Полли Ива
Подземелье ведьм

Пролог

20 лет назад

– Устал? – она лёгкими движениями взъерошила его волосы.

– Обидно, что толку в этом никакого, – он поймал её руку и прижался губами к прохладным длинным пальцам.

– Не нашёл?

– Нет, – еле слышным шёпотом ответил он.

Дочка уже давно спала, уткнувшись носиком в подушку. Он подошёл к кровати и подоткнул с боков одеяло. Ребёнок сквозь сон улыбнулся и перевернулся лицом к стене. Чёрные пряди разметались по светлой простыни, а носик – покраснел от холода, царившего в подземелье. Внутри что-то дрогнуло.

– Рогне́да будет недовольна, – стиснув губы в тонкую ниточку отчаяния, качнула головой женщина.

– Я пойду завтра снова. И буду искать до тех пор, пока не отыщу ответы на все вопросы. И я заставлю заткнуться эту старую ведьму! – он сжал кулаки.

Она подошла поближе и, прижав его голову к своему животу, вдохнула запах поверхности: земли, прогретой солнцем, цветущих трав и первых капель дождя. Запах свободы.

– Почему ты не хочешь уйти со мной? – в который раз глухо спросил он, не поднимая головы.

– Ты знаешь.

– Но…

– Не говори о том, о чём можешь пожалеть, любимый. Ты же сам понимаешь – здесь её царство. И моя дочь должна знать свои корни. Стоит раз пойти наперекор, и вход в Регсте́йн для нас навсегда исчезнет. Вспомни, ты же сам уговаривал меня остаться здесь… – она с отчаянием прижалась к нему всем своим стройным телом, – так что же теперь изменилось?

– Магия, что течет в твоих жилах, никогда не станет подвластна мне. А прозябать в холоде и мраке… ради чего? Ради чего, если можно жить под солнцем, не страшась грядущего дня?

– Но пророчество…

Он оглянулся на дочку. Да, пророчество могло касаться и её. А значит, выхода не оставалось. Ему надо было во что бы то ни стало отыскать хоть какие-то сведения о том, откуда оно появилось и как его расшифровать.

– Ложись, – он мягко отстранил жену и, подхватив её на руки, опустил на кровать.

– Но…

– Завтра я вернусь на поверхность. Уйду на неделю, две, три… До тех пор, пока не найду ответы на вопросы.

– Я буду скучать, – выдохнула она ему прямо в губы.

– Я тоже… – он целовал её тонкие ключицы, спускаясь всё ниже горячими поцелуями, – тоже…

Часть 1

Глава 1

Э̀йрин понадобилось не так много времени, чтобы принять существующие устои и запреты. Сначала казалось глупым и нечестным, что приходится жить в этой вечной сырости и темноте, выходя на поверхность только чтобы убить зверя на ужин или собрать трав для настоек, когда придёт твоя очередь. Да и кому это могло казаться справедливым? За пределами пещеры, которую все называли домом, существовал другой мир. Мир, в котором светило солнце, росла зелёная трава, пели птицы. Хе́лингард¹ побери, мир, в котором можно было стрелять зверя и засеивать поля. И этот мир был Эйрин недоступен.

Старейшины рассказывали, что сотни лет назад, когда само существование ведьм оказалось под угрозой, было принято решение уйти. Оставить бескрайние просторы живой земли под чистым голубым небом для людей. А самим затаиться под землёй. Только кому понравится чувствовать себя земляным червём? Она не раз давила их своей маленькой ножкой. От бессилия. Так хотелось хоть раз ослушаться, вырваться на поверхность, посмотреть на людей, которых до сих пор так сильно боялся её народ. Но как она могла? Она – дочь Вендѐлы, одной из круга семи? Эйрин до сих пор помнила подслушанный однажды разговор матери и отца:

– Венди, сколько это может продолжаться?

Он с отчаянием притянул маму за талию и взглянул в её глаза.

– У нас дочь, Венди. Настанет время, и ей захочется вырваться, нарушить все наказы, наплевать на все законы. Вспомни себя в пятнадцать лет, наконец! И что ты будешь делать, если она решится? Ты убьёшь собственную дочь, Вендела – младшая из круга семи?

Он обхватил ладонями её лицо и замер, словно потерявшись в бесконечной синеве глаз.

– Милая, я прошу тебя, оставь этих старых дур, поверь, обязательно найдётся тот, кто сможет занять твоё место. Ты нужна нам. Мне нужна, понимаешь? – и, судорожно вдохнув, он трепетно прикоснулся нежным поцелуем к губам женщины, которая всё это время молча смотрела ему в глаза.

«Я совсем на него не похожа», – с грустью подумала тогда Эйрин. Ей было всего семь лет, и она совсем не понимала, о чём говорят родители, но видела, с каким обожанием её отец смотрит на мать. Свою внешность Эйрин унаследовала от мамы: и волосы, цвета воронова крыла, и голубые, прозрачные, словно лёд, глаза, и бледное лицо, которого ни разу за семь лет ещё не касались солнечные лучи. От отца же – блондина, чья кожа была подобна цвету опавших листьев, залетавших в пещеру из единственного выхода, связывающего мир ведьм с поверхностью, и чьи глаза при одном взгляде на них заполняли вены жидким золотом, – ей не досталось ничего. Да и как могло достаться, если ведьме не нужен был мужчина, чтобы произвести ребёнка на свет, как это делали глупые люди? Для каждой ведьмы был предназначен один ребёнок. Только один, и только её. И ни один мужчина никогда не будет иметь на него права.

– Милый, я не могу, ты же знаешь, – выдохнула мама ему прямо в губы. Она прикрыла глаза, позволяя ему поцеловать её веки с тонкими прожилками вен, а потом снова взмахнула чёрными ресницами, – я не могу, прости.

Она сняла его широкие ладони со своей талии и вышла из комнаты. Эйрин видела, как отец нервно сжал пальцы в кулаки и так же медленно разжал, вымученная улыбка скривила его красивое лицо. Он оглянулся на Эйрин, которая притворилась спящей, подоткнул одеяло, прикоснулся лбом к её прохладному лбу и вышел следом.

Это был последний раз, когда Эйрин видела папу.

И вот теперь девушка понимала, о чём шла речь десять лет назад. И ей и правда было наплевать на наказы, запреты и наказание. Хотелось хотя бы раз забыть об ответственности и поступить по-своему. Эйрин решительно откинула волосы назад, коснулась легонько вечно холодными пальцами висков, стараясь успокоить бешенный от страха пульс, и, убедившись, что её никто не видит, выскользнула из пещеры.

У Эйрин перехватило дыхание, когда ей открылся тот мир, что раньше был недоступен. Высокая твёрдая гладь, которую люди называют небом, переливалась перламутром, как раковина – её девушка увидела в вещах отца, пока старалась найти ответы на вопросы, так и не слетевшие с губ. Тогда казалось важным узнать, почему папа так беспокоится о том, что ей никогда не выйти на поверхность? В конце концов, Эйрин всегда могла стать одной из Отчуждённых², и никто и слова бы не сказал против – так ей казалось когда-то. Отец пропал, и спросить у него она уже не могла. И поэтому Эйрин продолжала тонкими пальчиками перебирать его вещи, откладывая в сторону пожелтевшие письма, деревянные бусы с неизвестными ей символами на бусинах, скрученные листья табака, которые по просьбе отца ему доставляли Отчуждённые… Сейчас беспокойство папы уже не казалось напрасным. Эйрин знала, что мать никогда не позволит ей стать Отчуждённой. Никогда.

Девушка свела тёмные брови к переносице, вспоминая об отце.

– Я здесь, папа. И я увижу всё то, что ты так хотел мне показать.

Эйрин разгладила указательным пальцем морщинку между бровей и снова подняла голову вверх. Пока она бродила по лабиринтам своих воспоминаний, небо успело потемнеть и теперь напоминало своим цветом укоризненный взгляд рассерженной матери – тёмно-синее, иногда вспыхивающее росчерком падающих звёзд, оно казалось ещё прекраснее. Хотелось дотронуться до него рукой, обхватить ладонями и замереть. Но медлить было нельзя, Эйрин и так потеряла слишком много времени, думая об отце. А ведь в любой момент её могли хватиться. Пора было отправляться в путь. Она поднялась с камня, на котором сидела с тех самых пор, как выскользнула из пещеры, поправила тёплое платье, натянув подол на острые коленки, закинула распущенные волосы за спину и пошла туда, где небо светилось ещё ярче, чем над пещерами.

Спустя какое-то время Эйрин начала жалеть, что ослушалась мать. Лёгкие, не привыкшие к чистому воздуху – обжигало огнём. Каждый вдох причинял боль. Она пульсировала в груди, растекалась по телу ядовитой волной и возвращалась обратно. Эйрин прикрыла глаза. Как только солнце окончательно скрылось за горизонтом, начался сильный ветер. Он сбивал с ног, сыпал песком в лицо – поверхность не хотела принимать чужака. Но Эйрин упрямо продолжала идти вперёд. Ей казалось, что этот мир таит в себе гораздо больше чудес, чем хочет показать. Мрачная красота небес, кровавое зарево заходящего солнца, зелень – живая, влажная зелень под ногами – всё это пьянило больше, чем пугало неистовство природы. Но сил у Эйрин становилось всё меньше. Она уже почти была готова сдаться, повернуть назад, довериться матери и шести жрицам, всю жизнь утверждавшим, что ведьмам не место среди людей, как увидела впереди поселение. Из последних сил Эйрин направилась к нему.

Маленькие дома с цветными ставнями и горящими тёплым мягким светом окна. Запахи, сводящие с ума так, что в желудке начало бурчать. Тихие звуки флейты, доносящиеся откуда-то с другого конца деревни. И люди. Эйрин встала посреди дороги, не обращая внимания на человеческий поток, готовый смыть, снести её, увлекая за собой. Люди. Так много людей. Девушки с парнями, женщины с детьми, мужчины, старики – все они лавиной неслись на неё, не прекращая говорить, смеяться, плакать, требовать и умолять, пахнуть хлебом, мясом, ветром, песком и землёй. В глазах рябило, звуки становились всё громче и громче, запахи сводили с ума… Эйрин чувствовала, как где-то глубоко внутри неё натянулась тонкая звенящая струна и, натянувшись, задрожала. Задрожала, готовая лопнуть в любой момент. Лопнуть от очередного запаха, звука или случайного прикосновения…

– Эй, красавица!

Прямо перед ней вынырнуло смуглое лицо с глазами цвета травы, которую она не раз топтала сегодня ногами.

– Чужачка, что ли? – спросил парень, но Эйрин уже не слышала его. Она снова и снова смотрела на губы, которые двигались будто сами по себе. И этого хватило, чтобы весь кошмар пережитого за один день свалился на её плечи. Эйрин попыталась вдохнуть, но её лёгкие обессилили от боли, и девушка закрыла глаза, проваливаясь в спасительную беззвучную темноту.

***

Она слышала еле различимые голоса, сливающиеся в один бесконечный монотонный гул. Хотелось зажать уши, спрятать голову под подушку в таком привычном и спасительном движении, но Эйрин не чувствовала рук. Ей казалось, что тело, ещё вчера такое сильное и выносливое, превратилось в огромный комок слизи. Без мыслей и конечностей.

– Дав, не стой столбом, помогай.

– Мааам, дай отдохнуть, эта девчонка только кажется лёгкой, а на самом деле…

– Тшшш, видимо, девочке нелегко пришлось. Она же почти не дышала. И бледная какая вон. Пусть поспит. А ты, сына, давай, к А́йрис сбегай за настойками да мазями, я все извела, когда твою голову в порядок приводила.

– Вот так и спасай обиженных, а потом ни сна, ни отдыха, – шутливо пробурчал второй голос.

Туман в голове Эйрин медленно начал рассеиваться. Она попыталась открыть глаза, раздирая слипшиеся ресницы, но затылок пронзила резкая боль, растекающаяся громкой и невыносимой пульсацией по всему телу. Эйрин с тихим стоном снова опустила ресницы и облизала сухим языком пересохшие губы.

– Очнулась, милая, – снова услышала она приятный мелодичный женский голос, – лежи-лежи, тебе сейчас лучше не двигаться. – Эйрин почувствовала, как ей на лоб опустилась прохладная ладонь.

– Где я?

– Мой сын увидел тебя на площади и, когда ты потеряла сознание, принёс к нам в дом. Не переживай и ни о чём не беспокойся. Сейчас главное – вылечить тебя.

