячим чаем, я осознала, что больше не управляю своей жизнью. В тот день вместе с Эйденом я потеряла контроль над своей жизнью, и с его исчезновением я потеряла и саму возможность вернуть себе этот контроль.

2

Столько неиспользованных возможностей. Это выражение мне довелось услышать много раз после того, как в последнем, 13 классе я забеременела Эйденом. Когда мне пришлось помочиться на заветную полоску, мне только-только исполнилось восемнадцать, и я как раз послала в UCAS[3] заявку на поступление в несколько университетов, которые, по моим расчётам, должны были принять меня на гуманитарное отделение. Мой тогдашний парень Роб Хартли, напротив, в университет поступать не собирался. Наши отношения висели на волоске, и когда я сообщила ему новость, волосок порвался окончательно.

Роб и в помине не был тем молодым человеком, которого можно радостно вести знакомить с родителями. В пятнадцать он уже играл в группе, в шестнадцать набил первую татуировку, а в семнадцать практически полностью забросил учёбу. Он не свалил из нашей школы совсем, чтобы всё-таки сдать выпускные экзамены, хотя сейчас, вспоминая то время, я склоняюсь к мысли, что, скорее всего, он не бросил школу ради того, чтобы быть рядом со мной. Мы были влюблены по уши, но любовь эта была юной, страстной и сумасшедшей, полной нелепых ошибок и драматических моментов. Ну и, конечно, самым драматическим поворотом стала моя беременность – Прайсы и Хартли устроили совместный семейный совет, дабы решить, что следует предпринять в свете обрушившегося на наши головы сурового испытания. В какой-то момент я даже стала подозревать, что они собираются отправить меня на девять месяцев куда-нибудь подальше, чтобы сохранить беременность и ребёнка в тайне. Ей-богу, можно было подумать, что на дворе начало двадцатого века, а не двадцать первого.

Жители нашего городка были хоть и провинциалами, но вполне зажиточными. Мать работала терапевтом, а семья Роба владела маленьким бутик-отелем в самом Бишоптауне и несколькими загородными домами под Йорком. У нас были самые радостные перспективы: наши семьи относились к среднему классу, а родители из кожи вон лезли ради нашего будущего. А мы просто спустили его в унитаз, как я – тест на беременность после использования…

Я могла сделать аборт, и честное слово, я размышляла над таким вариантом. Однажды мама даже усадила меня рядом с собой и спокойно, без лишних эмоций, описала, как происходит эта процедура. Такие девушки, как я, часто выбирают именно такой путь, считая аборт наилучшим выходом из положения. Но что-то было такое в этой горошине, которую я увидела на УЗИ, из-за чего мне стало жутко интересно, что за маленькое волшебство творится у меня внутри. В моей утробе зрела таинственная горошина, и мне было очень любопытно, что с ней станет дальше. Наверно, в моём решении была изрядная доля эгоизма… да может, в любом человеческом решении присутствует эгоизм. Но это был мой выбор.

Я выбрала Эйдена.

И ни разу об этом не пожалела.

Ни тогда, когда он, раздвинув мою плоть, появился на свет божий, ни тогда, когда он орал как резаный, вместо того чтобы мирно спать, ни даже тогда, когда через три дня после наводнения из Узы выловили его красную курточку. Нет, я никогда не жалела о сделанном выборе на протяжении семи долгих лет, прошедших со дня наводнения, пока, наконец, моего сына официально не объявили юридически мёртвым.

– Ну что, Эмма, может, теперь вот этот откроешь?

Я заморгала, и это помогло мне вернуться к реальности, в которой с сидела на одном из не слишком комфортных стульев, расставленных в учительской комнате вокруг маленького низкого столика. У стены слева располагался стеллаж с отделениями для каждого учителя, а за спиной у меня находились небольшой кухонный уголок с несколькими шкафчиками, наполненными неизвестно когда попавшими туда упаковками сухих завтраков, и раковиной, уставленной кружками с чайными ложками. Интересно, долго ли я пребывала в воспоминаниях об Эйдене? Судя по выражению лиц вокруг, я уже некоторое время ни на что не реагировала.

– Да, конечно! Прости, я что-то отключилась… – Я заткнула за ухо выбившуюся прядь волос, улыбнулась и склонила голову, принимая подарок из протянутой руки Эми.

Десять лет назад, когда вода поглотила Эйдена, я бы и представить себе не могла, что когда-либо буду работать рука об руку с той самой женщиной, что позволила моему сыну беспрепятственно покинуть школу. Но жизнь идёт своим чередом, и люди меняются. Несмотря на всё случившееся, я смогла простить Эми. В той экстренной ситуации она и так уже действовала за гранью своих возможностей, и стоило ей в какой-то момент отвернуться, мой ребёнок сделал, казалось, маловероятное: вышел из школы, пошёл прямиком к опасной реке и утонул, будучи не в силах сопротивляться мощному потоку. Таковы сухие факты. Но каждый раз, когда я думаю о них, я словно отключаюсь от той реальности, в которой они имели место. Иногда мне даже кажется, что моё сознание вообще не желает иметь ничего общего со смертью Эйдена. Отказывается верить в неё, будто он мог остаться в живых и превратиться в какого-нибудь дикаря, живущего где-то на йоркширских болотах и пугающего туристов, выпрыгивая из зарослей вереска и стремительно удирая в своё логово, словно Стиг-со-свалки[4].

Держа подарок на коленях, я поддела ногтем большого пальца клейкую ленту на упаковке и медленно развернула её. Подарок был упакован в милую розовую бумагу с изображениями птичек и цветочков и перевязан розовой же лентой. Бумага оказалась такой плотной, что надорвать её было непросто. Эми не просто заскочила в киоск на Бишоптаун-Хилл – за такой симпатичной и модной бумагой ей нужно было отправиться в Paperchase или Waterstones[5]. Под птичками скрывалась коробка с прозрачной пластиковой крышкой.

– Как красиво! – медленно выдохнула я, изо всех сил сдерживая наворачивающиеся слёзы.

– Годится? – спросила она слегка дрогнувшим от беспокойства голосом. – Я знаю, некоторым мамочкам не нравится, когда их дочкам приносят такие вот девчачьи игрушки, но когда я увидела эту прелесть, сразу поняла, что просто не могу её тебе не купить.

Наши увлажнившиеся взгляды встретились. Хоть мы и не были подругами, я знала Эми лет с тринадцати или четырнадцати. Она была не из тех, кому я бы стала звонить субботним вечером, чтобы позависать вместе перед телеком, просто крутилась она примерно в тех же компаниях, что и я. Ее, всегда чуть похожую на мышку, можно было бы даже назвать хорошенькой, если бы не длинные передние зубы, из-за которых Эми не могла полностью закрыть рот. Она держалась, словно типичный библиотекарь: тихая, неловкая, стеснительная с большинством людей, и я знаю, что смерть Эйдена все эти годы лежала на её плечах тяжким грузом. Со временем разрушительная скорбь во мне утихла, и параллельно сошло на нет и чувство жалости к ней.

– По-моему, прелесть! – проворковала Анджела, заведовавшая седьмым классом.

– Миленько, – прокомментировала Сумаира, учитель английского.

– Так и хочется превратиться обратно в девчонку и самой такой подарок получить! – поделилась ощущениями Триша, администратор из другой школы.

Я смотрела на коробку с куклой, которую держала на коленях, и что есть силы старалась прогнать прочь воспоминания об Эйдене, чтобы хоть раз наконец подумать о будущем.

Последние десять лет были тяжёлыми, и хоть я бы никогда не подумала, что может быть так тяжело, в жизни моей были не только страдания. Были в ней и прекрасные моменты – такие, как выход замуж за Джейка и беременность его ребёнком. Этот подарок должен стать ещё одним таким моментом, которым я хотела насладиться сполна. Я хотела жить настоящим. Поэтому, сказав безмолвное «прости», я выбросила из головы мысли об Эйдене и представила себе, как буду вручать дочке эту чудесную куклу. Она была фарфоровой, с нежным румянцем на щеках и волнистыми каштановыми волосами, падающими на плечи, и облачена в розовое тюлевое платье, подол которого был вышит маргаритками, а на бретельке красовалась бабочка.

– Она замечательная, Эми! Спасибо! Где ты нашла такое чудо?! – спросила я.

– Ну, есть один онлайн-магазин, – сообщила она. – Они делают их на заказ, но в продаже есть и уже готовые, вот среди них я эту и увидела. Я в неё сразу влюбилась и захотела тебе подарить.

Я осторожно положила куклу на столик рядом с огромной глянцевой открыткой с орнаментом из бельевой верёвки с вереницей сохнущих на ней малюсеньких ползунков, подалась вперёд и обвила Эми руками. Она похлопала меня по спине, обнимая в ответ и склонившись к моему большому круглому животу.

– Вот бы мне такое аккуратное пузико на восьмом месяце! – вставила Сумаира. – Так нет же, у меня вот такенное было! – Она подкрепила свои слова выразительной жестикуляцией, вызвавшей у всех взрыв хохота.

– А я всё думаю, что однажды утром проснусь и пойму, что в дверь не пролезаю, – сказала я, смеясь вместе со всеми. До беременности я вела активный образ жизни, бегала – это помогало справиться с печалью, так что в начале срока я продолжала пребывать в отличной форме, да и сейчас чувствовала в себе остатки той силы. Я совершенно точно не чувствовала себя какой-то немощной или согбенной тяжким бременем. Кое-какие классические признаки позднего срока, конечно, были – лодыжки распухли, а писать хотелось в два раза чаще – но на беременную матрону размером со слона, каких изображают в комедийных телешоу, я и близко не была похожа. На работе я не пускала слезу ни разу, и даже жажда солёных огурцов все эти восемь месяцев обходила меня стороной.

– Мы будем без тебя скучать, госпожа Прайс-Хьюитт! – сказала Триша, дождавшись своей очереди заключить меня в объятия.

– И я без вас, девочки! И не привыкайте тут слишком сильно к тому, кто меня подменит, потому что я вернусь быстрее, чем вы можете себе представить!

– Ты уж не торопись, – успокоила Анджела. – Чего горячку пороть. Побудь с малышкой в своё удовольствие.

Я кивнула, осмысливая её слова. Никто не упомянул об Эйдене, никто не вспомнил, что это мой второй ребёнок. Я закусила губу, борясь с нахлынувшим чувством вины, грозящим заполонить собой всё сознание.

– Ладно, пойду, а то Джейк ждёт. – Я поднялась немного поспешнее, чем следовало, и кровь тут же прилила к голове, а суставы дали о себе знать лёгкой болью. Однако доброта и поддержка коллег придали новых сил, и я была вполне готова идти сворачивать горы. Меня ждала новая трудная задача, но я знала, что у меня достаточно энергии, чтобы справиться с ней, особенно учитывая то, что на парковке в машине меня ждал Джейк. В тяжёлые моменты он был моей нерушимой скалой, настоящей опорой, стоял с распростёртыми руками, готовый подхватить меня, когда я стану падать. А падала я, уж поверьте, регулярно. Глубже всего – после смерти Эйдена.

– Позвони, когда родишь. Нам всем хочется с ней познакомиться! – сказала Эми. Она кусала губы, и я прекрасно видела, как в голове у неё кружится рой мыслей о моём пропавшем мальчике, который ускользнул от её внимания и больше не вернулся.

– Точно, и приноси малышку сюда, а? Сто лет младенца на руках не держала! В это сложно поверить, но моему Оливеру уже три… – сказала Триша, и глаза у неё увлажнились при мыслях о внуке.

– Обязательно! – заверила я. – Самой уже хочется побыстрее вам её представить.

Я сгребла все открытки и подарки в пакет и взяла в руки огромный букет цветов с аккуратно отклеенным от обёртки ценником. Мы неловко застыли у двери, и у них на лицах впервые появилось выражение некоторого смущения. Они все задумались о чём-то, и я даже знала, о чём именно.

Эми смахнула потёкшие по щекам слёзы. Пусть мы старательно не упоминали об Эйдене и приняли неосознанное решение не произносить вслух его имени, говоря о скором появлении новой жизни, но Эйден всё равно был рядом с нами. Он был настолько близко, что мне казалось, я вижу его – вон там, в тени, между стеллажом и угловым столом. Он прятался в слезах Эми и в понимающей улыбке Сумаиры, он жил в моём сердце и венах, был растворён в моей крови и встроен в мою ДНК… он присутствовал в каждой частичке меня.

Я попрощалась, спустилась по лестнице вниз и вышла к парковке – той самой, по которой бегала в тот жуткий день, хлюпая одним сапогом и рискуя потерять сползающий с другой ноги носок. Слава богу, почти в ту же секунду я увидела серебристый «Ауди» и улыбающегося Джейка на водительском месте.

– Как прошло? – спросил он, пока я складывала подарки и цветы на заднее сиденье. Скоро придётся позаботиться о детском кресле, размышляла я. До срока осталось всего три недели, и до этого надо было сделать кучу всего.

– Хорошо. Ты бы видел, какую шикарную куклу купила нашему карапузу Эми!

– Ты устало выглядишь, – нахмурился Джейк. – Я хотел предложить заехать куда-нибудь и выпить по чашечке чая, но тебе, похоже, лучше залезть в тёплую ванну и пораньше лечь спать. Закажем на дом что-нибудь из «Да Винчи»?

– Звучит отлично! – Я перегнулась через рычаг передач и запечатлела на щеке Джейка самый что ни на есть нежный поцелуй.

Мы выехали с парковки, и я не удержалась и оглянулась, чтобы кинуть на школьное здание прощальный взгляд. К тому моменту я проработала в школе пять лет и, казалось, должна была привыкнуть к виду этого викторианского строения, однако старые чувства почему-то опять всплыли на поверхность. И тут дочка пнула меня изнутри. Я схватилась за живот и почувствовала второй пинок.

Тихо, маленькая, я знаю, что ты там. В моём сердце есть место и для тебя.

3

Бишоптаунская школа предназначена для учеников начальных и средних классов. Около двадцати лет назад позади старого здания построили ещё одно. До одиннадцати лет дети учатся в старом здании, что стоит у дороги, а начиная с седьмого класса занимаются в новом, что в глубине. Джейка я встретила, ещё учась в средних классах.

Он был моим учителем.

Знаю, звучит жутко. Но нет.

Джейк приехал на работу в Бишоптаун незадолго до того, как я перешла в десятый класс, но на уроки к нему мы попали только в двенадцатом. Он преподавал рисование, это было по моему профилю. Он был молод, всего лишь двадцать восемь, и только что переехал в Бишоптаун из небольшого города близ Брайтона. Я тогда, конечно же, отметила его великолепный внешний вид – мы его так и звали: Милашка Хьюитт – но была слишком влюблена в своего красавчика Роба, чтобы присмотреться к учителю повнимательнее. А потом появился Эйден…

Шесть лет назад я пребывала в полном раздрае. После смерти Эйдена я толком и не работала, ну разве что подрабатывала в супермаркете, и жила исключительно на те средства, которые остались в виде наследства от родителей, погибших в автокатастрофе. Тогда-то Джейк и разыскал меня, устроил на работу в школу, вытащил из этого тёмного болота и наглядно продемонстрировал, что жизнь отнюдь не кончена и всегда можно щёлкнуть выключателем и зажечь свет. Найдя его – точнее, когда он нашёл меня, – я осознала, что я вовсе не проклята, просто мне очень не повезло, – менее чем за четыре года потерять и сына, и родителей.

За всё, что у меня было, я была обязана Джейку.

