Татьяна Ивашкина
Там точно есть любовь

© Ивашкина, Т.О., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * * 

Димка, мама, Санечка! Папа.

Мое Лисичкино – это вы.

Катя, спасибо, что Видите Слова.

– А знаешь, как это случится?

Однажды вечером – остроухий контур на фоне заходящего солнца – с вершины холма за тобой будет наблюдать лисица.

Чтобы полюбоваться закатом, ты повернешь голову…

Ирий (ирей, вырий, вырей; др.-рус. ирье) – в восточнославянской мифологии древнее название Рая; мифическая страна, путь в которую лежит через воду, в частности, через омут, водоворот. Считалось, что в Ирий попадают души людей, перенесших в жизни сильные душевные страдания. Мифический Ирий также тесно связан с мотивом зимовки там птиц, зверей и змей, живущих в полном согласии со всеми другими обитателями Рая. По народным преданиям, ключи от Ирия хранятся у кукушки, которая первая среди птиц отправляется туда зимовать.

Июль

Глава 1. Катя

Четвертый круг. Катя скользит по квартире. Утренняя траектория, отточенная до тошноты. Крышка унитаза, брызги зубной пасты на зеркале, липкие тарелки, скомканное покрывало, крошки и кофейная лужа на сером камне столешницы. Каждодневная лавина, которую непременно надо устранить, чтобы перейти в день. Поднять диванные подушки, раздвинуть шторы, вытащить скомканные носки, закрыть дверцу шкафа. Лавина, которую обязательно надо расчистить, чтобы завтра встретиться с нею вновь: неизменно ожидаемой.

…Ожидаемую неизменной.

Ожидаемую и неизменную.

Игра в слова безопасна, когда складываешь чистое белье. Мозг лишь бормочет наивные упражнения – ни на что не претендуя. Ты жонглируешь прилагательными и наречиями, чтобы раскрасить рутину домашних дел. Что тут такого? Все невинно. Тихо, скромно. Школярство. Никаких амбиций. И железное алиби при этом: приснопамятная лавина домохозяйства не оставляет времени на это всякое… такое. Не трусь. Присяжные вынесут оправдательный. Так что можешь смело заявлять набившимся в зальчик суда корреспондентам: была бы у меня хоть капля свободного времени… Муж, дочь, уборка, еда. Я даже компьютер включить не успеваю…

Скажи, Катенька, спасибо жирным пятнам на зеркале – верным защитникам твоей неведомой миру гениальности. И пройдись по ним тряпочкой. Но – осторожно – не сотри полностью. Они должны поддержать тебя и завтра. Ненаписанное не прочитают. Непрочитанное не раскритикуют. Не раскритикованное имеет хороший потенциал самоутешения.

А так-то ты писатель.

Творческий человек.

Понять-простить. Многое позволено.

Ранимая душа, в общем.

Зажатая в тиски быта.

Фу, какие штампы. Тише-тише, девочка! Что ты? Не ругай себя! Мы же не повесть тут в уме сочиняем, чтобы на стиль яриться. Под флаконами духов, кстати, тоже надо намочить: пыль боится воды. Хозяюшка.

В эту пучину страшно заглядывать.

Сколько лет мы уже повторяем вот-вот? То есть, простите, захлебываемся делишками семьи? Не так. Думай, пожалуйста, осмысленно – идея материальна, знают все. Создаем домашний уют для счастливой семейной жизни. Так? Умничка. Умеешь составлять слова. Падежи не путаешь. Согласования соблюдаешь.

Не зря училась в лучшем вузе.

Сколько ставок тогда на тебя делали! Аплодисменты авансом. Банкет префактум. Талантливая крошка, профессор придерживает дверь кафедры, вежливость – кредо этих стен, далеко пойдет, а что ты сейчас пишешь, ожидание твоего успеха – в глазах мамы до последнего, надо соответствовать, просто не успела, все впереди, было бы время, напишешь гениальное, тогда все поймут, что ты ничтожество, в офис – никогда, ты же художник, свободный художник – выражение устойчивое.

Так сколько? Двенадцать?

Что-что? Мы не расслышали тут. Можно почетче? Не мямлите.

Двена-а-а-а-а-а-адцать? Двенадцать… лет? Мы просто уточняем. Для протокола, знаете ли. Не волнуйтесь вы так, подсудимая. Вас никто еще ни в чем не обвиняет. У нас презумпция. Слышали такой термин? К тому же все ясней ясного. Гора дел больших и малых, подрастающая дочь. И не забудем, кстати, про успешный бизнес мужа. Мы понимаем: страховать чужой взлет – ответственность волнительная. Ботинки в шкафчик убери, пожалуйста. Да-да. Не отвлекайся, продолжай. И еще вот те, коричневые. Песок с пола можно влажной салфеткой собрать, чтобы швабру не мочить.

Скажи, Зайка-Золотая, Девочка-Отличница Всегда, Во всем и Повсеместно, а ты сама-то веришь, что книжку напишешь? Извини, конечно, что так вот резко – в лоб. Но мы же тут все свои? Просто, понимаешь, это же вроде только сесть и написать? Это же не бином длинноносого ученого вывести? С твоим-то талантом…

А можно еще совсем шепотом? На ушко? Несколько словечек всего?

Стиралка, посудомойка, уборщица.

Полуфабрикаты.

Продленка в школе.

Кать. Прикрытий-то набирается – не больше, чем часа на два в день? Да, хорошая моя?

Но мы никому не скажем. Честно-честно. Рот на замке. Граница под контролем. Кошка сдохла, хвост облез, кто промолвит, тот и…

Да и кофе пора пить. Кофе – награда жене, проводившей мужа на работу: законная пересменка между четвертым и пятым кругом. Секундное перемирие. С собой? Неважно. Помогает держаться – и ладно. Или ты еще хочешь обсудить, с чего тебе вдруг вообще понадобилось «держаться»? Повелительница штормов ты моя, утонувшая в штиль… Не хочешь обсуждать? Достаточно? Будь по-твоему.

Кипяток превращает коричневые песчинки в ароматный рай, и Катя почти сдается этой секунде, разрешая себе перестать думать.

Замереть в тишине – сладостно: застывший взгляд мумии, губы безвольно разжались. Расслабленная мимика недалекого ребенка. Призом будет спасительное падение в пустоту этого мгновения. Отдых для той, что не устала.

Звонок городского телефона так неожиданно пронзителен, что приходится признать – утренней пересменки не будет. Трель, без сомнения, разбудила Женьку, а значит, через пару минут на Катю обрушится поток скучной малопонятной болтовни, требующей включенности и эмпатии. Как, кстати, включается включенность? Что это за кнопка внутри кнопки? Найдете ее, не забудьте Кате рассказать, а то она последнее время слегка растеряна. Лет десять уже примерно.

Злясь на телефон, на дочь, которая наверняка проснулась, на ту, что так рано звонит на домашний номер (ясно же, кто это), Катя идет в коридор, снимает трубку, смотрит в зеркало напротив и говорит своему отражению отчетливо, не разжимая губ: «Как я тебя, Катюша, ненавижу!»

– Наталья Михайловна, доброе утро! Конечно, узнала. Нет, что вы, никого не разбудили. Да-да, вставать полезно с рассветом, конечно, помню. Мелатонин… Нет, Костя уже ушел на работу, вы его опять не застали. Да, он, как и всегда, ушел в восемь… Час назад. Да ничего страшного, я рада вас слышать. Да, он в полном порядке, все хорошо. Да, устает. Да, сейчас нервно. Внучка ваша? Женя в ванную зашла. Перезвонит попозже, я скажу. Да, и Косте передам. Там встреч много, может не снять. Спасибо. Да-да, спасибо, это важно. Спасибо, да. Да, записала. Запомню. Спасибо! И вам хорошего дня!

Спасибо. Спасибо-о-о-о-о. О-о-о-о-о-о. Пошире открыть рот, округлить губы, а самое главное – хорошенько их напрячь. Так, чтобы по всему краю собрались морщинки и проявилась белая окантовка. Посчитать про себя до сорока. Не спешить. Потом губы расслабить. Спокойно вдохнуть-выдохнуть. Кровь прильет к мышцам, наполнит их, разгладит, обеспечит вечную молодость. В тридцать пять не стоит пренебрегать гимнастикой для лица. Девочка больше не девочка: игра в догонялки уже началась.

В проеме двери появляется Женька. Уютно светится теплым румянцем сна. Русая копна спутанных и бесконечных. Еще на пару секунд мягкая, податливая: плавятся очертания, смешиваясь с пространством.

Еще несколько мгновений сонно молчит.

Еще два-три вдоха – не подросток.

Цепенея от любви (удар взрывной волны), Катя притягивает к себе дочь. Согревается ее детством, прощает за многое себя. Обе замирают, создав единственно естественное – одно целое.

– А папа что, уже уехал?

И на этом, пожалуй, все.

– Я есть хочу! Только не кашу! И не картошку! И не оладьи – они воняют.

То, что сегодня будет с Катей дальше, изведано до оскомины.

Встречайте! Она снова прискакала. На арене наша излюбленная зебра состояний. Але-оп! Раздражение! Але-оп! Чувство вины. Але-оп. Самообещание. Але…

– Я возьму айпад? Я только двадцать минут посмотрю! Ну пожалуйста! Мне папа разрешил!

…Их невыполнение. Але… Что там дальше по списку? Вина? Или раздражение? Ах, даже злость? Ладно, хватит, устала. Можно сворачивать слушание.

Мысль подсудимой в целом ясна. Распускаем присяжных заседателей.

Ну и любовь, конечно. Там точно есть любовь.

Глава 2. Быть Костей

Сегодня с машиной связываться опасно. От встречи с банкирами зависит слишком многое, чтобы на нее опоздать из-за трафика. Костя даже рад прогуляться быстрым шагом до остановки: необходимо развеять туман в голове. Уснуть ночью так и не получилось. Духота подружилась с нервами, создав непобедимый альянс. Теперь недосып вполне ощутимо стучит в висках, мешая сосредоточиться на надеждах. Усталость и сомнения оттесняют извечный ребячливый оптимизм хозяина.

Вдруг что-то их остановит во время подписания? Они же просто люди. Кажутся машинами по прогнозированию и реализации. Но – люди. Грипп, плохое настроение… Не понравятся Костины ботинки, расстроят курсы чужих акций… Любой мелочи достаточно, чтобы стильная в своей нарочитой простоте ручка так и не опустилась в правый нижний угол контракта. И тогда – все. Четыре года ежесуточного Костиного труда… Да нет, он, конечно, выкарабкается и в этом случае. Потребуется еще несколько лет активной работы… Или можно дернуться к альтернативным инвесторам… В конце концов, занять еще пару миллионов, чтобы продержать на плаву свой бесшабашный коллектив. Только на все это надо будет снова найти немало сил и азарта.

А он устал.

Костя сердито встряхивается всем телом, как собака после дождя. К чему это внутреннее нытье? Сделка почти заключена – все сложные времена оставлены в прошлом. Да, он рисковал по полной. Пожалуй, слегка переборщил с долгами и кредитами. Набралась и вправду устрашающая сумма. А что, бывает по-другому? Назовите-ка мне любой успешный бизнес, запущенный с нуля, – я расскажу вам про ад его начала. Ну и про шампанское и риск. Слыхали?

Костя слегка оттягивает от шеи край рубашки. Странно, еще совсем рано. Не больше восьми. По идее, в такое время жара должна притворяться утренней прохладой, усыпляя бдительность горожан. А Костя уже весь промок от пота.

Умерить шаг.

Никто никуда не опаздывает. Общественный транспорт столицы давно не подводит налогоплательщиков.

Успокоить мысли. Успокоиться.

К обеду нас ждет триумф.

Будет чем порадовать жену.

Может быть, закатить пир – отпраздновать грандиозность сделки? Когда Костя в последний раз готовил рагу из кролика? А это, между прочим, его коронное блюдо.

Не бизнес. Не карьера.

Тушенный в травах зверек.

Вот что повергает в трепет его семью. Шедевр изобилия приправ да импровизации… Женька трескает двойные добавки, охает довольно и продолжает жадно поглядывать в сторону духовки.

А Катя стонет, как от оргазма. Прикрывает глаза и обгладывает тонкие пропаренные косточки. Облизывает губы. Вытирает проступившую на лбу испарину. После с удовлетворенной и расслабленной улыбкой смотрит на Костю.

Только тогда и стонет.

Что у них с женой? Что – с Катей?

Кажется, они не занимались сексом уже полгода. Ну или занимались. Чем-то. Как-то.

Не то.

Катя уходит в свои мысли все дальше. Замыкается в извечном самобичевании и сомнениях. А Костя не находит времени вытащить ее оттуда.

Хвалить, поддерживать, восхищаться. Обещать успех, отметать страхи. Ругать врагов, показывать счастье. Его нежная хрупкая жена невероятно ранима, и порой заканчиваются силы бессменно оберегать ее порезы. Все чаще в голове оформляется фраза: хватит плакать, если ты чего-то очень хочешь, просто делай что-то для этого и не жди похвалы.

К сожалению, однажды эти слова произносятся вслух.

…В тот вечер в машине Катя замолчала так надолго, что Косте пришлось (против желания) повернуть к ней голову. Жена просто водила пальцем по запотевшему стеклу, не замечая, что след от тепла исчезает почти сразу. Она не плакала.

Она была…

Опустошена.

Наверное, глупо после пятнадцати лет совместной жизни любить свою жену столь сильно, тотально. Косте захотелось избить себя – такой отчаявшейся выглядела женщина, рисующая обреченные исчезнуть узоры на окне его автомобиля.

Катя просто сказала, очень тихо:

– Ты прав.

Косте надо присесть. От ходьбы сбилось дыхание. Это же надо умудриться запустить себя так, чтобы уставать после пятисот метров быстрого шага! А чего он хотел? По восемнадцать часов перед экраном компьютера, пиво с партнерами, сон – по три часа. Пирожные. Спортом тут у нас и не пахнет. Первое, что он сделает – после того, как потушит кролика, конечно, – запишется в какой-нибудь модный тренажерный зал. Очень в духе времени: спорт, ранние подъемы, правильное питание. В конце концов, все молодые миллионеры переходят на здоровый образ жизни.

Костя опускается на скамейку в тени автобусной остановки. С облегчением выдыхает. Его штанину обнюхивает невесть откуда взявшаяся псина. Блестит глазами, бешено виляет хвостом в ответ на улыбку. Костя обожает этих товарищей: никогда не унывают и не устают бесконечно любить тебя: единожды принимают за аксиому твою (на самом-то деле сомнительную) божественность. В детстве у Кости была такса. Каждое утро она встречала его пробуждение с восторгом страстного любовника, пережившего многолетнюю разлуку. Интересно, что думают собаки про наши ночи? В какие дали мы, по их мнению, уплываем, закрывая глаза?

Жаль, что Катя не разрешает купить Женьке щенка. Впрочем, дочка уже и не просит, боится расстроить маму.

Рядом с коричневыми лапами появляются тонкие изящные щиколотки, эффектно напряженные высоким каблуком. Вот и хозяйка подошла.

– С вами все в порядке? Какой-то вы бледный…

Костя поднимает взгляд, непроизвольно застревает вниманием на обтянутой шелковой майкой потрясающей женской груди: материя и не пытается скрыть возбужденную соблазнительность деталей. Что делает с нами лето! Девушки бессовестно раздеваются – то ли от жары, то ли в предвкушении счастья.

Мысли Кости сегодня скачут, как пластмассовые белые мячики по теннисному столу: проваливаясь в зеленое болото, выпрыгивая прямо в цепкую хватку белой сетки. И вот уже Костя думает про другую грудь, обрисованную платьем столь же яростно и бескомпромиссно. Месяц назад – на корпоративе – Юля-копирайтер прижалась к нему, отбрасывая возражения и насмехаясь над самой идеей супружеских клятв (мужчина создан быть необузданным и вольным, как лев в прерии, освободи в себе себя, милый).

И он поцеловал ее, наслаждаясь почти забытым вкусом слюны женщины, которая тебя хочет. Поцеловал по-настоящему. Наказывая самого себя яростью этого акта. И восхищаясь тем, как сильно, оказывается, он все еще может нравиться.

Кстати, он был абсолютно трезв.

А знаете, что заставило Костю тогда прервать поцелуй, навсегда убрав Юлечку из своих фантазий? Это, конечно, смешно, но все остановила неожиданно влетевшая в голову мысль: Катька не перенесет того, что Юля пишет хорошие тексты. Отрезвляюще, не правда ли?

– Молодой человек! Ау? У вас точно все в порядке? Дженни, да отстань же ты! Видишь, устал?

Как странно закладывает уши. Костя зажмуривается, пытаясь вернуть четкость зрению.

– Со мной все в порядке. Не волнуйтесь.

Глава 3. …Женькой

Женька рывком подтягивает к себе книгу. Движение осознанно размашистое, чтобы в разные стороны рассыпалось побольше предметов. В идеале – разбить что-нибудь. С грохотом или звоном.

Оторвавшийся угол страницы – конечно, перебор. Женя испуганно таращится на испорченную библиотечную ценность. Невольно с опаской оглядывается. Если мама на что и среагирует искренне, так это на «неуважение к труду творца». Правда, это будут не совсем те эмоции, о которых Женя мечтает. Хотя… Любая эмоция – это эмоция. Реакция на то, что имеет значение. Того, кто имеет… Проявление жизни. Вот только чьей жизни: ее или маминой?