Но Эйрин уже не слышала этих слов, проваливаясь в спасительный сон.

***

Она снова очнулась, почувствовав аромат пряных трав и выпечки. Легкие саднило, затылок всё ещё ныл, но теперь безумно хотелось кушать, и желудок скручивало от голода. Эйрин приподнялась на кровати, опираясь на локти. Живот снова свело. Она огляделась. Маленькая уютная комнатка совсем была не похожа на её спальню в пещерах. У противоположной от кровати стены находился деревянный круглый стол. На столе лежала белая вязаная салфетка, на салфетке стояла прозрачная ваза с какими-то синими цветами. И это был не тот холодный синий цвет, что Эйрин видела каждый день, заглядывая в глаза матери – на него хотелось смотреть. У окна с чистыми коричневыми занавесками, пахнувшими свежестью, стоял стул с отломанной ножкой. Больше в комнате не было ничего, кроме высокой кровати, на которой она до сих пор сидела. Из-за двери раздавались оживлённые голоса.

Она с шумом втянула воздух, опустила босые ступни на деревянный пол, заплела в косу волосы, постоянно падающие на глаза, и пошла навстречу ароматам.

Стоило ей только открыть дверь, как звуки замолкли. Эйрин, аккуратно держась за дверь, чтобы не упасть, настороженно посмотрела на обитателей дома. За таким же круглым, как и в предыдущей комнате, но уже большим столом сидело четыре человека. Пышная женщина с копной пшеничных волос тут же подскочила с места и бросилась к ней, приговаривая: «Очнулась девочка, помогли растирки, не боись, садись осторожно за стол, кушать же хочешь наверняка». И у Эйрин не хватило сил, чтобы сопротивляться ощущению дома и уюта, которое накрыло её с головой. Её посадили рядом с высоким и широкоплечим мужчиной, который молча улыбнулся ей и продолжил ужинать.

– Ну здравствуй, незнакомка, – услышала вдруг она насмешливые интонации глубокого и бархатистого голоса. На неё смотрели глаза цвета молодой травы, и Эйрин не могла отвести от них свой взгляд. Ей казалось, что она падает и всё никак не может упасть в пряные, дурманящие травы, а так хочется лечь на спину, растянуться на влажной земле, затеряться в луговых цветах, растирая между ладонями пыльцу…

– Мам, она какая-то странная, – хихикнул кто-то рядом, и Эйрин, наконец, смогла оторвать от парня свой взгляд. Напротив неё сидела маленькая девочка. Она зажимала ладошкой свой рот, пытаясь сдержать смех. На пухлых щёчках виднелись очаровательные ямочки.

Эйрин опустила глаза, стараясь справиться с нахлынувшим волнением и неожиданной робостью. Она впервые видела людей так близко и совсем не представляла, как заговорить с ними.

– Меня, – она снова облизнула пересохшие губы, – я Эйрин.

– Эй-рин… Красивое имя, – задумчиво протянул парень.

– Дав, дай сначала девочке поесть, – укоризненно проговорила женщина, – кушай, милая, кушай.

Она пододвинула к Эйрин чеплашку с ароматной горячей похлёбкой и ломоть белого хлеба.

– Кушай, а познакомиться всегда успеете.

В животе у Эйрин снова забурчало, и она начала торопливо есть, надеясь, что никто не обратил на это внимания.

***

Человеческий мир вызывал восторг. Стоило ему заметить, что Эйрин не сломить, как жар постепенно отступил, сухой воздух перестал драть горло, а ветер больше не бросал песок в лицо. Зато солнечные лучи приятно припекали макушку, пока она сидела у крыльца небольшого деревянного домика.

– Девчонка, обедать будешь? – раздался из приоткрытого окна приглушённый голос грубоватого, но добродушного Бранда – хозяина дома.

Он совсем не был похож на чудовище, какими, по рассказам жриц, представлялись люди. По утрам Бранд уходил в поля. Айви – его дочь, собирала ближе к обеду в котомку краюху хлеба и пару кусочков вяленого мяса, а потом относила обед отцу. Эйрин так хотелось отблагодарить людей, которые её приютили, что она, как только оправилась – сразу же вызвалась помогать Айви. Теперь они уже вместе уходили подальше от деревни, туда, где колосья доставали до пояса, а пахло так сладко-сладко, что перехватывало дыхание.

Но сегодня у Бранда был выходной. И вот теперь он звал её обедать.

– Да, сейчас поднимусь, – откликнулась она, откидывая голову назад. Солнечные лучи скользнули по лицу на грудь. Эйрин прикрыла глаза, стараясь отогреться изнутри. Прошло уже три дня, как она сбежала из Регстейна, но холод не отпускал. Он цепкими пальцами вцепился в плечи, царапая кожу, то скребясь наружу, то сворачиваясь колким клубочком под рёбрами – словно боялся, что исчезнет.

– Стрекоза, все только тебя и ждут, – недовольно выдохнул Дав, выходя на крыльцо. Почему он называл её стрекозой, Эйрин так и не поняла. Она видела стрекоз – тонкие, пучеглазые и с полупрозрачными голубыми крылышками. Они ей не понравились, но спорить и возражать она не решалась.

– Задумалась, – Эйрин поднялась и, стараясь не соприкасаться телами с Давом, скользнула внутрь дома. Он только хмыкнул.

Глава 2

10 лет назад

Солнце палило так, что тянуло живьём содрать с себя кожу. Стейн оглянулся. Не хотелось бы, чтобы кто-то увидел его здесь, и так уже приходилось объяснять деревенским, кто он такой и какая надобность заставила его прочёсывать земли близ берегов Во́льденграса. Стейн откинул с грязного лица отросшие волосы. Слишком много времени прошло с тех пор, как он по наказу старшей из круга семи – сварливой ведьмы Рогнеды – ушёл из дома искать информацию о пророчестве, которое ей пришло во сне. Так много, что он очень сильно успел соскучиться по жене и дочке.

– Ри, наверно, уже совсем большая, – лихорадочно пробормотал Стейн себе под нос, пробираясь между колючими зарослями чертополоха. Голые лодыжки, исцарапанные дикими цветами, кровоточили, но он не сдавался. Вот уже несколько часов он бороздил округу, пытаясь найти вход в подземелье, через который когда-то провела его Венди. Но входа не было. Стейн выругался, вытирая пот со лба пыльной рукой. На красном лице, отвыкшем от солнца за несколько лет в пещерах, остались разводы. Хотелось пить, но все запасы воды закончились ещё вчера. Да, по этой округе он кружил всего несколько часов, но… Вход в подземелье, ставшее ему домом, он искал уже несколько месяцев.

– Эй, господин, – Стейн обернулся, услышав задорный мальчишеский голос. День клонился к своему завершению, и над полем, бывшим когда-то местом детских забав, повисло большое пылающее солнце, медленно опускающееся за неподвижный горизонт. Прямо посреди узкой тропинки, которую мог заметить только тот, кто знал о ней, стоял ребёнок. Он нелепо подпрыгивал и махал руками над головой, привлекая к себе внимание.

– Да, малец, – Стейн сделал несколько шагов вперёд, по пути срывая розовые головки чертополоха со стеблей, чтобы оставить для себя метку, не потерять то место, на котором он остановил свои поиски.

– Матушка спрашивает, накрывать ли на вас, – приложив руки ко рту, снова крикнул мальчуган.

– Да, я скоро приду, – Стейн почесал затылок и, когда мальчишка отвернулся и, засверкав пятками, побежал вниз к деревне, зло сплюнул. Сил почти не осталось, провизии тоже. Именно поэтому он вчера остановился в Ринге́йде под чужим именем, хотя вряд ли кто-то узнал бы в нём наивного паренька, жившего когда-то в домике на отшибе деревни.

Стейн ещё раз оглянулся, прежде чем отправиться вслед за мальчишкой. Находиться рядом с Рингейдом было странно. Он столько лет душой рвался на поверхность, вспоминая тёплое солнце, приятно пригревающее кожу. Свежий воздух, от которого не приходилось задыхаться в пыли. Маленькие, но уютные дома… Но он больше не чувствовал себя здесь дома. Сердце стремилось назад, к тёмным подземным пещерам. Туда, где его ждёт маленькая Ри. Туда, где его ждёт Венди. Здесь же больше некому было его ждать.

Стейн медленно поплёлся вниз. Туда, где в низине его родная деревушка сверкала вечерними огнями. Пацанёнком он обожал смотреть из чердачного окна на горящие соседские окна, уличные фонари и светлячков, круживших под крышей. Но сегодня эта красота совсем не цепляла сердце. Он вспоминал, как несколько месяцев назад впервые за многие годы наведался в Рингейд.

Первым делом, как только дошёл до поверхности, он отправился к тётушке. Той тётушке, которая любила его, приютила мечтателя-сиротку и кормила каждый день горячим ароматным хлебом. Той тётушке, которая никогда не смеялась над его выдумками и защищала от соседских сорванцов. Той тётушке, которой в лицо он бросил со злости самые страшные слова, что только могут вылететь из человеческого рта. Той тётушке, которая не дождалась его возвращения. Он сжал ладони в кулаки, вспоминая, как недавно стоял у маленькой заброшенной могилы, заросшей сорняками. Под грудной клеткой разрывалось сердце, будто израненное когтями диких зверей, но из глаз не выкатилось ни слезинки. И от этого ему стало ещё страшнее. В кого же превратился он, если не в силах оплакать единственного близкого человека, который остался у него на поверхности?

Стейн потёр ладонью глаза, не останавливаясь ни на миг. Дорога к дому, в котором он остановился, была проста. Ещё несколько десятков шагов вниз с цветущего холма, и он окажется на центральной площади. Останется только свернуть налево, за пожелтевшую стену низкого заброшенного домика, заросшего плющом и колючками, и он будет на месте. Снова получит свой ломоть горячего хлеба, чашку похлёбки с пряными травами и кружку пива, чтобы потом завалиться спать в полуразрушенной конюшне на снопе сена. Когда-то он мечтал о такой жизни – свободной от Свейна, соседского раздолбая, что издевался над ним всё детство, и наказов тётушки, вольной. Только вот сейчас отчего-то он не чувствовал ни капли радости от своей свободы.

Он подошёл к уютному дому, окружённому низким деревянным забором. За спиной раздавалась песня уличных музыкантов, а из окон его временного пристанища тянуло ароматным запахом пряной похлёбки. В животе громко заурчало: у Стейна с утра во рту не было ни крошки, а в этом мире, который успел стать для него чужим, есть хотелось постоянно. Может, оттого, что и двигаться ему приходилось гораздо больше, чем в Регстейне – подземелье, носившем красивое название «каменный дождь».

– Камни там и правда часто падали, – вновь, разговаривая сам с собой, прошептал Стейн. В последние дни для него уже стало привычным озвучивать свои мысли вслух. Раньше он постоянно говорил с Ри, читал ей сказки, рассказывал истории, учил читать по свиткам, которые доставляли специально для него Отчуждённые… И вот теперь он один, говорит сам с собой, будто сумасшедший.

Он постучал в дверь, предупреждая о своём приходе. Хотелось быстрее поужинать и завалиться спать, чтобы с утра пораньше снова отправиться на поиски. Кто бы только мог подумать, что найти ход в подземелье будет так сложно? Он, конечно, прекрасно знал, как хорошо ведьмы охраняют свою тайну, боясь повторения трагедии, которая произошла несколько столетий назад… Но и подумать не мог, что не сможет вернуться домой к своей семье. Хотя, чего скрывать, народ Венди его так и не принял. И от этого осознания из глубины души поднималась чистая, ничем не замутнённая ярость с толикой обиды, ведь всё, чем он пожертвовал ради Венди, оказалось напрасным. Своим в Регстейне он так и не стал.

– Проходи, мил человек, чего на пороге топчешься? – раздалось тихое щебетание, доносящееся из глубины дома. В гостиной на дубовом столе уже лежала буханка хлеба, накрытая чистым полотенцем, а Гретта – женщина, приютившая его, суетилась у шкафчиков между зелёных зарослей домашних растений, доставая из плетённых корзин овощи, которые приготовилась подавать к похлёбке.

– Может, помочь чем? – спросил Стейн, неуверенно закрывая за собой дверь. Пусть у него уже самого была дочь, глубоко в душе он всё ещё оставался стеснительным маленьким Моди³, над которым постоянно посмеивались соседские ребята.