На подъезде к дому я посмотрела на него, позволив глазам наслаждаться этим зрелищем столько, сколько им будет угодно. Несмотря на то что он был на десять лет старше меня, он всё ещё сохранял свою особенную привлекательность. Морщины и седина не играли особой роли, в то время как его манера одеваться в соответствии с классическим образом учителя – вельветовый пиджак, галстук с узором – восхищала меня. На нём такая одежда выглядела модно и сексуально, а вовсе не безвкусно и неряшливо, как на каком-нибудь школьном учителе географии в летах.

Он, наконец, заметил мой пристальный взгляд и изобразил вопросительную гримасу:

– Что такое?

– Ничего, – пожала плечами я. Богатый на эмоции день плавно уступил место вечеру, принёсшему с собой ощущение, близкое к чувству полного счастья. Нет, в течение последних десяти лет мне случалось ловить проблески счастья, но они были мимолётны, совсем не похожи на то ширящееся внутри чувство, которое завладевало мной сейчас.

Означает ли это, что моя жизнь наконец налаживается, а позитивные аспекты бытия берут верх над скорбью по Эйдену и родителям? Говорят, время лечит, но я никогда в это не верила. После наводнения я считала себя бесповоротно разбитым сосудом – так неужели теперь черепки встают на свои места и склеиваются?

По крайней мере, так мне стало казаться.

* * *

Джейк занёс подарки в дом, а я налила в вазу воды и подрезала стебли роз. Джейк шуршал пластиковым пакетом, вынимая из него подарки и кладя их на обеденный стол, и от шума наших движений кухня сразу ожила. Отложив пакет, Джейк стал один за одним распаковывать подарки.

– А Джейн была? – поинтересовался он.

– Нет, она повредила спину.

– Опять?! – Он покачал головой. – Вот что получается, если ты себя доводишь до такого состояния. Как её угораздило?

Я слегка рассердилась на это нетактичное замечание. Джейн была средних лет женщиной с лишним весом, и половину прошлого полугодия её не было на работе из-за постоянных проблем со здоровьем. Было трудно удержаться от мысли, что стоит ей похудеть, как большинство проблем тут же улетучатся, но у Джейка зачастую было что на уме, то и на языке. Он говорил вслух то, что мало кто осмелился бы высказать.

– Она что-то там защемила, когда надевала лифчик.

– Да ладно?! – еле проговорил Джейк сквозь приступ раскатистого смеха.

– Ну, слушай, – парировала я. – Когда у тебя кожа ещё влажная после душа, надеть лифчик довольно трудно.

– Да, но всё равно… – Он упрямо покачал головой и вернулся к распаковке. – Вот эту куклу тебе Эми купила? И… она тебе понравилась? – Он взял в руки коробку с изящной куклой.

– Да, а что?

– А тебе не показалось, что она какая-то… страшноватая? – Он поднял коробку повыше, а я так и застыла, прислонившись бедром к столешнице, с ножницами в одной руке и розой в другой. Его пальцы буквально вонзились в пластиковую упаковку, и я уже хотела попросить его не сжимать так сильно. Пока он возился с этой коробкой, она неприятно хрустела, вызывая у меня неприятное ощущение.

Когда он наконец положил её на стол и оставил в покое, я выдохнула и даже сподобилась на что-то типа шутки:

– Ты что, из тех, кто бросался реветь, если на вечеринке по случаю дня рождения появлялся клоун?

Джейк поправил очки на носу и слегка улыбнулся в ответ:

– Клоуны кажутся смешными только психопатам. Научный факт. Один Джон Гейси чего стоит[6].

Я вздрогнула и сунула в вазу последнюю розу, затем собрала упаковку от цветов и обрезки.

– Не забудь вытереть, – сказал Джейк, кивком головы указывая на лужицу воды, оставшуюся на столе после моих манипуляций.

Я закатила глаза, но сняла с крючка посудное полотенце и промокнула им пролитую воду. Шутливый подкол на тему того, что Джейку надо было сразу научить меня убирать за собой, как только мы стали жить вместе, стал уже нашим дежурным. На это он обычно отвечал, что лучше будет потихоньку подталкивать меня в нужном направлении, используя комбинацию похвалы и лёгких пинков. Если я веду себя хорошо, он ведёт меня в ресторан, типа того. Первые полгода я не обращала на это никакого внимания и не собиралась подтирать каждую пролитую каплю и класть на место разбросанные накануне вечером носки. Но я стала жить в одном пространстве с таким аккуратистом, как Джейк, и всё изменилось. Возможно, после смерти Эйдена родители меня разбаловали, а я жила с ними вплоть до их гибели. Потом, когда у нас с Джейком всё стало серьёзно, я продала родительский коттедж и переехала к нему в роскошный дом с тремя спальнями на Фокс-Лейн, в двух шагах от школы.

Он был полной противоположностью пребывавшему в постоянном бедламе дому моих родителей. Их жилище было очаровательно-странным до той степени, до какой может себе позволить дойти английский сельский домик с соломенной крышей и узкими лестницами, набитый стопками книг и старинными предметами искусства. Дом Джейка был чистым, аккуратным и не мог похвастаться выразительными цветовыми решениями, зато обладал высокими потолками, дарящими ощущение простора. Дом родителей, напротив, был выкрашен во всевозможные оттенки красного и коричневого, потолки были низкими, однако множество окон пускали внутрь достаточно света. Кухня была до отказа наполнена чугунными сковородками, свисающими с потолочных балок, а на холодильнике вечно валялась куча корреспонденции. У Джейка кухня была совершенно лишена излишеств и оборудована современной мебелью и скрытым холодильником.

Я поставила розы на стол и отошла немного назад, раздумывая о том, как приятно иногда для разнообразия организовать на кухне яркое цветовое пятно. Время от времени я скучала по красным стенам своей прежней комнаты и узорчатым одеялам, перепутанная куча из которых неизменно лежала у моей кровати. Нынче же я спала – или, вернее, больше ворочалась с боку на бок – на идеальной чистоты простынях из египетского хлопка, которые могли быть лишь двух цветов: белого или бежевого.

– Пойдём на диван, посмотрим по телеку что-нибудь. – Джейк приобнял меня одной рукой и бережно повёл в направлении гостиной.

– А открытку мою ты не хочешь почитать?

– О, разумеется! – охотно согласился он. – Захвати её. Как сегодня день прошёл? Спина болела?

Я чуть не расхохоталась во весь голос: конечно, болела! Как и лодыжки. К тому же малышка постоянно колотила ножками по внутренним органам. Во время первой беременности мне становилось нехорошо от одной только мысли о том, что ребёнок там внутри находится бок о бок с моими почками, кишками и всеми остальными внутренностями, особенно когда я узнала о том, что тело на самом деле претерпевает изменения и органам приходится потесниться, давая место растущему плоду. На сей раз я была решительно настроена сполна насладиться состоянием беременности, однако этот радостный настрой просуществовал лишь до первого утреннего приступа токсикоза.

– Не больше обычного, – ответила я, устроившись на диване. Хоть я и старалась держаться бодрячком, вся эта дневная суета прилично утомила, и было очень приятно на время освободить ноги от нагрузки. На самом деле вставать снова не хотелось совсем, ну разве что в одно место сходить. Я передала открытку Джейку.

– Грустно это читать, – сказал Джейк, выпятив губу в ознаменование расстройства.

– Почему? Ну то есть я знаю, что историк Джон не понял, по какому поводу открытка, и написал «Мои соболезнования», но все остальные за нас рады. Ну, я надеюсь на то, что он просто не так понял. Может быть, у него просто очень специфическое мнение о людях, рожающих детей. – Весь юмор моей шутки улетучился, как только я произнесла слово «детей». И снова здравствуй, печаль моя… Я долгое время не могла даже смотреть на чужих детей, само это слово вымолвить была не в силах. Взглянув на свой живот, я с усилием прогнала нахлынувшие чувство. Пришло время получать от шуток удовольствие.

– Потому что в следующем году ты не сможешь работать со мной рядом, а мне не нужно будет отвозить тебя на работу, а потом домой. Мне бы так хотелось взять отпуск и побыть этот год с тобой. Но это же бред, да? Невозможно?

– Возможно, но пока мы есть не захотим, – ответила я. – Ты бы тогда ведь остался совсем без работы. Тебе не дадут отпуск на год, тем более одновременно со мной.

– Знаю. Но… чем ты будешь заниматься весь день?

– Ну, сдаётся мне, вот она без дела меня не оставит! – показала я, смеясь, на свой живот, но увидев его напряжённые скулы и то, как он сжал в руке открытку, я потянулась к нему через диван и взяла за руку. – Слушай, в нашей жизни многое изменится, я понимаю, но причина-то замечательная! Мы с тобой создали новую жизнь, и теперь у нас есть возможность понаблюдать за тем, как наше чудесное творение родится и будет расти! – Мой голос сорвался, и я взяла паузу, чтобы прийти в себя. – Это наше новое начало.

Джейк отложил открытку и накрыл мои пальцы ладонью:

– Ты права. Наша новая совместная жизнь. Прости, что-то я психанул.

Я тряхнула головой и сжала его руку. Я свято верила в каждое сказанное мной слово. Во мне была тёмная зона, в которой жили скорбь и печаль, и я не могла этого отрицать, но пространство за её пределами было полно надежд, сил и оптимизма по поводу ребёнка, по поводу этой новой жизни.

Мои размышления прервал звонок домашнего телефона.

– Мне подойти? – Джейк уже приподнялся, но я усадила его обратно и сама с усилием встала на ноги.

– Сиди, мне нужно немного размяться. Кажется, опять судороги. – Я подошла к телефону и сняла трубку. – Алло.

– Мисс Прайс! Эмма, это старший инспектор Стивенсон. Карл Стивенсон, помните меня?

Звук его голоса будто проколол иголкой шарик внутри меня и весь воздух вышел наружу. Я сдулась, словно вся скукожилась. Казалось, и комната вокруг меня съёжилась, ужалась в невидимую точку, и не осталось ничего, кроме пульсации крови в висках и маленького пятнышка света, в котором умещались я и телефон.

– Да, я вас помню, – промолвила я почти что одними губами, голосом чуть громче шёпота. Конечно, я его помнила. Глотнув воздуха, я проговорила: – Вы тогда были просто инспектором.

Сердце выстукивало по рёбрам свою дробь: дрын-дын-дын.

– Верно. – Он помедлил. – Эмма, вам нужно как можно скорее приехать в больницу Сент-Майклз.

Дрын-дын-дын!

Трудно дышать.

– Зачем?

– Думаю, мы нашли Эйдена.

4

За свою жизнь я провела в больницах много времени. В пятилетнем возрасте я пришла навестить прадедушку, находившегося при смерти, и отправилась на поиски торгового автомата. В итоге одна из медсестёр обнаружила меня в каком-то углу, где я сидела, скрючившись и рыдая из-за того, что все вокруг ходили со страшными надувными шариками – за них я приняла ёмкости с лекарством у капельниц.

Шестнадцать лет назад родился Эйден. Сестра всё твердила, что мне очень повезло родить так рано: будет легко вернуть стройную фигуру.

– А вот ты попробуй в сорок роди! – сокрушалась она в сотый раз.

Потом случилась та авария. Мама перед уходом в мир иной неделю пролежала в коме, папа же умер мгновенно: они ехали по М1, у машины отказали тормоза, и он вылетел через лобовое стекло. Из-за катастрофы на шоссе тогда образовалась пробка, которая не могла рассосаться три часа, и Твиттер распирало от гневных сообщений пригородных жителей, поносивших моего погибшего отца, который помешал им вовремя приехать на работу. Прекрасно помню, как я тогда плутала по больничным углам и закоулкам, сначала тщетно пытаясь вспомнить номер палаты, названный медсестрой, а потом выяснив, что маму перевели в другую. От всех их сокращений голова шла кругом – ОРИТ, ОСНП, СЛР…

По правде говоря, я испытала облегчение, когда она умерла. Врачи, учитывая характер полученных ею повреждений, на тот момент не были уверены, вернётся ли к ней когда-либо рассудочная деятельность, а я не хотела быть тем, кому придётся сообщить ей, что пока она пребывала без сознания, отец скончался. Но она не очнулась, и, таким образом, они ушли от меня практически одновременно.

Почти в один момент я потеряла и свою мудрую маму, и своего заботливого папу. А ранее в похожий момент я потеряла своего любопытного сына.

А в тот момент, когда я ворвалась в детское отделение больницы Сент-Майклз, по спине у меня пробежал холодок: я понимала сердцем, что вновь обрела сына. В какой-то момент мы теряем, в другой можем снова найти. Из таких моментов и состоит жизнь, так ведь? Моменты, скоротечные секунды – вот её строительный материал. Некоторые секунды проносятся без следа – секунды глупых мечтаний, или нарезки овощей для салата, или выноса мусора, или подстригания ногтей. Другие же запоминаются навсегда.

Инспектор Карл Стивенсон сидел на маленькой скамейке в крохотной комнатке справа от главного коридора. Едва я подошла, он вскочил на ноги, держа в руке пластиковый стаканчик, и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я его опередила:

– Где он? – с ходу выпалила я. – Это он вообще?

– Эмма, – сказал он, оставив формальности. – Нам нужно поговорить. Успокойтесь и присядьте. Мне нужно рассказать вам всё по порядку.

Я взглянула в его тёмно-карие глаза и на бородку с проседью – со времени нашей последней встречи проседь отвоевала новые территории – и задалась вопросом, как он вообще представляет себе перспективу спокойного разговора в подобный момент, когда мне объявили, что мой сын, по всей видимости, восстал из мёртвых! Господи, да при одной только мысли о таком можно было лишиться рассудка! Всё это ненормально… но всё же…

– Любимая, подумай о ребёнке, – сказал Джейк. – Он прав. Сядь и выслушай инспектора.

– Я должна знать! – сопротивлялась я. – Мне нужно его увидеть!

Как выглядит шестнадцатилетний Эйден? Появился ли у него на подбородке первый пушок, как у его сверстников в школе? Какой он – широкоплечий и высокий или приземистый да коренастый? Похож ли на меня или на Роба? Я решительно остановила поток мыслей. Пока вообще не факт, что это он. Может, просто какая-то ошибка – это было бы самым логичным объяснением всему происходящему.

– Понимаю, – заверил Стивенсон. – Но вам нужно отдышаться. Эйден… тот парень, которого мы нашли… пережил довольно серьёзные травмы и в данный момент чрезвычайно раним. Впрочем, врачи вам расскажут подробнее, но сначала я хотел с вами поговорить. Я подумал, что вы меня помните по расследованию после наводнения.

– Помню, – подтвердила я.

После того как стало известно об исчезновении Эйдена, спасатели обшарили в его поисках всю окрестность – каждый метр Узы, каждый кустик леса, каждый закоулок города. От Эйдена не было ни следа, хотя и тела тоже не нашли. Специалисты объяснили, что когда человек тонет при наводнении, тело его отнюдь не уплывает вниз по реке, как думают большинство. На самом деле тело погружается ниже уровня бурного потока, туда, где течение существенно тише, а потом всплывает на поверхность очень недалеко от того места, где человек утонул. Однако тела-то не было. Эйдена не нашли, поэтому сохранялась небольшая вероятность того, что он вовсе не утонул, и тогда для расследования этого случая был назначен инспектор Стивенсон.

Я присела на скамейку, и в этот момент слева от нас по коридору прошли три медсестры, которые странно посмотрели на меня – кажется, они подумали, что я пришла с требованием отдать мне пропавшего мальчика, словно речь шла о носке, забытом школьником на уроке физкультуры. Мои руки сжались в кулаки, в которых я скомкала ситец платья. Я была вся мокрая, потому что на улице шёл дождь, а я не подумала даже набросить куртку.