Нет, серьезно. Иногда Женьке кажется, что ее собственное тело уменьшается в размере, теряет плотность, вес. Выпаривается из реальности этого мира.

Дымок.

Прозрачная девочка-призрак: хоть предметы сквозь нее разглядывай. Можно считать даже забавным – как спецнавык супергероя. Но это происходит только рядом с мамой.

Какое уж тут «только».

Бывает-то всякое. Мама не слышит.

Или не слушает. Женька трясет и пихает ее, чтобы проявиться. Не смотрит. Не спрашивает. Не видит. Отводит рукой в сторону – как ветку березы, преградившую путь. Хмурится, словно от чужого резкого звука. Повторяет за Женей невпопад, силясь поддержать беседу. Опускает глаза в телефон, скользит по мерцающему экрану взглядом.

Не слышит.

– Мам, ты меня не слушаешь совсем!

Ах да, это уже говорилось.

В такие минуты где-то внутри Женькиного живота (возможно, чуть выше и левее) просыпается дракон. Разъяренно взлетает вверх по горлу, стучится в висках, заполняет все тело, дрожит в пальцах рук.

Становится самой Женькой.

И мама получает по полной.

Хотели взрослого человека? Наслаждайтесь. Держите, переходный в десять. Заказывали? В полной красе и динамике! С некоторым опережением графика, зато от всей драконьей души. Развлекайтесь! Кричите! Можете даже швырнуть в стену что-нибудь тяжелое. Ваши болевые точки давно нащупаны – мы не промахнемся. Ругайтесь. Впадайте в отчаяние. Наказывайте.

Ты только не уходи больше в себя. А то… как неживая. И, мам, мне страшно.

– Ты слышишь? Мам, ты меня вообще слушаешь?

А еще можно набрать пряников и конфет из жестяной банки, задвинутой в верхний угловой шкаф. Приставленный к плите стул легко решает проблему труднодоступности вредных лакомств. Набитый живот прозрачным уже не назовешь. Да и дракоша стихает, осоловевший от ударной дозы сладкого: тут уж не до войн за эмоции.

Бабушка-гомеопат была бы в ужасе. Либо, что скорее, назвала бы это липкое обжорство симптомом, встроив живую Женьку в классификацию своих пациентов. А Женька – это Женька.

Не симптом.

Не – как это бабушка говорит? – не… конституциональный тип.

Не переходный возраст.

И…

Не дракон.

С папой Женька совсем другая. Ни о какой бестелесности тут речи не идет. Они оба живчики. Мяса в суп добавь, и побольше! Хохот, возня, азарт и суматоха. Громкие чипсы в кинотеатре и сосиски для бродячих собак, двойки по окружающему и подмигивание из-за маминого плеча. Ругань от души и примиряющие жмурки по всей квартире. Живчики – вообще, слово отличное. Очень плотное. Энергичное. Понятно безопасное.

Папа редко бывает дома, конечно.

Работа. Новый проект… Конкуренция…

Зато он обожает слушать Женькины истории: смеется взахлеб, шутит неприлично по-взрослому, даже помнит имена ее друзей.

А главное, за папу можно не бояться – уж он-то никуда не исчезнет. Не уйдет в себя, не будет прятать от Женьки непонятные слезы, не замолчит неожиданно на полуслове. Короче, с ним вообще ничего страшного не произойдет. Так что можно не бормотать по ночам слова молитв-заклинаний, не прятать в бельевых корзинах сплетенные обереги, не холодеть до пота, представляя свою жизнь без…

Папа понятный. И он – здесь. А мама…

Женька смотрит в книгу. Теребит пальцами разорванную страницу. Злость на маму отступила, и наказание чтением уже кажется вполне справедливым: не надо было доводить человека.

Какие бы мотивы или мифические животные тобой ни двигали.

Возможно, есть в этих книжках и какая-то польза. По крайней мере, все об этом твердят. Порой тонкие мамины пальцы гладят потертые обложки – как позолоченный рельеф иконостасов: дрожа и оберегая.

Так еще можно ласкать щеку ребенка.

Но Женька плохо понимает, почему надо прилипать глазами к белой странице с прыгающими вверх-вниз черными значками, когда вокруг вся эта жизнь. Такая быстрая, разная, настоящая.

Женя крадется по коридору, заглядывает на кухню.

Мама, прижавшаяся лбом к оконному стеклу, со спины кажется хрупкой девочкой-старшеклассницей: короткие волосы небрежно заправлены за уши, одежда – как обычно – велика. Женя смотрит на чашку, полную холодного кофе, на мамины ссутуленные плечи, на так и не убранную со стола кляксу манной каши – зачинщицу очередного скандала. Маме стыдно. Так бывает каждый раз после того, как мама не сдерживается и кричит на Женьку. Кстати, против маминого раскаяния Женька не возражает: мысли виноватой мамы теперь уже безусловно заняты дочерью. Мы добились полного присутствия.

Но только чтобы не плакала. Женька ужасно боится маминых слез. Ведь это как-то нечестно даже, разве нет? Кто здесь ребенок? Если плачет мама, значит, мир окончательно вышел из-под контроля. И надвигается большая беда. Что делать? Кого звать, чтобы спасти ту, которая сама должна приходить на зов?

А еще плачущую маму очень жалко.

Женя трет мочки ушей. Трюку научила бабушка: кровь приливает к голове, мозги прочищаются и выдают свежую идею. Срабатывает безотказно. Женька вспоминает, что пару месяцев назад забросила работу над грандиозной поделкой, которая так нравилась маме: панно, изображающим восточный сад с павлинами. Изюминка картины – материал, из которого она создана: мелкие разноцветные бисеринки, скрупулезно приклеенные к картону. Нужный цвет в нужном месте. В тот раз все закончилось одновременно: и клей, и бисер, и терпение. После мама много раз просила Женьку доделать панно, но вот как-то совершенно не хотелось, да и клей так и не купили.

Через пару минут Женька уже вдыхает раскаленный от зноя воздух улицы. Бежать совсем недалеко: магазин с канцелярией через дорогу. Мама даже не заметит ее отсутствия. Впрочем, ходить одной по знакомым улицам Жене разрешили уже давно: месяца три назад. Отпрашиваться, вроде, и не надо было. Наверное…

Женька хмурится, вспоминая, как мама с бабушкой чуть не поругались, доказывая друг другу, что Евгения еще совсем малышка, ребенку нужна самостоятельность, в городе полно сомнительных типов, а Женя – разумный человек и не будет общаться с незнакомыми. Ужасно, когда они спорят: мама становится замороженно вежливой, особенно тщательно выговаривает бабушкино отчество и что-то безостановочно перетирает между большими и указательными пальцами спрятанных за спину рук. Ну а бабушка? Она во время этих разговоров смотрит на маму со странным выражением лица: то ли грустит, то ли сочувствует, то ли мысленно подбирает для сложной пациентки подходящий гомеопатический шарик.

Терпеливо дожидаясь полного исчезновения машин, Женька топчется у пешеходного перехода. Самостоятельная-то – да.

Но страшновато.

Впрочем, дорогу Женя так и не переходит. Хохот резвящейся на детской площадке ребятни заставляет ее обернуться, и Женька видит папу, не спеша поднимающегося в их подъезд. Восторгом можно захлебнуться. Папа! Утром! Уже вернулся с работы! Сюрприз для них с мамой! Нескольких секунд оказывается достаточно, чтобы промчаться сквозь сквер, да и папа отчего-то замирает на последней ступени. Женька звонко вопит в папину спину приветствие, громкостью выплескивает мешанину своих эмоций: облегчение, радость, надежду и привычную тревогу за маму.

От крика папа вздрагивает и оборачивается к дочери. Его улыбка напоминает гримасу: папа зачем-то перекосил лицо. Да еще странно склонил голову к левому уху.

Неожиданно для самой себя Женька переходит на шепот.

– Пап, ты чего так рано? Пап, ты какой-то стра…

Женька не договаривает, ошарашенная тем, что видит в папиных глазах.

Боль.

Растерянность.

Страх.

Папа переминается с ноги на ногу – как будто передумал идти домой или вообще забыл, куда шел.

– Пап, пойдем к маме!

Желая развеять папино наваждение, Женька протягивает руку, чтобы как следует встряхнуть его за плечо.

Кончики ее пальцев осознают безжизненность папиной правой руки (ощущение человеческого тела, превратившегося в прохладную обездвиженную плеть, Женя запомнит на всю свою жизнь).

Женька шепчет почти беззвучно:

– К маме. Нам надо к маме. Пойдем.

Потом папа сидит на кухне: голова откинута на стену, из глотки вырывается жутковатое мычание. Мама – на коленях перед ним, растирает скрюченные папины пальцы, бормочет что-то успокаивающе бодрое. Безуспешно пытается перелить в папу свою силу и жизнь.

Врачи скорой помощи: две невысокие строгие женщины и молодой парень, наверное, водитель машины.

Испуганный сосед с верхнего этажа. Помогает спустить папу вниз, прямо на стуле.

Захлопнувшаяся за ними входная дверь.

Тишина пустой квартиры разрывает уши.

За пару секунд до одиночества Женька еще раз встречается с папой глазами. Не находит даже тени своего отца в зрачках испуганного слабого мужчины.

Женька отлично знает, что произошло.

Сегодня на улице она своим громким криком сломала папу.

Глава 4. …Натальей Михайловной

Наталья Михайловна выравнивает стопку справочников, сдвигает их в дальний левый угол стола. Не спеша проходит через кабинет к окну, раздвигает шторы, открывает форточку. Выпрямляет спину. Морщится от ворвавшегося в помещение гула машин и внезапной ломоты в правом плече.

Срочно выдыхай раздражение.

Ты выбрала эту работу еще тридцать лет назад. По велению сердца и против официальных устремлений сообщества. Преуспела. Даже превратилась в легенду, ценную новость сарафанного радио.

Просто продолжай соответствовать имиджу. И спрячь личное, пожалуйста. Правда в том, что врач обязан быть актером. От степени достоверности выбранной маски зависит успех их выздоровления. Почему только рано или поздно начинаешь презирать этих наивных испуганных «их»? Презираешь, но лечишь. Чье спасение надеешься обрести? Ладно, не отвечай.

Наталья Михайловна снова садится напротив пациентки. Стирает ребром ладони невидимую пыль с поверхности стола.

Так или иначе, а прием пора начинать.

Она поднимает взгляд на грузную потную женщину, нервно ерзающую напротив. Чуть больше тридцати. Располнела после поздних долгожданных родов, в форму никак не возвращается – наверняка подсознательно гордится своими телесами, отметиной успешного таки материнства. Приходит уже четвертый раз, а все никак не запомнит элементарные правила: не паниковать, не злоупотреблять жаропонижающими, четко описывать симптомы, не впихивать при первом чихе в малыша иммуномодуляторы… Не писать по выходным и после двадцати одного.

Не переходить границы между врачом и пациентом.

Нет смысла любить объекты врачевания – это не друзья и не родственники. Впрочем, НЕ любить их – тоже лишено разумности. Ты способна повернуть вспять большинство болезней: бесконечные часы штудирования справочников даром не прошли – препарат угадывается часто. Разве это не повод симпатизировать гонцу, демонстрирующему добрую весть? Что тебя злит? А может быть… ты… им…

…завидуешь?

– Рассказывайте, Оксана.

– Он не спал сегодня всю ночь. И попа. Она просто алая! С корочкой! Я не знала, что делать. Помазала там одной мазью. Понимаете, в аптеке сказали, что это совершенно безопасно!

– Какая мазь?

– Да там состав совершенно безобидный! На коробочке написано «от нуля плюс». Он просто так сильно плакал. У меня вот тут разрывалось. Ну как вам объяснить? Вот тут. Физически – пекло. Вот прямо в груди! И он сразу затих, как я смягчила.

– Название мази, Оксан.

– Да не могу я, когда он рыдает. В трещины же может попасть инфекция. Мне рассказывали, как у одного грудничка даже сепсис развился – от обычного диатеза. Нельзя упустить. Ну и вот…

Сиюминутное удовлетворение. Вот чего вы все жаждете. Снять проблему – здесь и сейчас. Не задумываться о последствиях. Не видеть предпосылок. Мази для подавления прыщей, дезодоранты, напичканные химией кремы для лица. И, конечно, сомнительные комплексы витаминов, разбалтывающих природную целостность ваших детей. Скажите, зачем приходить к гомеопату, если отказываться признавать очевидное: организм сам разберется, что ему надо? Какая-то беспросветная скудность ума, помноженная на страх и нетерпение.

Да что такое? Наталья Михайловна осаживает себя, как норовистую лошадь, узнавшую дорогу к конюшне. Как-то же раньше удавалось не впадать в это внутреннее старческое ворчание. Впрочем, тогда она еще умела улыбаться пациентам и радовалась началу рабочего дня…

Женщина напротив – измотанная недосыпом взволнованная мамаша, переживающая за своего больного ребенка.

Надо подобрать препарат для ее малыша. Вот и все.

…То, что в начале месяца обрушилось на Костика и его семью, – ад. Тяжелый ишемический инсульт. Отложенная диагностика – упущенное время. Как результат – афазия и практически полный паралич правых конечностей.

Ее блистательный, веселый сын теперь прикован к инвалидной коляске и лишен речи. Что мы в юности читали в учебниках? «Терапевтическое окно инсульта» – это промежуток времени от трех до шести часов с момента поражения, в который процесс изменения нейронов еще обратим.

Костик не успел.

Жив же.

Жив.

Невестка держится из последних сил. Из последних, но стойко. Наталья Михайловна всегда чувствовала, что за Катиными скачками эмоций, внешней эфемерностью, перепадами настроения и болезненной самокритикой прячется стальной жгут – выносливость воина. Раньше это противоречие смущало ее, как гомеопата: сепия, которая скрывает в себе ликоподиум? Редкое сочетание. Но именно в нестандартном смешении признаков таится математическая прелесть любимой науки.

Отношения с Катей у Натальи Михайловны не заладились с первого знакомства. Девушка Костика напомнила ей отчаянного тощего волчонка, дерущегося за свободу с теми, кто и не думает ее ограничивать. Заранее обиженная, настороженная, ожидающая подвоха. И год за годом Наталья Михайловна наблюдала, как заостряются Катины скулы от любого робкого совета свекрови. Видела и почему-то не могла разозлиться ни на строптивость Костиной жены, ни на ее натянутую вежливость. Катя – вечный ребенок, над порывами которого мудрой женщине остается лишь посмеиваться, радуясь безудержному счастью в глазах сына.

И так пятнадцать лет.

А сейчас от храбрости этой девочки зависят жизни Костика и драгоценной внучки.

Катя захлебывается в долгах, монотонности, страхе, усталости и счетах – это больше, чем банкротство. Слишком резкое и жестокое соприкосновение с реальностью – Наталья Михайловна должна помочь им и выдержать, и выжить.

Впрочем, финансовое решение лежит на поверхности, осталось лишь отодвинуть эмоции да сломить ожидаемое Катино сопротивление: четко и быстро сделать то, что требуется.

С остальным же разберется время, союзник сына и ее, Натальи Михайловны, бессердечный соглядатай…

– Наталья Михайловна, вы сердитесь, да? Ну, что я эту мазь Сенечке на попу намазала? Да я понимала, что не надо. Просто иногда так тошно становится, так страшно что-то упустить. У меня вот однажды кошка заболела… Казалось, какая-то мелочь, а…

– Оксана, мне не нужны эти ваши исповеди! Давайте лучше вернемся к состоянию Арсения.

Все равно, рано или поздно, эта пациентка ушла бы от нее: к другому ли врачу или к иной методике. Кормящие матери в большинстве своем истеричны. Им требуются беседы по душам, а Наталья Михайловна – вовсе не психоаналитик.

Она никогда не привязывается к своим больным.

Такую ошибку в жизни достаточно совершить один раз.

Глава 5. Катя

Как же она на него злится!

К концу дня от этого даже ноют кулаки – возмущаются перенапряженные за день мышцы. Вечерами, сосредоточившись в свете ночника, она по одному разгибает занемевшие пальцы. Силой воли разглаживает свою ладонь, чтобы вновь непроизвольно ее сжать, сваливаясь в очередную вязкость сна.

Сутки сменяются следующими. И снова, снова.

…не скрадывая злость.

Она злится, когда утром прижимается губами к его вспотевшему виску.

Злится, вдыхая запах его клетчатой рубашки, за несколько секунд до включения стиральной машины.

Стирает пыль с рамки прошлогодней хорватской фотографии (он по пояс в море, Женька хохочущим комочком подброшена в воздух, брызги еще не взлетели) – и злится. Убирает в коробку его футбольные ботинки, включает телевизор, напряженно ждет показатели тонометра, задвигает шторы, читает статьи в медицинских журналах, просто стоит и смотрит на него.

Катя злится на Костю.

Катя (которая любит) злится на Костю (которого любит).

Здоровая женщина злится на парализованного инсультника.

И только не надо псевдообъяснений!

Поверьте, сейчас не про: «на кого ты меня бросил?», «почему не сходил к врачу?», «зачем загубил мою жизнь?», «как мне теперь отдать долги?».