– Садись за стол, я сама управлюсь, не впервой же, – она скрылась за небольшим выступом каменной печи, снимая с полок глиняную посуду, – опять мой шалопай где-то бегает, не видели его?

– Видел.

Стейн аккуратно присел на краешек широкой скамьи, протянувшейся вдоль стола, и разгладил скатерть широкими ладонями. Его смущение выглядело до ужаса нелепо, и он уже чувствовал, как необходимость разговаривать с почти незнакомым человеком заставляет его щёки наливаться румянцем, оставляя белеть кончики ушей, выглядывающие из-под шапки отросших волос.

– Ладно.

Она, запыхавшись, поставила в центр стола тяжёлые глубокие миски, до краёв наполненные похлёбкой, и дрожащими от перенапряжения руками заправила за ухо выбившийся из причёски пшеничный локон.

– Захочет есть – придёт. Прошу к столу, господин.

Стейн, заглядевшись на пухлую Гретту, манившую своей домашней мягкостью, торопливо отвёл взгляд и взялся за ложку. Завтрашний день обещал быть долгим, а значит, пора поторапливаться.

За окном давно уже стемнело, когда он, разомлев от горячего ужина и приветливой неторопливой беседы, отправился в конюшню. Холодный звёздный свет неровными бликами падал на черепицы домов и отражался в лужах, оставшихся после вчерашнего дождя. Стейн, наконец, больше не чувствовал себя одиноким… Но сердце всё ещё рвалось домой – в холодную и сырую пещеру, где Ри вечно дёргает его за подол рубахи, а Венди распускает длинные иссиня-чёрные волосы перед тем, как юркнуть в кровать, прижимая ледяные лодыжки к его тёплым бокам.

***

Через несколько месяцев, устав от бесцельных поисков, он отправился в библиотеку – хранилище тайных знаний. Если бы у него только хватило разума раньше понять, что день за днём прочёсывать поле – глупость и безнадёжное занятие… Но Стейн, желающий просто попасть домой к жене и дочери, не думал ни о чём ином. И вот только теперь он нашёл время обратиться к тому, кто может знать больше него. Дурень!

– Отец, подай вон ту…

Стейн махнул рукой в сторону дальней полку, где ютилась небольшая потрёпанная книжка в мягком кожаном переплёте. Не знай он, что ищет – никогда бы её и не заметил, настолько неприметна она была.

– Вот эту? – седобородый старик, хранитель библиотеки, провёл по корешку узловатым морщинистым пальцем.

– Да.

Стейн был немногословен. Вот уже несколько недель подряд он не вылезал из этого пыльного помещения. Он снова огляделся. Низкое окошко находилось почти у пола и не давало ни капли света – жители Рингейда не шибко-то жаловали умников, а потому и библиотека находилась в одном из заброшенных зданий. Раньше здесь играла детвора, ломая себе кости в детских забавах, а потом почтенный А́йварс устроил здесь хранилище книг. Вот только всё это случилось уже после того, как Стейн отправился вслед за Венди в подземелье.

– Держи, сынок, держи. Только смотри, – погрозил пальцем дед, – страницы не порви.

Стейн только устало улыбнулся, взял книгу из трясущихся старческих рук и сел за небольшой стол. Над головой, покачиваясь со скрипом, висела масляная лампа, от которой, впрочем, светлее не становилось. Он смахнул паутину с обложки и открыл книгу на первой странице.

«Путнику – напиться, роженице – разродиться, читающему – мыслями наполниться. Избежать кары за знание не получится. Готов ли платить кровью и делом за…»

Дальше прочитать не получалось: отсыревшие страницы покоробились, а письмена выцвели.

– И кровью, и делом, – прошептал себе под нос Стейн, переворачивая следующую страницу.

Вся книга была испещрена странными надписями и рисунками. Человеческий глаз, заключённый в треугольник, какие-то змеи, венчающие истощённую человеческую голову, круги с непонятными символами и прочее… Ни пророчества, ни информации о входе в Регстейн, впрочем, не оказалось и в этой книге.

Стейн потянулся, разминая затёкшие плечи. Шея негромко хрустнула. Рубаха задралась, открывая поясницу, усыпанную веснушками.

– Может, ещё какая старинная книга где завалялась? – с надеждой обратился он к старику.

Тот задумчиво пожевал губы, окинул взглядом немногочисленные стеллажи и, после недолгого молчания, отрицательно покачал головой.

Стейн уронил голову на руки. От стола приятно пахло сырым деревом, а от ладоней – утренним пирогом, так заботливо приготовленным Греттой. Пирог был вкусный, но домой от этого меньше не хотелось. Стейн знал, что старая ведьма Рогнеда точит на него зубы, а потому собирался во что бы то ни стало выполнить поручение круга семи. Поэтому и ушёл в этот раз из Регстейна не на день, не на два, а до тех пор, пока не отыщет в свитках хотя бы какое-нибудь упоминание о пророчестве. Но время шло, а дело не двигалось. А теперь и путь домой для него оказался закрытым.

–Может, похлёбки? – утерев нос широким рукавом, предложил Айварс. Стейн взглянул в слезящиеся от старости и полумрака глаза старца и согласился.

Старик скрылся за незаметной дверцей. Сквозняк взметнул в воздух столб пыли. Мелкие её крупинки затейливо переплетались кружевами под тусклым светом лампы. Стейн закатал рукава и присел назад за стол.

– Держи, милок, – дед аккуратно поставил перед ним плашку с чесночной похлёбкой, в которой плавало несколько маленьких кусочков мяса. «И не пожалел ведь», – подумал Стейн, прекрасно знающий, на что приходится жить хранителю.

Когда-то Айварс был молод, крепок и силён. Он состоял на службе у старейшины и не раз доказывал в боях с неприятелем свою преданность. Вот только состарившийся воевода оказался никому не нужен – ни жалованья, ни уважения. Только старая лачужка, обдуваемая со всех сторон ветрами, да эта библиотека.

– Спасибо, отец, – уважительно склонил голову Стейн.

– Вот ещё держи, – старик протянул ему огромный ломоть белого хлеба. Тот кусок, который, скорее всего, хранил до вечера, чтобы, посыпав его солью, запить сладким и горячим напитком.

Стейн отломил от хлеба небольшой кусочек и, зажмурив глаза от удовольствия, обмакнул его в похлёбку. Горячий и пряный бульон заполнил рот, побежал по горлу, наполняя голодный желудок. Все переживания по поводу ненайденного пророчества на время отступили, подёрнувшись зыбкой пеленой.

– Нравится? Эээ, вижу, что нравится, – довольно протянул старик и принялся за еду.

– Чем же мне отплатить за доброту твою? – привстав из-за стола и склонившись в низком поклоне, спросил Стейн.

– Да полно тебе, – старик улыбнулся, – слушай лучше, что скажу. В соседней деревне, что на другой стороне холма, спроси старого Агне. Я точно знаю, что этот проныра и плут пару книжонок-то взял, да так и не вернул, – заговорщически прошептал Айварс, – может, там и найдёшь то, что ищешь.

– Спасибо тебе, отец, – снова поклонился Стейн.

– Да иди уже, иди, – нарочито грозно пробурчал растрогавшийся старик.

Стейн, зацепив головой лампу, вышел из старого здания. На нос ему упала большая капля. Начинался дождь.

– Видимо, поход в Ва́йденлес придётся отложить, – вздохнул Стейн и, закинув за плечо мешок, направился в сторону дома, что уже несколько недель служил ему убежищем.

***

Солнце палило вовсю. Маленькая деревенька у обратного подножия холма поражала своей яркостью и уютом: вдоль просёлочных дорог тянулись низкие цветные домики с черепичными крышами и ухоженными цветущими садами и огородами. Детвора носилась по площади, воруя леденцы у торговцев. Те, что посмелее – перелезали через плетёные заборы близлежащих домов, чтобы стянуть спелые, чуть кислые яблоки с соседской яблони.

Стейн на мгновение замер перед приоткрытой калиткой.

– Люди добрые, есть кто дома? – несмело произнёс он, неловко потирая широкие ладони. В ответ раздалась тишина.

– На площади глянь, дружок, – добродушно крикнула ему с другой стороны улочки пышная румяная женщина, – Агне на рынок пошёл, дурной, – хихикнула она в кулачок, – хочет снова бумажки свои толкнуть кому из заезжих, – пояснила она, увидев недоумевающий взгляд Стейна. – Ты же к нему?

– Да, тётушка, спасибо, – легонько наклонил он голову в её сторону. Щёки женщины зарделись. Она смущённо и чуть кокетливо поправила волосы и, всплеснув руками, побежала в дом, откуда уже доносился запах горелых яблок.

– На площадь, значит… – повторил Стейн и огляделся.

В Ва́йденлесе он был всего пару раз. Сначала тётушка не отпускала, предпочитая всегда держать на глазах племянника. Потом Венди с этим подземельем, из которого нельзя было ни шагу ступить без ведома старшей из круга семи. А узнай Рогнеда, что ты без её разрешения устроил вылазку – и вход в Регстейн мог для тебя навсегда остаться потерянным. Стейн, попавший, наконец, в тот мир, о котором мечтал с детства, предпочитал не рисковать. Особенно теперь, когда у него появилась маленькая Ри.

Он до сих пор помнил, каким красивым было яйцо, которое принесла Венди из подземелья. Маленькое, размером всего по его колено, оно переливалось в тусклом свете чадящих факелов голубым цветом, поблёскивая серебряными искорками. При взгляде на него казалось, что смотришь на ночное звёздное небо. А потом по скорлупе пошли тонкие, еле заметные трещинки… И когда скорлупа, наконец, лопнула, он с изумлением уставился на кроху – точную копию своей матери. И если потом он ловил себя на мысли о несправедливости того, что отец у ведьм не имеет никакого отношения к ребёнку и мало связан с ним кровными узами… То в тот момент, когда младшая из круга прижала к груди его дочь, он готов был целовать сырую землю под её ногами только за то, что она нашла в себе смелость спуститься в эту пещеру, куда мужчин не пускали под страхом смерти. Зайти и выйти с девочкой. С его дочерью. Это он дал её имя. Эйрин – примиряющая. «Может, этот крохотный младенец сумеет положить конец вражде наших народов? Докажет, что люди и ведьмы могут жить в мире и согласии?» – подумал он тогда.

– Эй, парень, – прервал его мысли громкий голос, раздавшийся прямо под ухом.

Стейн вздрогнул от неожиданности и потёр ушную раковину пальцами. В голове звенело.

– Не меня ли ищешь? – продолжал низкорослый широкоплечий мужчина с нечёсаной головой. От него разило брагой и луком. Стейн отступил на шаг и, задержав дыхание, выдохнул:

– Если ты Агне, то тебя.

– Эхех, – мужик почесал затылок и кивнул в сторону дома, – ну проходи тогда, коли дело есть.

Стейн судорожно вздохнул, запрокидывая голову назад, чтобы нос оказался подальше от нового знакомого, и пошёл следом. «Не зря Айварс его плутом и пройдохой назвал», – вертелось у него в голове.

В доме оказалось не лучше. Повсюду царил беспорядок. Широкий добротный стол, занимающий добрую половину кухни, был заляпан какими-то липкими разводами, засохшей рыбьей чешуёй и хлебными крошками. Агне прошёл в комнату и присел на краешек кровати – единственное место, свободное от тряпья.

– Ну, и что тебе надо? – он с интересом уставился на Стейна.

– Книги. Айварс сказал, что у вас завалялись старинные книги, которые вы не вернули ему. Вот, мне они нужны. Книги, – снова повторил он, чувствуя себя некомфортно в этом доме.

Агне облокотился спиной на стену и, оторвав от цветка, стоящего на подоконнике, черенок, сунул его в рот. Необъяснимо, но цветок рос и благоухал, несмотря на беспорядок, творившийся в этом доме.

– Опять этот прощелыга с книгами своими пристал, – протянул мужик, не глядя на Стейна, – хоть бы какая польза от книг этих была, а то вишь – пользы нет, а место занимают.

– Так отдай их мне, и место освободится, – осмелел Стейн. Честно говоря, ему хотелось как можно скорее убраться из этого душного и пропахшего табаком домика.

– Эээ, хитрый какой, – мужик снова почесал затылок, от чего его засаленные волосы встали колом, – а мне какой с этого прок? Стоят и стоят, есть не просят.