– Я слушаю, – сказала я.

– Когда обнаружили этого подростка, он брёл по просёлку между Бишоптауном и лесом в Дремучей Долине. На него наткнулась одна пара, ехавшая из города. Из одежды на нём были только джинсы – ни футболки, ни обуви – и он был весь в грязи. Они остановились и спросили у него, куда он идёт.

Как они сказали, вопрос он понял, но ничего не сказал. Он остановился, посмотрел им в глаза и взгляда не отводил, но так и не ответил. Им удалось усадить его в машину и отвезти в ближайший полицейский участок.

Протяжно выдохнув, я осознала, что всё это время сидела, затаив дыхание. Малышка внутри меня задвигалась, пихаясь и стараясь расположиться поудобнее. Я положила ладонь себе на живот, едва ощущая её барахтанье.

– И что дальше? – спросила я.

– Мои коллеги в участке прошлись по списку пропавших у нас в округе лиц, но парень не соответствовал данным ни на одного из них. После этого у него взяли анализ ДНК. – Стивенсон сделал паузу и потёр ладонями джинсы. Его, видимо, срочно вызвали на работу, догадалась я: он был не в том шикарном облачении, которое я запомнила по кошмарной неделе поисков Эйдена. – Вы же помните, мы занесли ДНК Эйдена в досье после его исчезновения?

– Да, – ответила я. Я наскребла все его волоски, какие только смогла найти дома, и передала их в распоряжение полиции вместе с одеждой, на которой отыскались следы засохшей крови. Эйден постоянно царапал колени, а потом расковыривал ранки, ну а я никогда не была чемпионом по стирке.

– Парень явно был в подавленном состоянии. Он так и не заговорил ни с одним из моих коллег в участке, и его отвезли в больницу. Вчера у него взяли анализ на ДНК, и несколько часов назад пришли результаты. В общем, парень, находящийся в этой комнате, – Эйден.

Я разжала кулаки, едва вздохнула и снова сжала пальцы. Как такое могло произойти? Как?! Всё тело у меня закололо, от головы до пяток.

– Вы в порядке, мисс Прайс? Принести вам что-нибудь?

Реплика Джейка дошла до меня словно через густой туман:

– Теперь она миссис Прайс-Хьюитт. Мы поженились.

– Прошу прощения. Эмма, вы меня слышите?

– Да, – прошептала я, закрыла глаза и прислонилась спиной к стене. Слова Стивенсона заполнили всю мою голову. ДНК. Подросток. Лес в Дремучей Долине. Неужели всё это правда?!

До меня дошло, что Стивенсон был прав, отведя меня в сторону и рассказав обо всём. Мне нужно было собраться перед тем как войти в эту комнату и встретиться с Эйденом лицом к лицу впервые за десять лет. А ведь я считала тебя мёртвым.

– Со мной всё хорошо, – заверила я. – Порядок. Просто всё это очень неожиданно, вы же понимаете. К нему сейчас можно? Мне нужно его увидеть.

– Я уточню у врача. – Стивенсон натянуто улыбнулся и поднялся на ноги.

– Чушь какая-то! – сказал Джейк после того, как Стивенсон покинул комнату. – Десять лет прошло! Где он был всё это время?! Могу поспорить, полиция где-то напортачила. Результаты анализа перепутали или что-то в этом роде.

– А если нет? – возразила я. – Что, если это действительно он, Джейк? Это значит, что мой сын снова будет со мной!

Джейк обнял меня за плечи и легонько сжал их:

– Я просто не хочу, чтобы ты зря надеялась, любимая. Не хочу, чтобы тебе снова разбили сердце. Вспомни, сколько времени тебе понадобилось, чтобы справиться со смертью Эйдена?

– Помню, – сказал я. И правда была в том, что сердце у меня было по-прежнему закрыто, причём я этого даже не осознавала. Я считала себя вполне открытой, без всяких крышек и замков, но это было далеко не так. На самом деле я была закрыта на все засовы и внутри вся иссушена.

Когда для разговора с нами подошёл врач, я встала и почувствовала себя просто карликом на фоне его роста, однако лицо у него было добрым и открытым, и напряжение, копившееся в груди, сразу спало.

– Миссис Прайс-Хьюитт, меня зовут доктор Шаффер, я возглавляю педиатрическое отделение нашей больницы. Мне хотелось бы рассказать вам кое о чём, прежде чем вы встретитесь с сыном. Инспектор Стивенсон ввёл меня в курс дела, поэтому я понимаю деликатный характер вашей ситуации. Ваш сын Эйден получил определённую психическую травму. В настоящее время он все ещё пребывает в шоковом состоянии, вызванном этой травмой, и по этой причине мы пока не провели полного обследования. Мы стараемся разнести процедуры во времени, чтобы они не доставляли ему беспокойства и не угнетали. Однако уже сейчас можно констатировать, что он физически вполне здоров. Он меньше ростом, чем большинство шестнадцатилетних, и нам нужно будет разобраться в причинах этого. С момента поступления он хранит молчание, но понимает, о чём ему говорят, и с удовольствием смотрит мультфильмы и детские телепередачи. Но прошу вас, не падайте духом, если он не отреагирует на вашу первую встречу.

Кровь отлила у меня от лица. Что, если он меня не узнает? Я потянулась к руке Джейка, и он сжал её в своей.

– Спасибо, доктор Шаффер! – сказала я неуверенно.

Доктор улыбнулся и повёл нас по коридору. Я шла за ним, пошатываясь, но отчаянно пытаясь держать спину прямо, а голову – высоко, и держала одну руку на своём большом животе, стараясь утихомирить нерождённого ребёнка и одновременно саму себя. Сердце работало в удвоенном темпе, пульсируя и колотясь, как баскетбольный мяч в руках проворного игрока. Больничные стены сомкнулись вокруг меня в кольцо, и дала о себе знать клаустрофобия: внутри стало нехорошо, грудь сдавило, и мне пришлось напомнить себе о необходимости делать глубокие вдохи. Я сжала пальцы Джейка столь сильно, что ему, должно быть, стало больно, но он не выказал ни намёка на недовольство и руку не убрал.

Когда мы дошли до нужной палаты, доктор остановился, подождал, пока я кивну, и открыл дверь. В этих самых обыденных действиях заключался для меня один из тех моментов, тех эпизодов, которые помнишь потом всю жизнь, тот, который словно в замедленной съёмке сохраняется в памяти и не истирается в ней никогда.

5

В лежащем на больничной койке мальчике не было на вид ничего странного. Он опирался на подушки, а из-под синей пижамы торчала остро очерченная грудная клетка. Я так и не узнала, кто купил ему эту пижаму, но подозреваю, что это был инспектор Стивенсон. У мальчика были вьющиеся каштановые волосы, которые доходили ему до воротника пижамной рубашки. Он сидел, вцепившись руками в простыню и устремив взгляд в экран маленького больничного телевизора. Я робко шагнула вперёд, следуя за врачом, при этом едва осознавая, что в комнате находится кто-то ещё помимо мальчика на койке. Голова пациента повернулась в мою сторону, и сердце моё остановилось.

У него были глаза Роба.

У моего Эйдена – того маленького мальчика, которого я нянчила младенцем, – тоже были глаза Роба. Они были каштанового оттенка с небольшой карей областью возле зрачка. В сознании пронеслась целая вереница фотографий: первый день рождения Эйдена, размазанный по всем рукам и лицу клубничный мусс, купание, сказки на ночь… вот он сидит на коленках у бабушки, а дедушка строит рожицы… вот прыгает по лужам… и всё это с широкой улыбкой на лице и сиянием каштановых глаз.

– Вы уверены в правильности анализа ДНК? – услышала я голос Джейка. – Как нам убедиться в том, что ничего не перепутали?

– Не перепутали, – прошептала я, уже совершенно уверенная в том, что передо мной сидит Эйден.

– Это маловероятно, – ответил Стивенсон. – Однако для большей уверенности я как раз хотел предложить сопоставить результаты анализа его ДНК с ДНК Эммы. Это уже на сто процентов гарантирует, что перед нами Эйден Прайс.

Я похоронила тебя, думала я, глядя в глаза сыну. Я поставила на тебе крест в душе… Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

Заслуживала ли я прощения? Мать никогда не должна сдаваться. Когда по ходу какого-нибудь фильма пропадает ребёнок, мать ведь всегда знает, что на самом деле он жив, потому что если бы он был мёртв, она бы это почувствовала. Связь, эта магическая связь между матерью и ребёнком пропала бы, и этот разрыв сопровождался бы соответствующим ощущением. А я просто решила, что Эйдена больше нет в живых, когда увидела его выловленный из Узы красный анорак. Я закусила губу, чтобы сдержать слёзы.

– Эйден, – тихо сказала я, шагнув к кровати. – Привет! – и я улыбнулась этому мальчишке с тёмно-каштановыми волосами и маленьким аккуратным подбородком. Моё постаревшее, иссохшее сердце ёкнуло: до меня вдруг дошло, что он вообще очень маленький – на вид не дашь больше двенадцати, – а глазищи будто бы слишком велики для такого лица.

– Не волнуйтесь, что он не отвечает, – сказал доктор Шаффер. – Мы считаем, что он всё слышит и воспринимает, но ему потребуется некоторое время, чтобы осознать, что произошло. Хотите присесть, миссис Прайс-Хьюитт?

Я кивнула и немного подвинулась, а доктор пододвинул стул поближе к кровати Эйдена. Я села, и все мои мысли были о том, что же случилось с моим мальчиком. Где он пропадал? Целых десять лет… За десятилетие начинались и заканчивались войны, вступали в должность и уходили с постов премьер-министры и президенты, совершалась масса важных научных открытий. А мой мальчик… мой ребёнок… всё это время был потерян для нашего мира. Для моего мира, по крайней мере…

Подвинув стул ещё чуть ближе, я наклонилась к нему и занесла руку над его рукой, не касаясь. Эйден напряжённо посмотрел на мою руку и убрал свою, сдвинув брови.

– В данный момент он избегает физического контакта, – пояснил доктор Шаффер.

Я постаралась не замечать боль, которую причинили эти слова, и убрала руку, положив её на колени. Я дважды открывала рот, собираясь заговорить, но оба раза снова закрывала его. Динамик телевизора, по которому шёл мультфильм «Трансформеры», прорезал повисшую в палате тишину, но эти звуки нисколько не разбавляли наэлектризованную атмосферу.

– Эйден, ты меня помнишь? – вымолвила я наконец охрипшим голосом. – Ты знаешь, кто я?

Он моргнул. Он вёл себя так спокойно, что у меня по телу забегали мурашки. Маленький мальчик, которого я некогда знала, никогда не сидел на месте, и хотя я сразу поняла, что этот паренёк с карими глазами и есть мой сын, совместить в голове образ любопытного шестилетнего болтунишки с этим задумчивым, молчаливым подростком никак не получалось.

В жалкой попытке изобразить хорошее настроение я принудительным образом внесла в голос радостную тональность:

– Я твоя мама! Так вышло, что ты потерялся, но теперь я снова с тобой, и всё у нас будет хорошо, со мной ты в безопасности! – Я быстро заморгала и сделала глубокий вдох, изо всех сил стараясь потушить разгорающийся сноп эмоций, которые грозили спалить меня дотла. – Как только ты поправишься, я заберу тебя домой, и мы сможем заново познакомиться. Ты не против?

На его губах не появилось ни намёка на улыбку. Он просто медленно перевёл взгляд обратно на телевизор, а мне отчаянно захотелось обнять его узкие плечи и прижать к себе. Я в панике повернулась к доктору:

– Я не… не знаю, что делать. – Несмотря на все попытки сдержать слёзы, я всхлипнула, и это вернуло меня к реальности, сломав шумную звуковую декорацию мультика. Эйден не должен видеть меня сломленной, я нужна ему в виде прочной опоры, а не унылой развалины.

– Всё нормально! – подбодрил доктор Шаффер. – Продолжайте с ним разговаривать. Эйдену необходимо слышать голос матери.

Я сделала глубокий вдох и взяла себя в руки. От Эйдена пахло дезинфицирующими средствами и чем-то похожим на яйца. Мой взгляд упал на маленький столик рядом с его койкой: на нём лежала книжка-раскраска, но не было ни игрушек, ни подарков, ни цветов. У моего мальчика должны быть игрушки! Я подарю ему что-нибудь, и он сразу превратится в прежнего Эйдена, в живого, солнечного маленького выдумщика, которым он всегда был. Я глубоко вздохнула, закрыла глаза, и в голове тут же появился маленький Эйден, идущий в школу по парковке в ярко-красной куртке и с рюкзаком с «Могучими рейнджерами»[7] за спиной. Я открыла глаза и представила, что разговариваю с тем самым мальчиком:

– Тебе нравится этот мультик, Эйден? Я помню, когда ты был маленьким, у тебя была машинка-трансформер. Помнишь, красная такая? Она могла превращаться в робота. Ты любил играть с ним, устраивал ему сражения с мягкими игрушками. Плюшевых кроликов и мишек ты перерос быстро, тебе, как и большинству мальчиков твоего возраста, нравились роботы, машины и Могучие Рейнджеры. А ещё ты любил рисовать! Ты рисовал мне замечательные рисунки – это были не какие-нибудь там человечки из палочек, а вполне реалистичные цветные картины, на которых были я, бабушка и дедушка. Мы потом их развешивали на стенах по всему дому. – Я сделала паузу. Ничего этого больше не было: ни бабушки, ни дедушки, ни дома. Внезапно во рту у меня совершенно пересохло. – Может быть, тебе это всё больше не нравится, но ничего страшного. Многое изменилось. Мы можем заново выбрать то, что нам нравится, правда? Пойдём с тобой по магазинам, и ты купишь себе всё, что захочешь. Всё что угодно. – Я издала нервный смешок и откинулась на спинку стула. – А через несколько недель ты познакомишься со своей сестрой. Мы пока не знаем, как её назвать, так что можешь помочь мне выбрать имя. Мне бы очень этого хотелось! – Никакой реакции. Он даже не пошевелился. – Смотри-ка, а уши у тебя теперь нормальные! Я всё думала, придут ли с возрастом пропорции в норму или уши так и останутся в пол-лица… – Я зажала одну руку другой, чтобы окончательно не превратиться в идиота, несущего бессвязную чушь.

Эйден продолжал безотрывно смотреть в экран телевизора, и мне показалось, что я сплю. Я что, в самом деле разговаривала со своим сыном? А этот бледный, вялый подросток – это тот самый мальчик, который, как я полагала, утонул много лет назад? Голова была ясной, но на сердце от всех последних событий легла тяжесть. Я уткнулась в тупик и больше не в состоянии была придумать, что сказать.

К счастью, доктор Шаффер заметил моё замешательство и пришёл на помощь:

– Думаю, нам всем стоит сейчас выпить по чашечке чая, а Эйден пусть немного отдохнёт. А потом поговорим о том, что делать дальше. Эмма, мы бы хотели взять у вас образец крови для анализа, чтобы установить соответствие ваших ДНК и подтвердить результаты вчерашнего анализа. И ещё с вами должен поговорить представитель соцслужбы.

– Но ведь я смогу забрать его домой? – спросила я, а сердце мне будто сжали ледяными пальцами.

– Некоторое время ему нужно будет побыть под нашим присмотром, – сказал инспектор Стивенсон. – Эйден пока не говорит, а мы понятия не имеем, где он находился последние десять лет и с кем.