Глупости. Все эти вопросы еще не пришли ей в голову, и, даже возникнув, они не спровоцируют ни капли раздражения.

Злость, зажатая в кулаках, про другое.

Катя вполне способна узнать ее.

Много лет назад Катина мама простудилась. Воспаление легких может быть приключением (не очень приятным, но банальным), а может наложиться на возраст человека. Наложилось. Хотя и не был он большим, этот возраст.

И мама угасала стремительно. Поднося чай к выбеленным дрожащим губам, Катя сходила с ума от легкости худой спины, которую поддерживала ее рука. Сердилась и на мамины стоны, и на ее терпеливое мужество, на исчезнувший аппетит и фальшивую бодрость. Как же сильно она ее любила. Как обижалась на нее. Задыхалась от нежности. Не могла простить.

Катя поняла все через четыре дня после прощания с мамой. Злость, как попытка избежать боли. Бессмысленная и потешная самозащита души. Ров без воды вокруг крепостной стены неминуемого расставания. Наша детская затея – растить обиду, чтобы потом не так сильно скучать. Злиться, чтобы отринуть бесконечную значимость любимого человека.

Принижать то, что не в силах отпустить.

Как часто взрослые дети трясутся от гнева рядом со своими стариками. Так отчаянно трусит любовь.

Катя выла, прижавшись лбом к рулю. Мамы больше не было. И ничего не сработало.

А сейчас болен ее Костя. Какие банки? Даты выплат? О чем вы? В больнице сказали, что приступ может повториться… Гарантий нет: он тоже может исчезнуть.

Включаем оборону.

Катя разрезает упаковку котлет. Вздрагивает от яростного треска: холодные полуфабрикаты потревожили раскаленное на сковородке масло.

Последнее время неожиданные звуки выдергивают Катю из довольно странного места – некой светлой комнаты с толстыми полупрозрачными стенами. Реальность сквозь эти стены просматривается смутно, назойливый шум мира и вовсе не слышен. Находясь под защитой комнаты, Катя успешно справляется с обязательными делами, готовит еду, моет Костю, заплетает Женины волосы, меняет судно, застилает кровати и раскладывает по разноцветным отсекам суточную дозу таблеток. Очень удобно: пока тело автоматически ухаживает за больным мужем, ты, спрятавшись в безопасном пространстве, размышляешь о природе злости, например. Иногда Катя даже позволяет себе лениво подумать про необходимость выплат по кредитам. Комната милостиво превращает суммы в абстракцию. Их величина, проценты штрафов, привязанность к каким-то срокам – лишь цифры в заметках телефона.

Нет, Катя не сходит с ума, но и от белесых стен отказаться она пока не в силах. Пусть будут. Вот только Женьку сквозь них совсем не слышно. Дочка скользит где-то по периферии сознания: осознанно избегаемая критическая масса, способная обрушить всю конструкцию. Весь этот месяц Катя почти не общается с Женей, да девочка и сама не особо лезет с разговорами. Маленькая грустная тень, то и дело замирающая возле Костиной кровати.

Ну ничего. Я успею ей помочь. Только чуть позже.

Долги как-нибудь выплатятся. Есть же, в конце концов, благотворительные фонды, интернет с множащимися аватарами незнакомых друзей, ежедневные шестые рукопожатия. Может быть, где-то даже есть приятели из крови и плоти… Достаточно заикнуться, люди войдут в ее ситуацию.

Стекла стен белой комнаты вдруг исчезают, Катя усмехается жестко и обреченно.

Она сама ни разу не перевела ни копейки в ответ на бесконечно всплывающие просьбы о сострадании. И на это даже не было какой-то принципиальной причины. Торопливо скользила взглядом вниз, избегала страшных словосочетаний и бьющих в сердце фотографий.

Так-то, Катенька.

Похоже, просить мы не будем.

Что еще?

Машины она продала сразу после Костиного переезда из клиники в квартиру: это закрывало один – сравнительно небольшой – кредит.

Отдавая ключи от своего «мерседеса», вдруг неожиданно для самой себя погладила фару.

Тогда в автосалоне Костя смешно светился гордостью, презентуя жене сюрприз: сотрудники в спецовках с узнаваемым логотипом сдернули с машины покрывало и подарили Кате букет темно-красных роз. Изгиб синей крыши сверкнул полировкой. Она нервно засмеялась от возбуждения и восторга. Обняв пальцами кожу руля, смотрела сквозь стекло на мужа. Только на него.

Глупо жалеть о продаже машины, теряя весь свой мир.

А кстати… Напомни. О чем ты там переживала, ну, до инсульта? Писательница ты наша. Будущая.

Катя растерянно вдыхает назойливый запах жареных котлет. Восемь штук? Зачем так много? Убавляет газ, встряхивает сковородку и, сглатывая тошноту, морщится от ряби жирной жидкости на чугунном дне. Ну да. Сегодня приедет Наталья Михайловна. Сказала по телефону, что везет клюкву и сногсшибательную идею. Клюква, очевидно, для Женьки: свекровь помешана на благотворности естественного закисления детского организма. Ну а идея? Боюсь, этот подарочек – для тебя, моя сбегающая от мира деточка.

Главное, чтобы Костина мама снова не завела волынку про лечение постинсультного состояния гомеопатией. У Кати вряд ли получится и в этот раз отказаться достаточно вежливо. При выписке врачи недвусмысленно рассказали, к чему могут привести подобные эксперименты с сосудами больного. Кстати, странно, что врач столько раз возвращался к опасностям народной (ну или какой там?) медицины – похоже, Наталья Михайловна успела и его посвятить в свои планы реабилитации сына.

Да ладно. Вежливо или нет, но Катя все равно не разрешит.

– Жень, открой дверь! Звонят же. Бабушка, наверное…

Глава 6. …Женькой

Женька подтягивает колено к подбородку, десятый раз проводит карандашом по одному и тому же месту рисунка. Даже не замечает, что грифель давно сломан: острые деревянные края карябают альбомный лист.

Вся Женька превратилась в слух – силой внимания пытается пробиться через толстую стенку между детской и кухней. На кухне мама разговаривает с бабушкой. Женьке очень важно услышать, о чем они говорят. Но голоса неразборчивы: после тоскливого (и невкусного) ужина мама отправила Женьку рисовать. Плотно закрыла за дочерью дверь. Так что можно смело предположить, что обсуждают на кухне именно ее.

Девочку, из-за которой заболел отец.

Уже пару лет Женька догадывается, что со звучанием ее голоса что-то не так. Мама быстро устает от Женькиной болтовни. Морщится, если дочка начинает тараторить слишком быстро и громко. Просит помолчать, перебивает. Часто сама договаривает за Женей фразы, желая побыстрее закончить разговор.

– Жень, зайка, давай просто посидим в тишине. Что-то я устала. Малыш, у тебя такой звонкий голос! Тш-ш-ш, а то у меня сейчас голова взорвется…

Рождаются же люди-инвалиды…

Например, в четвертом подъезде их дома раньше жила Оленька – сопровождая маму в дальний магазин, Женька часто встречала это странное создание: метровую полудевочку-полуженщину, пригибающуюся к земле под тяжестью огромного, жуткого горба. Долгое время Женька даже боялась проходить мимо Оленьки – таким страшным и необъяснимым было ее уродство. Женька тянула маму за руку: принуждала ее или перейти на другую сторону, или повернуть назад.

Однажды мама остановилась, очень серьезно посмотрела в Женькины глаза, сказала неожиданно мягким голосом:

– Малыш, так не пойдет. Она же человек, ей обидно, что мы каждый раз шарахаемся.

И они пошли знакомиться с Оленькой, которая оказалась маминой ровесницей, задорной хохотушкой с кучей потрясающих историй и идей. Женька и Оленька потом дружили целый год, пока карлица не переехала в другой город – причин мама не объяснила. Сейчас Женька чаще вспоминает ярко-синие стрелки, подводку Оленькиных веселых глаз, а не горб, который, в общем-то, ничем не мешал окружающим.

Оленька родилась с безобидным горбом, а Женька вполне могла родиться с вредной для живущих рядом людей голосовой аномалией. Может быть, ее голос вибрирует на какой-то опасной человеческому уху частоте? Чем громче она говорит, тем больше капилляров лопается в мозгу слушающего… Для кого-то это проходит безвредно, других может покалечить.

Такова Женькина версия, и каждый новый день размышлений подкидывает все больше доводов в пользу ее истинности.

Впрочем, поначалу Женька еще пыталась спрашивать взрослых.

Врач скорой помощи, найдя, наконец (после четвертого телефонного звонка), больницу, готовую принять папу, бросила сквозь зубы раздраженно:

– Все мама потом расскажет. Иди пока, займись своими делами, не шуми тут, не отвлекай. Диагнозы в клинике ставят.

Через пару минут после их отъезда к Женьке заглянул сосед. Отвел глаза и растерянно пробормотал в сторону:

– Да не знаю я, Жека, причину. Какой-то приступ. Жарко же. Ты это, поднимайся к нам обедать сегодня, не кисни тут. Мама-то теперь не скоро вернется, наверное…

Вечером приехала ночевать бабушка. Непонятно сказала:

– Скорее всего, задето правое полушарие. Точно не скажу – мама третий час трубку не берет… Что-что? Давай-ка погромче, родная, что ты там шепчешь? Что спровоцировало? Ох, Женечка, разве тут определишь вот так, сидя в квартире. Не волнуйся, малыш. Все наладится как-нибудь. Пойдем-ка укладываться, на тебе лица нет совсем… Крошечка ты моя.

Такие вот результаты первичного расследования: врач явно злилась на Женю, сосед боялся ее огорчить, бабушка утешала. А мама…

Мама вернулась домой только через сутки – осунувшаяся, строгая, с колючими уставшими глазами. Села на диван напротив них с бабушкой. Зачем-то старательно выпрямила плечи, потянулась макушкой вверх, долго укладывала на коленях руки: ладони вверх, ладони вниз, рука в руке… Балерина на посольском приеме.

Заговорила монотонной скороговоркой:

– Пока мало что известно. Доктор со мной завтра встретится. В двенадцать. Я сейчас переоденусь, поеду снова. Побудете с Женей? Нас очень долго держали в приемном отделении. Большой наплыв людей. Тяжелая погода. Скачки давления. Врачи не справлялись с потоком. Мы там весь вечер просидели. И полночи. Только в три утра – в палату. Косте все хуже становилось. Я ходила, просила посмотреть его. Они говорили: сейчас. И не вызывали нас. Костя спал. Спал же? Наверное, надо было дать им денег. Я приготовила. Вот здесь, в правом кармане. Вот. Я только не понимала, как предложить… Растерялась. Дура. Они еще хотели перевезти его в другую больницу, туда, где есть свободные койки. Не перевезли. Костя спал ведь? Да, Наталья Михайловна? В приемном? Как думаете? Он голову так откинул назад, дышал ровно. Я все время к нему наклонялась и слушала, как он вдыхает-выдыхает. Но у него очень холодные руки были. И ноги холодные, я потрогала. Я снова пошла к ним. Сказала: надо быстрее, он замерзает. Там ночью дуло не знаю откуда… Потом нянечка принесла одеяло. Странное такое одеяло. Совсем тонкое, а такое тяжеленное. Оно с Кости постоянно на пол сползало. Я вам сказала, что они его там потом в коляску посадили? Ну, кресло это, как у инвалидов. А они нас все так и не принимали. Только в три утра. По-моему, в три… Уже светло за окном было. Я не знала, что так рано светает. Это я все упустила. Надо было требовать, кричать, а я боялась. Ну, что я подниму шум, а они на нас разозлятся и Костю как-то плохо посмотрят. Я ведь не знала, что это инсульт. Очень много времени ушло. Мне сегодня в коридоре около палаты одна женщина сказала, что это очень вредно, столько времени пропустить. А лекарства они только сегодня утром стали давать. Наталья Михайловна, я… не про то… Наталья Михайловна, его парализовало.

Маму о причинах папиного инсульта Женька так и не спросила.

Разобралась сама.

Сломанный карандаш все-таки прорывает бумагу. Женька равнодушно отодвигает испорченный листок в сторону. Эту лошадь она пытается заштриховать пятый или шестой день.

Интересно, а сколько дней уже сломан грифель?

Женька топчется на пороге своей комнаты, смотрит в сторону закрытой кухни, но идет в спальню родителей. Привычно замедляет в коридоре шаги, мысленно облегчая (обеззвучивая) свой вес.

Папа спит.

Женьке совсем не нравится, как вечерний торшер подсвечивает лицо отца. Усиленная желтым желтизна на смятом полотне подушки. Руки неподвижно вытянуты вдоль тела.

Женька смотрит.

Потом выключает свет и возвращается к себе.

К этому времени в атмосфере кухни что-то меняется. Мамин голос неожиданно взлетает вверх. Яростно и отчаянно печатаются слова, преодолевая межкомнатное звукопоглощение.

– Да не могу я, Наталья Михайловна! Как мы будем там жить?! Это же богом забытое место! Край мира! Дом разваливается! Женька маленькая! Школы нет! Костя инвалид! Невозможно.

Оборвавшись, мамин голос через пару мгновений слышится вновь. Только теперь уже едва различимо.

Впрочем, Женька понимает слова мамы:

– Я просто не выдержу…

Август

Глава 7. …Натальей Михайловной

Наталья Михайловна откидывается на спинку сиденья и позволяет плечам расслабиться. В салоне душно и пахнет бензином. Обивка сидений в нескольких местах прожжена сигаретой. Такие же отметины на потолке микроавтобуса. Это сбивает с толку. Кому пришло в голову тушить сигарету подобным образом? Слишком часто люди гадят сами себе.

Как же трясет! На каждом повороте сердце заваливается – то вправо, то влево. Однажды Костик прочитал ей подробную лекцию про особенности амортизации в автомобилях разных марок. Сын вообще удивлял ее своими энциклопедическими знаниями из самых разных областей жизни: интересовало Костика все на свете. Часто Наталья Михайловна с гордостью и все же небольшой завистью думала, насколько кругозор выросшего родного ребенка превышает ее собственный, замкнутый исключительно в сфере врачевания. А теперь…

А что теперь? Можно подумать, что тромб безвозвратно уничтожил Костин интеллект! Чушь несусветная! Да, погибла часть клеток головного мозга. Да, нарушились каналы связи, отвечающие за речь и движение, но личность-то ее Кости не распалась, не исчезла. Пытливый ум сына сохранен. Вот только пока заперт, как в клетке.

Впрочем, это самое страшное.

Рессоры.

Рессоры в этом автобусе, судя по всему, не предусмотрены. Наталья Михайловна разглядывает туго натянутые жгуты, с помощью которых рабочие закрепили инвалидную коляску между сиденьями. Да нет, все надежно. Грузчики постарались. К тому же тряска, похоже, веселит Костю: он радостно хмыкает на каждой кочке, криво улыбается Кате, пытается поймать ее взгляд.

Да и вообще им повезло – и с размером этого автобуса, и с водителем, и с ценой. Места сзади как раз хватило, чтобы разместить все коробки и чемоданы, а паренек оказался бодрым, ловким, а главное, достаточно равнодушным (Наталья Михайловна уже не раз видела, как болезненно невестка воспринимает любой жалостливый взгляд со стороны). Ехать всего-ничего, часов семь – можно потерпеть и жару, и запах.

От мысли, что вся основная суета осталась позади, Наталья Михайловна испытывает нечто вроде эйфории. Женька-то какая молодчина, помогла со сборами не хуже иного взрослого. Послушная, энергичная, внимательная – откуда все это взялось? Внезапный холод пробегает по затылку. На мгновение Наталью Михайловну пронзает острый страх за внучку. Не находя для него причины, она смотрит на сидящую рядом девочку. Женька отвечает спокойным взглядом и сдержанной улыбкой.

Просто повзрослела.

И стала молчуньей.

Интересно, Катя осознает, что после инсульта отца девочка почти перестала разговаривать?

Удивительно, но ритмичные подпрыгивания микрика в итоге оказываются благотворными не только для Кости. Отбросив тревоги, Наталья Михайловна погружается в приятную дремоту, сонно перебирая в голове события последнего месяца.

Квартиры – ее и детей – были проданы в рекордный срок, благо один из пациентов оказался риелтором и помог выручить за сделки вполне адекватные деньги. Ну и по мелочи: гараж, Костина машина, мебель из медкабинета. Набранной суммы более или менее хватило, чтобы закрыть основные кредиты и раздать самые жесткие частные долги. Все сложилось настолько удачно, что даже не пришлось объявлять банкротом Костину фирму. Впрочем, если Наталья Михайловна правильно поняла объяснения зама Кости, деятельность компании в любом случае замораживается не меньше чем на год. Коллектив, естественно, распускается. Через двенадцать месяцев на счет фирмы ее сына должна поступить заключительная выплата по какому-то древнему контракту, да и Костя, возможно, оклемается, можно будет худо-бедно возобновить работу. Так предположил заместитель. Наталья Михайловна ничего не стала отвечать на его слова, а Катя порывисто отвернулась к окну.

Им надо продержаться всего лишь год.

Выключив эмоции (в этом она была специалистом), Наталья Михайловна передала коллегам всех своих пациентов, сдержанно выслушала десятки стонов-причитаний и откопала в комоде, под грудой папок с письмами и потертыми документами, ключ от дома в Лисичкино, деревне, в которой прошло ее детство.

