Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Поймать звезду

Глава 1. Из виллис в Жизели

– Ритка! Ты в школу ходить собираешься – ну хотя бы изредка! – угрожающе нависая над девчонкой процедила Зоя Павловна.

– Когда, Зой-Пална? – невозмутимо продолжая краситься осведомилась Ритка. – Чего вы, издеваетесь, когда мне в школу? Жизели У меня утренняя репетиция, потом дневная, потом спектакль! Когда мне экзерсисы у станка делать? Вы еще велите в общеобразовательную ходить – домашнее задание по математике выполнять! – и Ритка визгливо засмеялась, явно предлагая присоединиться к веселью.

– Могилева, например, ходит, – кивая на Настю, сказала Зоя Павловна и уточнила, – В общеобразовательную.

Настя смущенно потупилась – но похвала-то заслуженная! Большинство балетных, начиная выступать, и в нормальную школу не успевали, а уж на общеобразовательную забивали полностью. Но только не Настя! Всего два месяца назад честно заходила! На литературу! Чего там, правда, читали, она не помнила – вечерняя репетиция закончилась около часу ночи, так что она уснула, положив голову на парту, а проснулась от завораживающего запаха горелых котлет из школьной столовой! Хорошо, что снова надо было на репетицию бежать – а то б точно не выдержала, сожрала. Хотя бы половинку. А кто знает, может, и целую котлету!

Ритка прекратила накладывать румяна и смачно откусила от бутерброда с колбасой. Нервно морщась, Настя отвернулась – вот зараза! Ну почему Ритка может хомячить, что угодно – все в танец уйдет, а она, Настя, работает не меньше, а кажется, даже от яблок толстеет! И ведь специально на глазах жрет – издевается!

Словно подтверждая догадку, Ритка поглядела на Настю через зеркало – и выразительно куснула снова.

– Математика никому не нужна, все равно после «раз-два-три» приходится счет заново начинать, – согласилась Зоя Павловна, – Но я вчера видела как ты плие¹* делала – ни к черту! На прыжке коленку плохо спрямляешь, ручки в локотках не выворачиваешь – не держишь тело! – глядя на Ритку в упор, рявкнула хореограф. – Почему Могилева является на уроки – пусть не каждый раз, пусть изредка, но находит же возможность у станка поработать! – а ты нет? Звезду поймала, девочка?

– А это потому, что Могилева главных партий не репетирует, вот у нее времени и побольше! – со свойственным ей невозмутимым нахальством объявила Ритка.

Настя немедленно захотелось запустить коробку с гримом ей в голову.

– Говоришь, главных партий не репетирует? – прицельно сощурилась хореограф – похоже, ее достали всерьез. Было за Зоей Павловной такое свойство – то все ничего, но если разозлить… не, лучше сразу к осветителям прятаться, авось не найдет! – Вот сегодня и начнет! Могилева! – от крика Зои Павловны баночки на гримировальном столике задрожали, – Жизель²* сегодня танцуешь ты! – и сдернув костюм с вешалки, она швырнула его Насте.

– Но… – выпутываясь из накрывшей ее пачки, пробормотала Настя, – Сегодня же прогон! С худсоветом!

– Совершенно верно! – злорадно косясь на Ритку, отчеканила Зоя Павловна.

– Но… Кто танцует на прогоне, тот и на премьере… – задыхающимся шепотом пролепетала Настя.

– Вот именно! – энергично припечатала Зоя Павловна.

– Но главный балетмейстер сказал… – Ритка наконец перестала краситься и уставилась на Зою Павловну растерянно – похоже, до нее дошло, как она нарвалась. Только поздно.

– Уверена, Александр Арнольдович меня поддержит! – сообщила Зоя Павловна, решительно поворачиваясь на каблуках. Никто не сомневался, что поддержит – когда на Зою Павловну накатывало, с ней даже директор спорить не решался, а уж родной муж… Дверь за хореографом захлопнулась.

– Ты! – ненавидяще выдохнула Ритка, всем корпусом поворачиваясь к Насте.

Дверь снова распахнулась – с тем же грохотом, что и захлопнулась:

– Могилева! За сценой переоденешься! Пока эта змея тебя не сожрала! – скомандовала из коридора Зоя Павловна.

Прижимая к себе костюм, Настя ринулась вон из гримерки. Она бежала по коридору, звонко стуча в линолеум босыми пятками и в ушах у нее в такт барабанной дробью гремело: шанс, шанс, шанс! Твой шанс! Премьера «Жизели» ее, Настина! Этого у нее уже никто не отнимет!

За сценой Кумарчик, уже одетый в костюм графа Альбера, окинул Настю пренебрежительным взглядом:

– Что еще за новости?

– Зое вожжа под хвост попала, – сквозь зажатые между зубами булавки прошамкала подоспевшая костюмерша, – Ритка на занятия не ходит, вот она и взбеленилась!

– Мне все равно, кого тягать! – издевательски процедил Кумарчик.

Все говорили, что Кумаров – отличный партнер. Что у него прыжок, пластика, что он лучший из молодых, с ним в поддержке надежно, как на полу! Слишком много говорили – звезду Кумарчик поймал давно и прочно, еще с тех пор как на выпускных спектаклях первые партии получал!

– Неправильно себя в поддержку подашь – уроню! – наклоняясь к Настиному уху, прошептал Кумарчик.

Спасибо. Подбодрил. Уронить – не уронит, сам побоится на прогоне перед худсоветом опозорится, но пугнет так, что мало не покажется! Наш звездный мальчик и раньше был ба-альшая кака, а после того как на конкурсе Сержа Лифаря третье место занял, вообще хоть вешайся! Только не ему на шею!

– Тебе все равно, а мне теперь мучайся! – пробубнила костюмерша, и кинув на Настю неодобрительный взгляд, с треском распорола корсаж костюма и принялась его наскоро переметывать.

Настя чуть не заплакала – она же не виновата, что у нее грудь больше, чем у Ритки! А тут еще сама Ритка, легка на помине, приперлась – в Настином костюме Мирты, повелительницы виллис!

– Парни, носки не одолжите – подложить! – демонстративно оттягивая обвисающий на груди корсаж, на всю сцену осведомилась Ритка, – А то я из платья этой коровы во все дырки вываливаюсь!

– Как же я ненавижу наш театр! – с чувством сказала Настя.

– У тебя всегда есть выбор – иди танцуй в ресторан! – хладнокровно сказала костюмерша, снуя с иголкой вокруг – кончик иглы то и дело больно колол кожу. – Дура! – закрепляя нитку, неожиданно доброжелательно прошептала она, – Тебе-то чего ненавидеть… Вот им! – и едва заметным движением подбородка указала на торчащих у левой кулисы пенсионерок. Обе старухи точно почувствовали, что о них говорят – метнули на девчонку недобрые взгляды и дружно повернулись спинами, взметнув длинные полупрозрачные юбки виллис из кордебалета – массовки танцующих призраков. – Им по тридцать пять, – придвигаясь поближе к Насте прошептала костюмерша, – Сама понимаешь, в балетном деле это уже пенсия. Мало кто может как наша Анечка Дорош – в сорок два в Париже классику танцевать! А ведь они никогда, даже на школьных выпускных не получали главные партии… – шепот костюмерши щекотал Насте ухо, – Всю жизнь – четвертый лебедь в пятом ряду!

– Спасибо, – торопливо отводя глаза от старушек, пробормотала Настя. Она была и впрямь благодарна! Она сделает все, что нужно и даже больше… Она сделает что угодно! Но она никогда не станет… как эти! И она снова с испуганной брезгливостью покосилась на бабулек.

– Ритка! Тьфу, Настя! – как всегда встрепанная и хлопотливая мимо пронеслась кудрявая Милочка – театральный помреж, – Давай в кулису! Начинаем!

– К концу первого акта я под тебя второе платье переделаю, – костюмерша ободряюще улыбнулась девчонке, – Хорошего на премьере желать нельзя – так что ногу тебе сломать… и пожалуй, башку проломить!

В зале погас свет – и тихо запели скрипки. Суровые мужчины и женщины в первом ряду – худсовет театра – перестали шушукаться и выжидательно уставились на сцену.

– Могилева, па-ашла! – тихо скомандовала Милочка, в своей режиссерской будке щелкая тумблерами экранов, на которые натыканные вокруг видеокамеры передают все, что делается на сцене и за кулисами.

Настя вскинула руки – и скользнула на сцену, изо всех сил стараясь выкинуть из головы белую от бессильной ненависти Риткину физиономию.

Тяжело дыша, Настя снова стояла в кулисе, обеими руками ловя под перешитым корсажем безумно колотящееся сердце. Позади было все: и любовь, и ревность, и предательство, короче, весь первый акт, и оскорбленная Жизель только что сошла с ума и пала мертвой!

– Хорошо! – с удивлением, словно и не ожидала от Насти такого, сказала поджидающая ее в кулисе Зоя Павловна. – Даже совсем хорошо! И Кумарчик тебя хвалит!

А вот это и впрямь удивительно!