С кем. Меня словно молотом ударило. С кем. А с кем, действительно? И чего они от него добиваются? Меня резко затошнило, и я почувствовала, что меня сейчас вырвет прямо на больничную плитку. Я вцепилась пальцами в подлокотники и попыталась хоть немного успокоиться.

– У вас есть предположения, где он был? – спросила я, медленно и аккуратно произнося каждое слово.

Доктор с инспектором синхронно посмотрели на Эйдена, а затем вернулись взглядом ко мне.

– Думаю, об этом нам лучше поговорить наедине, – сказал Стивенсон.

6

После того как Эйден, по всей видимости, утонул, я долгое время страдала от постоянных ночных кошмаров. Два образа преследовали меня во снах, заставляя комкать простыни и просыпаться от ужаса. Первый – красная куртка Эйдена, которую вытащили из реки. Пресса с аппетитом сожрала её фотографию и с готовностью изрыгала на первые полосы всех газет. Смотрите: загублена невинная жизнь! Маленькая красная курточка с грязными рукавами на тёмном, мрачном фоне – просто идеальный контрастный образ для повышения продаж. Прямой намёк на самый большой страх любого родителя, да и основания вполне конкретные, можно смело печатать…

Что может продавать газеты лучше, чем смерть? Ну, может быть, секс и сработает эффективнее, при условии, что сама история интересна, но всё равно, смерть ребёнка всегда будет стоять на самой вершине башни нездорового человеческого любопытства, в которой находят приют сексуальные скандалы и истории о продажных женщинах и знаменитостях. Детская смерть правит бал, и непредвиденная трагическая смерть маленького ребёнка занимает в иерархии место лишь одной ступенькой ниже непосредственного детоубийства. Память об Эйдене была сведена к одной этой фотографии, и она едва не стёрла все мои воспоминания о нём. Не успевала я подумать о том, с каким забавным и сосредоточенным видом он читал книжки, высовывая язык от усердия, как в голову тут же лез красный анорак, испачканный речным илом. Стоило мне представить, как он проворно карабкается вверх по дереву в нашем саду в накидке супермена, в мыслях тут же начинали крутиться все эти газетные заголовки.

Второй образ был целиком и полностью плодом воображения, но я была не в силах от него отделаться: Эйден плывёт в воде, такой маленький и с бледной кожей. Тело моего сыночка глубоко под речной водой, раздувшееся, наполовину обглоданное рыбами, наполовину сгнившее. Мне снилось, как течение Узы несёт его навстречу Хамберу[8] меж заросших травой берегов, впопыхах перехлёстывая спины камней, подныривая под каменные мосты, огибая дома, вспениваясь на поворотах и торопясь к морю. Я наблюдала за тем, как река разделяет нас, словно смывая все свидетельства его существования в этом мире.

В ходе расследования специалисты из бригады спасателей рассказали о течениях и тех местах, где его тело могло выбросить на берег – с утопленниками так обычно и происходило. Одно дело, когда трагедия случается на море – там никто не удивится, если тело исчезнет, но когда речь идёт о реке, его, как правило, находят. Почему инспектору Стивенсону дело и поручили. Версия о похищении была почти полностью отвергнута, лишь когда обнаружили куртку Эйдена. Произошло наводнение, в его разгар Эйден куда-то ушёл – по всей видимости, к реке. Вскоре после его исчезновения из воды вытащили его куртку – всё, о чём ещё говорить? Есть логика, не правда ли?

Вот только куда подевалась вся логика теперь, когда мой ребёнок сидел передо мной на больничной койке, и на лице у него было то же выражение, что бывает у детей, которых вытащили из разрушенного землетрясением здания или эвакуировали из страны, раздираемой войной… Именно поэтому я знала, что кошмары почти наверняка вернутся ко мне, да и об их содержании прекрасно догадывалась.

Мы с Джейком последовали за доктором Шаффером и инспектором Стивенсоном в небольшой кабинет. Доктор Шаффер сел за стол, предложил мне стул, а Стивенсон закрыл за нами дверь. Больничный запах антисептика просочился даже сюда, и закрытое оконце позади стола отсекало нас от внешнего мира, держа в этой нездоровой атмосфере, от которой уже начинала кружиться голова. Я уже было разинула рот, чтобы попросить доктора Шаффера открыть окно и впустить в помещение немного свежего воздуха, но передумала: нечего дурью маяться, пора вернуться к делу.

Стивенсон подошёл к столу и остался стоять, а Джейк занял стул слева от меня, барабаня пальцами по серой шерсти штанины. Я вдруг почувствовала себя рядом с ними всеми такой маленькой, несмотря на вздутый живот: вот она я, беременная женщина, а вокруг одни мужики. Горстка женского естества, брошенного в комнату, полную тестостерона. Несмотря на такое положение, я что есть мочи старалась не потерять самообладания, боясь расклеиться прямо перед ними. Я была практически уверена, что даже если бы так и случилось, меня бы никто не осудил, просто это было бы лишней тратой времени, а мне нужна была вся информация о моём сыне, которой они владеют.

Доктор Шаффер отпихнул от себя папку, лежащую на столе, затем притянул её обратно к себе и откашлялся. Он склонил голову, вперив взгляд в папку и не поднимая на меня глаз. Он выглядел высоким, даже сидя у себя в кресле. По его склонённой голове можно было изучать процесс истончения волос, мягких и уже седеющих, которые обрамляли голую, слегка отсвечивающую розовую макушку.

– Случай весьма сложный, – начал доктор Шаффер. – И разобраться в нём, не поговорив с Эйденом, очень трудно.

– Просто расскажите мне всё, что знаете, и о чём, по-вашему, это говорит, – сказала я, повернулась к Стивенсону и добавила: – Только пожалуйста, не скрывайте ничего.

Доктор наконец поднял голову, и я поняла, что, как и подобает профессионалу, он полностью взял свои эмоции под контроль. Он положил руки на папку и сцепил пальцы.

– Эйден слишком мал для своего возраста, что наводит на мысль о недоедании. Когда его нашли, он очень медленно шёл по дороге, прихрамывал и тяжело дышал. При ходьбе он немного подгибает ноги – вероятно, так ему удобнее справляться с хромотой. Во время осмотра мы обнаружили, что у него недоразвиты икроножные и бедренные мышцы, а также есть признаки давних повреждений голеностопных суставов, но чтобы определить серьёзность этих повреждений, нам необходимо провести дополнительный осмотр и сделать анализы. На данный момент все травмы зажили.

– Зубы у Эйдена довольно неровные. Я в этой области не специалист, но полагаю, что о них не особенно заботились, хотя у него, возможно, и была зубная щётка. Кожа имеет очень бледный оттенок, а глаза чрезвычайно чувствительны к яркому свету.

В этот момент шум крови у меня в жилах и стук сердца окончательно заглушили звук голоса доктора, и я испугалась, что потеряю сознание, прямо сидя на этом стуле. Я сделала глубокий вдох, погладила живот и приказала себе оставаться в сознании. Проблема была в том, что я уже догадалась, о чём он собирался рассказать дальше, и не хотела этого слышать. Хотелось встать на свои дрожащие ноги с опухшими лодыжками и побежать настолько быстро, насколько позволял мой восьмой месяц. Мне захотелось побыстрее убраться отсюда прочь – в том числе прочь от Эйдена, как бы странно это ни звучало, – и никогда больше даже не думать об этом. Но я не могла. Я родила Эйдена. Он существовал. И он был здесь, рядом. Где-то в глубине души он хранил историю, которую его мать должна была услышать и понять.

– Эмма, – тихо сказал Джейк, сжав мою руку. – С тобой всё в порядке, любимая?

– Может, сделаем перерыв? – предложил Стивенсон.

– Продолжайте. – Я покачала головой. – Я в норме. Расскажите мне всё, что знаете.

На это доктор Шаффер улыбнулся той улыбкой, каковой исполненные гордости родители одаривают на спортивных мероприятиях своих взволнованных чад, но затем опустил взгляд на свою папку и глубоко вздохнул. Худшее было впереди.

– Мы нашли у Эйдена признаки повреждения дёсен, а на теле присутствуют следы рваных ран, свидетельствующих о сексуальном насилии.

Я перегнулась вперёд и вытошнила небольшим количеством прозрачной субстанции прямо на пол кабинета. Джейк убрал мне волосы со лба и помог снова сесть ровно, а инспектор Стивенсон быстро вытер лужицу своим носовым платком, который потом выбросил в мусорную корзину.

– Не беспокойтесь! – сказал доктор Шаффер. – Мне всё равно нужна новая корзина! – Он принуждённо улыбнулся.

– Простите ради бога! – сказала я.

– Да всё нормально!

– Я отдам это медсестре, – сказал Стивенсон. – И схожу за водой. Кажется, нам всем не помешают несколько глотков.

Я слабо улыбнулась и мысленно поблагодарила его за эту небольшую инсценировку, будто вода нужна нам всем. Будто я была не единственной в кабинете, кто оказался неспособным контролировать свою физиологию.

Я так и знала. К этому дело и шло. Маленьких мальчиков без причины не похищают. Вскоре после наводнения, когда стало ясно, что поиски тела Эйдена закончились безрезультатно, я передумала обо всех возможных версиях исчезновения ребёнка – от падения в глубокий колодец до продажи в сексуальное рабство. Я всё это пропустила через себя. Я представляла себе усатых мужиков, ведущих моего сыночка за руку в какие-то мрачные казематы, где другие мужики, толстые и плотоядные, с похотливыми улыбками на лицах отсчитывали им купюры. Я рисовала себе самые жуткие картины, пока мне не стало противно и мерзко даже думать об этом. Но теперь никакой водой эти картины из памяти не смоешь.

И вот мои наихудшие опасения подтвердились. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

– Постарайся успокоиться, дорогая, – проворковал Джейк. – Думай о ребёнке. Такие стрессы ему явно не на пользу.

А я и думала о ребёнке – о том, который сидел в больничной палате и смотрел мультики, и всё моё тело ныло от беспомощности. Что сейчас ни делай, прошлого не воротишь. Я никогда не смогу вернуться в тот день и не пустить его в школу. Никогда. Я едва могла дышать.

– Вот, держите. – Инспектор Стивенсон вручил всем присутствующим по бутылке с водой, причём на моей бутылке крышка была откручена. И когда я протянула руку, чтобы взять бутылку, я поняла, почему: руки у меня тряслись так сильно, что некоторое количество воды расплескалось по одежде. Я обхватила пластиковую бутылку обеими руками и осторожно поднесла к губам. Это оказалось очень кстати: от прохладной жидкости, полившейся по горлу, я почувствовала себя лучше. Стивенсон открыл окно позади стола, и по моему покрывшемуся испариной лбу прокатился свежий ветерок.

– Спасибо, – сказала я и постаралась с максимальным удобством устроиться на стуле, готовясь выслушать от доктора Шаффера оставшуюся порцию новостей.

Но первым нарушил тишину Джейк:

– Вы уверены? – Услышать его голос в этот момент было неожиданно, ведь помимо вопросов о том, всё ли у меня в порядке, он с самого начала нашего визита в больницу вёл себя очень тихо. – В том смысле, что… то, что вы говорите…

– Пока Эйден не сможет рассказать нам обо всём сам, полной уверенности быть не может, но результаты осмотра говорят именно об этом. – Руки доктора Шаффера, придавившие картонную папку, так напряглись, что я заметила, как побелели костяшки его пальцев. Как только он расслабил сцепленные пальцы, плечи его слегка опустились.

Я закрыла глаза, стараясь не думать о том, как именно проходил осмотр. Я должна была быть рядом и держать его за руку, пока врачи ощупывали и тыкали в него разными своими инструментами.

– Скажите, его что-то беспокоило? – спросила я. – Плакал ли он, кричал, был напуган?

– Нет, – сказал доктор Шаффер. – Он был очень спокоен. При прикосновении он испытывал некоторый дискомфорт, но позволил осмотреть себя, а также умыть и одеть. Мы были очень осторожны и рассказывали о порядке и цели каждой из процедур.

– Вам нужно было дождаться меня. – Я сжала бутылку. – Я должна была быть рядом с ним.

– Понимаю ваши чувства, – сказал Стивенсон всё тем же спокойным голосом, что и много лет назад. – Мы попросили врачей найти на теле Эйдена улики. Если бы мы с этим затянули, некоторых улик уже не было бы.

– И что это за улики такие? – огрызнулась я.

– Ночь была дождливой. – Инспектор Стивенсон оттянул пальцем воротник рубашки. – Похоже, что если на теле и были какие-либо следы похитителя Эйдена, то их смыло. В слюне также никаких следов не обнаружили.

Я и сначала-то не знала, как быть, а теперь, когда в голове был полный хаос от всей этой информации, я тем более не представляла, что делать. Сделала несколько глотков воды.

Пришёл черёд Стивенсона рассказывать. Он посмотрел мне в глаза терпеливым, пристальным взглядом учителя, что-то объясняющего ребёнку:

– Результаты медицинского обследования Эйдена и те обстоятельства, при которых его нашли, позволяют предположить, что в течение последних десяти лет Эйдена держали в заключении – скорее всего, в небольшом помещении со скудным освещением. Доктор Шаффер считает, что отметины у него на лодыжках указывают на то, что какое-то время он сидел на цепи.

К горлу снова подступила тошнота, но на этот раз я смогла подавить позыв. На цепи. В заключении. Как животное в клетке. Я изучала психологию и прекрасно понимала, как это может отразиться на ребёнке, достаточно вспомнить о детях-маугли или девочке, выросшей в курятнике. Все они походили на зверей и были психически изуродованы, практически не могли выполнять элементарные действия и, без сомнения, были совершенно потеряны для общества, оказываясь неспособными в него интегрироваться.

– Но это же… это… – Джейк потёр глаза, словно не веря им. – Это же дико! Кому может прийти в голову так издеваться над ребёнком?!

– Это мы и намерены выяснить, – заверил Стивенсон. – Потому что кем бы ни оказался этот изувер, он должен сидеть в тюрьме.

7

Когда я была ребёнком, я видела совсем иные кошмарные сновидения, нежели те, что стали мучить меня во взрослом возрасте. В них я плутала по лабиринту узких запутанных туннелей, следуя за маленьким пятнышком света, маячившим где-то впереди. Это сияющее, искрящееся оранжевое пятно чем-то манило меня, и я с удовольствием шла к нему, воспринимая это как некую игру. Но по мере продвижения вперёд туннель начинал сужаться, а яркое оранжевое сияние – тускнеть. Я всё больше приближалась к панике и бежала уже не за пятнышком света, а унося ноги от кого-то очень страшного и желающего меня погубить. Я всё бежала и бежала, сворачивая в один проход за другим, и проходы эти становились всё уже, а потолок – всё ниже. Пространство продолжало сжиматься, пока стены не начинали скрести по моей коже – и вот уже я вынуждена встать на четвереньки и ползти в кромешной тьме…

Я всегда просыпалась ровно перед тем, как застрять.

Сколько себя помню, не было для меня большего страха, чем сидеть взаперти. Именно поэтому ещё в школе я открыла клетку и выпустила на волю морскую свинку, а папу заставила вернуть подаренную клетку с кроликом. Поэтому я даже в общественном туалете оставляю дверь на щёлочку приоткрытой.

Так что теперь мысль об Эйдене, посаженном в тесный чулан и прикованном цепью, словно зверь… Эта мысль пробудила во мне какую-то первобытную материнскую ярость. Мне хотелось найти того, кто это сделал, и разорвать его на части зубами и когтями, как бешеная тигрица, – уверена, я смогла бы.