Стейн растерянно оглянулся. Будь книги где-то рядом, он бы схватил их и дал дёру, не думая о последствиях. Но видно книг не было.

– А вот я очень даже люблю поесть, – похлопал себя по пузу Агне, – ну так что? – и он выжидающе уставился на молодого мужчину.

– Ааа, вот, – хлопнул себя по лбу Стейн и, достав из кармана небольшой полотняный мешочек, высыпал из него те несколько монет, что ещё не успел потратить.

– Да, малец, негусто тут у тебя, – разочарованно протянул мужик, – ладно, пошли.

Он поднялся с кровати и, зайдя на кухню, вытащил из-под скамейки деревянный ящик, заполненный луковой шелухой, тыквой и парой картошин. Прямо под всем этим добром и лежали такие драгоценные для Стейна книги.

– Держи.

– Спасибо, – Стейн схватил их, опасаясь, как бы этот Агне не передумал, и, неловко склонившись в поклоне, выбежал на улицу.

Свежий воздух ударил в лицо, заполняя лёгкие приятными ароматами. Близилась осень. Трава начинала желтеть, и над деревенькой царил приятный запах пожухлой и терпкой листвы, разбавляемый запахами еды. Стейн медленно пошёл вдоль уютных улочек. В домах загорались огни, раздавались звуки гремящей посуды, смех детей и лай собак. Вон маленькая девчонка возраста его Ри тайком срывала в кустах ягоду, пока мать не видит. Вон парнишка с кряхтеньем тащил от колодца ведро с водой – краснел, пыжился, но тащил. «Быстрее бы и мне домой», – подумал Стейн, прижимая к груди выменянные на золото книги.

***

Он опустил босые ступни на деревянный пол и неосознанно сжал пальцы на ногах. По утрам уже было прохладно, а печь затопить Гретта, видно, ещё не успела. Взгляд его остановился на уровне глаз – прямо напротив висели пучки засушенных трав, окутывая пряным ароматом комнату. Стейн подошёл поближе и коснулся ладонью тонких вытянутых листьев. Листочек, зашуршав, осыпался на пол мелкой пылью, по воздуху поплыл чуть горьковатый запах.

– А колдовать я так и не научился, – с сожалением прошептал себе под нос Стейн.

Венди, презирающая всем сердцем законы своего народа, искренне верила, что сможет обучить премудростям человека – существо, в чьих венах текла совсем другая кровь. Да, она точно так же сочилась от пореза, железным привкусом била в нос и имела красный цвет. Вот только магии в ней не было ни на грош.

Он снова опустился на кровать и прикрыл глаза. Запахло кашей и кислым тестом… Но в голове у него крутились совсем другие воспоминания.

– Глупый, вот дурень, – она заливисто захохотала и стукнула его по лбу. Браслеты на её запястьях звонко зазвенели, словно россыпь звёзд, обрушивающихся на землю с огромной высоты.

– Сама такая, – огрызнулся Стейн. Вот уже несколько часов он старательно пыжился, пытаясь повторить за девушкой хотя бы самую малость. Но время шло, а из-под его ладоней не выходило ничего необычного, тогда как под руками дочери подземелья почти засохший цветок снова оживал, поднимая к солнцу свои стебли, сухие ветки разгорались тёплым умиротворяющим огнём, а закатный свет танцевал солнечными зайчиками, следуя за движениями пальцев.

– Да смотри же, – она властно схватила его за подбородок и повернула к себе, – о чём ты думаешь, когда пытаешься колдовать?

– О чём, о чём… О результате, конечно, – буркнул он, нервно дёрнув головой. Кончики ушей побелели от злости, а на подбородке остался красный след от цепких и тонких пальцев.

Венди снова пренебрежительно фыркнула и отвернулась к реке – месту, что стало традиционным для этих странных встреч. Сегодня Во́льденграс вёл себя тише обычного: бурные потоки его не пенились, разбиваясь о скалы, а медленно и лениво накатывали на каменистый берег, принося с собой запах речной тины. Девушка потянулась руками к небу, разминая затёкшее тело. Подол лёгкого, почти прозрачного платья задрался, обнажая молочно-бледную кожу бедра. Стейн шумно сглотнул и поспешно отвёл глаза.

– Думать вообще не надо, – задумчиво повторила она, продолжая смотреть куда-то вдаль, – чувствовать надо, понимаешь?

– Понимаю, – послушно кивнул Стейн, широкой ладонью потирая замёрзший нос. Вот только ничего он не понимал.

«Может, научись я правильно чувствовать, был бы сейчас в Регстейне, рядом с семьёй?» – пронеслось у него в голове. Книга, найденная у сварливого старика, оказалась бесполезной. И всё, что теперь оставалось Стейну – снова и снова пытаться найти путь домой. Пусть ведьмы сами разбираются со своим пророчеством.

– Господин, завтрак готов, матушка за стол зовёт, – прозвучало за дверью, а потом раздался топот маленьких детских ног.

Стейн спустился вниз. Гретта, как птичка, сновала между печкой и дубовым большим столом, занимающим почти всю небольшую, но уютную кухоньку. Она нарезала на большие ломти вчерашнюю буханку и теперь пыталась достать с полки ягодное варенье. Альв тихо хихикал в кулак, наблюдая за попытками матери: её пышное бедро то и дело цеплялось за острый угол, а роста не хватало, даже когда она поднималась на носочки.

– Давайте помогу.

Гретта, вздрогнув от неожиданности, отошла в сторонку, коснувшись упругой грудью его руки. Стейн сжал губы в тонкую полоску, внутри всё перевернулось. Как бы сильно он не скучал по жене и дочери, мужское естество его требовало своего. Вот только мужчина не собирался ему потакать.

Он достал варенье и присел за стол. Желудок, учуяв еду, требовательно заурчал. Стейн не стал томить его долгим ожиданием и присоединился к мальчишке, который уже давно за обе щёки уплетал кашу.

– Вы сегодня в Вайденлес снова? – Гретта застенчиво улыбнулась, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

– Нет, у меня другие планы. Спасибо за завтрак.

И, встав из-за стола, он слегка поклонился и поднялся к себе. Его мешок был собран ещё с вечера: старая потрёпанная карта, кусок засохшего пирога с брусникой, фляга с водой и кирка на случай, если придётся копать землю или дробить камень. Стейн закинул свой нехитрый скарб за плечи и, дружелюбно махнув рукой мальчишке, вышел из дома.

Солнце ярко слепило, заставляя жмуриться. Стейн секунду помедлил, не желая покидать спасительной тени крыльца, и, глубоко вздохнув, вышел под палящее солнце.

– Господин, вас искать где, снова на холме? – громким шёпотом спросил Альв, высунувшись из окна.

– Да, малец. Только маме не слова, хорошо? – ответил Стейн, потрепав рыжие вихры мальчонки. Так и не найдя в книгах ни слова ни о пророчестве, ни о входе в Регстейн, он с новыми силами приготовился сделать всё возможное, чтобы попасть к жене и дочери. Даже если для этого придётся сравнять с землёй холм, где должен быть вход в подземелье.

– Да, господин. Ни слова. – мальчик провёл пальцами у рта, словно зашивая губы, и, широко улыбнувшись, скрылся в доме за занавесками.

– Вот и ладненько. Вот и ладно.

Он ускорил шаг. Сегодня ему предстоял ещё один тяжёлый день. Но если всё сложится, то в этот дом с уютной Греттой, цветущим садом и брусничными пирогами он больше не вернётся.

***

Но вернуться пришлось. Он снова несколько дней провёл на этом холме, не обращая внимания ни на палящее солнце, ни на зной, ни на холодные осенние ночи, туманом стелящиеся по земле. Он несколько дней рвал чертополох, оставляя на широких загрубевших ладонях порезы. Он копал землю и ломал камень. Он спускался в пещеры, проходя их от края до края… Но всё оказалось бесполезно, входа в Регстейн он так и не нашёл. И вот теперь Стейн сидел за столом, облокотившись на него локтями, и наблюдал за Греттой, которая мельтешила на кухне. Он смотрел на неё и вспоминал тётушку, на которую та очень была похожа: маленький рост, пышная фигура и легкие локоны у виска вызывали к памяти ощущение уюта и домашнего тепла. Женщина совсем не походила на Венди, но ему хотелось сидеть и сидеть за этим столом, пока Гретта быстрыми и ловкими движениями шинковала капусту на пирог, заводила тесто и, смущённо улыбаясь, вполголоса напевала старую народную песню.

– Мам, я на площадь! – крикнул Альв, сбегающий вниз по крутой деревянной лестнице. Мальчик жил на чердаке, как когда-то и он. Может быть, поэтому Стейн, потерявший по своей глупости собственную семью, так проникся душой к этому семейству, что согласилось приютить его на неопределённый срок.

Ни Гретта, ни её сын не расспрашивали Стейна о том, как он оказался в Рингейде, долго ли пробудет в деревне и что, в конце концов, он ищет с утра до ночи около полуразрушенных пещер.

– К обеду будь дома, – отозвалась Гретта, убирая с глаз приставший волос. На щеке остался след от муки, который придал ей ещё большей привлекательности.

«Это могла бы быть моя семья», – подумал Стейн, не сводя глаз с женщины. Если бы однажды вечером он не наткнулся на Венделу, младшую из круга семи. Если бы не влюбился, как мальчишка, которым, впрочем, он тогда и был. Если бы не бросил тётушку и свой дом… Он бы мог до сих пор жить в Рингейде, на одном из праздников встретить Гретту, влюбиться в плавность и округлость её линий, жениться. И тогда Альв был бы его сыном, а не сыном залётного моряка, приставшего к берегу только чтобы соблазнить юную Гретту и исчезнуть навсегда, оставив после себя лишь воспоминания и ребёнка.

Гретта, впрочем, никогда не жаловалась на жизнь. За те долгие месяцы, что он провёл в её доме, улыбка ни разу не сходила с её лица. Да и эту историю он узнал от вездесущих соседей, которые в Рингейде, как и в любой другой деревне, любили совать свой нос в чужие дела.

– Эх, хорошая ты хозяйка, мечта любого мужчины, – он в ожидании потёр руки, пока Гретта ставила перед ним тарелку с похлёбкой. Пряный чесночный запах распространился по комнате, проникая под кожу. Стейн знал, что теперь долго ещё будет пахнуть чесноком, но его это не тревожило.

– Не смущайте, господин, – зарделась женщина, по-детски всплеснув руками. Были в ней какая-то ребяческая скованность, стеснительность и неуклюжесть, которые делали её ещё прекраснее. Никакие трудности, никакое предательство не избавило её от наивности, чистоты и открытости миру.

«А меня – избавило», – подумал про себя Стейн, беря в руки ломоть хлеба. Он чувствовал, что чем дольше не может вернуться домой, тем черствее становится его сердце. Надежда в сердце потихоньку умирала, валяясь на спине и судорожно подёргивая лапками. А тело, снова привыкшее к солнцу, ветру на коже и мягкой траве под ногами, мучительно не желало возвращаться в стылый и осточертевший Регстейн – то место, которое он сам когда-то выбрал своим домом.

Он встал из-за стола, нечаянно задев рукой округлые и мягкие женские бёдра. Внутри всё перевернулось. Стейн почувствовал, как поднимающаяся волна сдавливает горло, мешая дышать. Гретта же не смутилась и не покраснела. Она продолжала стоять рядом, опираясь ладонями на столешницу.

– Прости.

Он прерывисто выдохнул и прошёл мимо неё, почувствовав, как от разогретого от печи женского тела пахнет чесноком и свежим хлебом.

Солнце било в глаза. Стейн поднял голову к небу и прикрыл веки, наблюдая, как на их изнанке расцветают узоры. В голове царила сумятица. Пока тело, давно не знавшее женской ласки, рвалось назад, на маленькую, но уютную кухоньку, сердце разрывалось на части от тоски по жене и дочке, что остались где-то в раскинувшемся под ногами Регстейне. Он не понимал, почему Венди так изменилась за то время, что они были вместе: девчонка, которая когда-то при каждом удобном случае сбегала на поверхность, стала одной из круга семи. Девчонка, которая радовалась солнцу и кляла ледяные стены пещер – отказалась возвращаться с ним на поверхность. Не поверила в пророчество. Не дала спасти дочь. Не остановила, когда он кидал в изношенный мешок отсыревшие вещи. Не объяснила, как вернуться домой.