– Ну, во всяком случае не сильно много гадостей говорит, – честно уточнила хореограф, – Надо подумать… – и она пошла прочь, бормоча что-то себе под нос, – Что встала! На второй акт одевайся! – обернувшись через плечо гаркнула Зоя Павловна.

Из скрытого позади кулис «кармана» сцены выскочила костюмерша.

– Над чем она думать собралась? – шепотом спросила Настя, расправляя белые полупрозрачные складки костюма призрака.

Костюмерша помолчала – и наконец неохотно пробормотала:

– Помнишь, Леночке Матвейчук, приме нашей, позавчера на спектакле плохо стало? Так вот, никакое это не отравление. Ну что не понятно? – прикрикнула она, увидев Настин недоуменный взгляд, – Малыша она ждет! Сама знаешь, что из этого следует… – и подхватив свою коробку с шитьем, она торопливо направилась прочь, оставив в кулисе застывшую в ошеломлении девочку.

За спиной раздалось шипение – точно там бесновался лопнувший садовый шланг. Настя резко обернулась. В скользящем вдоль пола слабом луче «подсвечивающей пушки» стояла Ритка в костюме повелительницы виллис. Вся в белом, с безумным, яростным лицом – и впрямь похожая на призрака! И Настя поняла, что соперница все слышала! И они обе знают, что именно следует из нежданной жизненной радости примы! Ритка снова зашипела, обнажив мелкие острые зубки, протянула руку – и медленно пошла к Насте, ступая по смутному световому лучу. Настя невольно попятилась назад…

– Могилева, готова? – налетело, закружило, завертело – и оказалось перебегающей из кулисы в кулису помрежем. Милочка окинула Настю быстрым взглядом – одобрительно кивнула и деловито поинтересовалась, – Из-за креста выйдешь или все-таки из могилы поднимешься?

Настя замешкалась – в сцене появления Жизели из могилы обычно предпочитали просто выходить из-за креста. Ну как это – из могилы!? Страшно же, и неприятно, и примета плохая… Но Ритка, проклятая Ритка с первой же репетиции заставила механиков смазать «могильный» подъемник на краю сцены – и таки поднималась! А Настя не может показать себя хоть в чем-то хуже соперницы! И… Настя снова бросила быстрый взгляд на Ритку – бледная, полупрозрачная рука, медленно поднимающаяся из глубин, выглядит так красиво. Зал сразу твой!

– Из могилы! – твердо объявила Настя. Ритка презрительно скривилась.

– Ну давай, – без большого энтузиазма откликнулась помреж, кивая на ведущую под сцену лестницу, – Подол подбери, измажешь! – крикнула она вслед.

Совет оказался вовремя – на перилах хлипкой металлической лестницы четко виднелись подозрительные темные пятна. Настя зажала подол чуть не подмышками, аккуратно, боком пробираясь мимо громоздкого механизма поворотного круга под сценой. Над головой отчетливо слышались шарканье и прыжки – Альбер-Кумарчик уже шастал по ночному кладбищу.

– Пора являться! – чтобы подбодрить себя громко вслух сказала Настя.

– Давай, Ритуся! Я тут все заново смазал! – громко ответил кто-то… и, кажется, прямо из расступившихся недр механизма вынырнул механик в спецовке, вытирая ветошью черные от масла руки.

Настя испуганно пискнула от неожиданности – и шарахнулась назад. Отпущенный подол хлестнул по железу – белая ткань украсилась черной, противно пахнущей полосой.

– Э, ты не Ритка! А она где? – удивился механик.

– Какое тебе дело? – чуть не плача, процедила Настя – костюмерша добрая-добрая, а за такое со свету сживет! – Запускай давай! – и запрыгнула на отполированную ногами платформу подъемника.

– Так Ритка ж должна… – неловко, как медведь, топчась на одном месте, бормотал механик.

Сквозь доски над головой приглушенно звучали знакомые аккорды – призраки мертвых девушек уже окружили могилу Жизели…

– Запускай! – яростно топая ногой, прошипела девчонка – железная платформа у нее под ногами задрожала.

– Ритка… – бессмысленно елозя руками вокруг большой красной кнопки на пульте продолжал бубнить механик.

Если она сейчас не появиться, Зоя Павловна ее обратно с партии снимет! Настя спрыгнула с подъемника, метнулась к пульту – и до отказа вдавила кнопку.

– Чего делаешь! – завопил механик, но Настя его не слушала.

Подъемник заскрежетал, судорожно дернулся… В последнюю секунду Настя успела вновь заскочить на медленно всплывающую вверх платформу.

Подъемник мелко трясло, так что Насте пришлось ухватиться за скользкий стальной трос. Девочка набрала полную грудь воздуха – выдохнула. Надо сосредоточится… Узкая металлическая платформа вибрировала все сильнее – Настя напружинила ноги. Горячий свет софитов, сияющий над бутафорским кладбищем, окатил ее с головы до ног. Сосредоточиться! Волна музыки хлынула навстречу, накрыла нежным, ласковым потоком… Вот сейчас, сейчас! Настя вскинула руку над головой – кончики ее бледных пальцев появляются из могилы, вот видна вся кисть – сейчас возникнет она сама, тоненькая, полупрозрачная…

С перекрывающим оркестр жутким «банг!» трос подъемника лопнул. С пронзительным свистом металлическая струна хлестнула поперек – Настя ощутила как режущий ветер прошелся у самой ее щеки. Жалкой тряпкой взметнулся срезанный ударом подол! Вздымая тучи пыли трос ударился об край люка и стальной змеей скользнул вниз, в провал могилы. Подъемник заскрежетал снова, глуша крики в зале. Настю швырнуло на край люка грудью. Она почувствовала как подъемник накреняется под ней, судорожно заскребла подошвами пуантов по скользкому металлическому полу. Замахала руками, отчаянно пытаясь схватиться за люк – кончики пальцев впились в дерево, могильный крест из папье-маше закачался над головой. Подъемник дернулся еще раз и под ногами очутилась пустота – с жалобным криком Настя полетела вниз, под сцену… в самый последний, невозможный миг взвившись в таком роскошном, длинном гранд-сат, в таком большом прыжке, который никогда не давался ей ни на уроках, ни на спектаклях!

Она приземлилась на глухо грохнувший под ее тяжестью деревянный пол, пошатнулась и не удержавшись, повалилась на колени. В ту же секунду раздалось новое «банг» – второй оборванный трос безумной стальной змеей заметался в воздухе и шарахнул по доскам. Со страшным грохотом сверху обвалилась платформа подъемника!

Последовала короткая пауза – и сквозь открывшуюся дыру с сухим треском папье-маше рухнул бутафорский крест!

Металлическая лестница задребезжала под топотом множества ног. Сквозь плавающую перед глазами муть Настя с трудом различала окруживших ее людей – их встревоженные голоса долетали до нее глухо, как сквозь подушку.

Только одно лицо вдруг надвинулось совсем близко и звенящий от торжества голос костюмерши прокричал:

– А хорошо, что я ей голову проломить пожелала – а то неизвестно, что могло бы статься!

Глава 2. Большой оперный унитаз

– Не понимаю! И не хочу понимать! – раздраженно сказала мама, – Сегодня суббота, тренировки у вас нет – почему вы не можете составить мне компанию?

– У нас… другие дела, – не поднимая глаз от тетради уклончиво ответила Мурка.

– Какие – другие? – железным тоном поинтересовалась мама, – Ответь, будь любезна! Мне давно уже любопытно, куда мои дочери исчезают каждый вечер, а возвращаются иногда чуть не за полночь?

– Ничего подобного! – возмутилась Мурка, – Один раз всего было и мы тебе позвонили! А так мы к десяти всегда дома! – естественно, она не стала уточнять, что часто, торжественно войдя с парадного хода, они тихонько отключают тревожную сигнализацию, как научил их компьютерный гений Вадька, и сматываются через окно. Зато добавила аргумент, обычно сокрушительно действующий на любых родителей, – Учимся же мы хорошо!

В этот раз не подействовало.

– Ты считаешь, оценки в дневнике – единственное, что интересует мать в жизни ее дочерей? – мама гневно поглядела сперва на Мурку, потом на ее сестру-близняшку – Кисоньку.

Кисонька поняла, что разговор перешел в опасную фазу.

– Куда хоть надо идти? – недовольно поинтересовалась она.

Марья Алексеевна замешкалась. Желание продолжить разговор о тайной жизни дочек – а что какая-то тайная жизнь есть, она нюхом чуяла! – боролось с прямо-таки настоятельной необходимость заставить их поехать с ней. Необходимость победила.

– В театр. Оперный, – неохотно ответила она.

Кисонька удивилась – такие напряженные уговоры, чтобы всего лишь позвать их в театр? В принципе, Кисонька всегда любила ощущения маленького нежданного праздника, выбор платья на вечер, макияж, туфельки на каблуках, нарядных людей в фойе, сдержанный гул, шелест бархатного занавеса – и сцену, похожую на волшебную коробочку, внутри которой притаилась сказка. И еще чувство некоторой избранности в сравнении со своими одноклассниками – я вот на балет хожу, а вы, придурки, прикольнее «fire-fire-fire» в своем компе ничего в жизни не видели! Да и Мурка к театру всегда относилась нормально – за исключением моментов с одеванием и макияжем.