Есть много проницательных выражений о гневе отвергнутой женщины. Отвергнутой. Вы серьёзно?! Да никогда на свете гнев ревнивицы не сможет конкурировать с неистовством матери! Я провела пальцами сквозь волосы и ощутила, что именно сейчас, в этом дурно пахнущем кабинете, напиталась той яростью, которой буду питаться и которая будет держать меня на плаву в течение следующих нескольких недель.

– Какие шаги вы предпринимаете для поимки этого человека? – спросила я.

– Мы прочёсываем тот район, где нашли Эйдена, и опрашиваем свидетелей. Но… дело щекотливое, Эмма, и вы знаете, почему. Стоит нам зашевелиться поактивнее, пресса тут же пронюхает. Стоит только вызвать в полицию одного очевидца, они сразу поймут, что что-то происходит. Вам нужно подготовиться к тому, что будет дальше.

Я не удержалась и зарылась лицом себе в ладони. Испытывала ли я радость? Могла ли позволить себе быть счастливой от того, что Эйден жив? Способна ли я вообще чувствовать счастье в такой момент? И должна ли?

– Ублюдки, – пробурчал Джейк. – Мало они после потопа резвились! Чуть родителей Эммы в могилу не отправили раньше времени.

– Нужно позвонить Соне и Питеру, – сказала я. – Они бабушка и дедушка Эйдена. Им надо взглянуть на него, особенно учитывая то, что СМИ снова могут устроить грязную вакханалию.

– Это правильно, – согласно кивнул Стивенсон. – Эйдену сейчас очень нужно, чтобы рядом с ним были любящие родители, бабушка и дедушка.

Инспектор не сказал этого напрямую, но я знала, о чём он думает: он надеялся, что Эйден с помощью родственников выйдет из своего состояния и заговорит. На сегодняшний день расследование этого дела становилось для полиции приоритетным, особенно с началом его освещения в прессе. Мой пустой желудок рядом с растущим плодом судорожно сжался.

– Можно я ещё раз посмотрю на него? – попросила я.

– Разумеется, – улыбнулся доктор Шаффер. – Но сначала мы должны поговорить о том, что нужно сделать, чтобы помочь Эйдену поправиться. Случай очень необычный, прецедентов не существует. Эйдена держали вне общества в течение десяти лет, и теперь ему нужна помощь, чтобы снова влиться в него.

– Я понимаю, – сказала я, комкая подол платья в левой руке.

– Мы считаем, что лучше всего было бы оставить Эйдена под наблюдением в больнице ещё на несколько дней. При его поступлении мы не были в курсе ситуации, в противном случае Эйдена поместили бы в карантин, чтобы он не подхватил инфекцию, к которой у него, возможно, не выработался иммунитет. Однако он контактировал с несколькими медсёстрами и посетителями и, похоже, ничем не заболел. Тем не менее нам необходимо поговорить о том, какие прививки ему делали до похищения, чтобы решить, нужно ли сделать какие-то ещё перед тем, как он вернётся домой.

– Конечно. – Я продолжала теребить несчастное платье, злясь, что моему сыну вообще нужно какое-то специальное обращение.

– С социальной службой связались незамедлительно, так что вам нужно будет с ними переговорить. Лично я считаю, что Эйдену нужно кое-что подлечить… возможно, потребуется логопед, чтобы помочь ему восстановить речевые навыки, и кое-какая физиотерапия для ног. Да, и приём у стоматолога необходим. Ещё, возможно, диетолог…

– Ух, как много народу, и все вокруг моего сына бегают! – сказала я. – Слушайте, я понимаю, всё это нужно. Я правда хочу, чтобы он быстрее поправился и смог жить нормальной жизнью, но вы не думаете, что сейчас всё это для него перебор?

– Согласен, – вздохнул доктор Шаффер. – Думаю, процесс адаптации к нормальной жизни будет медленным и долгим. Всё сразу сделать не получится. Для начала, я считаю, Эйдена нужно показать врачам физиотерапевтического отделения йоркской больницы, причём перед этим придётся сделать рентген. – Он помедлил. – Но там всё равно очередь. Я могу помочь составить для него диету, а через несколько недель мы посмотрим, как идут дела. И ещё… Эйден ведь был признан умершим. У него нет ни удостоверения личности, ни паспорта.

– У меня есть свидетельство о рождении, – возразила я.

– Как и свидетельство о смерти, – продолжал доктор Шаффер. – Я тут не специалист, но знаю, что поначалу может быть много сложностей. Во всех документах и данных на Эйдена сейчас указано, что он умер, и это будет замедлять все процессы. Но несмотря на это мы здесь сможем проверить его зрение, слух и жизненно важные показатели, а после этого, когда разберётесь с документами, сможете уже записаться на приём к любому стоматологу, окулисту и физиотерапевту.

Я выпустила из рук истерзанную ткань:

– Спасибо, большое спасибо! Можно теперь зайти к нему?

Мне нужно было побыть с ним несколько минут перед тем, как звонить родителям Роба. Эгоистично это было или, напротив, вполне разумно – я в то время не знала да и знать не хотела. Я не особо думала о своих чувствах, а защищала своего сына. Меньше всего ему были нужны толпы исполненных благих намерений посетителей и врачей. Я следовала за Шаффером и Стивенсоном по коридору, избегая пристальных взглядов снующих туда-сюда медсестёр, и впервые заметила, что в отделении находились и другие дети. Проходя мимо палат, я старалась не глазеть внутрь, но через открытые двери я успевала увидеть хихикающих ребятишек и их отцов, корчащих им смешные рожицы. На руках и ногах у детей был гипс. Сломанная конечность – обычная причина пребывания ребёнка в больнице. Вернувшись в школу, они соберут на своих повязках подписи и дурацкие рисунки всех своих друзей и станут рассказывать прикольные истории («…а потом соседский доберман погнал меня к забору, и я почти уже перелез, но тут джинсами за что-то зацепился и ка-ак шмякнулся на землю!») и хвастаться шрамами. Какое-то время они будут вести себя особенно шумно и весело, поймав кураж после своего счастливого спасения от «смерти». Но только не мой сын.

– Ну что, Эйден? – Входя в палату, я постаралась сохранить в голосе бодрые и весёлые интонации. Эйден сидел, привалившись спиной к спинке кровати и держа в руке кружку с соком, который отпивал маленькими глотками. Я подошла к кровати и, придвигая стул поближе к ней, пресекла ещё один порыв зарыдать и откашлялась. Я была полна решимости прекратить думать о том, через что ему пришлось пройти. Всё, больше не могу и не буду. – Тебе уже, наверно, люди осточертели, постоянно мешают мультфильмы смотреть! – На этот раз я позволила себе повнимательнее взглянуть на него, не упуская ни одной детали: пышные тёмные ресницы, щуплые плеч, густые прямые волосы. Они наконец слились с тем образом темноволосого мальчугана с царапинами на коленках и улыбкой на лице, сохранившимся в моей памяти. Выражение его лица сейчас было спокойным и безмятежным, а все движения он совершал не спеша: медленно поворачивал голову, моргал, ставил на прикроватный столик кружку.

Малышка у меня в животе снова засучила ножками. Мне очень захотелось взять руку Эйдена и положить её на живот, чтобы он почувствовал сам, но вместо этого я прижала к животу лишь свою:

– Это твоя младшая сестра говорит тебе привет. Видишь, как много людей хотят с тобой поздороваться! Знаешь, я бы пришла пораньше, но я не знала, где ты был. Прости меня, Эйден. Мне так жаль, что я этого не знала. Но теперь я всегда буду это знать, обещаю! Всё у нас с тобой наладится. Мы вместе всё сделаем, ты и я. Мы снова будем одной командой, как тогда, когда жили у бабушки в доме, помнишь? Мы с тобой боролись с преступностью: ты был суперменом и, естественно, носил плащ, а я была твоим помощником, и тебе каждый раз удавалось сделать так, чтобы злодеи не улизнули. Мы снова займёмся злодеями, обещаю!

Это всё, на что хватило моей бодрости – дольше моя маска не выдержала бы. Следующие пять минут мы с сыном просто смотрели мультики. Я опустила руку на кровать рядом с ним – в этот момент он стрельнул глазами на мой жест, но не вздрогнул и не отшатнулся. Тем не менее я пока не решалась прикоснуться к нему.

Я тогда подумала: он ведёт себя удивительно хладнокровно. Да, врачи уверяли, что он в шоке, но он вовсе не казался мне шокированным или напуганным. Он выглядел вполне уверенным в себе и держался совершенно непринуждённо, игнорируя всех и устремив всё своё внимание только на то, что для него сейчас имело наибольшее значение: на мультфильмы. Ну а кто бы стал его винить? Он сильно пострадал от рук какого-то взрослого – так зачем ему после этого общаться с другими взрослыми? Я была далека от мысли, чтобы обвинять его в отсутствии желания общаться с кем-либо из нас.

От чар, под действием которых я оказалась в этой тихой палате, меня освободил Джейк:

– Эмма, солнышко, нужно им позвонить.

Я кивнула. Который час? По-моему, я уже несколько часов не смотрела на часы на телефоне. Отдала Джейку сумочку и забыла обо всём. Нетвёрдой походкой я пересекла палату и взяла у него сумку. Убрав волосы с липкого лба, я нашарила телефон в недрах сумки: было почти семь. Мы провели здесь чуть менее трёх часов. В это время Соня и Питер обычно садились поужинать на кухне своей гостиницы. Питер был высок и широкоплеч, как и Роб – телосложение боксёра, в молодости бокс и был его хобби. Соня была женщиной миниатюрной: худые, чуть сутулые плечи и тонкие как щепки ноги, что в сочетании с объёмным блондинистым каре делало её похожей на леденец на палочке. Одетые обычно в кашемировые свитеры Marks & Spencer и тщательно выглаженные джинсы, они были воплощением милой среднестатистической сельской четы.

От мысли о том, что мне придётся сказать им то, что нужно сказать, я тут же почувствовала головокружение и тошноту. Но я вспомнила, как они сразу же полюбили Эйдена. После школы мы, бывало, заходили в гостиницу, и Соня выбегала навстречу с коробкой лакричного ассорти и книжкой комиксов. Эйдену никогда особо не нравилась лакрица, да и с комиксами они вечно промахивались, но он всегда благодарил их и смеялся над неудачными шутками Питера. Они брали его на ферму, находившуюся за пределами города, чтобы показать ягнят, и на проходившие в окрестностях сельские ярмарки. Они держали его за ручки и показывали всё самое интересное, ничего не пропуская, угощали сахарной ватой и дарили разные маленькие безделушки. Я вышла из палаты, нашла тихое место для звонка, поднесла телефон к уху и заплакала.

– Гостиница «Бишоптаун»! – сказала в трубку Соня.

– Соня, это Эмма.

– Эмма, дорогая, что у тебя с голосом?! – Она затаила дыхание. – Что-то про Эйдена?

– Да.

На том конце линии раздались всхлипы.

– Питер! Питер, это Эмма. Она хочет что-то сказать про Эйдена.

Я представила себе, как он спешит к телефону в своих шерстяных носках, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Соня, вы меня не так поняли. Тело не нашли. Нашли самого Эйдена, он жив!

В трубке установилась тишина, а потом на заднем плане раздался голос отца Роба: «Соня! Что она сказала, Соня? Расскажи мне!»

– Он… жив?!

– Жив и находится в больнице Сент-Майклз. Мне сложно объяснить всё по телефону, трудно… Вам с ним просто нужно увидеться. – Я решила, что предупрежу их при личной встрече, а по телефону не стану. – И… ну… в общем, нужно позвонить Робу. Ему тоже надо прийти.

– Ладно. Хорошо… Я… А ты уверена?

– Я уверена, Соня.

– Ох… О боже, это…

– Мне надо идти. Встретимся здесь, в больнице.

Я отняла телефон от уха и завершила звонок, сделав глубокий вдох, которому никто не помешал. Прислонившись к стене пустынной комнаты ожидания, я на секунду закрыла глаза.

– Эээ, миссис Прайс-Хьюитт!

Я открыла глаза, резко бросив плечи вниз. В дверях, засунув руки глубоко в карманы халата, стоял доктор Шаффер.

– Если у вас есть пара минут, то сейчас бы самое время взять у вас кровь на анализ. Чем быстрее мы сделаем анализы, тем лучше.

– Конечно, – с готовностью согласилась я.

– Как вы себя чувствуете? Вы готовы? – спросил он, имея в виду забор крови.

Но, покинув комнату ожидания и следуя за доктором, я всё размышляла над этим вопросом и сколько ни пыталась, ответить на него не могла.

8

Мне предложили чашку чая, бутерброд и план дальнейших действий. Предстояло ещё несколько процедур: рентген, УЗИ, психодиагностика, потом осмотр у терапевта. Также могло потребоваться осмотреть наш дом на предмет его «соответствия» положению вещей. В общем, очень много всего. С перебором.

Увидев Эйдена, Соня и Питер не смогли сдержать слёз, но Соня всё-таки повернулась ко мне и кивнула – они признали его. Как и я, они увидели в нём Роба. Флеботомист взял у меня порцию крови, но лично мне это уже было не нужно. Мальчик, находившийся в этой палате, был Эйденом, и мы все это знали.

Я почти уснула, когда для разговора со мной пришёл социальный работник, но в итоге говорил с ним в основном Джейк. К этому моменту мало что, кроме Эйдена, имело для меня значение, и уж точно не этот допрос с пристрастием, который мне устроили, чтобы выяснить, какая я мать. К десяти часам вечера голова у меня кружилась кругом, но соцработник был, по всей видимости, доволен собеседованием и сообщил нам, что ещё «заскочит» к нам домой, когда Эйдена выпишут из больницы. Я неохотно вышла из палаты Эйдена, чтобы оставить его в покое, и, ускользнув от остальных, раздобыла бутылку воды. Выйдя за двери больницы, я пристроилась на неудобной каменной скамье, не обращая внимания на мелкий дождик, орошающий мне волосы. Они тут же закучерявятся, но мне было все равно.

– Я позвонила Робу.

Я вздрогнула: Соня двигалась бесшумно, словно кошка. Её голос прорезал толщу моих тягостных мыслей, заставив вернуться к реальности.

– Спасибо.

Она села рядом со мной, оставив между нами достаточно места для того, чтобы там разместился ещё один человек, и обхватила себя руками:

– Это точно он. Даже не знаю, радоваться или плакать от того, что ему довелось испытать…

– Знакомое чувство.

– Не сомневаюсь. – Она повернулась ко мне лицом. – Хотелось бы сказать, что это подарок судьбы, но… не могу. Он такой странный… сидит там, почти не шевелится… – Она прикрыла рот рукой. – Он никогда не был таким спокойным. Питер звал его Тарахтелкой. Он нам рассказывал о каждом паучке, о каждом червячке, которого в саду нашёл… Прямо такой мальчик-мальчик!

– Я помню, – кивнула я.

– Роб приедет завтра утром. – Она поёрзала, почувствовав себя не слишком комфортно. – Он взял отгул.

– Здорово. Он нужен Эйдену. Мы все ему нужны.

Соня кивнула и погрызла ноготь на большом пальце.

– Где Эйден будет жить после больницы?

Я с удивлением посмотрела на неё:

– Со мной, разумеется. Я его мать.

Соня подняла руку, словно успокаивая:

– О, конечно, я просто… Ты же в родительском доме больше не живёшь, а я подумала, может, ему будет лучше в знакомом месте, например, у нас в гостинице…

Я жёстко и холодно хохотнула:

– Ни за что. Эйден – мой сын, и он будет жить со мной у меня дома.