Стейн сорвал травинку и сунул в рот. Он уже открыл глаза, присел на скамейку у дома и смотрел, как в соседском дворе детвора носится вокруг дома. Сердце кольнуло. Его дочка никогда не пробежит босыми ногами по мокрой от росы травы. Никогда не увидит радугу… И хорошо, если вообще доживёт до того дня, когда будет вольна выбирать свой путь.

Венди до последнего не желала отпускать его на поверхность, и теперь он и сам был готов вернуться, ослушаться Рогнеды, забыть о пророчестве… Но возвращаться было некуда. Входа в подземелье, где он так и не стал своим, больше не существовало. И сейчас он это осознал с пугающей отчётливостью.

Глава 3

Она проснулась от стука за окном. Низкая ветка, колышимая ветром, мерно билась в стекло. Эйрин села на кровати, протирая сонные глаза. Интуиция подсказывала, что на дворе ночь, а не раннее утро. Лунный свет неловко, будто бы смущаясь, проникал сквозь тонкую щель между плотными занавесками. Эйрин очень удивилась, когда впервые увидела полоски ткани, закрывающие окна. Теперь она была им благодарна.

– Что ж ты спать-то людям не даёшь, ирод? – спросила она вполголоса, обращаясь к ветру, бушующему на улице.

С тех пор, как Дав подхватил её посреди площади и принёс домой, прошла неделя. Неделя, за которую мрачные коридоры подземелья подёрнулись тонкой дымкой воспоминаний. Первые дни она не раз тревожно оглядывалась, всё ещё не доверяя людям и ожидая погони. Ей – дочери одной из семи – не могло всё так просто сойти с рук. Но дни шли, ничего не происходило, и она всё больше и больше расслаблялась, позволяя себе ощутить то, чего не чувствовала уже долгие годы – тепло, уют и любовь.

Эйрин подошла к окну, отодвинула занавеску, чтобы приоткрыть окно. Холодный и влажный воздух ворвался в комнату, заставляя её поджать пальцы на босых ногах. Она жадно вдохнула аромат дождя и свободы, которым пахла эта ночь. Сон отступил. Если бы она не боялась разбудить людей, что её приютили, не задавая лишних вопросов, то выбежала бы во двор ловить губами первые косые капли дождя… Она потянулась, как кошка, представляя, как голые пятки скользили бы по мокрой земле, пока она бы танцевала свой вольный танец, желая взлететь в небо, подхваченная ураганным ветром…

– Эй-рин… Эй-рин… – услышала она тихий голос, еле различимый сквозь шум листвы. Сердце сжалось в один тугой комок, перестав биться. Она замерла, опомнившись только тогда, когда пальцы, побелевшие от того, что она вцепилась руками в подоконник, свело судорогой.

Эйрин медленно, словно нехотя, разжала пальцы. Она продолжала смотреть в окно, пока её губы машинально двигались, произнося знакомый с детства текст:

Отведи беду от родных людей,

От знакомых старцев и их детей,

Тонкой нитью буду я ткать судьбу,

Где я всё сумею и всё смогу.

А в голове билась только одна мысль. Её нашли.

– Дура, – выдохнула она в окно, подставляя ветру лицо. Знала же, что круг семи будет её искать. Знала, что ведьмы с людьми враждуют уже не один десяток лет. Знала, что добрая тётушка Лия, маленькая своенравная Айви и Бранд будут в опасности. И Дав.

Как только она мысленно произнесла его имя, сердце сделало мощный рывок вперёд, будто намереваясь пробить грудную клетку и вырваться из рёберных оков туда, где всегда сможет быть рядом с Да́веном… А потом затихло, затаившись в уголке. Затаилось, как только Эйрин представила, что станет с парнем, если круг семи застанет её здесь. Сможет ли мать поверить, что люди были к ней добры? Вряд ли. Она скорее поверит в то, что стоять босиком на полу в комнате, где нет никого, кроме Эйрин – всего лишь очередная жестокая пытка. А слушать дочь она не станет…

– Ну почему, почему всё так?! – Эйрин прикрыла окно и села на кровать, поджимая под себя озябшие ступни. Она лихорадочно искала выход. Ведь только вчера днём Дав поцеловал её… Стоило только подумать об этом, как дыхание участилось и потяжелело внизу живота. Чувство, которого она никогда не испытывала до этого. Она, как сейчас, помнила тот момент, когда Давен наклонился к ней, коснувшись губами её губ. Помнила, как перед глазами всё поплыло: и задний двор, и стены дома, и лицо парня подёрнулись лёгкой дымкой.

«Может, мне только послышался этот голос?» – усомнилась Эйрин, скользя невидящим взглядом по стене, на которой расцветали ужасные, пугающие узоры. Ветер продолжал бушевать, ветка – стучать в окно. Причудливые тени сливались в чудовищ, заставляя испытывать животный страх. Даже ваза на столе, которая обычно придавала комнате уютный вид, сейчас выглядела устрашающе.

– Эй-рин… Эй-рин… Эй-рин… – снова послышался голос, звучащий в такт со стуком ветки – мерно, глухо, вкрадчиво.

Во рту пересохло. Эйрин зажмурилась, стараясь спрятаться в недрах своего сознания. Только бы не слышать этот тихий голос, вынуждающий её отказаться от семьи, которую она наконец-то обрела. В ушах до сих пор стоял звонкий смех Айви, таскающей со стола булки раньше, чем приходило время садиться за стол. Смех, перебиваемый несмолкающим голосом, будто проникающим под кожу.

Эйрин остервенело почесала руки, а после снова зажала ладонями уши. Но голос всё не смолкал.

– Эй-рин… Эй-рин… Эй-рин… Я вижу тебя…

Вдалеке сверкнула молния, заставляя её сердце бешено биться. Она вскочила с кровати, хватая ртом воздух, как рыба. Сомнений больше не оставалось – ей нельзя быть здесь. Нельзя помогать по утрам Далии накрывать на стол. Нельзя вместе с Айви рвать сорняки на заднем дворе, ожидая, пока зацветут цветы. Нельзя слушать истории Бранда, рассказанные тягучим и бархатным голосом. И целовать Дава у колодца – тоже нельзя.

Эйрин собралась с мыслями, разжала руки, сцепленные в замок на уровне сердца, и начала поспешно собирать свой нехитрый скарб: почти увядший цветочек, что был в её волосах вчера днём, когда Дав поцеловал её; красный поясок, который подарила ей Айви, да маленькую раковину – подарок отца, который она никогда не вынимала из карманов.

– Ну вот и всё…

Эйрин оглянулась в последний раз, стараясь запечатлеть в памяти каждую трещинку на деревянной раме, каждый лепесточек на цветах, стоящих в вазе… И медленно двинулась к двери, стараясь не скрипеть половицами. За неделю в этом доме она уже успела запомнить расположение каждой – и всё равно раз от разу под ногами раздавался скрип. Раньше можно было со смехом попрыгать по полу, покружиться, вслушиваясь в странную мелодию, издаваемую деревянными половицами… Но сейчас ей был ни к чему любой звук. Эйрин открыла дверь, замерла, прислонившись к ней и проведя пальцами по глубокой царапине возле ручки… И спустилась вниз, отчаянно пытаясь не шуметь.

Она застыла у комнаты Дава, борясь с желанием приоткрыть дверь в неё и в последний раз взглянуть в лицо того, кто мог бы стать самым важным в жизни. Напряжённые пальцы свело, когда она представила, как касается ими копны пшеничных волос, а с губ сорвался еле слышный стон.

– Эй-рин… Эй-рин… Я иду за тобой…

Она судорожно дёрнулась, убирая протянутую было ладонь от дверной ручки. Окинула взглядом маленькую кухоньку, на которой так полюбила проводить время, и скользнула к выходу, сдерживая рыдания. Боль, разочарование, ненависть к вездесущему кругу семи бурлили внутри, опустошая её. Хотелось рвать и метать, крушить, отдаваясь во власть тем чувствам, что непрекращающимся потоком слёз лились из глаз, снося всё на своём пути… Но Эйрин взяла себя в руки и сделала последний шаг, отделяющий её от людей, ставших за это время по-настоящему родными.

На улице бушевала непогода. Ливень огромными струями бил по лицу, заставляя прикрываться рукой. Ветер рвал волосы и бросал песок в глаза… Но Эйрин было всё равно. Она утёрла пальцами слёзы, смывающиеся дождём с щёк, проглотила рыдания и, уверенная в том, что делает, твёрдым шагом двинулась к родному Регстейну. Прочь от Вайденлеса – места, в котором осталось её сердце.

***

«Бежать, бежать, бежать так быстро и так далеко, как никогда раньше», – пульсировало в висках, отдаваясь в ушах тревожным эхом. И почему именно сейчас, когда казалось, что счастье – вот оно, совсем рядом?

Ещё вчера Эйрин сидела на маленькой уютной кухоньке Далии, бросая долгие взгляды из-под ресниц на Дава. Ещё вчера Эйрин помогала развешивать по стенам связки чеснока, лука и разных пахучих трав, чихая время от времени. Ещё вчера в её жизни было так много… И вот теперь снова приходится убегать, возвращаться в опостылевшие пещеры, потому что иначе нельзя – судьба не мелочилась, отвесила такой пинок за маленькую провинность, что теперь вряд ли Эйрин ещё хоть раз покажется на поверхности.

Девушка остановилась, пытаясь отдышаться. Ноги устали, колени подкашивались от долгого бега, губы пересохли и пошли мелкими трещинками, в груди саднило… Эйрин зажмурилась, ещё раз громко вздохнула и снова побежала, из последних сил. Она не знала, была ли за ней погоня, будет ли искать её Давен, виновна ли она или невинна… И эта боль от потери, разрывающая сердце, была сильнее любой усталости. Но вот можно ли от неё убежать? Вряд ли Эйрин думала об этом, пока ноги несли её всё дальше и дальше от поселения людей.

Вчера началось как обычный день, такой же обыкновенный, как и семь дней до. Эйрин проснулась в уже привычной маленькой комнате с ажурными занавесками, наспех переплетя косу, вышла в зал, где тётушка Лия уже хлопотала, накрывая на стол. Эйрин укоризненно нахмурила бровки:

– Почему ты опять меня не разбудила, тётушка? Охота тебе в одного с утра пораньше на кухне суетиться? – она решительным шагом преодолела небольшое расстояние до кухоньки в зелёных тонах, сунула нос в шкаф со специями, стараясь найти баночку с мёдом, подхватила поднос с толстыми ломтями нарезанного свежего хлеба и начала помогать Далии.

– Спала бы ты, пташка, отсыпалась да восстанавливалась, – женщина подняла на Эйрин испытывающий взгляд, – не знаю уж, что с тобой случилось, да и не хочу знать, – добавила Лия, когда румянец, который только-только появился на лице Эйрин, начал спадать, – но вот только силы тебе нужны для восстановления. А значит – и отдых нужен, – ласково закончила Да́лия.

Эйрин не знала, чем ответить на такую заботу. В памяти всплывали легенды, сказки, мифы и просто рассказы стариков. И ни в одном из них люди не были добрыми существами. Потому и сложно было довериться, и страшно было раскрыться. Продолжили бы Далия с Брандом смотреть на неё такими добрыми глазами, если бы знали правду? Не пожалел бы о том неловком поцелуе на заднем дворике у колодца Дав, если бы она открылась ему? А Айви? Этот маленький, смешной и вечно смеющийся ребёнок – смогла бы ли она оставаться такой же рядом с ней, ведьмой из мрачного и пыльного подземелья? У Эйрин не существовало ответов ни на один из этих вопросов, и поэтому она продолжала молча отогреваться душой в семье, какой у неё никогда не было.

Эйрин, погруженная в воспоминания, споткнулась и полетела на землю, содрав до крови колени. По щеке скатилась скупая одинокая слезинка. Эйрин понимала, что там, внизу, куда она сейчас так торопилась, её никто не ждёт. Мать беспокоится только о том, что подумают и скажут остальные, как будто общественное мнение – это то единственное, что так важно в этой жизни. Друзей у дочери жрицы нет и не могло быть, да и откуда им взяться? Пока ребята дружно сбегали на поверхность, чтоб полюбоваться на такое далёкое солнце – Эйрин как на привязи сидела около матери, изображая любящую и послушную дочь. Только отец ждал бы её, искренне беспокоясь, да и тот давным-давно пропал. Эйрин стиснула зубы, размазала грязными от земли пальцами слезинку и пошла дальше. До входа в подземелье осталось совсем немного.