Кисонька переглянулась с сестрой и близняшки дружно пожали плечами:

– Спектакли же только вечером! – поглядывая на часы, прокомментировала Кисонька.

– Целый день впереди! Мы еще успеем по своим делам сбегать и с тобой у входа встретимся! – с радостным энтузиазмом заверила Мурка.

– Я вас не на спектакль зову! А в театр! – раздраженно фыркнула мама.

Мурка поперхнулась. Кисонька саркастически приподняла брови:

– Сцену подмести? – осведомилась она, – Или в «Лебедином озере» станцевать?

– Твой бы язык – да в мирных целях! – еще больше разозлилась мама.

Кисонька высунула язык на всю длину и скосила глаза, сосредоточенно разглядывая его кончик и размышляя на тему, какая цель использования ее языка может считаться мирной.

– Я поняла – ты решила его сварить! – наконец с притворным ужасом прошамкала она.

– Так сильно нам не повезет, – пробормотала Мурка и в полный голос требовательно вопросила, – Мам! Скажи наконец нормально, чего ты от нас хочешь?

– Чтоб вы совесть имели!

– Это вообще. А в театре? – не позволила сбить себя с толку Мурка.

– Компания вашего папы устраивает благотворительное мероприятие. – уже успокаиваясь, сообщила Марья Алексеевна, – Что-то вроде «Искусство – детям-сиротам». Опера и балет для детских домов. Приедут американские партнеры…

– И они должны впечатлиться, – ехидно перебила Кисонька, – Потому что детским домам опера и балет на фиг не нужны!

– Деточка, тебе переходный возраст в голову ударил, что ты из родного отца злодея делаешь? – Марья Алексеевна снова начала закипать, – Компьютеры и видики мы им еще в прошлом году дарили! Считаешь, детям станет плохо, если они кроме идиотской стрельбы на экране увидят что-то другое?

Кисонька смутилась.

– Ладно, ты права – мы не правы, – неохотно выдавила она.

– Я, вообще-то, ничего не говорила, – пробормотала Мурка.

– Но остается открытым вопрос – мы тебе зачем? – продолжала Кисонька.

– За тем, что на партнеров действительно надо произвести впечатление! Я не могу одна! Я должна хоть с кем-то посоветоваться – кого из артистов приглашать, какие номера, какие костюмы. А я в балете – не очень! Хожу, конечно, но специалисткой себя считать не могу.

– А мы чего – главные балетоманки страны? – изумилась Мурка.

– Ну все-таки Кисонька… – Марья Алексеевна замялась, – …танцует. Должна хоть как-то ориентироваться!

– Мама! – Кисонька чуть не упала, – Я не танцую! Я делаю ката! С оружием! С нунчаками! – она сунула маме под нос стянутые цепью деревяшки, – С боевым копьем! Теперь еще с булавой! Мне твоих балерин булавой… ориентировать?

Мурка откровенно заржала. Композиция с булавой была новой Кисонькиной фишкой. Впечатление на публику и судейство производила просто неописуемое. Сперва двое парней из их секции рукопашного боя с кряхтением и охами выволакивали на татами здоровенную, почти в Кисонькин рост деревянную булаву с неслабыми такими, хотя тоже деревянными, шипами. Потом выбегала Кисонька – тонкая хрупкая девочка с роскошными рыжими волосами в изумрудном кимоно под цвет глаз. Судьи начинали недоуменно улыбаться, предполагая что-то вроде комического номера. Кисонька бралась за веревочную петлю навершия… и мощным пинком ноги подбрасывала булаву в воздух. А дальше начиналось невообразимое – под собственным весом тяжеленная деревянная чушка выписывала петли и восьмерки над кружащей по татами девчонкой, и непонятно было, кто кого крутит: Кисонька – булаву, булава – Кисоньку. А потом булава с треском врезалась в толстый деревянный щит – и раскалывала его пополам.

И всякие придурки начинали орать, что девчонка не могла такого сделать, и выискивать надпил на обломках щита. Пока придурки были из публики, Кисонька стоически терпела, но когда на последнем чемпионате тоже самое объявил один из судей, сестра просто слетела с нарезки – раскрутила свою булаву заново и показательно раздолбала ею судейский стол. Кисоньку даже хотели дисквалифицировать. Выручил Спящий Дедушка, бессменный патриарх и учитель всех рукопашников, сказав, что дисквалифицировать спортсменку с формулировкой «за тяжкие телесные повреждения, нанесенные судейскому столу» как-то глупо.

– Убери от меня свои деревяшки! – отталкивая Кисонькину руку с нунчаками, фыркнула мама, – Уж с костюмами ты точно можешь посоветовать! А Мурке не мешало бы хоть немного поучиться, как общаться с людьми и вообще вести светский образ жизни – чтоб когда самой придется оформлять всякие мероприятия, над тобой не смеялись!

– Если кому-то вдруг не понравиться, как именно я веду светский образ жизни, я всегда могу дать ему в глаз! – философски объявила Мурка, кивая на гордо висящую на стене золотую медаль чемпионата Европы по рукопашному бою. В отличии от сестры любым, самым красивым ката она предпочитала кумитэ – схватку и желательно в полном контакте с противником.

– В конце концов, почему я должна вас уговаривать! – вскинулась мама, – Я не хочу идти к практически незнакомым людям сама, ясно? Их там целый оперный театр, а я одна!

– Такое впечатление, что они тебя всем оперным бить будут! А мы отбивать, – проворчала Мурка, уже понимая, что при такой постановке вопроса отмазываться дальше и впрямь некрасиво.

– Вот и отлично! – момент, когда ее девчонки сдались, мама уловила сразу же, – Одевайтесь, жду вас в машине! И Мурка… – она перевела мученический взгляд на дочь, – Никаких твоих любимых десантных штанов – все-таки опера!

– Джинсы, – железным голосом отчеканила Мурка, давая понять, что это максимальная уступка, на которую она согласна.

– И блузка! – быстро сказала мама, – Не свитер.

– Бе! – выказала свое отвращение к таким сугубо девчоночьим шмоткам Мурка, но спорить не стала.

– И чего она всякими дурацкими мероприятиями так заморачивается? – глядя на захлопнувшуюся за мамой дверь, пожала плечами Мурка.

– Работа у нее такая, – меланхолично пояснила Кисонька, – У американцев называется «company wife» – жена компании. Когда жена главы компании отвечает за имидж, спонсорство, благотворительность – но зарплату ей не платят.

– Если когда-нибудь сама замуж соберусь, четко предупрежу – его компании я не жена! – буркнула Мурка, – Тем более – на шару!

– Ты ж красится не будешь? – вытаскивая косметичку, спросила Кисонька, – Так позвони пока нашим, скажи, что мы сегодня не придем!

Мурка согласно кивнула и нажала на своей мобилке кнопку быстрого набора, подписанную коротко – Харли. Сокращенно от сложного имени Евлампий Харлампиевич – так звали боевого гуся, полноправного сотрудника, и в то же время символ частного детективного агентства «Белый гусь». Правда, ответить ей должен вовсе не гусь! Просто агентство и было той самой причиной, по которой близняшки приходили поздно по вечерам, а иногда сбегали ночью из дома, причиной, о которой они никак не могли рассказать маме! Даже самой продвинутой и демократичной маме вряд ли понравиться, что прославленное в их городе детективное агентство принадлежит на самом деле не загадочному бородачу с восточным прозвищем Салям, а ее дочкам! В компании с друзьями – шефом агентства и специалистом по кибер-преступности Вадькой, его младшей сестрой Катькой, и Севой, экспертом по финансовым махинациям (с Севой была одна проблема – финансовые махинации он не только раскрывал, но и проворачивал).

Прикрыв глаза, Мурка задумчиво вслушивалась в длинные гудки – вот сейчас, минуя парадный, для клиентов, офис ее звонок доберется до рабочей комнаты агентства, прячущейся за односторонним зеркалом.

– Детективное агентство «Белый гусь» слушает! – откликнулся несколько механический, как в автоответчике, голос.

– Свои, – мрачно буркнула в трубку Мурка.

Послышался щелчок – у телефона в рабочей комнате отключили модулятор голос и Севка весело поинтересовался:

– А раз свои – чего дома не сидите? В смысле, тут, на работе?

– Потому что мы как раз дома. А через пять минут мама утаскивает нас по своим благотворительным делам – в театр оперы и балета!

– Не самое плохое местечко, – также весело согласился Сева – видно, в агентстве спокойно, и особой работы для девчонок в ближайшее время не предвиделось.

– Можно подумать, ты там хоть раз бывал! – все еще мрачно буркнула Мурка – даже если их и не ждет новое расследование, изображать мамину свиту в переговорах с оперными дяденьками и тетеньками не хотелось.

– Да я постоянно там бываю! – искренне удивился ее замечанию Сева.

Даже Кисонька замерла с брасматиком у ресниц. Образ театрала – с программкой, биноклем и, чего уж мелочиться, сразу в смокинге и при бабочке! – восседающего в первых рядах партера, как-то не вязался с их привычным представлением о Севе!

– А на что ты туда в последний раз ходил? – осторожно поинтересовалась Мурка.