Тот разговор с невесткой (к ужасу Натальи Михайловны) прошел проще, чем можно было ожидать. Катя смирилась с отъездом почти сразу – всего лишь раз прорвалась стоном ее правда: просто не выдержу… И все. Ярость сменилась покорным принятием.

А лучше бы Катя продолжала кричать.

Крионика души.

Бодрствующей комой называют подобное состояние психотерапевты.

Катя больше не спорила с Натальей Михайловной. Безропотно подписывала бумаги, готовила завтраки и ужины, мыла Костю. Вопрос о том, что из себя представляют Лисичкино и сам дом, задала всего один раз. Ответ не дослушала.

В итоге самым сложным во всем этом мероприятии оказалось разобраться с вещами. Жизнь человека накапливает кошмарное количество пыли. Год за годом искусным извилистым лабиринтом в наших чистых домах разрастается сеть укрытий, в которых собирает силы серое, неубиваемое чудовище. Раскладывая одежду по чемоданам, Наталья Михайловна с болью осознала, насколько пыль пугает ее. Нечто, наделенное сознанием, способное вступить в бой. В конце концов, пыль останется и после смерти Натальи Михайловны.

Так что судьба битвы предрешена.

Да и окончание ее не за горами. Не за горами, за… холмом?

Из Лисичкино Наталья Михайловна – тогда еще просто Наталья – уехала в семнадцать лет. Окончив деревенскую школу, резво порвала со всеми, с кем можно было порвать. Переругалась с родителями, робко восставшими против ранней самостоятельности дочери; бросила нежно любимого трогательного мальчика, мало что объяснив ему в утешение; выкинула из души всех этих пташек и лисиц, ручьи и деревья, солнце в полнеба, пряный запах травы и уютный скрип старой лестницы дома. Она хотела стать врачом – а значит, выбирать надо было холодную сталь необходимого. Шумный город, курсы, работа уборщицей, репетиторы, вуз, связи, дежурства до полуобморока, экзамены, риск, протекция, удачный брак с главврачом… Что еще?.. Она была максималисткой, и юность утверждала, что достичь мечты можно – лишь выхолостив все приметы устаревающей жизни. С возрастом очевидным стало, что она сама провоцировала бесконечный бой, думая, что счастье можно заслужить лишь в сражении.

Очнулась Наталья безнадежно поздно: родители умерли, как-то тихо, скромно, один за другим. Без драм, болезней и каких-то особых мучений. И без дочери. Умерли. Из Лисичкино к этому времени уехала большая часть жителей; не одна Наташа в послевоенные годы погналась за будущим. Школу закрыли за ненадобностью, осиротевшие дома потеряли окна. Разве что солнце, лисы да трава еще ждали свою соседку, впрочем, кто их знает, этих лис.

Наталья Михайловна не очень разбирается в животных. Ее покойный муж никогда их не любил, лишь однажды поддался на уговоры сына завести собаку.

А трепетный лисичкинский мальчик… Ее Витенька…

Однажды – она еще была в самом запале себяделания – Витя приехал в город, отыскал ее институт, что-то говорил, коряво подбирая слова. Наталья фыркала, стесняясь просторечия и робости бывшего возлюбленного. Витя замолкал и осторожно касался ее волос тонкими пальцами, Наталья невольно втягивала запах его запястья. Пугалась узнавания. Отстранялась. Как могла, спасала свое сердце, старательно подмечая провинциальность смущенного гостя.

Успешно наращивала кожу. В итоге справилась и с этим.

Витя уехал обратно.

Уже будучи дипломированным врачом, женой уважаемого всеми Степана Федоровича и матерью Костика, забавного деятельного подростка, Наталья решилась разузнать о судьбе своего деревенского суженого.

Оказалось, Витя тоже получил высшее образование, несколько лет по распределению работал учителем в дальнем северном городке, потом вернулся в Лисичкино, увлекся собиранием местного фольклора, вроде даже писал по этой теме какую-то научную работу. Женился…

Дослушивать Наталья Михайловна не захотела.

В Лисичкино после своего освободительного побега она была еще только один раз – вскоре после смерти отца (мама скончалась первой). Издалека пронаблюдала, как нанятый за бутылку рабочий заколачивает окна дома, скользнула взглядом по пустой вершине холма, усмехнулась суеверным мыслям, забрала ключ.

Всё.

Много работала. Восхищалась квалификацией мужа. Обожала сына.

Никогда не влюблялась.

Глава 8. …Женькой

Женька стала виртуозом в деле притворства. Час за часом, день за днем она делает вид.

Девочка помогает маме и бабушке собирать вещи. Девочка (вполне законно) грустит – из-за предстоящей смены места жительства и расставания с друзьями. Девочка крепко спит, набегавшись за день. Девочка с аппетитом ест фирменные бабушкины сырники. Читает запоем. Слушает внимательно. Улыбается искренне.

Девочка отлично справляется с ситуацией. Вот что значит— здоровая психика ребенка…

Статуэтку Оскара, пожалуйста. За роль второго плана.

Главные роли у мамы с бабушкой. Семья сплотилась перед лицом неприятностей. Узы, оптимизм, взаимная поддержка. Впрочем, мама часто переигрывает. Иногда забывает текст. Не слушает партнеров.

В целом, все они молодцы, конечно. Неплохие актеры.

Сейчас, например, Женька делает вид, что с любопытством смотрит в окно автобуса. Прижала нос к стеклу, щурится от яркости солнца. А сама исподтишка сквозь ресницы разглядывает сидящих напротив родителей. Мама и папа. Натянутая, будто звенящая от напряжения, струнка – молодая женщина. Бессильно растекшийся в закрепленном рядом инвалидном кресле кисель – молодой мужчина.

Больнее всего изучать выражение их глаз.

Папа растерянно таращится по сторонам, похож на трехлетку, первый раз отправившегося путешествовать. Испуг сменяется простодушной радостью, паника без всякой причины возникает следом за веселым возбуждением. Папа крутит головой, что-то мычит. Затихает. А потом вдруг из глубины папиных глаз всплывает все понимающая тоска взрослого человека.

Папа вот-вот заснет. Скорее бы.

Выражение маминых глаз? Его просто нет.

Ночью накануне, в очередной раз притворяясь спящей, Женька пыталась придумать, как помочь маме справиться с пугающим переездом в Лисичкино. Особых идей не возникло, так, стандартный набор: быть покладистой, веселой, исполнительной, послушной. Ну и, естественно, молчать. В тишине темноты спальни все эти планы не предполагали сбоев, идеально оттачивались, не давали заснуть.

Утром в грузовой микроавтобус садилась Женька-идеальная – девочка, преисполненная благих побуждений. Помогла затащить чемоданы, аккуратно пристроилась рядом с бабушкой, улыбнулась папе, надкусила яблоко, скромно отвернулась к окну.

Прищурилась.

Но пустота маминых глаз… Ее необходимо уничтожить. Еще до папиной болезни Женька вроде бы наловчилась выдергивать маму обратно в реальность. Это даже не рвущийся изнутри дракон, а сознательно оттачиваемое мастерство. Злость – отличный будильник. Довести маму до ярости – метод не самый приятный, зато иногда срабатывает.

Женька звонко обсасывает огрызок яблока, открыто смотрит в мамино отсутствующее лицо, разжимает пальцы, вслушивается в глухой звук падения. Медленно вытирает пальцы о джинсы. От толчка автобуса огрызок закатывается под инвалидное кресло. Мама вздрагивает.

– Подбери сейчас же.

Женька не реагирует. Шуршит пакетом, вытаскивает еще одно яблоко. С хрустом вонзает зубы в кислую до подташнивания мякоть. Недозрелый сок разъедает потрескавшиеся уголки губ. Женька сдерживает гримасу.

Рядом возится бабушка, ее можно почувствовать левым локтем.

– Наталья Михайловна! Не надо! Пусть сама поднимает!

– Да мне не сложно, Катюш, я ближе.

– Ну я же попросила! Она специально бросила, я видела!

– Не накручивай себя. Уже все убрано.

– В кого она превратится, если вы все будете за ней подтирать?

Мамин голос звенит. Женька вглядывается с надеждой: мама сжала губы так, что белыми штрихами выделились скулы, переплела пальцы, еще сильнее откинула назад плечи.

Выражение маминых глаз не изменилось.

Затоплены пустотой равнодушия. Наверное, так можно сказать. Мама выдыхает сквозь зубы, отворачивается к окну и закрывает глаза. Сеанс связи прервался, не состоявшись.

Женька чувствует, насколько пристально смотрит на нее бабушка. Оборачивается с вызовом, тут же распадается на обмякшие кусочки, ошпаренная ее сочувствием. Так они несколько секунд смотрят друг на друга: девочка и старая женщина.

– Посмотри, Женечка! Уже почти Лисичкино. Сейчас лес закончится, будет поворот… И увидишь.

Что тут можно рассмотреть? Ливень такой, что стекло напоминает прибой: дождевые волны накатываются одна на другую, ломают мелькающие силуэты гигантских деревьев. Когда он только успел начаться – этот тропический водопад? Периодически по автобусному окну хлещут лохматые еловые лапы – самозваные дворники, сгребающие излишки воды…

…Мы погружаемся на дно океана.

Интересно: чувствуют ли подводники, как замирает время в сдавленных толщей воды железных капсулах?

Женьке хочется стянуть с бабушкиного запястья часы и убедиться, что секундная стрелка все еще движется вперед.

– Странно. В Лисичкино редко бывали дожди. Я почти их не помню. Всегда ясно…

Женька недоверчиво качает головой.

В последнее время бабушкин голос изменился, добавился какой-то сиплый треск. Как будто каждое новое слово вынуждено ломать хрупкую корочку первого зимнего льда – пробивать себе дорогу. Женя представляет, как бабушкино горло полностью сковывается толстым слоем векового льда.

Очень страшно.

– Я же говорила! Смотри, Жень! Костик, Катя! Просыпайтесь! Смотрите, чудо какое!

Дождь и лес обрываются внезапно и одновременно. По обеим сторонам петляющей проселочной дороги расстилается бескрайнее дикое поле, залитое солнцем. Зелень травы рассечена золотыми штрихами – уцелевшими колосьями когда-то посаженной пшеницы. Синюю безоблачность неба пересекает гигантская дуга полноценной радуги – противоестественная в своей разноцветной совершенности. Даже потрепанный годами микроавтобус впечатлен открывшейся красотой: в недрах его двигателя что-то странно булькает, небольшой перебой, подобострастная попытка заглохнуть, чтобы вновь мужественно заурчать, восстанавливая ровность хода.

Но Женька почти не замечает радуги, она пытается осмыслить то, что увидела на выезде из леса, за мгновение до обрушившегося на них солнца. Растущее отдельно от леса дерево – черные голые ветви, переплетенные необыкновенным узором. Не дуб, не ель, что-то другое, жутковато диковинное. Отбросившее листья, лишь бы оголить красоту плетения. На одной из веток – огромная серая птица. Женька могла бы подумать, что это кукушка, она видела картинку в энциклопедии – точь-в-точь, но размер… Птица – больше орла. Провожая взглядом автобус, птица несколько раз открыла и закрыла клюв. Конечно, Женька ничего не услышала, но внутри головы отчетливым рефреном плескалось: «Ку-ку, ку-ку…»

Женька разворачивается к родителям, набирает воздух – почти решается рассказать им о странном видении – и осознает папино состояние. Агукающий в коляске восторженный малыш, ее отец возбужденно жестикулирует, показывая жене радугу. Глаза блестят, мычание невыносимо. Мама смотрит на него так внимательно, так странно. И вдруг – следуя направлению папиной неуклюжей руки – оборачивается к радуге. Пронзает ее отчаянным взглядом. То ли ненавидит, то ли сдерживает слезы.

Женька забывает про кукушку.

На родителей она смотреть больше не может.

Зелено-желтое поле вскоре остается позади. Дорогу автобусу преграждает бурлящая река, водопадом срывающаяся с отвесной стены то ли горы, то ли скалы. Даже находясь в отдалении от дороги, эта покрытая буйной травой махина перекрывает половину неба.

Автобус останавливается. Еще через секунду стихает шум двигателя. Салон наполняется тишиной, сплетенной с журчанием воды.

Мама удивленно смотрит на бабушку.

– Наверное, дальше уже не проедем, Катюш. Это же Лисий холм. Теперь пешком, я тебе рассказывала. Вон, видишь? Там по камням перейти можно. Пойдем налегке, автобус тут подождет, я договаривалась. А потом местные помогут… Сказали, там стройка какая-то. Много узбеков работает.

– Женя! Стой! Куда поскакала? Подожди! Осторожно, там берег высо…

Женька выпрыгивает из микроавтобуса, не дослушав маму. Уже забытая за это лето сила любопытства вышвыривает ее из духоты машины – навстречу холму, реке, небу. Ошеломленно замерев на краю берега, Женька жадно заглатывает куски непривычного пейзажа: серо-коричневая яростная пена внизу, манящие серые бока камней, тропинка, сбегающая вниз, – на той стороне. И зеленый луг, за которым тусклыми пятнами разбросаны старые дома деревни.

На лугу пасутся белые лошади.

Где-то вдалеке хрипло лают собаки.

Женька выдыхает.

Возможно, она задерживала дыхание весь последний месяц.

Маме далеко не сразу удается переправить папину коляску через реку, колеса то и дело застревают между камней, чемодан выскальзывает из крепления, чуть не падает в воду. Бабушка снует вокруг, безуспешно пытаясь замаскировать волнение.

Развернувшаяся суета не затрагивает Женькину душу. Замерев в отдалении от взрослых, Женька восхищенно разглядывает прекрасный табун. Ее завораживает грация животных. Две молодые кобылы затевают что-то вроде соревнования, вскидывают копыта, играют в догонялки, возбуждая остальных.

Почему, кстати, все лошади белые? И кто их хозяин?

Потом они долго пробираются по колдобинам деревенской дороги. Бабушка удивляет родных отнюдь не интеллигентным чертыханием, мама не издает ни звука – упрямо толкает перед собой буксующую инвалидную коляску, в которой папа кряхтит, обхватив руками доверенный ему чуть было не утонувший чемодан. Женька обреченно тащится следом, недоумевая, зачем маме вообще понадобилось нагружать всех этим несчастным чемоданом, если остальные вещи остались наверху, в автобусе.

Словом, та еще процессия. Жаль, оценить некому – пройдя чуть ли не половину деревни, семья так и не встречает ни одного человека. Лишь далеко за пастбищем бурлит жизнь: вгрызаются в землю черпаки экскаваторов, мельтешат крошечные фигурки рабочих.

Стройка настолько не вписывается в пейзаж Лисичкино, что Женька торопится отвести от нее глаза.

Наконец, бабушка замедляет шаг. Женька первый раз видит, чтобы старый человек так сильно робел. Бабушка шевелит губами, будто пытается поздороваться с покосившейся калиткой. Ну или что она там ей шепчет, извинения за вторжение? Деревянный забор – довольно высокий, даже привстав на цыпочки, Женьке не удается заглянуть во двор их будущего дома.

И тут соседний участок взрывается лаем. Десятки (или сотни?) собачьих голосов взвиваются в небо, подзадоривая друг друга, оглушают Женьку. От неожиданности она отпрыгивает в сторону и вжимает голову в плечи. Впрочем, это секундная реакция, просто эффект неожиданности. Любопытство превыше всего – и вот уже Женька делает несколько шагов к сетке забора соседей, мечтая увидеть стаю голосящих псов.

– Это еще что такое? Жень, стой!

Побледневшая мама выглядит очень испуганной; Женька никогда не могла понять, почему она так сильно боится собак. Скрип отодвигаемых ворот вообще заставляет маму попятиться, бросить папину коляску на произвол судьбы.

В проеме ворот – хмурая женщина средних лет: крупная подтянутая фигура, ежик коротких волос, тяжелый недобрый взгляд, синяки под глазами. В руках женщины огромный топор, рукава закатаны, жилистые локти. Мама рядом с этой великаншей – нежная хрупкая Дюймовочка. Вот кого следует опасаться, а совсем не повизгивания верных друзей человека. Впрочем, Женьке женщина даже нравится. Причина внезапной симпатии – небольшой кожаный мешочек, привязанный к ремню ее грязных джинсов. Женька знает, что в таких мешках носят специальный корм для дрессировки собак.

Женщина неторопливо разглядывает бабушку, слегка ухмыляется, задержав взгляд на ее элегантной соломенной шляпе. Долго смотрит на папу, шарит глазами по его коляске, прищуривается, видимо, законы приличий здесь никого не волнуют, разворачивается к маме.

Из-за спины суровой владелицы топора выпархивает волшебное существо, похожее одновременно на эльфа и принцессу диснеевского мультфильма: синие распахнутые глаза, до самого пояса золотые кольца распущенных волос. Красавица даже одета в сказочное платье: алая кружевная вышивка по белоснежному краю длинной расклешенной юбки. Раскрасневшись от смущения, девушка без умолку тараторит, стараясь развеять зависшую в воздухе неловкость.

– Добрый день! Ой, у нас, наконец, появились соседи! Анют, ты уже познакомилась? Вы не бойтесь собак – они все заперты. У нас тут собачий приют. Ну и дрессировка… Давайте я вам с чемоданом помогу? Как вы с коляской-то по всей этой грязи проехали? У вас есть ключ? Там, наверное, все заржавело. Это все ваши вещи? Нет? Ясно.