– Ладно. – Её губы сжались в одну тонкую линию. – Раз так лучше для Эйдена… Я сейчас думаю только о нём, больше меня ничего не волнует.

– А я что, не думаю?! – Я рефлекторно вскинула голову, глядя на неё в тусклом свечении окружавших нас больничных окон.

– Эмма, я такого не говорила. Просто я понимаю, что у тебя скоро родится ребёнок, а Джейк для Эйдена – совершенно незнакомый человек, не так ли? А вот нас он знает. И Роба, и гостиницу.

– Но рос он не с вами, – сказала я. Как ни противно было признавать, кое-что из сказанного ею имело смысл, но я отогнала эту мысль. Во мне Эйден нуждался гораздо больше, чем в Робе, Соне или Питере. – Я присутствовала в его жизни больше, чем кто-либо другой, я была для него постоянной величиной, пока он не… – Я осеклась, стараясь взять себя в руки. – Понятное дело, сейчас в моей жизни наступили перемены, но именно я его растила, и не имеет значения, где мы будем жить и кто будет жить со мной – я его мать, и он поедет домой со мной. – Я сделала паузу и смахнула случайную слезу. – Если бы там лежал Роб, вы бы позволили кому-нибудь забрать его к себе?

– Нет, ни в коем случае, – вздохнула Соня. – Ты права.

Но в её голосе слышна была нотка несогласия. Она совсем не считала, что я права, но почему – я не понимала.

* * *

Той ночью я уснула прямо на стуле в больничной палате Эйдена. Ума не приложу, как это у меня получилось, ведь стул был, мягко говоря, не самым удобным для этого местом, да и беременный живот не прибавлял удобств. Но тело заставляет сделать то, что ему нужно, а нужно ему было поспать. В двенадцатом часу ночи доктор Шаффер разбудил меня, Джейк накинул на меня пальто, и они вывели меня из палаты. Эйдену нужен отдых, у него был длинный день. Пока я спала, Эйден не сомкнул глаз и смотрел либо на меня, либо в телевизор.

Я думала, что после ночи в собственной постели, горячего душа и нормальной еды – а не того, чем потчевала больничная столовая, – я почувствую себя более-менее по-человечески. Однако после пробуждения на следующий день, в пятницу, я снова была в полубессознательном состоянии, словно находясь в каком-то сказочном мире, и лишь моя неугомонная малышка в животе напомнила, что всё вокруг вполне реально. Эйден действительно жив, его действительно похитили и держали на привязи, как циркового медведя. Каждый раз, когда я думала об этом, у меня начинало противно сосать под ложечкой.

Джейк отпросился в школе и отвёз меня в больницу. Сегодня предстояло сделать рентгеновские снимки и пройти ультразвуковые исследования. Я впервые увидела Эйдена стоящим на ногах, и у меня перехватило дыхание от осознания того, насколько он мал ростом. В его походке была какая-то скованность, будто он не знал, что делать с ногами. Я рискнула пошутить на тему своей смешной в силу беременности походки, но Эйден даже не улыбнулся, хоть я намеренно и пошла вперевалку, изображая из себя человека намного грузнее, чем была на самом деле.

– Мы сегодня хотели бы подвергнуть более углублённому осмотру лодыжку Эйдена, – сказал доктор Шаффер. – Нужно также проверить и некоторые другие кости, а для этого потребуется несколько рентгеновских снимков. Затем возьмём кровь, а потом с ним проведёт некоторое время детский психолог.

По моему телу пробежали десятки маленьких иголочек.

– Я не хочу, чтобы он превратился в объект исследования. Он же не какой-то дикий ребёнок, воспитанный волчьей стаей. Он мой сын, а не просто имя в газете.

– Совершенно с вами согласен! – заверил доктор Шаффер, для солидности склонив голову. – Но я очень надеюсь на помощь психолога. В конце концов, без лечения Эйдена оставлять нельзя.

С этим не поспоришь.

– Могу ли я находиться рядом с ним во время рентгена? – спросила я.

Не успела я получить ответ, как дверь в палату распахнулась, и я резко выдохнула от изумления. Краем глаза я увидела, как Джейк обратил ко мне своё лицо с хмурой гримасой, а я так и осталась стоять, уставившись на вошедшего мужчину. Последний раз я видела Роба почти восемь лет назад – мы обсудили кое-что в те дни, когда Эйден был признан юридически мёртвым, и после того случая контактировали редко. Это ничуть не мешало Соне держать меня в курсе того, как идут его дела в армии, куда он пошёл вскоре после исчезновения Эйдена.

Роб замер, едва переступив порог. Его взгляд целиком сконцентрировался на Эйдене, и я увидела, как заблестели от влаги у него глаза, словно превратившись в стёклышки. Как до этого и я, и Соня, он всё сразу понял. Понял, что это его сын.

– Эйден… – прошептал он.

Мне удалось справиться с дыханием, но сердце отчаянно забилось. Роб был крупным мужчиной и заполнил своей фигурой весь дверной проём. Армия сделала его ещё более мускулистым по сравнению с нашей последней встречей. На нем были сапоги, джинсы и чёрная потёртая кожаная куртка с истрёпанными краями, каштановые волосы были острижены короче обыкновенного, а карие глаза были точь-в-точь как у Эйдена.

– Это он, Роб, – сказала я. – Это правда он.

Мой бывший возлюбленный наконец перевёл взгляд с нашего сына на меня, и по спине у меня сверху донизу пробежали мурашки. В этот момент я поняла, что он чувствует ровно то же, что ощутила я, войдя в эту самую комнату и увидев своего сына восставшим из мёртвых, и это переживание с одинаковой силой воздействовало на наши души. Колени у Роба начали подгибаться, и я бросилась к нему и обхватила руками его плечи. В тот момент я не думала о своих действиях и совершенно позабыла о Джейке, который наверняка чувствовал себя лишним, стоя где-то позади и наблюдая, как жена обнимает другого мужчину. Но что поделать – Джейк понятия не имел, что мы с Робом испытывали в те секунды и почему мне так нужны были объятия Роба. Не успел он и глазом моргнуть, как я уже плакала на плече у Роба, а он на моём, и на какое-то одно самое мимолётное из мгновений у меня возникло ощущение, будто я заново обрела прежнюю семью.

– Мама мне уже всё рассказала, – сказал он, отступая на шаг.

– Всё? – спросила я, вытирая слёзы и откашливаясь.

Он кивнул:

– Я порву выродка в клочья, когда найду!

Я нервно оглянулась на Эйдена.

– Не здесь, Роб, – предостерегла я строгим голосом.

– Да, хорошо. – Он провёл ладонями по лицу. Эйден видел достаточно насилия, и нам не стоило множить его посредством таких слов. Роб наклонился и развёл руки в сторону, двинувшись в сторону сына, который робко стоял рядом с доктором Шаффером в другом конце палаты. – Приветик, приятель, как дела? Помнишь меня? Тебе не нужно ничего говорить, дружище, всё в порядке! Я твой папа, понимаешь? Прости, что не смог вчера приехать. Знаешь, а я теперь на вертолётах летаю! Помнишь, я тебе вертолёт подарил? Он ещё застрял у мамы в волосах, и нам с тобой запретили играть с ним дома, помнишь? – Вспомнив этот случай, он коротко рассмеялся. Я тоже его хорошо запомнила: пропеллер выдрал мне целую прядь! Я слегка покачала головой и поддержала его смех. Я тогда сильно разозлилась на них обоих, но оба смотрели на меня с такими выражениями на лицах, что я вмиг растаяла.

– Эйдену пора идти на рентген, – сказал доктор Шаффер, заставив меня вернуться из прошлого в настоящее.

– Конечно, – сказал Роб и повернулся к Эйдену. – Надо нам тебя подлатать, малыш. Скоро будешь как огурчик! Может, потом купим тебе новый вертолёт, идёт? – Он глянул на меня и заговорщицки прикрыл рот рукой. – Только на этот раз маме не скажем!

Как бы я хотела, чтобы Эйден посмеялся, улыбнулся или хотя бы просто кивнул! Но реакция была нулевой, а на лице у него по-прежнему было пустое и застывшее, как у куклы, выражение. Я обхватила плечи руками и вышла в коридор вслед за доктором и Эйденом. Соня и Питер ждали снаружи и поприветствовали Эйдена нерешительным взмахом рук, когда тот проходил мимо. Этот жест Эйден тоже оставил без всякого внимания. Когда он, смотря совсем в другую сторону, миновал их, Соня нервно поднесла руку к губам и юркнула в объятия Питера, вся словно съёжившись. Мне же казалось, что мы конвоировали сына к месту его казни – столь мрачной была атмосфера.

– Привет, вот наконец-то мы и встретились! – неожиданно сказал Джейк, нарушив тишину чересчур жизнерадостным, учитывая всеобщий настрой, голосом.

– Да, привет, – ответил Роб, едва взглянув на Джейка.

Я вся напряглась при виде залившегося пунцовой краской лица Джейка и протянутой для рукопожатия руки. Мы все вместе, неловко задевая друг друга, пошли по коридору.

– Мне кажется, вы были у меня на уроках по искусству! Яблоко из колючей проволоки. – Уголок его рта изогнулся в саркастической улыбке. – Ага, точно!

– Да, это была моя экзаменационная работа, и вы влепили мне тройбан. Не расщедрились, мягко говоря. А я, между прочим, этой штукой все руки себе разодрал!

– Ну, просто ваша работа показалась мне несколько банальной, – ответил Джейк, пристраивая пальцем очки поближе к переносице.

Роб покачал головой и ничего не сказал, а я плотно сжала губы. Я понимала, почему Джейк почувствовал себя как бы «вне игры», когда мы с Робом стали обниматься в палате, но ему следовало осознать всю сложность ситуации. Вспоминать в такой момент о событиях давно минувших дней, да ещё столь незначительных – это выглядело как-то совсем мелко.

– Итак, мы с Эйденом идём в рентгеновскую лабораторию, и я думаю, что с ним лучше отправиться только одному из вас.

– Я пойду, – сказала я, делая шаг вперёд.

– На самом деле я полагаю, что на этот раз лучше пойти мистеру Хартли. Мы всегда стараемся оберегать беременных женщин от воздействия вредного излучения, да и Эйдену пошло бы на пользу провести немного времени с отцом, – сдержанно и слегка виновато улыбнулся доктор Шаффер.

– Эм, ты не против? – спросил Роб.

– Конечно, – ответила я, но это его близкородственное «Эм» стало для меня некоторым сюрпризом. Я наклонилась, чтобы шепнуть Эйдену: – Я буду ждать здесь, а папа пойдёт с тобой. Не волнуйся, всё будет в порядке.

Сложно было перестать разговаривать с ним так, будто ему всё ещё шесть. А ведь он уже юноша шестнадцати лет от роду, может на законных основаниях вступать в интимные отношения, равно как и жениться и стать отцом. От этой мысли я снова почувствовала приступ дурноты.

– Ему не нравится, когда его трогают, Роб. Но ты всё равно будь с ним рядом, ладно? Я хочу, чтоб ты был рядом, и он знал, что мы его любим.

Роб кивнул и вслед за доктором и сыном вошёл в двустворчатые двери, а мне захотелось упасть на пол прямо тут.

– Да ладно тебе, – сказал Джейк. – Давай пока присядем, чаю выпьем.

Мне хотелось накричать на Джейка за то, что он сказал Робу, но вместо этого я позволила ему положить руку мне на поясницу и увести в сторону. То ли сил ругаться совсем не осталось, то ли мне просто нужен был человек, который покажет мне, куда идти и что делать. Самой справиться с такой умственной задачей у меня бы сейчас не вышло, ибо всё, о чём я способна была думать на тот момент, это о безвольном выражении лица Эйдена.

9

Легче всего было бы представить дело так, что всё моё внимание было сосредоточено на факте возвращении Эйдена в мою жизнь и на том, через что ему довелось пройти за время отсутствия, и в силу этого я едва заметила, как в моей жизни снова появился и Роб, однако это было бы неправдой. Присутствие Роба влияло на меня больше, чем я на тот момент готова был признать, – начать хотя бы с того, что от одного только его вида я испытала некоторое успокоение. Одно время сходство Роба с Эйденом приносило мне только боль, и это стало одной из главных причин его ухода. А теперь я смотрела на него и видела именно такого мужчину, которого я надеялась увидеть в будущем в Эйдене: уверенного в себе, привлекательного и в целом доброжелательного.

Да, у Роба был период бунтарства, и нет, он был не из тех парней, которых ведут домой для знакомства с родителями, но в нём определённо было что-то от творческой личности – хотя всё остальное пространство в нём занимал великий викинг. Он заводился с пол-оборота и, наверное, чувствовал бы себя в том старобытном обществе кровавых сражений и неприкрытой похоти как рыба в воде, но в глубине его души крылись довольно деликатная натура и крепкие понятия о верности. В его присутствии я чувствовала, что нахожусь под надёжной защитой. По крайней мере, так было до тех пор, пока не исчез Эйден.

Мы видели Эйдена друг в друге, и это сводило нас обоих с ума. Поняв, что Эйден утонул во время наводнения, я почувствовала себя так, будто с ним ушла в небытие половина меня, и мне кажется, что Роб ощущал то же самое. Нам бы в этот момент объединиться, сложить вместе наши несчастные половинки и превратить их в одно целое, но… по какой-то причине не вышло. Мы стали друг для друга лишь напоминанием о нашей потере, и в конце концов нам пришлось расстаться. Пары, потерявшие ребёнка, часто разлучаются, и мы стали одной из них.

И вот наш ребёнок снова с нами. Что это означает для нас?

Вот какие мысли роились у меня в голове, пока я со своим мужем Джейком ждала окончания предписанных Эйдену процедур. Джейк вручил мне чашку слабозаваренного чая, и я заставила себя прекратить думать о Робе и сосредоточиться на человеке, находившемся рядом со мной, чью дочь я носила под сердцем, и который вернул меня к жизни в тот момент, когда я была сломлена, а не сбежал. Вот о ком мне следует думать. Вот из-за кого у меня должно ёкать сердце…

– Скорее бы уже всё это закончилось, и мы могли отвезти Эйдена домой, – сказала я, пробуя чай. Он обжёг мне язык, я дёрнулась и стала осторожно дуть над жидкость.

Джейк взял меня за руку и отвёл в больничную столовую. Я испытывала чувство вины за то, что отпустила Эйдена так далеко от себя, но вместе с тем радовалась тому, что смогла улизнуть из этих сурового вида коридоров. Мы сидели за шатким столиком и смотрели, как посетители покупают для своих пожилых родственников кофе в стаканчиках. Уже отчаявшаяся мать из последних сил пыталась урезонить своё чадо, раскрасневшееся и вопящее что есть мочи от недовольства.

– А это вообще правильно? – Джейк скрестил ноги и разгладил ткань брюк. – В смысле вот прямо сейчас? Мы же не знаем, какого рода психологическую травму получил Эйден. Сможем ли мы справиться с ней?

Я уставилась на Джейка, теряясь в попытках найти верные слова, которые могли бы передать, сколь нелепым мне представлялось это соображение. Я его мать – разве мог он нуждаться в ком-либо больше?! Должно быть, я сверлила Джейка столь свирепым взглядом, что он стал запинаться, стараясь пояснить свою мысль:

– Я имею в виду… Эйден… ну, он сейчас требует большого внимания со стороны врачей, и нам нужно быть очень внимательными и следить за тем, чтобы он находился в максимально подходящих для выздоровления условиях. Не просто же так он всё ещё пребывает в состоянии шока и не говорит о том, что с ним случилось, – тому есть веская причина. Давай не будем торопить события и внимательно отнесёмся к словам специалистов. Я имею в виду, что его возвращение домой может даже представлять некую опасность, особенно с учётом скорых родов.