В трубке повисло короткое молчание – Сева вспоминал – и наконец торжествующе выпалил:

– На турецкую сантехнику!

– На чтоо-о? – протянула Мурка, одновременно лихорадочно пытаясь сообразить – может, это название какого супер-современного модернистского балета?

– На сантехнику! – нетерпеливо повторил Сева, – Этот твой театр свои помещения под всякие выставки-продажи сдает. Я только никогда не могу понять – зачем они там еще и танцуют? – спросил Сева и не дожидаясь ответа, отключился.

– Где вы купили такой замечательный унитаз? – сама себя спросила Мурка. И сама же себе ответила, – А в опере!

– Если они и сейчас сдали помещение под выставку, у них как раз найдется время оттанцевать по маминым детдомам, – философски заметила Кисонька.

Глава 3. Театр на замке

– Куда?

– В бутафорскую.

– Куда?

– В костюмерную.

– Куда?

– В гардеробную.

Пробегающие мимо окошка люди покорно останавливались. Сперва прижимали корочки пропусков к стеклу – сидящий там дедок в меховой жилетке навыворот дышал на болтающие на веревочке очки, тщательно протирал их тряпочкой, потом цеплял на нос и, похоже, прочитывал в пропуске каждую букву, включая прикрытые синим штампом «М.П.» – «место печати». Потом придирчиво сверял фотографию на пропуске со старательно улыбающейся в окошко физиономией владельца и наконец спрашивал – куда? Бутафор отчитывался, что в бутафорскую, а гардеробщица – что в гардероб. Дедок снимал очки, складывал их дужка к дужке и милостиво кивал – проходи. «Допущенный» оленьим прыжком кидался сквозь вертящийся, как детская карусель, турникет, а со следующим вся процедура начиналась заново.

– Куда?

– В туалет, – буркнула Мурка. На театральной проходной оказалось безумно холодно. Мурка кутала покрасневший нос в воротник куртки и вопросительно косилась на маму. Смысл ее косых взглядов заключался в следующем: на кой быть спонсором благотворительных спектаклей, если так мерзнуть? Но мама молчала – тоже как отмороженная – терпеливо пережидая скопившуюся у окошка очередь.

– В туалет специальные туалетные работники ходят – уборщицы называются, – наставительно сообщил дедок, – У вас есть удостоверение уборщицы?

– А все остальные куда ходят, если в туалет – только уборщицы? – очень серьезно поинтересовалась Кисонька – естественно, упустить такую тему она не могла!

– Замолчали обе! – цыкнула на них мама и мило улыбнулась дедку в окошке, похожему на агрессивного сторожевого филина, – Мы договаривались с вашим директором о встрече, он нас ждет.

Дедок в очередной раз совершил неспешный ритуал протирания очков, придвинул лицо близко-близко к стеклу, чуть не упираясь в него крючковатым костистым носом, и уставился на маму и девчонок немигающими глазами, точно пытался просверлить их взглядом насквозь. Потом сложил очки и монотонно сообщил:

– Пропуск давайте. Есть пропуск – пропускаю, нет пропуска – не пропускаю.

– Но ваш директор сам нас пригласил!

– По пригласительным – не пропускаю, только по пропускам, – также монотонно объявил дедок.

– Так позвоните директору, пусть он вам скажет…

– Директору не звоню – не положено и телефона не имею, – столь же обстоятельно сообщил дедок.

– Мам, сама позвони, – пожала плечами Кисонька и мама схватилась за мобилку как за спасательный круг – только прямоугольный и с экраном.

– Константин Григорьевич? Косинская Марья Алексеевна беспокоит. Мы договаривались о встрече, я стою у вас на проходной, а нас не пускают…

– О-у-у! – вопль директора в трубке можно было сравнить лишь с завыванием оголодавшего волка в чаще, – Там дядя Петя на проходной – ну дед такой в очках? Черт, какая неудача! Марья Алексеевна, милая, если я вас не встречу, он не пропустит, а у меня приехали из продюсерского агентства договариваться о гастролях – и я не могу человека оставить!

– Пришлите секретаря! – голос у мамы стал холодным – как воздух на проходной.

– Да ушла она! – досадливо воскликнул в трубке директор, – С утра еще к костюмерам спустилась…

– И что – заблудилась? – совершенно Кисонькиным тоном поинтересовалась мама.

В трубке воцарилось странное молчание:

– Не исключено, – наконец очень серьезно сказал директор, – Знаете что, дайте телефон дяде Пете…

– Не буду я брать! – шарахаясь вглубь коморки – и как только услышал сквозь стекло! – возопил дядя Петя и вжался в дальнюю стену, точно ему не мобилку протягивали, а гранату с выдернутой чекой, – По пропускам – пропускаю, по телефонам – не пропускаю!

– Ах ты ж черт! – снова повторил директор, – Сейчас что-нибудь придумаем, – и в трубке запикали короткие гудки.

– Ну и что нам теперь делать? – растерянно глядя на дочерей, спросила Марья Алексеевна и зябко обхватила себя обеими руками, – А я еще на вас блузки натянула вместо свитеров!

– А мы тебе об этом великодушно не напоминаем, – с выражением «я добрая и благородная девочка» сообщила Кисонька.

– Ага, рассчитываем, что ты сама вспомнишь – это по твоей вине мы вот-вот простудимся и умрем в страшных муках. И соплях. – шмыгнула носом Мурка, – Мам, ну что ты как маленькая! Что делать? Валить отсюда! А в детдома кукольный театр пригласишь, еще лучше выйдет!

– Не лучше! – раздался за спиной звенящий голос, – Что бы вы не планировали, ни с одним театром в городе у вас не получится лучше, чем с нашим! Потому что они все – отстой! Провинция! Только у нас – уровень! Наш Ваня Васильев сейчас в Большом ведущие мужские партии танцует! С самой Светланой Захаровой!

Мама и девочки обернулись. Придерживая на плече плотно набитую сумку, за спиной у них стояла очень худенькая, невысокая девочка лет пятнадцати-шестнадцати. Яркая куртка, собранные в хвост блестящие темные волосы, пестрые мохнатые наушники на голове – но тем не менее в девчонке было нечто неуловимо… взрослое. Может, в жестах, может, в непривычно твердом выражении лица? Умело, очень профессионально наложенная косметика старательно маскировала темные круги под глазами, какие бывают от переутомления и бессонной ночи. Выпрямленная в струнку спинка и откинутая головка излучали почти фанатичную гордость.

– Вам внутрь надо? – понижая голос до шепота, спросила девочка, окинула всех троих быстрым взглядом и неожиданно выпалив, – Хорошо, что вы худые! – она резко прилепила на стекло свой пропуск, отчеканив, – Балетная, на сцену! А это… – она кивнула на Марью Алексеевну и девчонок, – Наши новые девочки и педагог! Им – в отдел кадров!

– А сказали – к директору? – подозрительно буравя девчонку взглядом, прошамкал дедок.

– Ошиблись, – не дрогнув, пояснила девчонка, – Я их провожу! – и решительно толкнула турникет. Марья Алексеевна первой ринулась через лязгающую металлическую «карусельку».

– Спасибо большое, а то у вас сторож… уж очень суровый, – следом за девчонкой трусцой пересекая заваленный металлическими обломками и обрезками дерева дворик, пробормотала Марья Алексеевна. По голосу Мурка и Кисонька слышали, что мама здорово злиться, и изо всех сил сдерживается, чтоб ни капли этой злости не выплеснулось на выручившую их девочку. А все только по назначению – господину директору на голову.

– Ему всем театром год объясняли, что у тех, кто идет в отдел кадров, пропусков быть не может, – блеснув быстрой улыбкой объяснила девочка, – С тех пор родственники, приятели, знакомые просачиваются «через отдел кадров», – она засмеялась.

– Чего ж ваш директор нам не сказал, – хмыкнула мама.

– А он не знает – и вы ему, пожалуйста, не говорите, – девчонка снова заговорщицки улыбнулась, кивнула и быстрым танцующим шагом двинулась прочь, держа спину очень прямо и гордо неся голову.

– При театре хореографическая школа есть – наверное, учится, – пояснила мама девчонкам. Обе дружно пожали плечами – а то б они не догадались!

– Марья Алексеевна, милая, вы уже тут, а я пресс-центр послал вас встречать! – раздался громкий восторженный крик и средних лет мужчина, совсем не театрального, а скорее чиновничьего вида, приветственной побежкой кинулся к ним вдоль коридора.

– В полном составе послали? – сквозь зубы поинтересовалась мама, – И они тоже заблудились где-нибудь в этой… как ее… бутафорской?

– Не исключено, – ничуть не смутился директор, – Главное – что вы здесь! Сейчас мы с вами все обсудим, все решим… Прошу, прошу! – он подхватил маму под локоток и как паук муху поволок в сторону двери с табличкой «Директор».

Дверь распахнулась… и с треском захлопнулась у Мурки перед носом.

– Я, конечно, могу ее выбить, – задумчиво сказала Мурка, разглядывая потертый дерматин.