А вот и еще один житель громогласного собачьего участка. Неуловимым глазу движением между Женькиной семьей и их будущими соседями материализуется огромный черно-рыжий пес с маленькими острыми, как у поросенка, ушами. Женька признает в нем питбультерьера. Пес принимает боевую стойку, недвусмысленно защищая хозяек от незнакомцев: хвост едва заметно подрагивает, голова опущена, вздрагивают губы. И страшный рык, конечно. Парень явно мастак в деле устрашающих спецэффектов, Женька невольно ежится.

Мама тут же рывком дергает Женьку назад, пытаясь спрятать ее за свою спину, яростно набрасывается на растерявшуюся «принцессу».

– Вы это называете «собаки заперты»? Совсем с ума сошли? Выпускаете на нас этого убийцу! Немедленно уберите собаку! Тут ребенок! Нам потом что, уколы делать?

– Катюша, успокойся, видишь, он хвостиком виляет!

Неумелое заступничество бабушки только подливает масла в огонь.

– Наталья Михайловна, да подождите вы! Это же безобразие просто: какой хвостик виляет, он запросто может Женьку на части разодрать! Как можно бойцовых собак держать без привязи?

Женька ловит на себе взгляд стриженой. Та отводит глаза. Почему-то остается ощущение, что именно на нее, Женьку, только что была направлена необъяснимая ярость этой странной женщины. Женька вздрагивает от ее низкого, насмешливого голоса, источающего яд. Женщина растягивает слова, словно ленясь разговаривать с чужаками.

– Да будет вам известно, уважаемая, что псы виляют не только от радости. Подрагивающий кончик хвоста питбуля – предвестник нападения, часто с целью убийства. Чтобы, как тут выразились, разодрать на части врага. А ваше, женщина, знание бойцовых собак меня восхищает, жаль, что вы не можете при этом отличить суку от кобеля. Обратите внимание, у моей собаки нет яиц и члена.

– Да что ты такое говоришь, Анюта?

Раздавленная виной «принцесса» испуганно бросает на подругу непонимающий взгляд, пропускает свои прекрасные пальцы под ошейник затихшей собаки, заставляя ее сесть.

– Джерси никогда никого в жизни не укусит, ты же знаешь! Зачем ты? Она просто актриса у нас, понимаете? Я про Джерси. Любит строить из себя охранника, сама только лижется потом. Не бойтесь! Это все притворство ее, собачье. Ань, ну скажи!

Холодная вежливость маминого ответа – вырезанная изо льда фигура – обжигает, исключая близость:

– Послушайте, нам все равно. Уберите собаку немедленно. Пожалуйста. Нам не нужна ничья помощь. Не могли бы… вернуться к себе… э-э-э… домой. Наталья Михайловна, вытащите вы ключ уже, пожалуйста. Это дурдом какой-то просто.

Женька с сочувствием смотрит, как сникают плечи девушки. Заталкивая Джерси за ворота, та чуть не плачет. Помедлив, девушка вновь возвращается к Жениной маме, явно хочет вновь рассыпаться в извинениях. Но великанша перехватывает «принцессу» на полпути.

– Забей, милая! Видишь, у людей тут сумасшедший дом, они сами это признают. Иди-ка ко мне, малыш.

После этих слов женщина аккуратно кладет топор на землю, не торопясь обнимает девушку и страстно целует ее в губы.

Кто-то – то ли мама, то ли бабушка – сдавленно охает.

Глава 9. …Анной

Притягивая к себе Наташу,

сжимая крепкими пальцами ее мягкие ягодицы,

страстно впиваясь в любимые губы,

настойчиво просовывая в податливый рот язык,

Анна невольно спрашивает себя, с чего это она проделывает все это именно сейчас?

Порыв желания? Нет. Срочная необходимость утешить расстроенную подругу? Возможность взбесить трусливую незнакомку? Нет. Нет. Демонстрация свободы?

Да нет. Все дело в чертовом ребенке.

Какого хрена они сюда приперлись?!

Наташка вырывается из ее объятий и поспешно убегает во двор. Анна поднимает топор, вытирает его о джинсы, затем вразвалочку следует за любовницей, даже не взглянув на приезжих. Без лишней спешки закрывая за собой ворота, она в последнюю секунду подмигивает опешившему инвалиду. Тот осторожно улыбается в ответ, удивляя этим Анну.

Надо возвращаться к дровам. Наташка теперь долго будет дуться – не любит ее малышка прилюдные нежности. Да и собаки буквально бьются в истерике. Пока она не займется каким-нибудь привычным для них делом, вой не утихнет.

Итак, ребенок. К ним в Лисичкино пожаловал ребенок. Девочка, родившаяся (навскидку) лет десять-двенадцать назад. Угловатая, угрюмая, длинные русые волосы скрывают половину лица, оставшееся на виду – калька с лица тощей. Правда, в отличие от мамаши не боится собак. Хорошо хоть, эта Катя не обмочилась при виде Джерси – Анна плохо переваривает изнеженных трусливых барышень, взвизгивающих при виде любой собаки размером больше болонки.

А мелкая-то… Разве что руку в пасть Джерси не засунула! Тоже мне, еще одна любительница питбулей.

Лезвие колуна предательски соскальзывает в сторону. Полено так и остается целым – тонкая щепка не спеша падает в песок. Анна в бешенстве пинает колоду, отбрасывает в сторону топор. Ее трясет от ярости и отчаяния.

Изо всех сил Анна пытается выкинуть приехавшую семейку из головы.

Понятно, что колбасит ее вовсе не из-за них. Это просто недосып.

До четырех утра Анна отбивалась в форуме от этого бреда про приют. В шесть уже встала отжимать парализованных собак. Бедолаги сами не пописают: у кого две, а у кого и все четыре лапы не работают.

А всякие уроды еще смеют говорить, что она – живодер и наживается на страданиях обреченных собак. Сволочи! Посмотрела бы она, как эти сердобольные блогеры прожили бы хоть денечек их с Наташкой жизни.

Подъем затемно, туалет паралитиков, порубить мясо, разнести еду по трем собачьим корпусам, капельницы больным, выгул здоровых, паралитики, дрессура, паралитики, мясо, кормежка, капельницы, паралитики, заготовка корма, выгул…

Это если ничего экстраординарного не произойдет. А хрень всякая случается каждый день: то драка с разорванными вдрызг ушами, то судороги. То связь с электричеством пропадают на несколько дней. То собака старая умрет. Или молодая. Пропади оно!

Анна закусывает губу, пытается успокоиться. Собирает куски поленьев – надо успеть оттащить их ко второму сараю прежде, чем Наташка выпустит на выгул собак желтого корпуса.

Что за бабье кудахтанье Анна с утра развела в башке? Она любит своих полудохлых псов, любит агрессоров и бестолковых лизунов, любит эту убогую деревню с десятком ее слабоумных жителей.

Любит Наташку, любит всю эту жизнь.

Наконец-то снова любит жизнь.

И плевать, кто теперь будет жить в доме по соседству.

Так что причина плохого настроения – всего лишь усталость.

Ну и Герта.

Герта появилась в Анниной жизни три месяца назад.

Наташка натолкнулась в сети на историю про старую парализованную борзую, которую собрались усыплять из-за целого списка диагнозов-приговоров.

В молодости псина была многократным призером охотничьих турниров – идеальная выучка, телепатическое общение с хозяином. Потом хозяин попал в аварию, уехал на реабилитацию в другую страну, остался в итоге там жить, забыл про свою партнершу по охоте. Герта старела на попечении его родственников, сдавала быстро и необратимо. Милосердное решение в данном случае – усыпить, чтобы не мучилась. О чем, собственно, и распинались в соцсетях племяннички, получившие в наследство бывшую собачью чемпионку. Ух, как же Анна ненавидела эти публичные псевдоугрызения совести! Душу они, видите ли, изливают. Страдают…

Короче, Анна забрала Герту к себе. Перевезти сорокакилограммовую тушку, неподвижную, но огрызающуюся, помог Андрей. Не сам, конечно, архаровцы его узбекские. Андрей – вообще неплохой мужик, хоть и коммерсант. Вернее, хоть и мужик. Понятное дело, его задвинутость на лошадях – та еще ахинея. Но животных любит, с этим не поспоришь. Кстати, даже любопытно, выйдет что из его затеи создать эко-отель в Лисичкино? Анна невольно усмехается – так нелепо звучит это словосочетание. Впрочем, за полгода с момента своего первого визита в деревню Андрей нехило развернулся: настругал конюшен, завез лошадей, достраивает деревянные коттеджи, луг разровнял и засеял. Ни камня, ни гвоздя, как говорится. Сплошная экология. Чудак еще тот. Лезет к селянам с финансовой помощью и деловыми советами. Вот только не ясно, надо ли это все деревне? Лисичкинцы привыкли быть отрезанными от мира дикарями-одиночками. Какой отель? Какая цивилизация? Туристы? Здесь только паломников зомбированных признают. Да и то… Лисий холм разжует и выплюнет этого простодушного отельера-мечтателя, сколько бы деловой хватки он ни выказывал. И колдун не отмолит…

Герта… Увидев, как болезнь уродливо испещрила шишками длинный рыжий нос, Анна вздрогнула. А потом встретила ясный взгляд собаки. И что, что четырнадцать лет и онкология? Псина явно хочет жить и готова ради этого потерпеть.

Герту поселили в доме. Наташка разложила на старом диване теплый потертый кафтан – куда там царскому ложу. Ни о каких уличных корпусах речи, конечно, не шло. Началась борьба.

Сколько таких битв они с Наташкой уже выиграли. Слишком уж часто современные ветеринары отправляют зверюг на покой, не давая шансов ни их характерам, ни самой природе. Которая, кстати, способна на чудеса. Аннины паралитики начинали бегать – пусть даже и с пристегнутыми к заднице колесами, дряхлые старики обретали вторую молодость и басовито брехали на охамевшую молодежь, эпилептики стойко переносили припадки, а через день сумасшедшими лосями носились по участку. Наташка считает, что собак лечит человеческая любовь. Ее девочка безнадежно романтична.

Трижды в день Анна ставила Герте капельницы с лекарствами, которые при каждой поездке в город коробками закупал новоявленный деревенский бизнесмен-меценат. Наташка блендером взбивала мясные каши, узкой ложкой вливала питательную смесь в пасть борзой. Герта смотрела на них ясными желтыми янтарями и слабо виляла хвостом. Каждый взмах Анна считала победой; пряча радость, ворчливо подбадривала собаку. Относила к временным осложнениям каждый стон – просто надо переждать, болезнь отступит.

Чуда не произошло. Любовь и природа в этот раз не справились. Не справилась и Анна.

Позавчера Герта умерла.

А следом началась травля в интернете. Аннин приют давно не дает покоя районным зоозащитникам. Пуская завистливые слюни на перечисляемые Анне пожертвования, любители сетевых склок кем только ее за все эти годы не обозвали: мошенницей, сумасшедшей, старой девой, калечащей животных.

Теперь вот смогли уверенно набрать на клавиатуре: «Садистка, ради денег издевавшаяся над умирающей собакой». Какой же вой поднялся! Заварили кашу, конечно, все те же племяннички. Анна была вынуждена сообщить им о смерти Герты (право собственности, то-се, обязательства, ответственность чертова). Они и заголосили. Еще бы, собственный стыд легко переплавляется в праведный гнев: борзая была обречена, Анна использовала ее, чтобы собрать с сочувствующих как можно больше бабла, да у нее в приюте половина собак – паралитики, и думаете, зачем они ей?

Этой ночью Наташа силой отнимала у Анны ноутбук, злясь на интернет, который обычно в Лисичкино вообще не работает, а тут на тебе, несколько суток подряд стойкая связь. Анна рычала на все и всех: на новые сообщения в сети, на упрямую Наташку, на путавшихся под ногами собак. Называла форумчан идиотами и беззвучно выла в туалете от правды написанного. Герта и правда была обречена. И только Аннина самоуверенность заставила собаку адски промучиться целых два месяца. С чего она решила, что сможет победить альянс возраста и метастаз? Зачем вообще ей эта бесконечная донкихотская борьба со смертью?

Нет уж, она не будет отвечать на этот вопрос.

В руку Анны мокро вставляется собачий нос. Снова Джерси. Самый неуправляемый питбуль в мире. Ее слабость. Богиня непослушания. И Анниной души заодно. Так ее Наташка и не привязала. Как ни вопили новоявленные соседи… Молодец, девочка. Надо, кстати, выбраться в город – купить Наташке новые ботинки на зиму. А то осень мигом пролетит. Да и скидки пока есть. С гортексом. А что? Да, деньги переводят на собак! На корм, лекарства, дрова… Так не подыхать же теперь! Другого заработка у них с Наташкой нет, а упахиваются они, уж поверьте, похлеще Андрюхиных узбеков. Ну вот… и тратят иногда на себя…

Затылок Джерси неожиданно напрягается, складки кожи между жесткими треугольниками ушей начинают вибрировать. В глотке питбуля зарождается хриплое рычание. И тут же ответом – очередная возбужденная какофония всех Анниных постояльцев. Что же это такое?

Анна прослеживает взгляд питбуля и сквозь сетку забора видит удаляющийся детский силуэт. Опять она. Подсматривала, конечно.

Анна больше не может врать сама себе.

Да, ей жаль Герту, ее бесят тупые завистливые писаки.

Но разрывает душу именно дурацкая маленькая девочка, которая любит собак.

Слишком долго Анна возводила эту стену, чтобы сейчас…

Верная Джерси проводит шершавым языком по сжатому кулаку Анны.

Сентябрь

Глава 10. …Натальей Михайловной

Очередная расстановка бытовых приоритетов.

Кипяток с остатками имбиря и лимона, чтобы хоть каплю повысить не проснувшееся после ночи давление? Это поможет захотеть начать день. Или каша для пользы Женькиного желудка?

Совместить невозможно: электричество в Лисичкино – субстанция капризная, а зачастую даже эфемерная. Либо чайник, либо конфорка, либо интернет. Либо проигрыватель. Не смешивать, не взбалтывать, в общем. Да и оливок нет.

Еще надо успеть пожарить яйца Костику, пока он не начал обиженно подвывать (теперь по утрам сын ритуально исполняет роль привередливого голодного ребенка). Или сварить невестке кофе, который та проглотит привычно торопливо, морщась от его температуры и горечи? Не улыбнется, не поблагодарит. Скорее всего, даже не заметит, что вообще что-то пила. Разве что едва заметно с облегчением выдохнет, отставляя в раковину пустую чашку. Да слегка расслабит плечи.

На протяжении тридцати лет стращала пациентов вредностью кофеина, зная, что он может подло сбить все твои тонкие гомеопатические настройки. Особо упрямых кофеманов даже отлучала от кабинета. Где же твои принципы, милая моя?

Наталья Михайловна отходит от кухонного стола, наощупь находит спрятанную за пыльной занавеской розетку, опускает иглу на пластинку. Этот островок роскоши – новомодная аудиосистема сына – сводит на нет все потуги кухни выглядеть… ну хоть как-нибудь. Преломляясь в полировке хайтековской панели управления, солнечный луч безжалостно прыгает по обветшалым дверцам рассохшихся шкафов.

При Косте музыку включать нельзя: звуки проигрывателя чем-то раздражают сына, возможно, даже причиняют телесную боль.

Но Катя не разрешила продавать Костин музыкальный центр.

Ты же рада этому, престарелый меломан, не так ли?

Мурлыча под нос свою версию «Эха любви», Наталья Михайловна замирает у окна. С тоской наблюдает очередное Катино сражение. Какая эмоция стискивает зубы невестки? Злость или упрямство? Спотыкаясь в резиновых сапогах, не по размеру огромных, девочка перетаскивает в сарай дрова. Безуспешно пытается разгрести гору распиленных бревен, сваленную на днях к их воротам огромным грузовиком. Наталья Михайловна с Катей так и не поняли, что это было – спонсорская помощь неизвестного благодетеля или возле их участка просто сгрузили строительный мусор?

Впрочем, дрова нужны в любом случае. Зимы в Лисичкино наступают внезапно.

Избавившись от очередной ноши, Катя массирует шею. Наверняка не первый час работает. Во сколько же девочка встает? Вернее, так: когда она спит? А можно еще короче: она спит?

В небе – сверкающая клякса солнца, на улице точно не меньше пятнадцати градусов, но Катя зябко кутается в шерстяной объем кофты, длинные рукава которой безнадежно мешают любой работе. Из окна кажется, что волосы ее слиплись от пота, при этом Катя дрожит от холода.

За последние месяцы Наталья Михайловна еще ни разу не видела, чтобы невестка согрелась. Один из бесчисленных Костиных постинсультных симптомов – непрекращающийся озноб его жены.

Собственное бессилие злит Наталью Михайловну так, что даже привычный страх стыдливо прячется. На что ты вообще еще способна, развалюха старая? Думаешь, ей так уж нужны твоя пресная готовка да нелепое вязание? До колодца километр ходу, разваливается забор, ведра тяжелы, а крыша над задней спальней прохудилась. Кате нужна нормальная физическая помощь. В одиночку заброшенное хозяйство хрупкой городской малышке не вытянуть.