Глава 4

Стейн устало опустил руки и оглядел небольшую кучку земли, что высилась у него под ногами. Странное чувство шевельнулось внутри, маленьким червячком прогрызая себе путь наружу. «Я теперь свободен», – ликовала душа. Но сам мужчина не радовался этому чувству.

– Что ж ты за человек-то такой? – он сплёл пальцы в замок и завёл руки себе за шею. Между лопаток хрустнуло.

– Приносим свои соболезнования, – прошелестело за спиной. Он обернулся. Низкая сухонькая старушка, бывшая его соседкой на протяжении десяти лет, голубеньким платочком утирала слезящиеся полуслепые глаза.

«Интересно, ты плачешь, потому что скорбишь? Или просто солнца уже не выносишь?» – мысленно усмехнулся он. Усмешка была злой, и тень её затронула глаза, которые он поспешил прикрыть, принимая соболезнования. Вслух Сте́йн произнёс совсем другое:

– Спасибо. Прошу меня извинить, но мне надо побыть одному.

Старушка понимающе кивнула, и мужчина сделал нетвёрдый шаг в сторону дома. Ему правда нужно было побыть одному. Подумать только, сегодня он похоронил женщину, которая стала для него настоящим спасением, пристанью, маяком… А он не чувствует ничего, кроме облегчения. Так, может, права была тётушка, сказавшая на прощание, что он чудовище?

Закатное солнце било в чердачное окошко, пока Стейн суетливыми движениями бросал в мешок то, с чем не готов был расстаться: затёртую до дыр книжку о ведьмах, маленький складной ножик, оставшийся в память об отце, и завёрнутый в кусок ткани ломоть хлеба, утащенный у тётки из-под носа. Сегодня он уйдёт с Венди в подземелье. Она обещала.

Он не мог дождаться момента, когда солнце сменится тусклым диском луны, а с первого этажа раздастся тихое тёткино сопение. Внутри всё переворачивалось от предвкушения – пальцы сводило, и он напрягал их раз за разом, пытаясь сбросить с себя томительное ожидание. Ещё чуть-чуть, совсем немного, и мечты маленького мальчика, в которые никто не верил, сбудутся. И больше не хотелось подвешивать Свейна на яблоне, мстить своре ребят, что бросались камнями в забор и плевками метили территорию, закрытую для Стейна. Больше ничего не хотелось, кроме как оказаться в Регстейне – городе ведьм.

Он затянул горлышко мешка и оглянулся в последний раз. Стейну хотелось верить, что он больше никогда не увидит это чердачное окошко, кровать со сваленным на ней одеялом и подушками, деревянный стол с брошенной на него книгой. Чердак был его самым любимым местом в этом мире, но впереди ждало настоящее путешествие. Так пусть и чердак останется лишь приятным воспоминанием.

Стейн вышел, аккуратно прикрыл дверь и, стараясь не скрипеть рассохшимися ступенями, спустился вниз. Сердце громко бухало, и он уговаривал его успокоиться, стучать чуть тише, лишь бы тётушка не проснулась и не помешала побегу. Но сердце успокаиваться не желало. Стейн уже почти миновал последнее препятствие – маленький холл, заставленный горшками с цветами – как тётушка вышла из спальни.

– И куда ты намылился, Стейнмод? – строго спросила она голосом, который совсем не вязался с её заспанным видом.

– Я… погулять.

Его же голос осип. Ещё ни разу в жизни ему не приходилось лгать тётушке. Ещё ни разу он ей не перечил.

– Время видел? Ночь на дворе, даже петухи спят ещё. Быстро в кровать.

Стейн упрямо вздёрнул подбородок, но остался стоять на месте. Тётушку он любил. Она заменила ему родителей, но… Впервые в жизни он стоял на пороге в новый, неизведанный мир. Мир магии и волшебства. Мир, о котором он мечтал долгими тёмными ночами, загадывая желания на падающие звёзды и первые рассветные лучи. И он не мог отступить. Не сейчас.

– Не могу…

Он пятился к двери, не отводя взгляда от тётушки.

– Мне нужно, понимаешь? – почти с мольбой промолвил он.

Тётушка только сильнее нахмурила брови. Даже сейчас, в ночной рубашке и с убранными под чепец волосами, она не растеряла своего грозного вида. Она было сделала шаг вперёд, но Стейн опрометью кинулся за дверь дома, зная, что если уступит – мир, который готова была подарить ему Венди, останется яркой и красивой сказкой, годной лишь на то, чтобы рассказывать её деревенским малышам.

– Стейнмод… – растерянно проговорила тётушка, теряя весь свой суровый вид.

Он оглянулся, даже не замечая, что щиколотки тонут в холодном вязком тумане.

– Прости.

И бросился за калитку, и дальше – вдоль холма, к берегам Вольденграса. Туда, где ждала его Венди. Он ещё долго слышал, как, надрывно рыдая, звала его тётушка. Знал, что завтра с утра уже не увидит её руки, привычными движениями замешивающие тесто на хлеб. Завтра она не назовёт его полным именем и не будет ругать за нетронутый обед. Завтра… Начнётся совсем другая жизнь. И пусть сейчас немного больно – это рвутся путы, связывающие его с человеческим миром. И пусть рвутся. Старый Стейнмод остаётся здесь, чтобы больше никогда не вернуться.

– Да чтоб тебя, – стукнул он кулаком по входной двери, когда та со скрипом закрылась. Внутри всё было так же, как и десять лет назад. Всё так же кухонька, ютящаяся в углу дома, была украшена зеленью в глиняных горшках. Со стен свисали пучки сушеного лука и чеснока, а в миниатюрных баночках на полках теснились специи. Гретта любила готовить.

– Пап? – из угла вылез парнишка, которого Стейн не заметил. Его рыжие вихры, обычно торчащие во все стороны, грязными прядями свисали на щёки, мокрые от слёз. Он старался держаться, но эти солёные водопады, казалось, были бесконечны.

– Да, Альв. Как ты? – спросил Стейн и сам поморщился от того, насколько безразлично прозвучал его голос. Все чувства будто умерли, исчезли, оставив внутри лишь пустоту.

– Я… – парнишка почесал за ухом и запнулся.

– Что?

– Я к бабушке уйду, можно? – наконец, собравшись с духом, выпалил он.

– Да, давай я тебя соберу. Ты это хорошо придумал, – мужчина присел перед Альвом и большими пальцами утёр слезинки с его глаз, – ей сейчас очень тяжело. Не должны дети умирать раньше родителей, не должны. Побудь с ней, пока не полегчает.

– Нет, пап. Ты не понял. – Альв отстранился и внимательно посмотрел в глаза Стейну. – Я навсегда.

Стейн почувствовал, как опустошение внутри сменяется обидой и злостью. Да, он не будет горевать годами по Гретте – жизнь в подземелье приручила его к тому, что близких нужно отпускать. Особенно, если эта близость была вынужденной. Он до сих пор с трудом понимал, что, кроме влечения тела, могло побудить его оставаться в этом доме. Что, если не тоска по утраченной семье? И вот он снова теряет того, кто успел стать ему дорог.

Альв понравился ему с первого взгляда. И Стейну казалось, что и мальчик видит в нём близкого человека, раз уж называет отцом. Всякий раз, как он слышал от этого парнишки слово «папа», в груди всё переворачивалось, а в памяти возникал другой детский голосок. Голос, который он вряд ли теперь услышит.

– Как это, навсегда?

– Понимаешь, мне там лучше будет. И бабушке тоже, – Альв почесал шею и неуверенно добавил, – а ты сможешь снова искать свой клад. А я… а я всегда буду жить в соседней деревне, сможешь приходить в гости.

– В гости, значит? А дом, это же твой дом, как ты его оставишь? – с отчаянием в голосе продолжил Стейн.

– А дом твой тоже, вот и живи в нём, – решительно, на одном дыхании выпалил Альв.

Стейн поднялся с корточек и присел на стул. Тогда, десять лет назад, он и думать не думал, что обретёт второй шанс на счастье. Счастье, которого ему оказалось мало. Недостаточно было мягкой, уютной и аппетитной Гретты. Недостаточно её завтраков и пения во время готовки. Маленького сынишки и цветущего сада за окном… Сердце всё ещё тянулось к пыльным коридорам Регстейна, из которых он так стремился сбежать. Горло больше не першило от смога и затхлости, но сердце не переставало болеть. И болью этой он не мог поделиться ни с кем. Даже с Греттой.

– Ладно, если ты так хочешь, – в конце концов выдохнул Стейн, стараясь расслабиться и не напугать парнишку эмоциями, которые выплёскивались через край. От былой опустошённости не осталось и следа.

– Тогда я пойду вещи собирать? – неуверенно переспросил Альв и, дождавшись утвердительного кивка головы, бросился на чердак.

Стейн уронил голову на руки и с силой зажмурил глаза, стараясь сдержать слёзы. Он свободен. Гретты больше нет. Альву он тоже больше не нужен.

Самое время вспомнить, зачем он здесь.

Стейн оглядел кухню, стараясь запомнить каждый уголок, а потом вышел из дома, чтобы больше никогда туда не возвращаться. Под раскидистым деревом во дворе виднелась небольшая горстка земли – последнее пристанище женщины, которую он никогда не любил.

***

Он медленно поднимался по холму. Ноши, которая замедляла бы его шаг, у него не было – как вышел с подземелья с одним только свитком за пазухой, так и не успел ничем обжиться за те десять лет, что провёл на поверхности. А то, чем успел – оставил в доме.

– Странно, – проговорил он себе под нос, – несколько лет в Регстейне, и вот я уже называю родной дом поверхностью. Неужели так глубоко подземелье пустило свои ростки и проросло в меня?

Ноги, привычные к движению, уже начинали уставать. Ступни стали тяжёлыми и болезненно ныли при каждом соприкосновении с землёй, но он продолжал подниматься вверх. Вскоре перед его глазами предстало оно – место, которое теперь должно было называться домом.

На дом это похоже было мало. Стейн всё ещё помнил маленький домик с чердачным окном в потолке и низкой калиткой снаружи – дом, где провёл своё детство. Помнил сумрачную и промозглую пещеру с сундуками у стены, заменяющими полки – пещеру, где обрёл дочку и нажил кучу проблем. Помнил, наконец, светлый и уютный домик с ухоженным садом – домик, где Гретта каждое утро заводила тесто на пироги. Сейчас же перед ним высился замок. Высокие каменные башни острыми шпилями пронзали облака, оставляя после себя рванные шрамы на небесном полотне. Дорожка к массивной двери с железным замком заросла чертополохом. Бойницы смотрели презрительно на него своими черными глазищами, в которых, казалось, можно было потеряться. Стейна передёрнуло. Не так представлял он себе место, где проведёт долгие годы своей жизни… Но выбирать не приходилось: этот замок был единственным свободным на всю округу. Располагался в отдалении от двух деревень, а значит, Стейн наконец-то мог собрать группу на поиски входа в Регстейн. Собрать тех, кто последует за ним и в огонь, и в воду. И в жизнь, и в посмертие.

– Что ж, – сделал он очередной шаг вперёд, рассекая перед собой острым маленьким ножом заросли чертополоха, – твоё время пришло, Моди.

Мужчина добрался до двери и, открыв её, юркнул в спасительную прохладу каменных стен, свободных от режущих и колючих побегов.

Перед ним открылся огромный круглый холл, по разные стороны от которого расползались бесчисленные коридоры. Стейн, не задумываясь, свернул в тот, что был ближе всего. Шаги гулким эхом отдавались в ушах, разлетаясь по замку, и, споткнувшись о стены, возвращались обратно. Впереди показалась крутая винтовая лестница, ведущая, видимо, в одну из башен. Стоило только Стейну подняться, как первая же из комнат оказалась спальней. Пол и стены, увешанные гобеленами, были залиты солнечным светом. Посреди комнаты, параллельно окну, стояла большая кровать с балдахином. Стейн тут же бухнулся на ложе, как был, в ботинках и плаще, пыльных от долгой дороги. Пружины жалобно застонали, но для Стейна этот звук был подобен звуку колыбельной. Он свернулся калачиком на жёстком матрасе и заснул.