– Я так могу ее просто открыть, – ехидно уведомила ее сестра, – Но кажется мне, мама уже не сильно нуждается в группе поддержки. Если сейчас она нас внутрь не позовет…

Обе прислушались – слов не разобрать, но сквозь дверь слышался энергично-напористый голос Марьи Алексеевны и успокаивающее бормотание директора.

– Все, раздухарилась мама, – удовлетворенно кивнула Мурка, – За то, что она нас заставила слишком легко одеться, этот директор ответит по полной! Зачем только было нас с собой тащить?

– Неустойчивая взрослая психика, – философски вздохнула Кисонька, – Никогда не знают, чего хотят. Будем тут торчать?

Девчонки огляделись. С задней, непарадной стороны оперный театр, как ни странно, больше всего походил на мелкую фабрику – обшарпанный, крытый линолеумом холл и расходящиеся в обе стороны коридоры, выкрашенные синей масляной краской. Для полноты сходства вдалеке что-то жужжало и бухало, точно станок работал, а на стене висел оставшийся еще с советских времен стенд с заголовком «Соцсоревнование».

– Интересно, в чем они в ту пору соцсоревновались?

– Народная артистка Перетятькина взяла на себя обязательство взять на две ноты выше, – меланхолично предположила Кисонька. Девчонки хихикнули – скорее чтоб не молчать, а не потому, что действительно смешно. Торчать в коридоре под дверью было невыносимо скучно – и снова холодно.

– Давай сбежим? – предложила Мурка, – Еще к ребятам в офис успеем!

– Ты маму не знаешь? – покачала головой Кисонька, – Если мы останемся – она будет виновата, сбежим – мы будем виноваты. Обязательно окажется, что вот сразу после того как мы удрали, ей срочно потребовался наш совет, помощь, подсказка, а мы, такие нехорошие, слиняли, как поддельные джинсы!

– Тогда давай тут побродим! А понадобимся – она нам позвонит! – сказала Мурка и ее зеленые глазищи вспыхнули азартным блеском, – Не может быть, чтоб не нашлось чего поинтереснее этого крашенного коридора!

– Тише! – Кисонька вдруг вскинула ладонь и к чему-то прислушалась.

– Что, мама?

– Нет… Музыка. Слышишь? А пошли! В случае чего, скажем, туалет искали и заблудились! – решительно согласилась Кисонька и первой двинулась по коридору.

Глава 4. Не обижайте белых лебедей

Обшарпанная лестница, с перилами и ступеньками как в подъезде старого дома, еще больше создавала впечатление то ли почти разорившейся фабрики, то ли заброшенной конторы. Но музыка все еще звучала – слабо-слабо, едва слышно.

– Вверх или вниз? – спросила Мурка, разглядывая лестницу – ощущение, что они в театре, исчезло напрочь – ей казалось, куда бы они не пошли, наткнуться на какие-нибудь станки или старые компьютеры или еще что-нибудь такое… Но только не на сцену!

– Кажется, там, – Кисонька неуверенно ткнула пальцем вверх и вбок, потому что музыка и впрямь сочилась то ли из-под потолка, то ли из-за стены…

Пожав плечами, Мурка начала медленно подниматься по лестнице. Новый коридор оказался также выкрашен линялой синей краской, только вместо дверей в нем зияли проходы – пустые арочные проемы, за которыми извивались такие же скучные и безликие коридоры.

– Клубок к перилам привяжем или будем мелом пометки делать, чтоб вернуться? – поинтересовалась Кисонька.

– Крошки разбрасывать, как Мальчик-с-Пальчик, – хмыкнула Мурка, – Тогда в самом крайнем случае нас найдет очень злая и агрессивно настроенная уборщица! Брось, Кисонька, если заблудимся, просто пойдем обратно! – и она решительно шагнула в первый попавшийся проем.

Перед ней стояли станки. Со здоровенными сверлами, дисковой пилой со зловещими зубцами и жутковатыми тисками. На стенах развешаны блестящие, а иногда наоборот слегка подернутые коричневой ржавчиной инструменты, отчаянно напоминающие орудия пыток. У стены громоздились листы фанеры и штабеля пенопласта.

– Наверное, тут декорации делают, – предположила Кисонька – судя по тону, она старательно пыталась разжечь в себе восторг по поводу пребывания в святая-святых театра – но горело как-то плохо. Можно сказать, чадило и гасло.

– Или табуретки для продажи на тех выставках, про которые Севка говорил, – мрачно буркнула Мурка. – Вон там еще дверь, – кивая на противоположный конец столярного цеха, предложила она. Не поворачивать же обратно. Аккуратно лавируя между станками, они прошли цех насквозь. Кисонька злобно шипела сквозь зубы – мелкая древесная пыль с пола покрыла ее сапожки серо-коричневым налетом. Сейчас наверняка ругаться начнет, что обувь запачкали, а ничего особенного так и не нашли. Мурка толкнула створку…

– Блин, офигеть! – невольно вырвалось у нее. Она поглядела на сестру – и поняла, что ворчания насчет обуви не будет! Так долго ожидаемый восторг вспыхнул сразу, столбом взвиваясь под высокий потолок.

Вырастая прямо из все той же, покрытой унылой синей краской стены, торчала старинная каменная башня, увенчанная изящным резным балкончиком. С другой стороны едва заметно покачивались на сквозняке могучие горы – и тихонько шелестели. Тускло поблескивал золотом и самоцветами величественный трон. Связанные, как пучок хвороста, в углу прислонились копья, а в здоровенном картоном ящике насыпом лежали мечи – могучие двуручники, короткие римские гладиусы, изящные шпаги. Рядом со стопочкой зубчатых королевских корон, сложенные друг в друга, как пустые цветочные горшки, красовались рыцарские шлемы. Здоровенный, как ангар, зал был до отказа забит вычурной старинной мебелью, бронзовыми светильниками (при ближайшем рассмотрении оказавшимися деревянными), мраморными арками (опять же при ближайшем рассмотрении – из раскрашенного картона) и ажурными калитками из гнутой проволоки. Груда покрытых серебряной краской доспехов из папье-маше громоздилась на ярко-красном сидении лаковой пролетки.

Мурка немедленно нацепила на себя средневековые рыцарские доспехи и увенчала их римским шлемом с роскошным султаном. Кисонька выбрала самый тоненький из королевских венцов и со скромным достоинством уселась на трон. Мурка щелкнула ее на телефон. Изучив башню подробнее, на балкон решили не лезть – еще обвалится, а вот с мечами на фоне гор сфотографировались.

– Дальше пошли! – чуть не подпрыгивая от нетерпения потребовала Кисонька.

Лавируя между картонными сундуками, прикидывающимися, что они из железа, и натурально деревянными стульями кверху ножками, девчонки двинулись дальше, обогнули здоровенный, как дом, резной шкаф… Кисонька сдавленно застонала, прикрывая от восторга глаза:

– Скажи мне, что я не сплю!

– Да-а, – протянула Мурка, – Это место, конечно, для тебя!

На длинных, как в магазинах, стойках висели костюмы. Шитое переливающимися камнями платье с широкой и круглой, как шатер, юбкой красовалось на манекене – матерчатая «шея»-обрубок торчала из отороченного золотыми кружевами декольте. На другом манекене вольготно раскинулась горностаевая королевская мантия. Тяжелыми бархатными складками до полу с отдельных вешалок спускались два богатых сарафана: один маленький, изящный, точно сшитый на девочку, а второй таких размеров, что его запросто могла надеть дальняя родственница тетя Альбина, которую муж ласково называл Бронтя – сокращенно от бронтозавр.

Вытянув руки, как сомнамбула, с фанатичным блеском в глазах Кисонька двинулась к вешалкам… И вдруг остановилась, разочарованно выпятив губу.

– Ты чего? – врезалась ей в спину Мурка, глянула сестре через плечо и тут же с интересом хмыкнула. Шагнула поближе…

Костюмы менялись. Шаг – золото и камни перестали искриться, превращаясь в стекляшки и обтрепанную тесьму, еще шаг – в роскошном мехе боярской шубы стали заметны прорехи, еще – и мех оказался вовсе не мехом. Мурка с любопытством потерла между пальцами бархат сарафанов – на ощупь ткань была тонкой и грубой. Но окрашено здорово, ничего не скажешь!

– Все нормально – костюмы должны со сцены смотреться, а не вблизи, – бросила она Кисоньке, – Не думала же ты, что их и вправду из золота шьют?

– Если бы ты любила одеваться как я – ты бы меня поняла! – сказала сестра с упреком – словно Мурка виновата, что ни один туалет при ближайшем рассмотрении не оказался настоящим королевским платьем. Кисонька пошла вдоль стойки, время от времени с опасливой осторожностью дотрагиваясь до камзолов, римских тог и бальных платьев.

– Нет, вот этого я уже выдержать не могу! – вдруг объявила она, вытаскивая из середины спрессованных между собой костюмов белое платье с похожей на колесо жесткой юбкой-пачкой. – Ты должна меня в этом сфотографировать!

– Больше всего на марлю смахивает, – критически оглядывая находку, высказалась Мурка.

– На фотке не видно, – отмахнулась Кисонька, – Выложу «вконтакте», буду говорить, что это я в «Лебедином озере»!