Но – делаю, что могу.

Хилость.

Страшно допустить, что и Костик понимает про себя…

Наталья Михайловна не хочет заканчивать мысль.

И мне до тебя, где бы я ни была, дотронуться сердцем не трудно, опять нас любовь за собой позвала. Мы – нежность, мы… Все-таки возраст впускает в душу сентиментальность. Наверняка еще и дверь забывает прикрыть. А вдруг под шумок выскользнет жизнь?

Глупости лезут в голову. Глупости гнать прочь.

Что мы пока имеем? Всего лишь – низкое давление по утрам. Совсем даже и не густо. Избыток, заставь ждать! Заставишь ведь? Да? Нет?

Наталья Михайловна вытаскивает из отвратительно шуршащего пакета последний обрубок имбиря. Отстаивая свою силу перед самой собой, размашисто насаживает корень на зубцы терки.

…Три дня назад Наталья Михайловна решилась встретиться с Витей.

С Виктором Николаевичем.

До этого, конечно, была небольшая разведвылазка. Сбор предварительной информации, так сказать. Еще удачно закончилось масло. Виктория, разбитная продавщица местного сельского магазина (если этот безумный склад вообще можно называть магазином) бодро рассказала, что Николаевич все еще живет в Лисичкино (жив!), десять лет, как овдовел (все-таки был женат), сын живет отдельно (сын…). Потрясающий старикан. Настоящий душка, умник, на любой вопрос ответ в башке найдется. Он же тут главным учителем был! Ну, когда в Лисичкино еще было кого учить. Иногда вечерами такие сказки рассказывал – взрослые оторваться не могли, чего уж про мелочь говорить. Потом, понятно, все поразъехались, нас здесь осталось-то – несколько бедолаг одиноких да красотки-лесбиянки. Успели уже настоящую бабскую страсть лицезреть? С языком прямо, а?

Надо признать, бодрящая говорливость Виктории больше смахивала на опьянение. Яркие розы щек, лихорадка блестящих черных глаз. Да и запах… Протягивая Наталье Михайловне скользкую бутылку подсолнечного, новая знакомая потеряла равновесие, завалилась пышной грудью на прилавок, тут же раскатисто рассмеялась над своей неуклюжестью.

Чего Наталья Михайловна точно не собирается делать, так это осуждать местных жителей. Всякое бывает. Она вот почти ребенком сбежала из расслабляющей ограниченности Лисичкина. А кто-то, наоборот, выбрал домом эту безоценочную глушь, возможно, сбежав откуда-то еще. Алкоголь размывает само понятие бегства, дарит сознанию передышку. Непонятно только, где бойкая Вика раздобывает спиртное – на полках сельпо бутылок не наблюдалось. Наверное, для продажи не хватает какой-то специальной лицензии, хотя какие проверки в Лисичкино?

Другая загадка, когда это Наталья Михайловна успела стать такой терпимой к чужим слабостям.

А продавщица, кстати, протрезвела к концу разговора. Услышав, что Наталья Михайловна знает Виктора Николаевича еще с детства и собирается навестить старика, Вика нахмурилась, явно стараясь призвать свои мысли к дисциплине. Прервала поток разухабистых шуток и вполне серьезно попыталась предупредить.

– Старость-то сильно людей меняет, вы ж понимаете? Всякое происходит…

Наталья Михайловна хмыкнула в ответ, мол, да, кое-что в этом понимаю, из-за некоторой близости темы, так сказать. А в целом не придала осторожным эвфемизмам Виктории никакого значения, кивнула на прощание приунывшей работнице торговли и понесла масло домой.

Пластик бутылки треснул – пятно на плаще, скорее всего, не отстирается.

Собиралась с духом еще какое-то время, а потом просто пошла в гости; в конце концов, Виктор Николаевич – их ближайший сосед, если не считать жителей возведенных между ними уродливых ангаров собачьего питомника.

Она четыре раза поменяла прическу…

Смешно.

Дом Виктора почти не изменился: добротное крыльцо, массивная дверь. В огромных поленьях сруба маловато изящества, зато они прекрасно выдержали схватку со временем: ни трещин, ни перекосов, лишь краска потемнела да облезла местами. А ведь прошло не меньше сорока лет.

Собственной зависти Наталья Михайловна даже не удивилась.

Виктор Николаевич разулыбался искренне, обрадованно захлопотал, провожая гостью на кухню, выставил на стол пять видов чая (откуда в Лисичкино ароматизированный чай?), галантно отодвинул стул.

– Располагайтесь, милая! Скрасьте досуг старика. Радость невероятная, что у нас появились соседи. Давайте знакомиться?

– Виктор, вы не узнали меня? Неужели все настолько грустно?

Боже, откуда она только взяла это пошлое хихикающее кокетство? Не исключено, что она еще и волосы взбила пальцами – состарившаяся девица на выданье. Глаза Виктора смешали боль, растерянность, испуг и стыд. Старик смутился. Забормотал ненужное.

– Что вы, что вы. Конечно, узнал. Конечно, узнал. Шучу. Мы же вчера… То есть на прошлой неделе, да? Вы… Да, точно. Я пойду пирог принесу, Вика приготовила, принесла. Сейчас. Он в сенях. Сейчас.

Торопливо вышел, сбегая.

Наталья Михайловна разглядывала фотографии на стенах. Почти на каждой Виктор в окружении стайки детей: возле школьной домки, на мостике у холма, в лесу, в маленьком спортивном зале. Дети, разные, как и возраст их учителя, хитро улыбающегося в камеру. Сколько же у тебя было учеников? И почему ты не смог убедить их остаться? Деревня-то вымерла.

Виктор Николаевич мог бы заниматься с Женей. Она за своими романтическими мечтаниями упустила очевидное, не сложила два плюс два: внучке надо как-то проходить школьную программу, Виктор – бывший школьный учитель. Вот и причина ее визита. Она и не рассчитывала, что за морщинами и страхом можно разглядеть бывшую возлюбленную. Главное, пограциозней обернуть в шутку случившуюся неловкость. Поглаживая пальцами перламутр сахарницы, Наталья Михайловна перебирала в голове словосочетания. Что нас вывезет сегодня? Ирония? Отстраненная вежливость? Благодушие?

Виктор Николаевич вернулся минут через пятнадцать-двадцать. Насвистывая вальс, бодрым шагом вошел на кухню, в руках – пара начищенных сапог. Убирая сапоги в духовку, заметил в отражении стоящего на плите чайника Наталью Михайловну. Испуганно развернулся. Даже попятился, но быстро с собой совладал.

– Э-э-э… Здравствуйте! Как вы вошли? Я что – забыл закрыть дверь? А впрочем, я рад гостям. Меня зовут Виктор Николаевич.

С улыбкой замер в ожидании ответной вежливости.

– Наталья Михайловна.

– Наташа, значит. А вы знаете, мою последнюю ученицу звали Наташей, ох и попила она мою кровь. Впрочем, умница редкая была. Такая, знаете ли, вечный экспериментатор. Зародыш ученого. А не попить ли нам с вами, Наташенька, чайку? У меня разный есть. Ой, а вот же они, на столе уже. Мне тут соседка Вика чудный пирог испекла. Вот мы с вами и попробуем. Вы как у нас в деревне оказались? Проездом?

Викин пирог был удивительно вкусным: перетертая с сахаром черника, хрустящая паутинка слоеного теста. Продавщица оказалась искусным кулинаром. За два часа дружелюбной беседы про школу, детей и жизнь в деревне Виктор Николаевич и Наталья Михайловна опустошили тарелку.

С неохотой старик простился с новой знакомой, проводил до дверей, уже на пороге вдруг встрепенулся:

– Как же хорошо, что ты все же решила вернуться, Наташка! Я вчера, когда от тебя уехал, расстроился было, а потом понял, что ты не всерьез от нас в город сбежала. Так, меня помучить слегка. Дурака влюбленного…

От имбиря осталась тонкая корочка. Боясь поранить пальцы, Наталья Михайловна выбрасывает ее в мусорку, ополаскивает терку водой.

Как там окрестила деменцию продавщица Вика? «Старость сильно людей меняет»? Не поспоришь.

Наталья Михайловна прикрывает глаза. Возвращаясь от Виктора Николаевича, она не плакала. В ее возрасте ничего глупее слез не придумаешь. Плачут семнадцатилетние девочки, прощающиеся со своими возлюбленными. Если в семнадцать плакать не захотела, то сейчас уж точно не стоит начинать.

Хлопает входная дверь. Через пару секунд обрывается нежный голос Анны Герман.

Катя. Звонкая от усталости и гнева.

– Наталья Михайловна! Хорошо, что вы уже встали. Я еще вчера хотела с вами поговорить. Прекратите тайком подсовывать Косте гомеопатию! Я видела вечером. Мы сто раз уже говорили. Ему это не нужно! Не поможет! Есть лекарства, он их принимает. Ситуация стабильна. Стабильна, понимаете? Ничего не поменяется уже. Ни от ваших шариков, ни от чего! Все уже произошло!

– Катюша!

– Наталья Михайловна!

Каждый раз, сталкиваясь с подобной яростью невестки, Наталья Михайловна с трудом сдерживается, чтобы не обнять несчастную девочку. Не по силе ноша. Не по силе.

А впрочем…

Наталья Михайловна включает плиту, вытаскивает из нижнего шкафа турку для кофе, отмеряет из пачки две ложки коричневой ароматной пыльцы.

Делаю, что могу.

Глава 11. Катя

Катя осторожно выбирается из своего сомнительного укрытия. С отвращением смотрит на прицепившиеся к кофте высохшие репьи. Ужасно раздражает глухой треск, который приходится слушать, бесконечно отлепляя их от одежды. К тому же колючки царапают пальцы. Катя чертыхается, в ответ с соседнего участка тут же раздается глухое рычание. Будь прокляты эти дурацкие псы.

Напугали.

Сегодняшнее утро – настоящий шпионский детектив. Проснуться затемно, прокрасться во двор, затаиться за забором – успеть все это до Женькиного пробуждения. А затем, не дыша, наблюдать, как девочка уверенно выскальзывает за калитку, быстрым шагом устремляется в сторону дальнего луга.

Слежка за собственной дочерью.

Не стыдно. Нет.

Сама Женька ей ничего не расскажет. Хотя бы потому, что последнее время вообще ни о чем не разговаривает в присутствии мамы. Наверняка обиделась. Не простила переезд. Переходный возраст крайними в любых ситуациях делает родителей. Самое примечательное во всей это истории то, что с Натальей Михайловной, истинной зачинщицей всех жилищных перемен, дочурка каждый вечер премило болтает на кухне. Упрямо замолкает, стоит лишь Кате появиться на пороге.

Ладно.

Если она хочет разобраться, куда уже третью неделю по утрам тайно сбегает ее дочь, надо поторопиться – тоненькая фигурка девочки маячит в самом конце поселковой дороги.

Ускоряя шаг, Катя с невольным удовольствием вдыхает рассветную прохладу. Как все-таки странно пахнет в Лисичкино. Суматошное смешение аромата осенних трав, терпкости хвои и незнакомого едкого запаха животных. Из-за этой насыщенности воздух становится более плотным, превращается из абстракции в реальную материю, ощутимо поглощаемую ее ноздрями.

В голове крутится слово «нектар». Опять она пытается играть в чужую игру жонглирования существительными. Катя грустно усмехается: неисправима ты, детка. Губы саднит, Катя отвыкла улыбаться.

Женька скрывается за поворотом; впрочем, волноваться не стоит. Насколько Катя помнит со дня приезда, там заросшая полынью равнина, вплоть до самой реки у подножья холма. Куда бы девочка ни спешила, в просторах луга она не затеряется.

Катя набирает полную грудь воздуха и порывисто выдыхает, смущая утреннюю тишину. Физическое удовольствие. Вот что Кате дарит эта вынужденная торопливая прогулка. Давно надо было вырваться из тюрьмы их участка, размять ноги размашистым шагом, почувствовать жизнь в легких, убедиться, что сердце все еще исправно гоняет кровь по венам. Убежать от бесконечных попыток победить деревенское хозяйство. От дров, колодца, сломанного забора, неподъемных ведер, протекающей крыши. От всегда правой свекрови, не умеющей скрывать сочувствие. От бесконечного злобного собачьего лая из-за забора. От инсульта Кости.

От Кости.

Сегодня ночью, когда Катя, привычно перемолотая дневными делами, без сил свалилась в кровать, муж, не просыпаясь, неловко повернулся, забросил тяжелую руку, привалил к ее бедрам холод безвольных ног. Замычал сквозь сон.

Да-да. Ты не могла ошибиться. Это была эрекция. Твой любимый Костя парализован ниже пояса, забыл почти все человеческие слова, и по ночам у него эрекция.

Что, филолог-самозванец? Понятие «невыносимо» открылось для тебя с новой стороны?

Или ты пока еще не разобралась с коннотацией слова «любовь»?

Добравшись до поворота на луг, Катя переводит дыхание, крутит головой, торопясь вновь заметить дочь. С удивлением вглядывается в крохотные фигурки людей, медленно взбирающихся на далекий Лисий холм. Восемь человек. Если зрение ее не обманывает, старухи: платки на головах, широченные юбки, что-то вроде мешков на согнутых спинах. Опираются на палки или костыли. Совершенно необъяснимое зрелище. Зачем пожилым женщинам лезть на холм, на склонах которого ничего, кроме травы, не растет? Восемь! Получается, Лисичкино – гораздо более населенный поселок, чем предполагает Наталья Михайловна.

И в ту же секунду все мысли вылетают из Катиной головы, потому что она, наконец, видит Женьку. Раскинув руки в стороны, задрав к небу переполненное счастьем лицо, девочка плывет над серо-желтой травой – крошечная тростинка на спине огромной белой лошади.

Завороженно любуюсь дочерью.

Этот отрезок жизни – совершенен. Солнце, окончательно победившее вчерашнюю ночь, осеннее стрекотание насекомых, дружеское единение девочки и животного, восторг в глазах ребенка.

Твердость воздуха.

Желтое на синем, белое на серо-желтом.

Следом за кобылой Женьки – еще одна лошадь. И второй всадник: крупный светловолосый мужчина, чье лицо отражает Женину радость. Склонившись к уху лошади, мужчина несколько раз нежно хлопает животное по шее. Катя с трудом отрывает взгляд от его руки.

– Мама! Ой…

Затолкнуть возглас обратно девочка уже не может. Лошадь пугается пронзительной внезапности звука – дергает крупом, скидывает юную наездницу в высокую траву. Катя бросается к дочери, страх столь всеобъемлющ, что не ощущается вовсе. Ноги застревают в полыни, Катя бежит через поле.

Впрочем, Женькин спутник ее опережает. Ловко поднимает девочку с земли, отряхивает штаны, куртку. При этом добродушно смеется, передразнивая Женино неуклюжее падение. Дочь доверчиво и смущенно улыбается ему в ответ. Продолжая веселиться, оба поворачиваются к подлетевшей Кате.

Страха она не почувствовала, но злость осязаема до покалывания в пальцах. Так вот что испытываешь, мечтая избить человека?

– Немедленно уберите руки от моего ребенка!

– Здравствуйте! Не волнуйтесь! С Женьком все в порядке! Мы научились падать.

– Отойдите! От! Жени! Сейчас же!

– Спокойно-спокойно. Вот. Отошел. Вы Катя? Женек все время про вас. Я Андрей. Местный будущий – как это красиво сказать? – отельер. Там, возле реки, моя стройка. Ну Женя наверняка вам уже рассказала.

Не удостаивать ответом.

А через пару секунд самой столкнуться с игнорирующей тишиной: на все тревожные расспросы мамы Женька лишь опускает голову. Впрочем, Катя и так видит, что дочка в полном порядке.

– Женек, успокой меня! Ты же говорила маме, что занимаешься? Чего молчишь-то? Чего-то я тебя, мелкая, не понимаю. Катя, поверьте, я был полностью уверен, что вы в курсе Жениных… э-э-э… уроков Высокой Школы. Видите? Мы тут практикуем выездку без седла и поводьев как таковых. Только шнурок на шее. Это вам, конечно, покажется странным, но, поверьте, опасности никакой практически.

– Нет! «Женек», как вы именуете мою дочь, маме ничего не говорила. И, вообще-то, взрослому человеку неплохо было бы самому пообщаться с родителями несовершеннолетнего ребенка, прежде чем сажать его на малоуправляемое агрессивное животное! А что касается опасности – вы что, совсем идиот? Женю только что сбросила лошадь!

– Вы еще скажите, на полном скаку сбросила. Катя, ну правда, не сердитесь. Просто недоразумение вышло. Я был уверен, что с вашего разрешения! Женек, то есть Женя ваша обожает лошадей, я в детстве такой же был. А тут в Лисичкино… Ну чем ей еще заняться? Детей-то других нет. Вы по уши в хозяйстве, я знаю.

– Не ваше дело, в чем я по уши.

Муть усталости обрушивается внезапно. Извечная Катина расплата за вспышку эмоций. Скулы напрягаются в преддверии зевоты. Вязкая тяжесть сползает по рукам и ногам. Ругаться больше не получится. Катя знает себя: через пару минут ее воля (да, впрочем, и тело) превратится в склизкую медузу. Надо поскорее увести Женьку подальше от этого огромного уверенного в себе человека с его тупыми зверюгами и показным добродушием.