– Ты думаешь, Эйден опасен? – Я потёрла затылок, пытаясь собрать пазл из слов Джейка, насколько позволяло состояние мутного изнеможения. – Он совсем не опасен.

Джейк потянулся и взял мою руку в свою:

– Солнышко, ну сама подумай. Ты не виделась с Эйденом десять лет. Целых десять лет, Эмма! Он уже не тот милый шестилетний ребёнок, которого ты знала. Он уже почти взрослый мужчина, о котором мы ничего не знаем!

Я осторожно высвободила свою руку. Была ли в его словах правда? Может ли Эйден действительно представлять опасность? Когда я увидела его там, на больничной койке, всё, о чём я могла думать, – это мальчишка в красном анораке, целующий меня на прощание на школьной парковке. Быть может, Джейк был прав: я не знаю его, больше не знаю.

– Хорошо, мы не будем торопиться, – промолвила я. – Но я всё-таки хочу, чтобы Эйден вернулся с нами домой. Он имеет право занять своё место в нашей семье. Он мой сын, Джейк! Мой мальчик. Я не уследила за ним, и он прожил десять лет в аду, и теперь я должна сделать всё, чтобы у него была здоровая и счастливая семейная жизнь. А это значит, что он и твой сын тоже, и тебе нужно вести себя, как подобает его отцу.

Джейк резко убрал руку и нахмурился:

– А тебе не кажется, что я уже так себя и веду? Поэтому я тут и распинаюсь…

– Я не… то есть… конечно…

– Ты думаешь, я не готов стать ему папой? Да нет же, Эмма, готов! – Его щёки залились краской, а голос становился всё громче, что было удивительно, потому что говорил Джейк, как правило, довольно тихо. – Ради бога, Эмма, на свете не так уж много мужчин, которым по силам справиться с такой ситуацией! Шутка ли, твой парнишка только что из мёртвых воскрес! – всё более взволнованно говорил он, а я только и могла сидеть и оторопело открывать и закрывать рот. – А ведь у нас всё было идеально. Малышка на подходе, дом с иголочки, полностью готов к новому жильцу. У тебя с работой всё в порядке, меня повысили, я теперь ведущий преподаватель. Всё идеально было! – Он сдвинул очки вверх и потёр глаза.

– Послушай. – Я встала, придвинулась к нему сзади и обняла за плечи. – Всё и будет идеально, просто теперь нас немного больше, чем ожидалось, что тут страшного? С Эйденом, наоборот, будет только лучше. У малышки будет старший брат! – Я погладила его по плечам, осознавая, что произошедшее стало большим стрессом не только для меня, но и для него. Без всякого преувеличения. Так что нужно дать ему немного времени освоиться в новой реальности.

Джейк поднял руки, провёл ими по моим, крепко их сжав, и мы замерли в своеобразном двойном объятии:

– Главное, что ты моя, всё остальное неважно. – Он стал целовать мне руки, живот прижался к спинке стула, и я в который раз почувствовала, как внутри зашевелилась наша малышка. Она так сильно упиралась своими маленькими ножками, что стало больно, и я слегка застонала из-за неудобного положения.

– Похоже, малышка с тобой согласна! – засмеялась я.

Я с некоторым усилием высвободилась из объятий Джейка и вернулась на своё место за столом, попутно пытаясь разобраться в выражении его лица. Он имел слегка насупленный вид, и мне ужасно захотелось заглянуть к нему в голову и выяснить, о чём он думает. Мне представлялось, что там у него темно, холодно и страшно и мысли его далеки от остального мира, словно у мальчика, одиноко стоящего на вершине заснеженной горы и сопротивляющегося морозному ветру.

– Сколько Роб здесь пробудет? – спросил он. – Ему же нужно обратно в часть?

– Не знаю, – ответила я, снова присаживаясь на стул. – Ему нужно заново знакомиться с Эйденом, а сколько времени это займёт…

– Думаешь, так и надо? – Джейк забарабанил пальцами по поверхности стола.

– Ты о чём?

– Ну, Эйден десять лет терпел адские муки. Теперь всё закончилось, он у нас, видит папу, а потом… – он поднял руки и как-то чересчур картинно пожал плечами, – …отец опять пропадает. То ли в армию вернётся, то ли ещё куда сорвётся в произвольный момент…

– Роб обычно вот так не срывается.

– Но в прошлый раз ровно так и было.

– Нет, в тот раз… – Я осеклась и нахмурилась. А правда, серьёзно ли он был настроен насчёт службы? До исчезновения Эйдена Роб никогда не выказывал ни малейшего желания идти в армию, шатаясь без дела и время от времени подрабатывая то в родительской гостинице, то каменщиком на местных стройках.

– Что, по-другому было? Да уж, по-другому: ты сына потеряла, а он тебя бросил именно тогда, когда тебе так нужна была поддержка. Знаешь, я иногда думаю: память у тебя девичья. Совсем забыла, как всё было хреново.

– Я не забыла, уж поверь. – Куда там! Я отвела глаза, отгоняя мысли о том времени и обречённо уставившись на стакан с чаем. Как бы я хотела, чтобы все эти воспоминания просто исчезли, сгинули раз и навсегда в какой-нибудь чёрной дыре!

– Я тогда привёл тебя в чувство, Эмма.

– Знаю.

– Только не подумай, что я о чём-то жалею. Ну правда, твоё появление – это лучшее событие в моей жизни! Серьёзно.

– Ну видишь, так уж случилось, что я появилась не одна, – сказала я. – Со мной воскресший сын. Так уж у меня жизнь повернулась. – Я почувствовала, как во мне зреет приступ какого-то маниакального смеха, грозя вот-вот прорваться наружу, но мне всё же удалось взять себя в руки. Я взглянула на двух пожилых женщин, помешивавших ложечками чай. Сейчас не время и не место терять над собой контроль.

Он вздохнул, протянул руки и снова стиснул мне пальцы:

– Я люблю тебя больше всего на свете. Ты, наша малышка, а теперь и Эйден – это моя семья, а моей семье никто не посмеет причинить вред.

10

Эйден вышел из рентгеновского отделения с уже привычным пустым выражением на лице. Ну а что ещё я надеялась увидеть?! Слёзы? Глупую улыбку во весь рот? Хиханьки? Я перевела взгляд на Роба: вид его был мрачен.

– Ну, как мой храбрец? – поинтересовалась я, и мне самой стало не по себе от своего нарочито бодрого, неестественно радостного голоса. Да и вообще, как-то чересчур покровительственно вышло. Глядя то на одного, то на другого, я нервно потёрла ладони: дурацкая привычка, которая появилась с исчезновением Эйдена.

– Он молодцом! – ответил доктор Шаффер.

Вот только Роб не спешил посмотреть мне в глаза, и от волнения в животе возникло нехорошее чувство. На минуту все замолчали, стоя посреди стерильного больничного коридора неудобной кучкой, которую проходящие мимо вынуждены были огибать. Ненавижу такое молчание. Мне так хотелось, чтобы сын сказал хоть что-нибудь, и хотя я изо всех сил старалась сохранять терпение, внутри меня уже начинало большими тяжёлыми каплями растекаться отчаяние.

– Мы сейчас отведём его обратно в палату, там ему уже привычно и хорошо, а потом ещё кое-что с вами обсудим, – сказал доктор, и от его интонации по коже поползли жуткие тягучие мурашки.

Оставив Эйден в палате, доктор Шаффер вывел нас в коридор и деловым, профессиональным голосом рассказал о результатах рентгеновского исследования:

– Снимки подтвердили то, что я и ожидал увидеть. На латеральной лодыжке присутствует давняя линия перелома, но этот перелом зажил весьма удачно. Мне представляется, что данную травму, скорее всего, целенаправленно лечили.

– В больнице? – спросила я.

– Трудно сказать, не зная, в каком состоянии нога была вначале. Возможно, похититель Эйдена лечил его самостоятельно, но наверняка утверждать не могу.

– И как всё это может сказаться в будущем? – спросила я.

– Он может испытывать некоторую скованность движений в лодыжке, что может проявляться в виде небольшой хромоты.

Я прижала основания ладоней к глазам, стараясь не думать об Эйдене, томящемся в клетке на цепи, словно собака, и страдающем от боли в сломанной лодыжке. Почему он сломал ногу – пытался бежать? Или это дело рук похитителя? Давали ли ему таблетки от боли? Хотелось порвать все ниточки, связывающие этого столько пережившего мальчика в больничной палате с тем ребёнком, которого я родила и растила, но не получалось.

– Это всё, что вы обнаружили? – спросила я. – Других переломов нет? – Бил ли он его? Сколько раз он насиловал и избивал моего мальчика?

– Нет, – обрадовал доктор Шаффер. – Понимаю, что, учитывая обстоятельства, на хорошую новость это мало похоже, но я думаю, что нам следует воспринимать это именно так. Перелом лодыжки – наиболее серьёзная из его травм.

Что ж, по крайней мере его не били до такой степени, чтобы ломать кости, хотя никто не знает, сколько на его теле было синяков. Никто не мешал похитителю снова и снова упражняться кулаками на неокрепшей плоти моего сына, причиняя ему боль и заставляя кричать. Это было более чем вероятно, не стоит об этом забывать. Теперь я находилась в реальности, в которой новость о том, что у моего сына по милости похитителя-садиста была лишь одна сломанная кость, была хорошей новостью.

Доктор Шаффер сообщил, что после того, как Эйден отдохнёт, с нами всеми поработает детский психолог, и удалился, оставив нас ждать у палаты в коридоре.

– Как там всё прошло, Роб? – спросила я, как только доктор отошёл подальше.

– Да никак, – сказал он, пожав плечами. – Эйден не издал ни звука. Он вообще ни на что не реагировал, только слегка вздрогнул, когда почувствовал прикосновение, а в остальном ничего – ни слёз, ни крика. – Сжав челюсти, он упёр кулак в стену. – У меня, блин, в голове не укладывается… Какой-то козёл посадил моего сына со сломанной лодыжкой на цепь и так и оставил! Грёбаный…

Прошедшая мимо медсестра, взглянув на Роба, который всё ещё пытался продавить стену костяшками пальцев, многозначительно приподняла бровь, и мне пришлось адресовать ей короткую примирительную улыбку.

– Эй, – сказала я, кладя руку Робу на плечо. – Ты давайка держись. Не время психовать. Нам всем тяжело, но ради Эйдена нужно быть сильными!

Роб вздохнул и уткнулся лбом в стену. Он всегда выражал свои чувства с размахом, немного театрально, хотя на этот раз, пожалуй, преувеличения тут не было. Ни в одной пьесе не пропишешь тех эмоций, что обрушились на нас за последние два дня.

– Прости, я просто…

– Я знаю. – Я слегка потёрла его по плечу, стараясь не обращать внимания на то, как Джейк наблюдал за мной. – Давай потихоньку. Мы здесь ради Эйдена. Он придёт в себя, Роб, я знаю точно! Всё это временно. – Сказав это, я попыталась сглотнуть, но не смогла: в горле было сухо, как в пустыне. Глаза болели, и по всему телу разлилась усталость: я была слишком измотана, чтобы самой в это верить.

* * *

После обеда в больницу приехал инспектор Стивенсон. На лице он нёс то каменное выражение, какое обычно служит аккомпанементом плохими новостями.

– Эти стервятники уже тут как тут. Журналюги пронюхали, что в лесу кого-то искали, так что в скорости кто-нибудь из свидетелей доложит им о встрече с Эйденом, это лишь вопрос времени. Мы велели им ни с кем не разговаривать об этом, но подобные вещи никогда не удаётся сохранить в тайне.

– В лесу что-нибудь нашли? – На журналистов мне было наплевать, а вот справедливости в отношении Эйдена очень хотелось.

– В ту ночь, когда Эйден выбрался на дорогу и наткнулся на людей, сильно лило, – покачал головой Стивенсон. – Все следы смыло. Мы взяли собак-ищеек, дали им понюхать одежду, которая была на нём, но они довольно быстро потеряли след. У меня достаточно людей, чтобы прочесать весь лес. Что-нибудь да найдём, просто на это может уйти больше времени, чем хотелось бы.

– Долбаная пресса, – пробормотал Джейк. – Если новости попадут в их лапы, эта история будет на первой полосе во всех газетах. Это же будет просто кошмар! Неужели ничего нельзя сделать?!

Стивенсон покачал головой:

– Такие истории всегда выходят наружу. Десять лет назад гибель Эйдена наделала много шума, так что его «воскрешение» станет настоящей сенсацией. Я понимаю, что за это время вам пришлось пройти через настоящий ад, но как бы ни неприятно мне было это говорить, вам нужно собраться с духом. На этот раз будет ещё труднее.

По крайней мере с полминуты мы провели в полном молчании. Наверное, все мы по-своему задумались над тем, как изменится наш мир, как только пресса нападёт на след истории о возвращении Эйдена из небытия. Сегодня, вероятно, последний день, когда Эйден нужен только нам, и уже завтра СМИ могут сесть на хвост и лишить нас покоя что днём, что ночью. Мы провели этот день, сидя в палате рядом с ним, в то время как он равнодушно позволял врачам и медсёстрам тыкать в себя пальцами и колоть иглами. В какой-то момент, когда у него брали кровь, я даже решилась на то, чтобы взять его за руку, и силилась не вздрогнуть, когда игла пронзила ему кожу. На его долю выпали испытания много хуже, и в те ужасные времена меня рядом не было.

Детским психологом оказалась женщина лет сорока с небольшим в свободной одежде: длинной фиолетовой юбке и шали, наброшенной на плечи, которые дополняли массивные ботинки, похожие на сабо. Её внешний вид был не особенно похож на деловой, однако её присутствие сразу как-то успокаивало, будто в гости пришла любимая тётушка. Голос её звучал мягко и спокойно, но вместе с тем вполне чётко.

– Привет, Эйден! Меня зовут Кэти, я пришла спросить тебя кое о чём и вообще посмотреть, как у тебя дела. Не возражаешь?

Эйден молчал.

– Эээ… а доктор Шаффер разве не предупредил вас о том, в каком состоянии сейчас Эйден? – осторожно поинтересовалась я.

Кэти, представившаяся мне доктором Фостер, кивнула и улыбнулась:

– Предупредил. Всё нормально. С Эйденом мы никуда спешить не будем. – Она снова повернулась к нему. Утром я успела купить Эйдену кое-какие новые вещи, и на нём были джинсы и простой синий джемпер. Я хотела купить что-то модное, чему бы порадовался обычный подросток, но понятия не имела, что сейчас носят шестнадцатилетние. Когда мне было шестнадцать, я носила только чёрное. Папа был не в восторге от длины моей юбки и густого слоя подводки вокруг глаз, мама же просто молчала и закатывала глаза, но мне почему-то казалось, что Эйдену сейчас ещё вряд ли было бы интересно поднимать против меня восстание.

Эйден тихо сидел за маленьким столиком в углу палаты. Доктор Фостер присела к нему за стол, расположившись ровно напротив, и извлекла из сумки блокнот и ручку.

– Эйден, хочешь что-нибудь написать или нарисовать?