– Ну да, ну да… – насмешливо покивала Мурка, – И спортом она занимается, и английский знает, и балет танцует – какая девушка, офигеть!

– И офигеют! – в голосе Кисоньки слышалась непреклонная решимость поднять свой рейтинг «вконтакте» на недосягаемую высоту. – А если еще снять чуть-чуть подальше, чтоб лицо не очень видно, можно фотку… – она вдруг осеклась, но Мурка хорошо знала свою сестру.

«Можно фотку Большому Боссу послать», – мысленно закончила она. Парней безжалостная Кисонька меняла как колготки – день относила, порвала, выкинула, достала новые – желающие водить ее в кино, покупать мороженное и провожать домой никогда не переводились. Но загадочный английский компаньон их агентства, известный остальным сыщикам «Белого гуся» только по нику Большой Босс оставался Кисонькиной вечной и неизбывной любовью. Может, потому, что она его никогда не видела в реале, а может, потому что Босс реально крут – агентство не раз распутывало самые безнадежные дела, получая от него информацию то считанную с французского спутника-шпиона, то вытащенную из засекреченных баз данных английской разведки, а то перехваченную из переговоров агентов ФБР. Больше всего на свете Кисоньке хотелось хоть как-то, хоть что-то узнать о реальном человеке, прячущимся за ником, а больше всего она боялась, что он хоть что-то узнает о ней! В первую очередь, что ей – четырнадцать лет, и то недавно исполнилось!

Кисонька тем временем торопливо скинула куртку, стянула джинсы и передергиваясь от холода влезла в ледяное на ощупь платье.

– Та девочка на проходной еще говорила, что мы с тобой худые! – безуспешно пытаясь стянуть не сходящуюся на талии застежку, досадливо фыркнула Кисонька, – Надо на диету садиться!

– А потом тебя соперники с татами будут не выбивать, а выдувать! Вот так – фу-у! – демонстративно дунула Мурка.

– Ладно, щелкай! – оставила напрасные попытки Кисонька и застыла, по-балетному вскинув руки над головой.

Мурка нацелила на нее объектив, стараясь, чтоб в кадр не попали торчащие из-под пачки высокие сапоги, и тут же досадливо тряхнула головой:

– Волосы! Балерины их в такую гульку на затылке собирают!

– Я заколок не взяла! – чуть не плача, пробормотала Кисонька. Отчаянно огляделась по сторонам – и с радостным воплем кинулась к крючку, на котором висела крохотная шапочка, украшенная пушистыми перышками, – Пойдет! – она напялила шапочку, кое-как завернув под нее волосы. – Давай скорее, а то я сейчас насмерть замерзну!

Мурка снова нацелилась снимать… и замерла, напряженно прислушиваясь.

К ним приближался топот шагов – быстрых, легких, стремительных, точно кто-то несся во весь дух, невесомо лавируя между старыми декорациями. Следом затопали еще одни – эти тяжеловесно грохотали по скрипучим доскам пола, бегун спотыкался, цепляясь за мебель, с сухим треском врезался в декорации, и шаги бухали дальше.

– Ну вот, сейчас скандал будет, что ты пачку надела! – опуская мобилку, сдавленным шепотом пробормотала Мурка.

– Сюда! – хватая свои вещи, скомандовала Кисонька и запрыгнула на громадную деревянную кровать под балдахином. Мурка прыгнула следом, дернула балдахин из рыхлого плюша – винно-красная ткань с сухим шелестом развернулась по толстой дубовой палке, прикрывая девчонок. Не очень надежно – ткань просвечивалась от ветхости, а посредине красовалась дыра с неровными краями. Если ее прогрызла моль, то размером с хорошую летучую мышь.

Топот приближался. Сквозь дырку в балдахине близняшки увидели как из-за стоек с костюмами выскочила девочка… девушка… непонятно. Маленькая, тоненькая, одета в такую же пачку-колесо и шапочку с перышками, что и Кисонька, только на ногах не сапоги, а как положено, балетные тапочки с лентами. На бегу девочка оглянулась – и стало ясно, что бежит она вовсе не для удовольствия. Ей было страшно, отчаянно, смертельно! Тяжелые шаги преследователя топотали совсем близко… Девочка вихрем рванула мимо кровати…

– Ага, попалась! – раздался злорадный мужской голос и растопырив толстые, как окорока, лапищи, низенький, квадратный, бомжеватого вида мужик кинулся ей наперерез.

Как белый призрак, девочка метнулась назад…

– Держи ее! – взревело из-за декораций и с грохотом повалив стойку с костюмами, выпрыгнул второй такой же бомжеватый, только длинный и тощий, как веревка, небритый тип.

Преследователи ринулись на свою жертву с двух сторон, казалось, сейчас они ее просто расплющат… И тут девчонка сделала такое, что близняшки глазам не поверили! Она взлетела! Распластавшись в длинном, сказочно красивом прыжке, легко, как птица, она пронеслась между преследователями. Квадратный и тощий врезались друг в друга и шлепнулись на пол – рядом на полочке тонко зазвенели стеклянные бокалы на золоченом подносе.

«Классно прыгнула!» – подумала Мурка, – «Только не туда!».

Действительно, девчонка вырвалась от квадратного и тощего – и сама загнала себя в ловушку. Путь ей преграждал здоровенный круглый стол с намертво закрепленным на нем бутафорским ужином, а за столом была стена.

– Ах ты ж… – выругавшись, квадратный вскочил и снова растопырив лапы, двинулся на девчонку. Рядом с кряхтением поднимался тощий. Девочка попятилась – и вспрыгнула на стол. Замерла, балансируя на самом краю. Только сейчас близняшки сумели разглядеть ее лицо – та самая, что провела их в театр! Мурка и Кисонька переглянулись. Мурка увидела азартно сверкающие глаза сестры и ухмыльнулась – широко и, как она знала, неприятно. Никому из тех, кто видел такую ее ухмылку, не нравилось!

Квадратный и тощий замерли у стола, бдительно ловя каждое движения девчонки.

– Ну чего ты! – голосом фальшивым, как отпечатанный на принтере доллар, пробормотал вдруг квадратный, – Чего сматываешься – мы тебе ничего поганого не сделаем!

Тощий неистово закивал, подтверждая слова подельника.

– Посидишь под замком денька два, ну три… Мы тебе даже попить-пожрать оставим!

Тощий снова подтвердил – тряхнул целлофановым кульком, из которого торчало горлышко пузатой бутылки с минералкой.

– А потом – не боись! – выпустим! – и видно, посчитав, что сказали достаточно, медленно двинулись к столу, рассчитывая ухватить девчонку за ноги.

Та снова прыгнула. Прямо над головой у квадратного.

В какой-то миг прячущиеся за балдахином близняшки были уверены, что она сбежит – девочка легким перышком пронеслась над преследователем, четко приземлилась на скрещенные ноги… Изогнувшись, как червяк, тощий вцепился девчонке в край пачки. Она рванулась изо всех сил, упала на колени возле самой кровати с балдахином, пискнула, как мышонок, попыталась брыкнуть преследователя ногой…

– А ну, кончай брыкаться, а то по башке огребешь! – гаркнул квадратный, бросаясь приятелю на помощь…

Стоящая у кровати деревянная ширма, расписанная пестрыми павлинами и огнедышащими драконами, вдруг зашаталась, точно ее кто толкнул. И шумно рухнула на спины тощему и квадратному.

Из под балдахина высунулись две пары рук – тонких, но, видимо, сильных, потому что без особых усилий ухватили девчонку за плечи – и в одну секунду она скрылась под винно-алым плюшем. Ширма с грохотом отлетела, тощий вскочил, квадратный поднялся на колени… Из-под прикрытия кровати выпрыгнула девочка в балетной пачке и помчалась прочь…

– Удирает, стервь! – таким же тонким, как он сам, пронзительным голосом завопил тощий.

– Ничё, не удерет! – пробасил квадратный, кидаясь в погоню.

Край алой ткани приподнялся и из-под него выглянули две головы – одна с ярко-рыжими, поднятыми в «конский хвост» волосами, вторая в сбившейся белой шапочке с перьями, из-под которой выглядывали волосы черные, гладко зачесанные и собранные в тугой узел на затылке.

– Бежим за ними, скорее! – прошептала девчонка, – Они ее обидят!

Мурка иронически приподняла брови, намереваясь выразить сомнения на тему кто на самом деле кого обидит… и звучно хлопнула себя ладонью в лоб:

– Точно, бежим! Я ж обещала ее пофоткать! – схватила маленькую балерину за руку и поволокла за собой.

Квадратный чувствовал, что задыхается – девчонка бежала впереди, вроде бы не отдаляясь, но и поймать ее не удавалось. Раз пять ему казалось, что он вот-вот ухватить беглянку, но девчонка мгновенно проскальзывала между декорациями, снова оказываясь недосягаемой.