Да и самой поскорее укрыться от сочувствующего блеска чужих глаз.

– Дочь, пойдем.

Из последних сил Катя распрямляет плечи, очень крепко сжимает руку Жени, вынуждая нахмурившуюся девочку следовать за собой.

– Катя, подождите! Так не годится! Мы же соседи, давайте мировую? Как это говорится? Назначьте мне епитимью какую-нибудь, да и дело с концом! Женя рассказывала, у вас беда с забором? Моим парням это – полчаса работы. Завтра же пригоню к вам.

Катя вздрагивает. Оборачивается.

Ей не показалось? Он ведь так сказал? «Я пригоню»?

А голос при этом истекал ленивой благостью господина жизни. Похожим тоном с Катей все это лето общались Костины кредиторы: развалившись в дизайнерских креслах, они – олицетворенное милосердие – предлагали бедненькой жене бывшего партнера унизительную рассрочку долговых выплат.

Спасибо свекрови за возможность послать уродов с их псевдоблаготворительностью куда подальше.

Брезгливость успешно оттесняет усталость.

– Андрей, да? А вы, Андрей, со своими людьми тоже бесконтактную выездку практикуете?

– Простите?

– Ну, людьми. Такой двуногий скот, знаете? Который вы собираетесь милостиво ко мне пригнать. С ними как? Тоже без уздечек? Гуманно?

Сказала, как яд выплюнула.

Лицо Андрея размывается обиженной растерянностью. И Катю тут же ошпаривает хлесткая пощечина стыда: умеешь ты, милая моя, поблагодарить за предложенную помощь. Не этот же здоровяк у тебя последние деньги забрал да в глухомань выслал. Что же ты окрысилась?

Сердитым рывком выдергивает ладошку Женька. Ударяет Катю яростным взглядом, делает робкий шаг к учителю и вдруг стремительно разворачивается и убегает в сторону деревни.

Не вынесла момента.

Катюш, а дочке-то совестно за тебя.

Знаю. Давно знаю.

– Ну вы даете, Катя. В самом деле.

Андрей, нахмурившись, смотрит вслед девочке. Огрубевшие от работы на конюшне пальцы машинально перебирают гриву белой лошади.

Замерев в тягучести этой секунды, Катя разглядывает руки мужчины. Огромные ручищи. Такие бы без усилий крутили колеса любой инвалидной коляски.

Но – нет.

Этот человек – не инвалид вовсе. При любом движении перекатываются бугры мышц под серой, промокшей от пота рубашкой, пульсируют жилы на мощной шее. Тело исправно гоняет жизнь по венам – идеальный механизм.

Подняв глаза выше, Катя наталкивается на озадаченный взгляд Андрея.

– Катя, с вами все в…

– Идите к черту.

Будь проклят этот веселый живчик. Она даже выругаться не смогла. Так, проскулила жалостливо.

Окончательно смешавшись, Катя повторяет кульбит дочери – скоропалительное бегство.

Затылком чувствует, как Андрей провожает ее глазами.

Доверчивого малыша обидели. Ай-яй, как нехорошо кричать на доброго богатого дядюшку. Он меценатом хотел побыть, а ты все благие намерения растоптала. Катя раздраженно впечатывает в дорожную пыль рельефные подошвы сапог. От осознания собственной неправоты она злится в разы больше.

Катя уже и не знает, чем ее так задел новый знакомый. Лошади тут, похоже, ни при чем.

Чувствуя, что не готова еще вступить в зону осуждения дочери, Катя быстро проходит мимо своего участка.

Надо, наконец, решиться на экскурсию по Лисичкину. Посмотреть местный сельпо хотя бы.

Весь прошлый месяц за продуктами ходили либо Женька, либо Наталья Михайловна. Линия Катиного фронта не сдвигалась дальше двора да колодца. Там кровопролитных боев вполне хватало: Катины руки никогда еще не были такими мускулистыми, как теперь. Хочешь, в армрестлинге участвуй. Впрочем, возможно, Катино заточение было добровольным. Обманчиво казалось, не узнаешь жизнь деревни – значит, не подчинишься судьбе, сделавшей тебя частью этой богом забытой дыры.

Глупости все это.

На лавочке перед магазином лузгает семечки его колоритная хранительница. Кажется, свекровь как-то на днях называла ее имя. Виктория? Катя замедляет шаг. Удивленно щурится.

Увиденное впечатляет.

Кривобокая скамейка выкрашена в ярко-лимонный цвет такой интенсивности, что кажется флюоресцирующей. По всей поверхности ее изрядно потрескавшейся спинки широкими мазками разбросаны синие и розовые цветы: гигантские васильки-мутанты вперемежку с небрежно прорисованными пионами. Бревна, служащие опорой лавочки, густо, но не очень аккуратно, замазаны красным. Свежая краска блестит на солнце, бросая вызов скуке. И все это на фоне совершенно обычной серой бревенчатой стены старого дома. Замыкая на себе щедрое буйство красок, скамья словно высасывает цвета из близлежащих предметов: бледно-коричневых ставен, тусклых ступеней, почти стершейся вывески «МАГАЗИН ВЕСНА».

Примечательней артхаусной лавки разве что восседающая на ней женщина: густая черная шевелюра кое-как собрана в узел, скреплена гигантской розой; сверкают крупные серьги, декольте изумрудного платья почти не скрывает отменную грудь; солнечные зайчики пляшут на поверхности длинных лакированных ногтей; вызывающе покачивается острый нос туфельки. Нога закинута на ногу.

Буйство плоти. Только зачем все это в Лисичкино?

Катя подходит к продавщице.

На вид женщине не меньше сорока. И она, без сомнений, совершенно пьяна: на щеках алеют пятна, тело грузно растеклось.

Эффектная иллюзия стремительно разъедается реальностью. Черные волосы Виктории щедро сдобрены сединой, бархат платья в некоторых местах протерт до сетки, а ткань слишком сильно обтягивает расплывшуюся фигуру. Цветок, выполняющий роль шпильки, давно завял. Облупился лак на ногтях.

Только серьги даже вблизи остаются совершенством. Катя давно не видела такой изысканной ювелирной работы: серебряные кленовые листья, плоть которых состоит из сотни едва различимых глазу ромашек. Даже страшно предположить, сколько может стоить такое украшение.

– Насмотрелась, роднуля? Ну и как? Вердикт?

Катю обдает перегаром. Главное, не поморщиться. Хватит на сегодня обижать местное население.

– Доброе утро! Мы ваши новые соседи, месяц назад приехали, вот только добралась.

– Ай, перестань, Катюня! Мне все-все про тебя, крошка моя, известно! Мамаша-то каждый день заходит.

– Нет-нет. Наталья Михайловна мне не ма…

– А, да неважно, кто кого родил, поверь мне. Тебя там, мужа твоего… Какая разница? Че купить-то хотела? Или так? Поглазеть? Семечек будешь? Или повеселее чего?

– Нет. Точно нет!

– Прям вот точно, Катюнь? Трезвенница, да?

От отвращения даже подташнивает – всю жизнь Катя не переваривает пьяных. Яркая злость детства: юная нарядная мама, задорно хохочущая над шутками пришедших в гости друзей. Ароматный запах праздничного стола, назойливый треск бобинного магнитофона и торопливые скороговорки подвыпивших людей, беспечно перебивающих друг друга. Красивая веселая женщина неловко и настойчиво затаскивает к себе на колени пятилетнюю Катюшу, размашисто целует дочку в висок. Демонстрирует свою красотку окружающим: хвастается. От женщины пахнет вином, она совсем чужая. И малышка вырывается из маминых рук; из всех своих наивных детских сил пытается наказать ее злым взглядом. Убегает из комнаты. А гости добродушно смеются девочке вслед.

Слегка повзрослев, Катя кое-как нащупала в себе объективность: праздничные посиделки в их семье были редким событием; на них никто не напивался сверх меры; в обычной жизни мама не пила вовсе. Не было ни единой причины волноваться или злиться. Родители имеют право расслабляться время от времени. Все эти здравые рассуждения улетучивались, стоило Кате-подростку увидеть бокал в любимых руках. Наивную улыбку, возбужденный блеск глаз…

Неприязнь к нетрезвым людям – часть Катиной сути. Это страх перед потерей предсказуемости мира. Алкоголь подменяет знакомых людей случайными чужаками, размывает границы ожидаемого. Катя ненавидит случайности, сбои программы ее эмоционально уничтожают.

А мама… Мама. Сколько раз после ее смерти Катя мечтала перенестись в любой момент жизни до. В любой: тогда за праздничным столом не вином пахло от мамы – духами. Смех ее был наполнен жизнью.

– Зря ты меня, Катюня, сейчас презираешь. У тебя ж на личике все твое омерзение светится. Думаешь, это моя жизнь? Не это. Другая была. Тебе и не снилось, курочка моя. Только я сейчас так хочу! Имею право! А что? У меня, между прочим, обеденный перерыв. Сынулю уже покормила. Кстати, доче твоей тоже борщ дала. Тощая она, как и ты! А борщ у меня на баранине, Андрюша подкинул.

– Что, простите?

– На баранине. А что?

– Моя Женя сейчас у вас?

– Ну да. Обедает. С сыночком моим. Там они, – Вика не спеша поводит подбородком в сторону дома.

Опешившая Катя поднимается по ступеням магазина, открывает дверь, выпуская во двор густой запах вареного мяса и овощей. За широким прилавком магазина обедают двое: спиной к Кате – грузный мужчина со стриженым затылком и покатыми плечами, напротив него – Женька, жадно поглощающая сметану прямо из банки. Мужчина оборачивается, привлеченный звуками улицы. Его желтоватое, плохо выбритое лицо напоминает блин, челюсть странно выдвинута вперед, в глазах растерянность трехлетнего ребенка. Мужчина с туповатым интересом разглядывает Катю, не замечая, как по подбородку стекают остатки красного супа. Женька торопливо обегает прилавок, по ходу ловко оторвав кусок бумажного полотенца; очень бережно вытирает перепачканное лицо мужчины. Тот простодушно улыбается девочке, широко разинув губы. Женька бросает на Катю встревоженный взгляд и вдруг, словно испугавшись за своего приятеля, делает шаг вперед, пытаясь отгородить его от маминого страха. Мужчина встает, немедленно заполняя собой все близлежащее пространство, над плечиком девочки тянет Кате огромную ручищу.

– Я Антон! Здрасте! Я Антон! А это мой друг! Женя. Женя мой лучший друг! Я люблю Женю. А я Антон.

Катя беспомощно оглядывается назад, ища объяснение у Виктории.

Вика крепко спит, подставив лицо солнцу и безвольно вытянув перед собой ноги.

Глава 12. …Женькой

Женька не сомневается: Лисичкино – это Ее Место. Волшебная точка в пространстве, выкристаллизованная Высшей Справедливостью специально для маленькой девочки, растоптанной бедой. Для нее, для Жени творятся все чудеса по эту сторону Лисьего холма.

Для нее хрупко вздрагивают чуткими ушами огромные белоснежные лошади.

Для нее утренняя роса собирается в хрустальные шары, грани которых сверкают изумрудами и солнечными лучами.

Стремительно разливается теплым золотом невероятно душистая осень.

Восторженным лаем празднуют наступление нового дня соседи-собаки.

Неделю назад Виктор Николаевич рассказал Женьке прекрасную сказку, которая наверняка была реальностью, такой же, как и все другие чудноватые истории доброго старика.

Будто из века в век живет на вершине холма Призрачная Лисица, исполняющая истинные Чаяния тех, кто способен увидеть ее. Ни для кого Лисица не делает исключений, щедро дарит счастливцам радость и покой. Но приметить рыжее золото ее хвоста среди разнотравья может лишь житель этих мест. В самых дальних городах и селах рождаются люди, носящие в сердце частичку Лисичкино, и всегда рано или поздно Великая Сила выносит «своих» к бурной реке, притягивает к холму, открывает их глазам Лисицу. А дальше дело только за мечтой. Хозяйка холма никогда не ошибается; перекинется парой взглядов с Душой: подарит именно то, о чем действительно грезит человек.

Ох, как бы Женька хотела встретить эту лису! Уж она-то не сомневается в стопроцентности своего желания. Ничего другого ей не надо. Никогда-никогда! Ничего-ничего больше! Правда!

Не попрошу!

Только пусть…

По утрам, занимаясь на лошадях Андрея, она нет-нет и вскинет глаза ввысь: не мелькает ли рыжее среди дальних ветвей? И порой почти видит бусинки умных глаз среди маскировки пожелтевших листьев. Хорошо, не то чтобы физически видит. Но чувствует, что лиса где-то рядом, неслышно скользит вдоль Женькиных нехитрых маршрутов.

Женька – чувствует. Понимаете?

Или верит.

Разве вера – не чувство?

Пересказала легенду о Призрачной Лисице Андрею.

За последний месяц смешливый любитель лошадей превратился для Женьки в настоящего товарища и наставника.

Он стал учителем во всем, что касалось осторожной беседы с красивейшими из животных, величественными лошадьми. Лишь уважительный разговор на равных создает ошеломительное взаимопонимание между всадником и его четвероногим другом, так объяснял притихшей Жене Андрей. Едва заметно он дотрагивался до шеи своей Фортуны, та доверчиво опускалась на колени, заваливалась на бок: не лошадь – пузатый простодушный щенок. Чешите живот! Или же другое: соглашаясь с уважительным давлением коленей наездника, белоснежная кобыла Андрея взмывала в небо в непостижимом каприоле. От восторга Женька замирала, не завершив вдоха: эти двое отрицали тяготение планеты.

В остальном Андрей успешно исполнял роль Жениного наперсника: сочувственно выслушивал рассказы про папу, уплывающего от родных в тоскливую закрытую даль; в голос хохотал над детскими «приколами» – никого раньше так не смешили Женины спотыкающиеся пересказы анекдотов; серьезно советовался про инфраструктуру будущего отеля (попутно объяснил и значение слова «инфраструктура»).

Когда Женька первый раз увидела Андрея, он разучивал с Фортуной «испанский шаг». В тот день, исследуя поселок, она случайно забрела на поляну, где происходило чудесное: огромная белая лошадь, будто дрессированный пудель, послушно вытягивала в воздух то одну, то другую ногу, подчиняясь неуловимым для глаза приказам всадника. Женька была покорена, моментально и бесповоротно. Подойти ближе она, конечно, не решилась – любовалась из-за деревьев, боялась пошевелиться. Всю следующую неделю Женька прибегала смотреть удивительные тренировки. Андрей наверняка почти сразу заметил, что у них с Фортуной появилась тайная поклонница, но виду долгое время не подавал. Возможно, его развлекало безоговорочное восхищение юной зрительницы.

А однажды он просто взял и обернулся к кустам, в которых пряталась Женька: вылезай уже, давай знакомиться! Женька впервые в жизни погладила лошадь. Фортуна дохнула теплом в ее шею.

Жене было интересно с Андреем.

Но…

Без исключения все часы их общения она, не задумываясь, променяла бы на минуту внятного разговора с папой.

Когда вчера мама ни за что ни про что обидела Андрея, Женя готова была ее…

Что?

Ну что?

Да ничего. Просто ей было очень-очень обидно за своего друга. До слез. Очень злых слез.

Выслушав сказку про Призрачную Лисицу, Андрей фыркнул что-то вроде: «извечный наш инфантилизм ожидания чуда», но, заметив разочарование в Женькиных глазах, тут же спохватился:

– Да всякое, Женек, бывает! Физики тут как-то еще покруче штуку доказали. Электроны меняют направление под действием присутствия наблюдателя! Вдумайся только! А лисица – ну что ж… Не думаю, правда, что я эту рыжую животину увижу когда-нибудь! Я как-то сам привык. Вот.

В общем, Женя поняла, что в волшебную Хозяйку холма Андрей не верит.

Дождавшись очередного визита Виктора Николаевича, попыталась выведать у него, возможно ли, что она (просто девочка Женя, недавно поселившаяся в поселке) вот-вот встретит Ту Самую Лису?

Виктор Николаевич смутился. Неловко почесал затылок. Тщательно проверил, все ли пуговицы пиджака застегнуты надлежащим образом. С надеждой повертел головой, будто пытаясь мысленно уговорить окружающий мир стать более надежным.

– Малыш, я не совсем понимаю, о чем ты.

– Ну, Виктор Николаевич! Призрачная Лисица! Которая является только-только жителям наших мест. Вы же сами рассказывали. Она мечты исполняет! Настоящие! Вы же тоже ее видели? Да?

– Ну что ты, девочка. Ничего подобного я не говорил. Зачем ты придумываешь? Давай лучше я тебя научу корзины плести. Я даже ивовые ветки захватил. Они в сентябре лучше всего для этого дела подходят. Тебе понравится. Изумительной красоты вещи получаются. Наташенька, милая, поможете разложить? Нам побольше места надо. Там пять стопок.

Подошла бабушка. Ласково обняла Женьку за плечи. Прошептала на ухо:

– Конечно, он Ее видел, родная. Просто забыл немного. Но обязательно вспомнит. И ты увидишь когда-нибудь. Обязательно увидишь, ты своя тут.

– А ты, бабушка? Видела Лисицу?