***

Миновало несколько месяцев с тех пор, как он обосновался в замке. Серые замковые стены и одиночество сводили с ума, мешали спать по ночам и одолевали видениями днём. Чтобы совсем не сойти с ума, он перетащил в замок все книги и свитки, что только смог отыскать в ближайших деревнях. И вот теперь…

Стейн швырнул книжку в камин и схватился руками за голову.

– Чтоб ты провалилась, старая ведьма! Помрёшь ты, карга старая, и в Хелингарде для тебя не найдётся пристанища. – мстительно шептал он, меряя широкими шагами комнату.

Бумажные страницы, шипя, скукоживались под напором огня. Вскоре от них осталась лишь зола. Стейн плюхнулся в кресло возле камина и вытянул вперёд длинные ноги. Ярость, бушующая в груди, мешала трезво мыслить, и всё, что он сейчас мог – проклинать жрицу, разрушившую его жизнь.

Что свитка с пророчеством, за которым его послали на поверхность, не существует, он начал догадываться совсем недавно. Первые несколько лет Стейн упорно исследовал книжные лавки, обивал пороги монастырей и с жадностью вслушивался в сплетни, звучащие в тавернах, лишь бы найти хоть намёк на пророчество, сулящее то ли беду, то ли радость загадочному ребёнку. Ребёнку, который вполне мог оказаться его дочерью. И только сейчас, когда прошло больше десяти лет с тех пор, как его нога ступила за порог подземелья, он вдруг уверился в том, что пророчество было лишь предлогом, чтобы выставить его из Регстейна.

Он вдруг вспомнил, как медленно и очень аккуратно разворачивал свиток пергамента, потягивая табак из старой трубки, покрытой мелкими трещинками. Свиток тоже выглядел очень старым, поэтому Стейн старался не повредить пергамент неосторожным движением. Читать в тёмном полумраке подземелья было почти невозможно, не помогали даже факелы, от которых чада было больше, чем света, но выбора у него не было. Венди бы никогда не простила ему, если бы он вышел на поверхность. А так хотелось. Он безумно соскучился по солнцу, греющему макушку, и небу над головой вместо сводов низких пещер. За те почти десять лет, что он провёл в Регстейне, он побледнел и осунулся, и даже веснушки, которые так любила его тётушка, были теперь почти не заметны на его лице. Тётушка бы расстроилась? Наверно, нет. Не после того, что он сделал в ту последнюю встречу перед тем, как уйти за Венди в подземелье.

– Пап, – Ри снова дёргала его за подол рубахи, как делала всегда, если он, по её мнению, слишком долго не обращал на неё внимание. И этим она была вся в Венди. В последнее время в его голове слишком часто вспыхивали тревожные мысли, копошащиеся туго сплетённым клубком змей. Он пытался не обращать на эти мысли внимания, выкинуть из головы – не помогало. Каждую минуту, стоило ему остаться наедине с самим собой, они снова и снова вертелись в голове, вспыхивая под плотно сжатыми веками. В Эйрин нет ничего от него. Совсем. С каждым годом она всё больше и больше становится похожей на мать: те же глаза, требовательно смотрящие на тебя, те же иссиня-чёрные волосы, струящиеся по спине точно так же, как в тот вечер, когда он впервые увидел свою жену. Та же власть над ним и его жизнью. Может быть, если бы не дочь, он бы давно собрал свои скромные пожитки, умещающиеся в небольшой деревянный ящик, почти сгнивший в сыром тёмном углу подземелья, и ушёл туда, где светит солнце.

– Пааап, – маленькая ручка стукнула кулачком по его колену, не дождавшись ответа. Колено рефлекторно дёрнулось, а он чуть не выронил из рук трубку. Такая настырность тоже была у дочки от матери. В этом он не сомневался.

– Да, малышка, – он отложил свиток и поднял Ри на руки, поудобнее устроив на своих коленях, – скучно тебе?

– Нет, – она изо всех сил замотала головой из стороны в сторону. Её чёрные волосы растрепались и больно хлестнули его по щекам, – а что ты там делаешь? – спросила она секундой спустя, уставившись на него наивными голубыми глазами. Видеть, как в его ребёнке становится всё больше от Венди и всё меньше от него – было просто невыносимо. Разве это справедливо? Он променял жизнь под солнцем на это жуткое место, которое ненавидел всей душой… А ему не позволяют вмешиваться в дела общины, не позволяют помогать хоть в чём-то и выходить на поверхность, и даже дочка – и та ни на, хотя бы, самую маленькую часть не принадлежит миру людей. В ней нет ничего от того мира, который он так сильно любит, хоть и понял это так поздно.

– Дай, – она требовательно протянула ладошку и вцепилась цепкими пальчиками в пергамент. Тонкая иссохшая бумага порвалась, стоило только к ней прикоснуться, – ой!

– Ри!!!

– Прости, папочка, – она резко отпустила свиток, части которого тут же разлетелись по тому, что тут называлось комнатой, мягко спланировав на влажную землю. Ри прижала к щекам руки и скривила губы, готовясь заплакать. В сердце неприятно кольнуло. Как бы Стейн не ненавидел пещеры, ставшие для него тюрьмой, от которой тошнило с каждым днём всё больше, дочку он любил до потери пульса.

– Иди ко мне, Ри, – он прижал её к своей груди, ласково гладя по спутанным волосам. В этих дёрганных, судорожных движениях заключалась вся его нежность, – я люблю тебя, малышка. Папочка всегда тебя будет любить.

Стейн подтянул колени к груди и уставился невидящим взором в окно. Сквозь решётчатые окна было видно, как на улице бушует непогода. Молнии длинными и резкими росчерками раскрашивали небо, оставляя после себя белёсые полосы. Казалось, будто чья-то невидимая рука выписывает на чернеющем полотне письмена. Стейн поёжился. В замке, где он до сих пор оставался один, царили холод и сырость, подобные тем, что обитали в подземелье. Он мёрз жутко, но находил утешение в том, что чувствует себя почти так же, как и его семья, потерянная безвозвратно.

Сильные порывы ветра, гудящие вокруг башни, где находилась его комната, сквозняками прорывались сквозь щели в каменных стенах. Тепло, идущее от камина, не помогало. Мужчина потёр окоченевшими пальцами замёрзший нос и пододвинулся поближе к огню.

«Интересно, как там малыш Альв?» – вдруг подумалось ему. Своего названного сына он не видел с тех самых пор, как похоронили Гретту. Сначала Стейну не хотелось бередить свежие раны. И нет, он страдал не от смерти женщины, которая поделилась с ним едой, кровом, теплом и несколькими годами жизни. Его испугало то безразличие, с каким он принял её смерть. То равнодушие, что поселилось в его сердце. Та скорость, с которой он забыл и о Гретте, и об Альве, снова переключившись на поиски пророчества и входа в подземелье, где его ждала настоящая семья.

– Папа?!

Стейн, услышав подростковый голосок, даже не шевельнулся. Откуда в такую погоду в этом одиноком и проклятом богами месте, что он избрал своим новым домом, взяться ребёнку?

– Папа, ты где? – снова прозвучало еле слышно.

– Я схожу с ума, что ли? – пробормотал себе под нос Стейн, сильнее укутываясь в клетчатый плед. Поленья в камине затрещали, пожираемые языками огня. Вверх взметнулось яркое пламя.

– Пап, ты здесь?

Дверь со скрипом приоткрылась. Подуло сквозняком. Языки огня сплелись в причудливом танце. Стейн оторвал завороженный взгляд от камина и обернулся к двери. Прямо напротив него стоял рыжий мальчишка с пытливыми и смешливыми карими глазами.

– Папа, – он уставил руки в боки и, смешно склонив голову на бок, строго продолжил, – долго ты ещё будешь так на меня смотреть?

Глава 5

– В далёкие-далёкие времена, когда боги спускались на землю и ходили меж людей, близ человеческих деревенек появилось мрачное и величественное подземелье. Говорят, это случилось, когда небо, влюблённое в скалы, потянулось в поцелуе к устам любимой. Гром и молнии ударили в скалистые вершины – нежность высокого и безмятежного неба оказалась слишком сильна для хрупких вершин. Дрожь прошла по каменным сводам до самого основания. Так и появилось подземелье – дитя несчастной любви скал и неба.

– Мам, – девчушка пухлой ладошкой откинула на спину длинные чёрные волосы, – а почему любовь была несчастной? Скала разлюбила небо?

Женщина посмотрела в наивные глаза дочери и мягко улыбнулась.

– Нет, малышка. Скалы любили небо. И любят сейчас. И будут любить до скончания веков.

– Тогда ничего не пониманию, – девчушка смешно нахмурила брови в детском негодовании. Женщина только улыбнулась – не так часто ей удавалось побыть с дочкой. Обязанности круга семи занимали почти всё время, и малышка росла одна. Ей было только три года, но в ней уже угадывались бесстрашие, сила и свободолюбие. Те черты характера, которые должны быть в каждой жрице. Она и сама когда-то была молода… Женщина еле слышно вздохнула и повернулась к дочери.

– Венди, милая, – женщина поближе придвинулась к дочке, укутала её в тёплое одеяло и продолжила, – когда от невинного поцелуя сотряслась земля, и камни посыпались с вершин, и ливень, грозящий потопом, хлынул с неба – боги разозлились и запретили небу и скале приближаться друг к другу. С тех пор скалы стремятся ввысь, а небо – роняет слёзы, не имея возможности приблизиться к любимой. Тогда люди проклинают богов, боясь сильных дождей и камнепада, и даже не догадываются, что это просто скалы и небо тоскуют друг по другу.

– А почему мы живём не на земле, как другие, а под землёй? – Венди закусила кончик волос и внимательно уставилась на мать.

– Когда люди стали хаять богов, те перестали отвечать им. И люди обозлились. Посевы больше не всходили на полях их, скот обуяла хворь, а небо, не сдерживаемое богами, всё чаще и чаще рыдало, затапливая дома. И только ведьмы всё так же с почтением вспоминали о том, кто даровал жизнь этому миру. Наши травницы научились использовать в пищу и для целебных настоев то, что давала природа. В дождь мы танцевали босиком под бьющими наотмашь струями, а животные нам были не кормом, но друзьями. Оттого и не было нужны нам клясть богов. Люди же, озлобленные и почти сломленные происходящим, переключились с богов на нас. Долго-долго длилась битва. Нас оставалось всё меньше и меньше, пока мы не решили уйти подальше от людей. Тогда и вспомнили про Регстейн. Знаешь, как переводится его название?

Малышка только отрицательно покачала головой, так и не вытащив волосы изо рта. Она завороженно прислушивалась к каждому слову матери, словно боялась пропустить хотя бы звук.

– Каменный дождь.

– Это потому что дождь от неба, а каменный от скалы? Как будто они вместе плачут о своей любви? – тихо спросила Венди.

– Да, моя маленькая. Я думаю, что поэтому. Ведьмы вспомнили, как появился Регстейн, и решили уйти туда, скрывшись от глаз людей. С тех самых пор, вот уже несколько веков подземелье – наш дом.

– Только холодно тут, а там, говорят, – девочка отпустила прядь и ткнула пальцем в потолок, – всегда светло и тепло. Нечестно же.

– Зато здесь, – женщина почти повторила жест дочери, только ткнула пальцем не вверх, а себе под ноги, – мы в безопасности. А ещё, не забывай, это дитя несчастной любви и с нами делится маленькими и вредными карапузами.

Венди заливисто засмеялась и принялась пинаться, когда мать начала щекотать её под рёбрами. Одеяло, сбившись, скатилось на каменный пол. Две женщины – маленькая и большая – раскраснелись от смеха и счастья находиться, наконец, рядом.

– Мама, а мне подземелье тоже деток подарит?

Девочка, успокоившись, положила голову маме на колени и задумчиво уставилась в потолок. Её голубые глаза, напоминающие льдинки, невидящим взглядом скользили по сводам пещеры, останавливаясь на каждой трещинке. В этот момент Венди была ещё больше похожа на свою мать. Она казалась её маленькой копией.

– Да, малышка, обязательно подарит. Когда придёт время, оно позовёт тебя. Это будет значить, что ты готова.

– А если я не услышу?

– Не переживай, Венди. Этот зов ты не спутаешь ни с чем другим.

***

Если бы кто только знал, как сильно билось сердце, отдаваясь в ушах оглушающим грохотом. Эйрин провела тонким запястьем по лбу, стирая с него маленькие капельки солоноватого пота. Она нервно оглянулась.