Я с любопытством наблюдала, как доктор Фостер положила блокнот с ручкой на стол и подтолкнула их к Эйдену. Я нервно потёрла одну руку другой, очень надеясь на то, что он возьмётся за ручку – если бы он только мог общаться с нами хоть как-то, пускай даже в самом ограниченном виде, это уже было бы что-то! Это было бы просто прекрасно!

Эйден вперил взгляд в блокнот, но и пальцем не пошевелил, не говоря о том, чтобы взять ручку в руку. Стоя между Робом и Джейком, я закусила нижнюю губу. Инспектор Стивенсон отбыл в участок, чтобы возобновить работу над делом, оставив нас на попечении двух сотрудников по связям с семьёй[9], которые остались ждать в коридоре, чтобы не создавать толкучку. Звали их Дениз и Маркус. Доктор Шаффер совершал обход во вверенном ему отделении: мы могли сколько угодно думать, что Эйден единственный ребёнок в мире, но это было далеко не так. Он даже не был единственным ребёнком в мире, на долю которого выпали подобные страдания.

– Как насчёт нарисовать нам что-нибудь интересное? – продолжила доктор Фостер. – Неважно, что – просто что в голову придёт.

Он не отрывал взгляда от ручки и бумаги, а я представила себе, будто он и правда хочет взять ручку. Я снова потёрла руки, надеясь и молясь, чтобы он сделал это. Он наклонился вперёд, и я стала клониться вперёд вместе с ним, едва не шагнув в направлении стола, но успела сдержаться и подалась назад, чтобы не лезть им на глаза. Кто угодно смутится, когда все вот так на него смотрят, но я всё равно никогда в жизни не позволила бы психологу остаться в палате с сыном без моего присутствия.

И тут вдруг он ловко и проворно схватил ручку и притянул блокнот к себе. Я выдохнула, только в этот момент осознав, что до этого стояла, затаив дыхание, и доктор Фостер посмотрела на меня с робкой, но оптимистической улыбкой. Может, Эйден в состоянии что-то написать? До похищения он был хорошо развит для своих шести, однако я понятия не имела, чему его учили и учили ли вообще в течение всего этого времени. Было ли у него там что почитать? Может, он даже вёл дневник… Я сжала веки и снова открыла глаза: Эйден что-то рисовал в блокноте.

Я посмотрела на Роба, потом на Джейка, грудная клетка у меня ходила ходуном. Это хорошо, это точно хорошо! Наконец-то шаг в нужном направлении! Но сколько ещё ждать, пока он сможет говорить… Пока сможет рассказать нам, что с ним случилось. Тогда мы найдём похитителя и засадим его за решётку – если, правда, я до этого его лично не придушу. Эх, если б не эти законы… Я тряхнула головой, отгоняя чёрные мысли, и только один вопрос продолжил мучать меня: а смогла бы я?

Пока Эйден водил ручкой по бумаге, я боролась с сильнейшим желанием подойти поближе и заглянуть через плечо, но нужно было дать Эйдену спокойно выразить свои чувства. Он носил внутри себя страшную историю, которую ему однажды придётся рассказать миру. Нельзя на него давить, думала я про себя.

Рука Эйдена двигалась всё медленнее, пока совсем не замерла. Я стояла недостаточно близко, чтобы увидеть, что он нарисовал, но я заметила, что он довольно быстро водил кулачком с зажатой в нём ручкой от одного края листа к другому.

– Прекрасно, Эйден! – сказала доктор Фостер, когда Эйден толкнул блокнот к ней. – Что же ты нарисовал? Это место, где ты был?

У меня замерло сердце, но на лице Эйдена не дрогнул ни один мускул: его выражение оставалось столь же спокойным и безучастным, как и всегда.

– Покажем твоей маме? – спросила доктор Фостер.

Он, конечно же, не ответил, но я всё равно шагнула к столу. С бледным как полотно лицом доктор Фостер вырвала лист из блокнота и показала его мне. Лист был почти полностью заполнен одинаковыми неряшливыми чёрными каракулями, сделанными яростно впивавшейся в бумагу ручкой.

11

Мне хотелось как следует наподдать самой себе за то, что не додумалась сразу дать Эйдену ручку и бумагу, ещё до прихода психолога, ведь в нём с рождения была сильна визуальная составляющая. В детстве он не любил книжки-раскраски, зато обожал писать или рисовать на чистых листах бумаги. Когда ему было четыре, я купила первый акварельный набор. В Бишоптауне-на-Узе множество мест, которые как нельзя лучше подходят для того, чтобы молодые мамочки со своими чадами, вооружённые наборами для рисования, вели там свои художественные изыскания. Мы отыскали огромный дуб, который превратился в резиденцию сказочного короля-плохиша, и Эйден пририсовывал к толстому коричневому стволу оранжевые и красные листья. На берегу Узы можно было запросто представить себе цунами, и я изображала маленькие фигурки сёрферов, катящиеся по его голубым волнам. Эйден любил рисовать разными красками. Он копировал картинки из своих любимых комиксов, производя на свет свои собственные чумазые версии Супермена и Человека-паука.

Он рос с родителями, которые любили искусство и сами с удовольствием рисовали хоть карандашом, хоть кисточкой. И, конечно же, сейчас ему нужна была эта возможность выпустить наружу то, что накопилось внутри. Однако рисунок, родившийся в больничной палате, был совсем не похож на рисунки Эйдена. Он состоял из колючих и резких линий, на которые даже смотреть было больно. Доктор Фостер отдала мне его, и пока мы ехали из больницы домой, я достала листок с каракулями и рассматривала его, водя пальцем по жёстким линиям.

Каких-либо узнаваемых фигур на рисунке не было. На нём не было ровным счётом ничего, что могло бы дать хоть какую-то зацепку в расследовании. Эйден не подарил нам ни милой зарисовки с изображением своей тюрьмы, ни карты, по которой можно было бы определить место в лесу, из которого он выбрался. В его рисунке не было ничего, кроме боли и гнева, и чтобы это понять, не нужно быть психотерапевтом. При этом у меня появилось стойкое ощущение, что с доктором Фостер стоит встретиться снова, поэтому мы договорились о нескольких консультациях в течение ближайших нескольких недель. Я была очень благодарна ей за то, что она, поколдовав над своим плотным рабочим графиком, сумела уделить Эйдену первоочередное внимание, отчасти пожертвовав удобством других клиентов.

На следующий день доктор Шаффер сообщил, что держать Эйдена в больнице больше нет особого смысла. Других повреждений, кроме давней травмы лодыжки, не обнаружили, и несмотря на некоторую задержку в физическом развитии, здоровье у него было в целом в порядке. Завтра предстояло забирать его домой.

Я не успела заметить, как прошла та суббота: я помчалась домой, застелила кровать в свободной комнате и принесла ту единственную мягкую игрушку, которую я позволила себе оставить после признания сына погибшим. Это был маленький плюшевый дракон с красными чешуйками, которые начинали переливаться, когда на них падал свет. Мама подарила его Эйдену ещё в младенчестве в знак его валлийского происхождения[10]. Я положила его на подушку и накрыла одеялом таким образом, будто его только что уложили спать. Глупо, но я всегда так делала, когда Эйден был совсем маленьким. Потом я достала из магазинных сумок, разбросанных по комнате, новую одежду и разложила её по ящикам и шкафам. Бедный Джейк! Он дал мне свою кредитку, а я слегка вышла за рамки, пытаясь как-то наверстать упущенное и компенсировать десять лет страданий Эйдена дорогими джинсами.

В довершение всего я откопала пару его давних рисунков и повесила их на стену, но через некоторое время, подумав хорошенько, убрала восвояси: Эйден больше не маленький мальчик. Впрочем, дракона я оставила – так нужно. В детстве он никогда не ложился без него, и ему лучше знать о том, что я об этом помнила.

Как только я проснулась на следующее утро и подумала о том, что сегодня я заберу моего сыночка домой, меня охватила нервная дрожь. Воскресенье, у Джейка, разумеется, выходной, но я попросила его ради спокойствия Эйдена во время переезда позволить нам с сыном побыть в этот день наедине. Он согласился, стремясь сделать всё только так, как было лучше для Эйдена, и, мне кажется, ещё и испытывая лёгкое чувство вины за своё поведение в больнице.

Роб заехал за мной на машине отца, и мы направились в больницу, посчитав, что брать с собой Соню и Питера было бы уже слишком. Мы хотели сделать всё максимально быстро и тихо. Где-то рядом шныряли репортёры, угрожая наброситься на нас, как только узнают о происшествии, – в этом не было никаких сомнений. Много ли их набежит и когда – этого мы не знали, но, образно говоря, топор над нами уже занесли.

– Готова? – спросил Роб, когда я защёлкнула ремень безопасности.

– А ты? – ответила я вопросом на вопрос.

Он закатал рукава рубашки, и я заметила татуировку у него на руке, выглядывающую из-под рукава. Это было что-то чёрное, с небольшим хвостиком, петлями спускающимся вниз.

– Дракон? – спросила я.

– Как у Эйдена, – ответил он.

– Я нашла его и положила ему на кровать.

– Он всегда спал с ним, – вспомнил Роб.

– Ага. – Я зажала пальцами краешки глаз, изо всех сил стараясь остановить навернувшиеся слёзы. – Нет, я не готова. Но я не собираюсь это демонстрировать. Ни за что.

– Всё нормально, Эм. Ты всё делаешь правильно. Чёрт, да ты вообще молодец, не то что я. У тебя ещё и… – Он бросил взгляд на мой живот.

– Ребёнок? Не стесняйся, говори прямо, ты её не сглазишь.

– Её? Так у Эйдена будет сестрёнка! Замечательно. Для него это просто супер!

– Надеюсь.

Остаток пути Роб хранил молчание, а я терялась в догадках, что у него на уме, но в итоге мне это надоело, и я стала думать об Эйдене. Когда мы заняли место на больничной парковке, под ложечкой у меня противно засосало. Было начало октября, и листья старых платановых деревьев, окаймлявших мощёную площадку, постепенно окрашивались в янтарно-золотые оттенки. Приземистый туман размывал яркие осенние краски и сглаживал очертания припаркованных машин, а дворники скрипели по лобовому стеклу, размазывая по нему моросящий дождь и оставляя на стекле молочные полосы.

– Ну и как он? – спросил Роб, расстёгивая ремень безопасности.

Я посмотрела на него, будто спрашивая: «Кто?» Пока Эйден находился в больнице, я успела провести какое-то время с Робом и уже сильно не напрягалась в его присутствии. Я прекрасно помнила, как сотни раз вот так смотрела на Роба, когда мы были вместе – он постоянно испытывал моё терпение, но в былые времена я скорее воспринимала это как нечто интригующее.

– Хьюитт.

– Поддерживает, – сказала я. – Он надёжный. Хороший муж и будет прекрасным папой.

– Видать, лучше, чем я.

– Перестань, прошу тебя, – прохрипела я, борясь с дверью Форда. – Какое это имеет значение? Повзрослей уже, Роб! Ты ушёл, мне надо было жить дальше. Я вполне счастлива, понял? Что сделано, то сделано, и не стоит в этом ковыряться. Никакого смысла нет. Сейчас значение имеет только Эйден. – Я оставила дверную ручку в покое и вздохнула. – Так что, мне на тебя рассчитывать? Ты сможешь покончить с этими своими несчастными заморочками и вести себя как мужчина? И как отец? Просто если нет, то будь добр, заводи машину и уезжай отсюда прямо сейчас и больше никогда не появляйся в жизни Эйдена. Ему нужна стабильность, ему нужна любовь, и это не та ситуация, когда можно или-или. Мне нужно, чтобы ты мог обеспечить ему и то, и другое.

Роб поднял руки, изображая капитуляцию:

– Ладно, ладно. Хорошо, понял. Я знаю, что именно это ему и нужно от меня. Так и буду себя вести, ради вас обоих. Обещаю.

От его заверений мне стало немного легче, будто с моей груди сняли часть груза, не дававшего нормально дышать. Кто мог знать, что больше всего мне нужно было услышать его слова о том, что он будет помогать?! Видимо, я взвалила на себя слишком много, и это бремя стало меня душить.

Выбравшись из машины, я в полной мере ощутила, что воздух был буквально пронизан моросью, а крепкие порывы ветра заставляли шуршать листья каштанов. Сент-Майклз была небольшой больницей и располагалась в богатом районе, но, тем не менее, имела типичный для подобных заведений унылый антураж со своим фасадом, выкрашенным грязно-бежевой краской, и поросшей мхом лестницей, ведущей к главному входу. Борясь с пробирающим холодом, я укрыла шею отворотами шерстяного кардигана.

Мы прошли знакомым путём в отделение и обменялись любезностями с доктором Шаффером. Сотрудники по связям с семьёй, присланные из полиции, уже нас поджидали. Констебль Дениз Эллис была невысокой, но крепко сбитой женщиной афро-карибского происхождения, а констебль Маркус Хоторн – долговязым мужчиной с бледным лицом и тусклыми рыжими волосами. Я бы, честно говоря, предпочла и дальше общаться с инспектором Стивенсоном, однако эти двое оказались вполне учтивыми и знающими своё дело полицейскими, которые ни разу не повысили голос и не упустили возможность предложить нам чашку чая или кофе.

Войдя в палату Эйдена, мы обнаружили его стоящим у окна и неподвижно смотрящим на улицу. На нём были джинсы и полосатый джемпер, которые я до этого завезла в больницу; волосы так и не подстригли, и они уже касались плеч, спадая беспорядочными прядями. Глаза слегка покраснели, но это вряд ли было от слёз – скорее, он плохо спал ночью. Я могла лишь надеяться, что во сне его не мучали кошмары, хотя была практически уверена, что без них не обходилось.

– Ну что, готов? – Я снова включила бодрый и радостный голос, хоть и звучал он довольно принуждённо, напоминая дурацких лучезарных светловолосых ведущих на детском канале с вечной улыбкой на лицах.

Эйден отлип от окна и, не проронив ни слова, подошёл ко мне. Он не только молчал, он даже не поднял на меня глаз, но, по крайней мере, приблизился – для начала неплохо. Он хотя бы признал моё существование – уже лучше, чем ничего.

– Нам пора, приятель! – сказал Роб. – Так что тебе самое время попрощаться с доктором Шаффером и всеми остальными. Едем домой! Мама говорит, Ореховый Дракон тебя уже заждался!

Я уж почти и забыла про это! Эйден настоял на том, чтобы его игрушку звали Ореховым Драконом и никак иначе. Мама обожала Уолнат Уипс[11]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Город Йорк – административный центр графства Йоркшир.

Вернуться

2

Школьное обучение в Англии начинается обычно с 5 лет и длится 13 лет.

Вернуться

3

Организация, координирующая приём в вузы (Universities and Colleges Admissions Service – Служба приёма в университеты и колледжи).

Вернуться

4

Персонаж детской книги, пещерный человек, обитающий на дне заброшенного карьера.

Вернуться

5

Сетевые магазины канцтоваров и книг.

Вернуться

6

Джон Уэйн Гейси-младший – американский серийный убийца, подрабатывавший клоуном на детских праздниках. Стал прототипом клоуна из романа Стивена Кинга «Оно».

Вернуться

7

Американский супергеройский сериал.

Вернуться

8

Река, в которую впадает Уза.

Вернуться

9

Family Liaison Officer (FLO) – сотрудники полиции, курирующие семьи в ходе следствия, при котором важен постоянный контакт полиции с семьёй, чаще всего в делах о пропаже ребёнка или убийстве.

Вернуться

10

Красный дракон является национальным символом Уэльса.

Вернуться

11

Марка шоколадных конфет, украшенных половинкой грецкого ореха.

Вернуться