– Да, конечно. Когда-то очень давно. Я тогда была не старше тебя, Женечка. Потом уже – нет. Ну да ладно, что мы о прошлом-то? Виктор, какие прекрасные ветви вы насобирали, друг мой! Можно я с вами тут поплету? Ноги отдохнут – сердце порадуется…

Виктор Николаевич – давний бабушкин приятель. Бабушка рассказывала. Они росли здесь вместе, носились в догонялки по лисичкинским лугам, на спор опускали ноги в ледяную воду реки, кто дольше выдержит, прятались друг от друга в буреломе оврага. А потом выросли и потерялись. Но уже совсем не в овраге, просто жизнь закрутила. В подробности бабушка не вдается, но ощутимо расстраивается, приближаясь к этой части воспоминаний. Женька понимающе молчит – взрослая уже, чтобы хороших людей дотошными допросами расстраивать.

Но наблюдать за стариками забавно. В дни, когда Виктор Николаевич чувствует себя нормально, они с бабушкой часами хихикают и шушукаются на кухне, напоминая Женьке расшалившихся одноклассников из ее школьного прошлого.

Кокетство – вот какое слово приходит Женьке на ум, когда она слушает их болтовню. Женька отбрасывает легкомысленное словечко за ненадобностью. Какое кокетство в таком возрасте?

Глупость какая!

И все же. Все же.

Приходя в гости, Виктор Николаевич обязательно захватывает с собой пачку сложных кроссвордов, а потом добродушно подсмеивается над «милой Наташей», которая «о простейших вещах» не догадывается. Странно, что бабушка, которая всегда, сколько Женя помнит, гордилась своими энциклопедическими знаниями обо всем на свете, во время этих кроссвордных баталий внезапно глупеет, забывает очевидные факты и бурно радуется, когда верный ответ выдает ее состарившийся друг детства.

Но еще более странно то, что, оказывается, Виктор Николаевич совсем не помнит своей детской дружбы с бабушкой, думает, что впервые познакомился с соседкой буквально несколько недель назад; а бабушка почему-то не пытается его в этом разубедить.

Когда Женька захотела выяснить, почему нельзя освежить память Виктора Николаевича, бабушка лишилась интонаций, серым голосом затараторила непонятные слова: деменция, альцгеймер, катализатор негативных застреваний, а потом оборвала себя на полуслове и торопливо ушла в дальнюю комнату.

Каждый день, приходя к ним в гости, Виктор Николаевич вслух витиевато благодарит судьбу, что она познакомила его с такой милой женщиной и ее чудесной семьей. Женьке же остается без лишних расспросов только радоваться за вдруг помолодевшую бабушку. А еще – за папу, с которым старик частенько играет в шахматы.

Провозглашается борьба равных гроссмейстеров (словечко Виктора Николаевича), никаких поддавков. Сидя за шахматной доской напротив папы, его противник почти перед каждым своим ходом кряхтит, хмурится, ворчит что-то шутливо-возмущенное. Женька не сомневается, что в эти секунды папа счастлив: торопливо вдыхает свежий воздух сквозь форточку, распахнувшуюся в мир здоровых людей.

В той жизни, до инсульта, вызванного Женькиным криком, папа играл в шахматы регулярно, даже, помнится, ездил на какие-то соревнования. Почти никогда не проигрывал. Вряд ли он сейчас играет так же хорошо. Порой Женька подозревает, что плохая память не мешает хитрому Виктору Николаевичу слегка лукавить про сложность их регулярных интеллектуальных поединков.

Вечерами, провожая Виктора Николаевича, бабушка на пороге едва слышно шепчет ему: спасибо.

Но обычно дома все плохо. Безрадостно.

Без радости.

Радость не выдерживает конкуренции со льдом, окончательно сковавшим мамин взгляд. Мама стремительно скользит по дому и двору, подчиняясь некоему ритму, исключающему дочь, мужа и свекровь из зоны ее внимания.

Без остановки разгребая хозяйство, мама смотрит сквозь Женьку. Не может простить ей папину болезнь? Да Женька и сама не может.

Впрочем, вчерашнее утро было ярким исключением: упав с лошади, Женька удара не почувствовала – потрясла ее не встряска соприкосновения с землею, а вызванный этим мамин неподдельный страх.

Так испугаться за дочку?

Хоть каждый день падай.

Потом мама начала кричать на ни в чем не повинного Андрея – и все волшебство рассеялось…

Рядом с мамой папа превращается в капризного истеричного ребенка, обиженно визжит что-то малопонятное, когда мама не угадывает его желаний. Раньше Женя никогда не видела у него такого выражения лица: злость вперемежку с испугом. Бабушка объясняет, что подобная папина раздражительность – это ожидаемая постинсультная стадия, которую члены семьи должны принять и пережить.

Мама новое поведение мужа никак не комментирует.

Похоже, маме все равно.

Когда становится совсем тошно, Женька подробно рассказывает о родителях Андрею и Антону. Так из прыщей выдавливают гной – смешивая боль с удовлетворением.

Андрей все понимает и сочувствует, но редко комментирует Женькины исповеди. Старается поскорее переключить ее внимание на мир вокруг. Дурашливые белые морды лошадей – беспроигрышный в этих случаях объект.

Антон, скорее всего, вообще ничего не понимает, но, внимательно выслушав Женины торопливые монологи, каждый раз серьезным голосом дает ей какой-нибудь замысловатый совет. Советы редко связаны с тем, о чем Женя говорит. Важно нахмурившись, Антон басовито выдает очередную житейскую мудрость, его огромная башка набита пословицами по самую крышечку. И не беда, что при этом Антон нещадно картавит, глаза его гордо сверкают; он – оратор:

– Делай добро и жди добра! Браниться бранись, да не дерись. Мир не без добрых людей!

Порой выходит смешно. Как-то, наслушавшись Женькиных жалоб на мамино невнимание, Антон выдал, ничуть не смущаясь:

– Добрый друг лучше ста родственников.

Женька от неожиданности расхохоталась:

– Антошка, ты сам-то понял, что сказал?

– В большом горе и маленькая радость велика.

А вот над этим можно было бы и задуматься…

Женя любит проводить время с Викиным сыном, она уже давно не обращает внимания на несоответствие его роста уму. Такой вот в Лисичкино появился у нее маленький огромный младший братик. Даже у собак дети бывают разных пород: многокилограммовые щенки какого-нибудь гигантского сенбернара – все равно несмышленыши. Так и у людей встречаются «антоны», детишки, помещенные во взрослые тела. Женька привязалась к простодушному Антону, а уж его преданность Женьке вообще не имеет границ. Вика сказала Жене, что до этой осени ее сын еще никого никогда так не любил.

Вчера, ведя Женьку из магазина домой, мама спросила только:

– Ты же не перестанешь с ними общаться, что бы я сейчас ни сказала?

Женька помотала головой.

Больше мама не произнесла ни слова до самого дома.

Каждый день после обеда Женька подсматривает за соседями. В заборе, разделяющем их участки, давно обнаружена годная для наблюдений дыра. Хозяйки собак боготворят режим: в четырнадцать ноль-ноль «принцесса» Наташа всегда выводит подопечных на тренировку. И это время Женька ценит почти так же, как утренние, «лошадиные», часы с Андреем.

Сегодня Наташа занимается только с одной собакой, лохматой серой борзой. Они настойчиво разучивают сложную последовательность движений, напоминающую медленный парный танец. Голос Наташи тихий, интонации уважительные: не с тявкающей болонкой общается, с герцогиней минимум. Имя у борзой подобающее, Жозефина. Собака ни капли не интересуется угощением, спрятанным в Наташиной поясной сумке, работает за идею. Благосклонно принимает похвалу: изящный наклон головы, едва заметный взмах хвостом. Женька жадно запоминает Наташины жесты. Незначительные на первый взгляд движения рук девушки побуждают Жозефину то замереть с поднятой лапой, то склониться в поклоне, то стремительно подняться на задние лапы.

Волшебство.

Лишь бы во двор не вышла Анна! Симпатия, которую при первой встрече Женька почувствовала к суровой великанше, давно исчезла, уступив место непониманию и, пожалуй, страху. Даже на расстоянии, спрятавшись в кустах по другую сторону забора, Женька при появлении Анны обычно сжимается в тревожный клубок – так резко и зло звучит голос этой женщины. Брови Анны всегда сурово сведены, она никогда не улыбается, не дурачится с псинами. Исключение Анна делает только для своего питбуля, пятнистой Джерси. Три дня назад Женька видела, как они играли в догонялки: похожий на крупного поросенка пес с разбега неуклюже напрыгивал на ухмыляющуюся хозяйку.

Собаки слушаются Анну беспрекословно. Как и Наташа.

Понятное дело, боятся.

Чего Женька не могла понять, почему они все при этом еще любят ее.

И эти поцелуи.

Не успевая вовремя отвернуться, Женька часто успевает заметить, как уверенно, по-хозяйски, Анна сгребает в охапку свою хрупкую безропотную подругу. Припечатывается твердыми губами к нежному приоткрытому рту.

Всегда первой начинает Анна.

Не смотреть.

Наверное, мама убила бы Женьку, узнай она про такой «досуг» дочери. Хотя кому она врет? Мама давно уже ни за что ее не ругает. Лишняя трата эмоций.

– Ты Женя, да? Привет!

Паралич от неожиданности.

Женькин пункт наблюдения безнадежно рассекречен. В дыру просовывается длинный любопытный нос Жозефины; борзая торопливо втягивает в себя запах нового человека. Через мгновение на месте собачьей морды – Наташино улыбающееся лицо.

– Мы на самом деле давно знаем, что у нас тайный поклонник появился! Хватит уж прятаться. Иди к нам! Поможешь Жози дрессировать, пока Анечка не пришла. Хочешь?

Хочет ли Женька?

Ну что здесь ответить?

Глава 13. …Анной

Девчонку Анна прогоняет не сразу. Какое-то время с порога наблюдает, как Наташа обучает мелкую азам дрессировки. Похоже, ее Принцесса еще столь наивна, что любит возиться с детьми.

Пока никто не видит.

Позволим себе. Просто смотреть…

…Нежность.

Анна с любовью разглядывает подругу. От общения с ребенком Наташино лицо расплавилось, смягчилось, в глазах пляшут озорные чертики – девушка упоенно подшучивает над соседкой. И вдруг подхватывает девочку за талию, отрывает от земли, кружит вокруг себя. Восторженный визг – и вот уже обе повалились на землю. «Отдышиваются», отбиваясь от взволнованной собаки.

Так вот какой она может быть, ее робкая Наташа?

Чертов мир.

Чего еще не хватает любимой девочке?

И почему так испугалась ты, о бесстрашная Анна?

Ты так давно не видела детей. Малолюдное Лисичкино надежно обеспечивает душевную безопасность. Вернее, обеспечивало. До приезда этой семейки. Теперь же – вот. Терпи, любуйся.

Впрочем, в навязчивой девчонке все же есть толк. Ни капли не боится строгую Жозефину. Быстро сориентировалась, что с борзой закреплять успех надо не лакомством, а льстивыми восторгами. Лишнего не болтает, Наташкины просьбы по ходу занятия исполняет четко, старательно. А главное, никаких сю-сю-сю. Анна совершенно не переваривает, когда во время тренировок с собаками начинают ворковать умилительными голосами. Напрочь сбивая при этом псов с идеи работы.

Мелкая многому могла бы научиться у них.

Да и не такая уж она и маленькая. Подросток скорее, чем ребенок. Лет одиннадцать-двенадцать, да?

Принцесса была бы доволь…

В эту секунду чужая девочка закидывает голову назад и смеется над какой-то шуткой Наташи.

Звонко, заливисто, безудержно.

Он разрывает сердце Анны – смех.

Смех хрупкого детеныша, наивно уверенного, что с ним никогда не произойдет никакой беды.

Идиотка малолетняя.

Смертная малолетняя идиотка.

– Уверена, твой участок находится ЗА забором! Будь добра, не лезь к нашим собакам. Я не готова огребать истерики твоей мамаши!

– Аня, да ты что? Это я Женю позвала! Зачем ты ее пугаешь? Она мне очень сегодня помогает.

– Наташа, не тупи! Не хватало нам еще обвинений в несоблюдении техники безопасности! Какие дети в питомнике? О чем ты? Давно говна на форуме не хлебала? Я вот – по горло!

Наташа быстро уходит в дом. Анна успевает заметить, как внезапно заострились ее скулы. Психует. Ясное дело.

Девчонка же сбежала к себе еще при первом звуке Анниного голоса.

Жозефина смотрит на хозяйку.

– Место.

…Сколько ей было лет тогда? На дискотеке в баре ЗЕД? Четырнадцать, наверное. Может, меньше. Разноцветные огни сливались с запахами тел. Музыка выколачивала мысли. Высвобождала инстинкт. Анна впервые оказалась в таком насыщенном месте. За возможность спасибо Дане, студенту-первокурснику с десятого этажа. Его приличные очки и вечный словарь под мышкой – надежное алиби для побега профессорской дочки во взрослую жизнь. Аннины родители обожали инфантильного и застенчивого соседа-книгочея. Хорошее будущее для их грубоватой дочки-пацанки.

Стараясь не задохнуться, Анна покачивалась в такт толпе. И да, она бесконечно наслаждалась терпким ароматом разгоряченной людской плоти.

Даня протянул кружку пива. Она отхлебнула.

Грубо сколоченная сцена ЗЕД неуклюже возвышалась над танцующими. Шест был заляпан и почему-то испачкан снизу зеленой краской. Высокая женщина в наброшенной на голое тело черной рубашке вдруг прижалась к шесту лобком, змеиным движением изогнулась назад, отбросила влажные волосы. Ненужная рубашка соскользнула на доски.

Стриптизерша подмигнула окостеневшей Анне.

И развела ноги.

Воспитанный Даня нервно хрюкнул, беспомощно обернулся к юной подруге.

– Анют, прости! Тебе, наверное, тут совсем не интересно. Я не знал. Должен был быть концерт…

Анна смотрела на женщину. Та вспотела: бисер влаги собрался в выемке ее шеи.

А между бедер?

Давило солнечное сплетение – Анна не вдыхала слишком долго. Танцовщица медленно провела по соскам кончиком указательного пальца. Тягостная боль прорезала низ Аниного живота. Обосновалась там надолго, по-хозяйски.

Они ушли с дискотеки. До самого дома бедный Даня не услышал ответа ни на один свой сбивчивый вопрос.

От следующего свидания Анна отказалась.

Она взрослела. Играла с парнями в футбол и баскетбол, избегала общества одноклассниц. Ночами касалась живота, вспоминая выемки и тени тела женщины у шеста. Пыталась умиротворить ноющую сладкую боль.

Как-то приловчилась жить, не истязая себя вопросами.

Но и пряталась, конечно. То ли ото всех, то ли – от себя.

А потом, в конце десятого класса, к ним привели новенькую.

Сашеньку Кирову.

Именно Сашеньку – никто и не думал обращаться к девочке без уменьшительно-ласкательного суффикса. Видимо, не только Анне хотелось приласкать белокурого ангела. Сашенька улыбалась доверчиво, неизменно пробуждая доверие в ответ. Нежный румянец часто вспыхивал на щеках Кировой, окрашивал ее лицо в непередаваемо-прекрасный оттенок Анниного счастья.

Новенькой плохо давалась геометрия. Выпускные экзамены приближались, и Анна не смогла удержаться, вызвалась помочь однокласснице. После уроков девушки оставались в классе; зашторивали окна, дисциплинированно пряча от себя теплый апрель; зубрили формулы. В рюкзаке Сашеньки всегда было припасено спелое яблоко. Они съедали его на двоих: по очереди откусывали сладко-кислую мякоть.

Сок блестел на Сашенькиных губах. Она застенчиво смотрела на Анну, готовая в любую секунду улыбнуться подруге.

Господи, на что ты тогда надеялась, тупая идиотка? Скажи, на что?

Когда Анна поцеловала Сашеньку, та откинулась назад с таким омерзением на хорошеньком лице, что…

Неважно.

Анна что-то еще лепетала про любовь, про счастье просто быть рядом, потом извинялась, потом плакала. Просила лишь дружбы.

Потом просила забыть.

На следующее утро Кирова всем в классе рассказала, что Анна лесбиянка. В красках описала, как эта извращенка домогалась ее, как стонала, хрюкала, как хватала ее своими грязными ручищами.

Анну вызвали к директору. В кабинете уже сидели ее оторопевшие родители. Мама комкала салфетку, папа смотрел в пол.

Анну отвели к психологу. С третьего сеанса она сбежала: слишком уж смаковал детали лысый пыхтящий мужик за столом напротив.

На Анну накричали. Дома. Ей показали валерьянку на маминой тумбочке, рассказали о подскочившем давлении отца.

Скажите, что она могла ответить?

Ну а в школе. Там просто был ад. И Сашенька Кирова.

Кстати, школу Анна так и не закончила: не доучилась три недели. Администрация охотно закрыла глаза на такой пустяк – отдали диплом, не скрывая облегчения.

Однажды в июне, прослушав весь вечер молчание родителей, Анна лихорадочно натянула на себя давно заброшенное обтягивающее платье, густо намазала кирпичным губы и – боясь передумать – побежала на десятый этаж. За три года Даня вполне возмужал, но, открыв соседке дверь, привычно смутился, занервничал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.