Её окружало мрачное подземелье. «Подземелье ведьм», – её губы скривились в привычной еле заметной усмешке, пока Эйрин наблюдала за сверстницами, каждая из которых стремилась первой добраться до финиша. Каждый год, когда в маленьком отверстии над пещерой показывалась красная луна, все девушки, достигшие семнадцати, отправлялись в подземелье за ребёнком, даже если у них не было пары. Теперь пришла и её очередь.

Эйрин встряхнула головой, приводя себя в чувство. Жизнь ведьм, как ни крути, никогда не была похожа на сказку. Люди жестоки, особенно с теми, кто от них отличается. И если когда-то ей и хотелось покинуть эти огромные подземные пещеры, где царило безвременье, которое заканчивалось только на то мгновение, пока красноликая луна светила в единственное окошко, связывающее её мир с человеческим, то теперь эти мечты казались детскими фантазиями. Тёмное чрево подземных пещер, его ледяные мутные источники, расчерчивающие пещеры, как вены, несущие кровь – вот то место, которое навсегда останется для неё домом. Но Эйрин больше не рвалась на поверхность. Она привыкла к пыльному воздуху, разъедающему лёгкие, к темноте, которая человеку показалась бы ослепляющей, к вечному холоду. Привыкла. И смирилась.

«Что ж… Пора», – и она, собравшись с силами, сделала очередной шаг вперёд. Голубые глаза горели холодным, обжигающим огнём, когда Эйрин перекинула чёрную косу за спину и вдруг побежала. Стройные ноги несли её быстро. Так быстро, что она начала обгонять соперниц, хотя, казалось бы, куда спешить? Всё равно для каждой ведьмы есть только одно, только ей предназначенное…

Она резко остановилась, будто налетев на невидимую стену. Прямо перед ней был тупик. Холодные гладкие стены пещеры дышали безнадёжностью, заставляя самых смелых и отчаянных задыхаться от страха и бессилия. Эйрин опустила взгляд и обняла себя, вздрогнув от холода, который проникал под кожу и мурашками разбегался по всему телу. Красное тёплое платье сейчас не спасало.

– Эй-рин, – услышала она тонкий голосок, звучавший, как тягучая мелодия, – Эй-рин, я здесь…

Эйрин начала вертеть головой, пытаясь понять, откуда доносится звук. Ей казалось, что он звучал в её голове, дразнил, пугал, заползая всё глубже. Туда, где от него уже не было спасения.

– Эй-рин, мамочка, я здесь, посмотри на меня, найди меня, – детский голосок не отступал. Эйрин всегда знала, что этот день наступит, но сейчас страх липким потом расползался по телу, заставляя её трястись мелкой дрожью.

Она закрыла глаза и позволила голосу вести её. Руки скользили по неровным поверхностям пещеры, изредка натыкаясь на острые выступы, режущие тонкую бледную кожу на длинных пальцах. Ноги спотыкались о камни, давили червей, пауков и прочую мерзость, живущую здесь с незапамятных времён… Но глаза Эйрин не открывала. Не открывала до тех пор, пока голос в её голове не замолк.

Пора.

Молодая ведьма подняла веки и недоумённо улыбнулась. Она нашла свою кладку. Перед ней лежали два больших красивых яйца. Одно из них переливалось красивым голубым цветом, таким же холодным, как и глаза Эйрин. Второе – чернело, затягивало этой чернотой, поглощающей любой свет, как и её волосы. И оба были тёплыми и пульсировали, напоминая о живущей в них жизни. Проблема была только в том, что у любой ведьмы могло существовать только одно яйцо. Только одно, как и ребёнок, что скоро из него вылупится.

***

Эйрин смотрела в глаза матери не отводя взгляд – твёрдо и упрямо. Как бы ни уважала она мать, как ни боялась бы круга семи – последовать традициям и лишиться того, что, видимо, было предназначено ей самой судьбой – увольте. Она была не готова отказаться ни от одного из своих обретённых детей, пусть кто-то из них и не был ей родным по крови. Но они её выбрали. И сейчас, глядя на два яйца, которые она с огромным трудом вытащила из подземелья, Эйрин чувствовала безусловную любовь. К каждому.

– Рина, – Вендела ещё раз попробовала достучаться до своей неразумной дочери, – посмотри на меня, милая, – она взяла Эйрин за подбородок и повернула к себе её лицо, – вспомни, ну не бывает у ведьмы больше одного ребёнка. А значит, второй может быть кем угодно! Ты понимаешь, что сейчас осознанно подвергаешь всех нас опасности только из-за того, что упрямишься? Они же ещё даже не вылупились. Ты не видела их, не слышала дыхания, не прикасалась к коже, что тебе стоит просто оставить одного из них на поверхности? Ради своего народа?

– Мам, а ты бы бросила своё дитя ради своего народа? Скажи мне?

Эйрин начала колотить нервная дрожь, но она только сильнее натянула длинные рукава тёплого платья на ледяные ладони.

– Или, может быть, ты так и сделала? Как, скажи мне, как я должна выбирать между ними? И почему, Хелингард меня побери, я должна выбирать? Только из-за того, что кто-то придумал дурацкий свод законов и правил? – она уже почти кричала, не замечая срывающегося голоса. – Это мои дети, и я не отдам их никому. Никому, даже тебе. Можешь перестать со мной разговаривать, можешь отречься, можешь выгнать, как выгнала папу, – Эйрин, погружённая в свою боль, не обратила внимания, как лицо её матери превратилось в каменную маску, а в синих глубоких глазах застыло выражение абсолютной обречённости, – я всё равно их не брошу.

– Закончила? – произнесла Вендела тихим голосом, почти шёпотом, так несвойственным гордой и властной жрице.

Эйрин посмотрела на мать, и ей почудилось, как между ними в который раз вырастает стена отчуждения. Она устало потёрла глаза и подумала с горечью, что иногда родные люди умудряются быть самыми чужими и незнакомыми – именно так она чувствовала себя с самого раннего детства – чужая незнакомка для собственной матери, для которой этот круг семи и мифические проблемы, высосанные из пальца, были важнее неё.

– Я их не отдам, – ещё раз повторила Эйрин.

Вендела скользнула рассеянным взглядом по причине ссоры: скорлупа медленно начала идти тонкими трещинками и совсем скоро должна была полностью расколоться. Теперь уже было поздно уговаривать, требовать, угрожать.

– Не забывай, что иногда отвечать за свои поступки приходится смертью, – женщина быстрым шагом пошла к выходу и, уже у порога, оглянувшись, добавила, – и повезёт, если только своей.

***

В подземелье царил всё тот же полумрак, всё тот же холод. Иногда казалось, что для Регстейна не существует времени, только стареющие старики и растущие дети не давали усомниться в том, что время реально. Вот и сейчас Эйрин улыбнулась одним уголком губ и продолжила укачивать в старой люльке двух своих малышей. Совсем маленькие, они прекрасно помещались в одной колыбели. Крис раскинул руки в стороны, а Томми свернулся клубком, подтянув колени поближе к груди.

– Жрицы зовут тебя, Эйрин.

У входа в пещеру стояла Вендела. Она смотрела на дочь, но не улыбалась. Она вообще редко улыбалась, а Эйрин и не помнила, когда в последний раз видела мать довольной. Но теперь это было неважно. Она ещё не забыла, как пару дней назад мама уговаривала её выбросить одно из яиц на поверхность. Обречь кого-то из мальчишек на верную смерть, не важно, от рук ли людей, от палящего солнца или проливных дождей, питающих подземные реки Регстейна. В тот день Эйрин потеряла мать. И та это знала, не могла не знать.

– Я не могу оставить детей, – Эйрин прикоснулась лёгким движением к носику Криса. Столько нежности было в этом касании… Мальчишки, такие маленькие, уже были совершенно разными. Крис как две капли воды походил на неё – тёмные волосы, голубые глаза, бледная кожа. Томми же не был похож ни на одного родственника Эйрин. «Может, он и правда предназначался кому-то другому?» – вспыхивало порой у неё в голове, но она тут же гнала от себя эти мысли. Все девушки, вошедшие в тот день в подземелье, вышли не с пустыми руками. Да и голос, звучащий из ниоткуда, звал к мальчишкам именно её.

– Я побуду с ними.

– И ты думаешь, что я доверю тебе детей? – холодно проговорила Эйрин, окидывая мать презрительным взглядом. Разве можно было ожидать, что она оставит мальчиков с той, кто желал им смерти?

– Ты правда думаешь, что я способна на убийство? – устало выдохнула Вендела, потирая пальцами виски. Когда-то тёмные волосы, такие же, как у Эйрин, теперь начали еле серебриться.

– Я больше не уверена, что знаю, на что ты способна. Дети идут со мной, – сказала как отрезала Эйрин.

Она взяла в руки старую плетённую корзину, в которой мама когда-то хранила лунную пряжу, устлала её дно мягким покрывальцем, что совсем недавно принесли с поверхности Отчуждённые, а потом переложила в корзину детей. Они не проснулись, только Крис захныкал, забавно сморщив носик. Но стоило ей провести пальцем по его переносице – затих.

– Как хочешь, – Вендела отступила, пропуская дочь к выходу, а потом двинулась следом.

До алтарной комнаты идти было недалеко: так уж вышло, что жрицы и их семьи всегда селились в пещерах где-то рядом с ней. Вот босые ноги ступают по ледяным плитам, вот вязнут в жирной сырой земле, а вот уже заводят тебя в место, где совершается таинство. В алтарную комнату. Рогнеда – старшая из семи – сидит выше всех, подперев щёку ладонью. И́льва и Ви́гдис – две неразлучницы – по правую руку, Мэ́рит, Ма́рна и Ти́ра – по левую. Место Венделы пустует.

– Звали? Я пришла. – Эйрин упрямо вздёрнула подбородок, не желая показывать страха. А страшно было. Что нужно от неё жрицам? Что сделают они, если Эйрин осмелится пойти против воли круга семи?

– Звали, – кивнула Рогнеда, сощурив злые глаза. – Венди, займи своё место.

Мать аккуратно вышла из-за спины Эйрин и села рядом с Вигдис, стараясь не смотреть на дочь – этого Эйрин не заметить не могла. Внутри всё опустилось.

– Расскажи нам, как так вышло, что ты принесла из подземелья два яйца вместо одного? – голос Рогнеды прозвучал ласково. Фальшиво.

Эйрин, не отрывая взгляда от старшей из ведьм, поставила корзину на алтарный камень и аккуратно покачала из стороны в сторону, успокаивая малышей, которые испугались звука чужих голосов.

– Думаю, мать уже донесла вам, – спокойно ответила она, готовая на всё, лишь бы защитить своих мальчишек, – подземелье звало меня. Как и всех нас. Только меня одарило вдвойне, и я не понимаю, почему вы поднимаете панику.

– Рина! – Вендела было привстала с места, но Рогнеде хватило одного взгляда, чтобы младшая из круга снова села.

– Я боюсь, что мы не можем оставить их в Регстейне. Не двоих сразу, – протянула ведьма, перебирая в толстых пальцах бусины.

– А что так? Места мало? Или продовольствия у гордого народа не хватит, чтобы прокормить ещё одного малыша? – с вызовом бросила Эйрин, не сбираясь сдаваться. Она знала, что, если придётся – уйдёт на поверхность вместе с детьми. Лучше уж умереть там всем вместе, чем бросить того, кого подарило подземелье. Боги такого не прощают. И материнское сердце – тоже.

– Ты слышала что-нибудь о пророчестве? – тихо спросила Рогнеда. Остальные только молча склонили головы.

– О дите, которое погубит наш народ? – только и фыркнула Эйрин. – И при чём тут мой ребёнок?

– О дите, которое появится вопреки всем законам природы, – уточнила Вендела, не поднимая на дочь глаз.

– Моих детей мне подарило подземелье. И вы не вправе идти против богов, – твёрдо ответила Эйрин, притягивая корзину ещё ближе к себе. Сердце учащённо билось от страха, но решимость её не угасала. Пусть, пусть ведьмы боятся. Пусть изгонят дочь одной из жриц, пусть воспротивятся воли богов – это их дело. Она же никогда не откажется ни от одного из своих детей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Царство мёртвых

Вернуться

2

Отчуждённые – избранные, что прошли испытание и имеют право подниматься на поверхность к людям. Они продают изделия, созданные в Регстейне, а на полученные деньги покупают продукты, которых в подземелье не достать.

Вернуться

3

Моди – храбрый (насмешка)

Вернуться