– Ничё, догоню! – азартно пропыхтел квадратный. Его пальцы в очередной раз потянулись к краю белой пачки – и опять схватили пустоту. Но девчонка испугалась – запищала, заозиралась – и нырнула за здоровенный шкаф. Квадратный замахал руками, показывая приятелю, что шкаф надо обходить с двух сторон. Почему-то он был уверен, что девчонка больше не бежит, а затаилась за шкафом и трясется от страха. Наверное, потому что не слышал громкого топота ног. Смутная мысль мелькнула в голове – а вроде, раньше не шибко топотала? Вроде, в балетных тапочках каблуков не имеется? Удивленный, он сунулся за шкаф…

Маленький жилистый кулачок вылетел ему навстречу… а еще где-то поблизости затаился конь. Потому что кулаком, тем более девчачьим, так врезать невозможно! Так только конь копытом! Кованным!

Квадратный собрал глазки в кучку и приник к шкафу, ища в нем поддержки и опоры. Кисонька крутанулась на пятке – с другой стороны шкафа на нее обалдело пялился тощий. Впрочем, балдел он не долго – глухо выматерился, отшвырнул пакет с продуктами и вскинув над головой кулак, кинулся на девчонку. Кисонька прыгнула в сторону, пропуская его мимо. Мысленно выругалась сама – не приходилось ей еще драться в декораторских, чуть не врезалась в сложенный у стены штабель бревнышек. Она подхватила верхнюю дровеняку – все-таки с оружием привычнее! – успела удивиться, что та почти ничего не весит, но рука уже двигалась сама. Кисонька огрела тощего бревном по загривку. С сухим шелестящим треском бревно переломилось, блеснув на изломе белизной пенопласта. Тощий нечленораздельно взревел и развернулся к девчонке. Его квадратный приятель отлип от шкафа, сфокусировал на Кисоньке красные от ярости глаза и целеустремленно ринулся в атаку.

– Виновата, ошиблась, – отбрасывая пенопластовое бревнышко и отскакивая назад хладнокровно извинилась девчонка, – Сейчас исправлюсь. – и подхватила прислоненное к стене копье.

Копьецо тоже оказалось безобразно легким и тонким, зато гибким!

– Во дура-девка! – прохрипел квадратный, – Положь ковырялку – все едино нам от нее ничего не сделается! На ей шильце не настоящее, а крашенное!

– Если б, как вы выражаетесь, шильце, было настоящим, вы б стали холодным, мертвым и в кровище! – вежливо пояснила Кисонька, – Но зачем нам такие крайности – вы вполне меня устроите живой… но в синяках!

И они завертелись! Кисонька юлой пронеслась между противниками, а копье вертелось вокруг нее, точно лопасть вертолета! Банг! Гибкий кончик чувствительно хлопнул квадратного по уже пострадавшей голове. Джанг! Упруго дрожа, хлестнул тощего поперек фигуры. Хлоп! Обратным ходом заехал квадратному по плечам! Данг! Подсек тощему коленки.

– Ямэ³*! – выкрикнула Кисонька, в мгновение ока оказываясь за спиной своих противников. Слетевшая с головы шапочка с перышками осталась сиротливо валяться на полу.

Держась за голову (квадратный) и за живот (тощий) медленно повернулись – и во все глаза уставились на разметавшиеся по плечам девчонки роскошные ярко-рыжие волосы.

– Гляди, рыжая! – судорожно сглатывая подступающую к горлу тошноту, прохрипел квадратный, – А нам вроде черную велели брать!

– Была вроде черная… – с сомнением пробормотал тощий, – Эй, девка, ты откуда взялась? Ты кто?

– Призрак оперы! – уведомила их Кисонька, оценила непонимающее выражения лиц и прокомментировала, – Так, шутка не удалась. Тогда более доступно – я конь! Но без пальто!

При упоминании коня квадратный почему-то вздрогнул и попятился.

– Лошадке холодно! – делая шаг вперед, агрессивно уведомила его Кисонька, – Лошадка греться будет! Хаджимэ⁴*! – и тупой деревянный наконечник копья атакующей змеей прянул вперед – в плечо, в грудь, в живот тощему, в ноги, в живот, в лоб – квадратному.

Оба дико заорали, шарахнулись, развернулись – и ринулись в разные стороны.

За спиной квадратный услышал свист рассекаемого копьем воздуха и понял, что ему не уйти! Страшная рыжая стояла прямо перед ним, а еще у него в глазах двоилось, потому что рыжая была отдельно… а ее пачка почему-то отдельно!

– Кисонька, давай! – завопила рыжая, зачем-то вскидывая руку с мобилкой…

В затылок квадратному что-то ударило с силой крепостного тарана, в глазах вспыхнуло… и он провалился в темноту.

– Да-а, – протянула Мурка, переступая через бесчувственное тело квадратного и на всякий случай проверяя пульс у валяющегося на полу тощего, – Пожалуй, это была самая оригинальная постановка «Лебединого озера» за всю историю мирового балета. Правда, закончилось прямо на первом акте, потому как такой принцессе никакой принц в помощь не нужен, она сама любого колдуна укантропупит! – и она повернула мобилку, показывая застывшую на экране картинку.

Растянувшись на полный шпагат, в воздухе завис «белый лебедь» – со вздыбленными рыжими волосами, в задравшейся чуть не до ушей пачке и со зловеще поблескивающим копьем в руках! Каблуки высоких черных сапог впечатывались в затылки двух напрасно пытающихся удрать мужиков!

Глава 5. А прима кто?

– Ну и чего им от тебя надо? – по-прежнему держа мобильник в руках, Мурка повернулась к спасенной девчонке, – У вас тут что – регулярно по театру балерин ловят? Вроде разминки?

– Она хочет меня убить, – замороженным голосом сказала девчонка и глаза ее были совершенно пусты, а лицо застыло, как гипсовая маска.

Мурка пожала плечами – понятно, отходняк, в просторечии именуемый шок.

– Не она, а они! – поправила Мурка, в подтверждение своих слов тыкая носком ботинка в бесчувственные тела на полу, – Не надо так нервничать – каждого нормального человека хоть раз в жизни кто-нибудь да хочет убить, – снисходительным тоном опытного бойца, которого пытались убить не раз и не два, поведала Мурка.

– Если никто и никогда не хочет тебя убить, значит, ты толком и не живешь, – поддержала мысль Кисонька.

Неожиданно эти философские рассуждения подействовали – лицо маленькой балерины немножко отмякло, в глазах промелькнул проблеск какого-то смутного чувства.

– Просто далеко не всегда тот, кто хочет убить, действительно это делает – иначе у нас бы на всех улицах трупаки валялись! – продолжала рассуждать Мурка, – А эти так вообще тебя вроде похитить собирались? И запереть где-то?

– Она хочет меня убить! – повторила девчонка, и теперь в этом восклицании крылась настоящая бездна возмущения.

Мурка с Кисонькой переглянулись. Та-ак. Похоже, валяющиеся на полу мужики не просто гонялись за девчонкой – был заказчик. Заказчица!

– А вы их… побили! – девчонка оживала на глазах – теперь в ее голосе звучало изумление, – Как ты смогла? – она недоверчиво уставилась на Кисоньку, – Девочка не может отлупить двух взрослых мужчин!

Кисонька снисходительно усмехнулась:

– Мужчин – действительно не может, но этим до «мужчин» надо втрое меньше есть, бросить пить, и… хотя бы в мячик во дворе играть, что ли…

– А теперь, может, объяснишь нам, кто такая «она» и почему она хочет тебя убить? – вкрадчиво осведомилась Мурка, незаметно нажимая кнопку на своей мобилке. Ребят не нужно предупреждать, просто сейчас зазвенит особый, тревожный звоночек – и в рабочей комнате детективного агентства «Белый гусь» услышат все, что эта балеринка скажет!

– Ритка, конечно! – выпалила девочка, – Понятно – почему! Потому что Лена Матвейчук беременна!

…– У вас получится целое турне по Великобритании! Четыре спектакля в Манчестере, еще четыре – в Брайтоне, и неделя в Лондоне! – выплывая из кабинета впереди директора соловьем разливался толстенький представитель продюсерского агентства, – И это еще не окончательное предложение! У вас ведь, кажется, через два месяца гастроли в Китае? – главный балетмейстер и директор дружно, как по команде кивнули и полная физиономия агента расплылась в сладенькой улыбке, так что маленькие глазки утонули в щеках, и он сам стал похож на китайца, – Вот и чудесно! Если вы будете иметь успех и прессу – позитивную, конечно! – может, предложат еще Кардифф и Эдинбург, они пока не уверены… Но вы же понимаете, что англичанам надо дать все самое лучшее! – ласковость не исчезла, но вроде бы спряталась, уступая жестким, почти стальным интонациям, – Так что нужна эта ваша… знаменитая… Первая прима! Которая в «Щелкунчике» такая любящая, в «Лебедином озере» такая страстная, а в «Княгине Ольге» такая решительная! Я отлучусь ненадолго… – он озабоченно поглядел на часы, – У меня тут поблизости, в ресторанчике, встреча с одной этнической фолк-группой – фолк сейчас на подъеме! – важно пояснил он, – Я с ними быстренько решу, а к спектаклю вернусь – посмотрю, понравиться ли все это англичанам! – он плавно повел рукой вокруг, точно собирался продать англичанам весь театр вместе с труппой, закутался в пальто и потрусил к выходу.

Директор и главный балетмейстер остались стоять, неотрывно глядя друг на друга. Из теней коридора отделилась еще одна тень и Зоя Павловна присоединилась к ним.

– Ну и как я ему скажу, что наша любящая-страстная еще и такая беременная? – уныло спросил директор.

– Не могла подождать чуть-чуть! – жалобно-злобно пробормотал балетмейстер, – Хоть бы до гастролей в Китай! А она точно не сможет танцевать? – еще жалобней протянул он.

Зоя Павловна покосилась на него как на полного идиота.

– Боюсь, даже ваш гений, Александр Арнольдович… – при людях она всегда называла мужа официально, по имени-отчеству, – Не создаст балет достаточно модернистский, чтоб задействовать в нем балерину на шестом месяце!

– Глупости! – рявкнул директор, – Заграницу надо возить классику! С модерном они и сами управляются – чтоб не больше трех человек на сцене! А на большие классические постановки не замахиваются – и школа не та, и народу много требуется, и декораций, одних костюмов штук триста на каждый спектакль! Три состава, три балерины танцуют «Княгиню Ольгу», три Игоря, три Святослава и на каждого свой костюм! – директор вдруг сбился на мрачное бормотание – точно зазвучал щелкающий у него в голове калькулятор, – И все костюмы Матвейчук теперь можно выкинуть!

– Ну да, конечно, экономнее было бы, если б все примы в одну пачку втискивались! Желательно одновременно! – злобно процедил балетмейстер, окидывая директора уничтожающим взглядом – какой-то чиновник будет им, балетным, объяснять какие спектакли ставить, и костюмами попрекать!

– А кордебалет в «Лебедином», например, мог бы одну пачку по рядам передавать! – подхватила Зоя Павловна. – Из рук в руки… Или как сказать – от талии к талии?

Но директор слишком давно работал в театре, чтоб эти насмешки могли его смутить:

– Хорошо, значит, Матвейчук выпала по крайней мере на сезон. Кого вы предлагаете? Тасю?

– Тася, конечно, милая девочка… – начала Зоя Павловна.

Прячущаяся за поворотом коридора Настя не столько услышала, сколько почувствовала, как Ритка злорадно хихикнула – если о балерине нечего сказать, кроме того, что она милая девочка, значит, балерина она никакая!

– Так что нам делать без Матвейчук? – взорвался директор, – Все отменяем? Китай, теперь Англию – тоже? Будем гастролировать исключительно по местным детдомам – мне тут одни благотворители предлагают, сейчас договариваться придут…

– Далась им эта Матвейчук! – вдруг тихо, себе под нос, но от того не менее злобно процедила Ритка, – Можно подумать, других балерин в театре нет! – и она гордо задрала голову, – Да если б Лена за Зой-Палыного Димочку замуж не выскочила, фиг бы главные партии танцевала!

В коридоре вдруг воцарилась какая-то странная, неожиданная тишина… И прежде, чем Настя успела сообразить, что бы это значило, из-за поворота коридора мгновенно и неслышно выскользнула Зоя Павловна. За ней маячил балетмейстер, а следом уже с шумом и топотом подоспел директор.

– А, подружки-соперницы… – хмыкнул балетмейстер, – Подслушиваем? Оттачиваем навыки выживания в театре?

– Мы не подружки! – рявкнула Ритка.

– Мы не соперницы! – одновременно пискнула Настя. Отрицать, что подслушивали, ни одна не стала.

– Какая ты мне соперница! – тут же накинулась на нее Ритка, – Сперва балет танцевать научись, Жизель полудохлая!

– А ты, малявка, школьница, уже мнишь себя балериной? – зловеще, как в фильмах ужасов, нависла над Риткой Зоя Павловна.

– Да! Мну! То есть, мню… Считаю! – наконец выправилась Ритка, – Ваша драгоценная Матвейчук Машу в «Щелкунчике» в четырнадцать станцевала, а Одетту-Одиллию в пятнадцать!

– И что характерно – в ту пору она совсем не была женой моего Димочки, – голосом, ласковым, как удавка палача, сообщила Зоя Павловна, – Димочка из Японии к нам вернулся через год после того, как Лена стала примой!

Но Ритку оказалось не так просто смутить:

– Мне тоже уже пятнадцать!

– И что… – поинтересовался директор, недоверчиво глядя то на балетмейстера, то на Зою Павловну, – Она будет танцевать?

– Ну-у… – несколько неуверенно протянул Александр Арнольдович, – Собственно… Большинство хороших балерин именно так и начинали.

Ритка едва слышно выдохнула – точно все это время просто не дышала. И тут же горделиво вскинула голову, давая понять, что уж она-то не просто хорошая балерина!

– С «Лебединым озером», конечно, проблемно, – продолжал бормотать балетмейстер, – По настоящему Одетту-Одиллию⁵* в пятнадцать еще не вытанцуешь – «физики» не хватит, кости детские… Но чем раньше начнешь, тем лучше получится потом…

– Нам нужно не потом! Нам нужно в Китае и Англии, пока не вернется Матвейчук!

Зоя Павловна вдруг отвернулась и принялась крайне внимательно разглядывать стенку – точно там что интересное нарисовано.

– У нас есть два месяца, – уже одобрительнее поглядывая на Ритку, сказал балетмейстер, – Мы везем «Щелкуна», «Спящую», «Лебединое», «Княгиню Ольгу» и «Ночь перед Рождеством» – последние два хоть и не классика, современная хореография, зато национальная экзотика, народу много, все как вы заказывали, господин директор!

– Не я! – возмутился директор и благоговейно закончил, – А принимающая сторона!

– Партии она, в принципе, знает. Работать по две репетиции в день и сразу ввести девочку в спектакли – да хоть прямо сегодня вечером в «Лебединое», чтоб обкатала на сцене! Думаю, можно рискнуть. – бодро заключил директор, – Все равно другого выхода нет!

– Да, работать придется очень много, – тихо согласилась Зоя Павловна. Она пристально посмотрела сперва на горделивую Ритку. Потом на съежившуюся у той за спиной Настю, – Могилева… – глядя на Настю, и только на Настю, сказала она, – Ты как после вчерашнего падения – в норме?

– Д-да, Зоя Павловна, – заикаясь, пробормотала Настя. Хотя на самом деле внутри у нее и сегодня еще все тряслось и екало, а ночью снова снилось, что она падает в могилу – только на этот раз самую настоящую! – и она просыпалась с криком, пугая родителей.

– Тогда иди переодевайся. – так же тихо сказала Зоя Павловна.

– В… В кого? – еще больше заикаясь, пробормотала Настя.

– В Одетту. Потом в Одиллию. Потом в Жизель, – усмехнулась Зоя Павловна, – Возьмешь костюмы Матвейчук – костюмерша их подгонит. Сперва отрабатываем сольники и дуэты из «Лебединого» для сегодняшнего спектакля – партию ты знаешь. Потом перерыв, немножко погоняем «Жизель» на завтра – и вечером выходишь в «Лебедином». – и повторила, – Придется много, очень много работать. – круто повернулась на каблуках – стройная, изящная, с отточенной балетной походкой.

– Я тоже умею много работать! – отчаянно крикнула ей вслед бледная от унижения Ритка, – Я умею работать лучше Могилевой!

Зоя Павловна обернулась.

– Вот и работай! – очень спокойно порекомендовала она, – Пока вот отсюда… – и она уперла тонкий палец Ритке в лоб, – …не отвалится та звезда, которую ты слишком рано нацепила!

И она зацокала каблуками прочь. Балетмейстер помялся – и пошел следом. Директор пожал плечами и доверительно спросил:

– Знаете, чем отличается наш театр от дурдома? – и сам же ответил, – В дурдоме хотя бы директор нормальный! А я с вами уже давно рехнулся – еще когда Матвейчук примой становилась! – и он скрылся в своем кабинете.

Опасливо покосившись на Ритку Настя бочком-бочком двинулась прочь. Ее схватили за плечо – и с силой шарахнули спиной об стену. На голову выше Насти, Ритка нависла над ней. Настя вдруг почувствовала, что даже под натянутой поверх толстого свитера курткой покрывается ледяным потом – лицо Ритки, с оскаленным ртом и злобными, сузившимися в щелочки глазами, просто до безумия походило на морду гиены, которую Настя как-то видела по телевизору (потом старалась ходить в туалет только с девчонками – ей казалось, что гиена караулит в темных коридорах театра и стоит выйти одной из репетиционного зала, накинется и сожрет). Накинулась…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

* приседание на двух или одной ноге. Гран плие – глубокое приседание до предела, с отрывом пятки от пола; деми плие – не отрывая пяток от пола.

Вернуться

2

* «Жизель» (полное название «Жизель, или Вилисы», фр. Giselle, ou les Wilis) – балет французского композитора Адольфа Адана по легенде, пересказанной Генрихом Гейне.

Вернуться

3

* Сигнал к прекращению схватки.

Вернуться

4

* Сигнал к возобновлению схватки

Вернуться

5

* В балете П.М. Чайковского «Лебединое озеро» партию Одетты (белый лебедь) и Одиллии (черный лебедь) обычно танцует одна балерина.

Вернуться