Эмма Лорд
Есть совпадение

Emma Lord

YOU HAVE A MATCH

Copyright © 2020 by Emma Lord

© А. Христофорова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящается Эвану, Мэдди и Лили, кучке бессердечных ботаников, в благодарность за то, что они являются неотъемлемой частью моей человеческой жизни

Глава первая

Все начинается со спора.

– Эбби, да я на сто процентов больше ирландка, чем ты, – так завязывается тот спор, когда Конни – которая, надо признать, обладает рыжими волосами – бросает мне вызов за обеденным столом.

– Рыжие волосы – не гарантия ирландского происхождения, – отмечаю я, набивая рот острыми «Читос». – А мои бабушка с дедушкой со стороны папы застали годы гниющей картошки в Ирландии[1].

– Вот только среди вас, включая трех гремлинов, которых ты зовешь младшими братьями, – ни одного рыжего, – отвечает Конни, едва не пролив чили на учебники, которые она разложила на столе.

– На этот раз пронесло, да? – дразню я.

Конни слегка пинает меня под столом. Я бы чувствовала себя хуже из-за этого, не будь она такой сногсшибательно красивой, что ее принимали за актрису, играющую Сансу Старк, причем так много раз, что не сосчитать на пальцах одной руки – впечатляющее достижение, учитывая, что мы живем в пригороде Сиэтла, за невесть сколько миль от любой знаменитости, кроме Билла Гейтса.

– Не то чтобы я поддерживаю всю эту англо-саксонскую чепуху…

Я вздрагиваю, и чили Конни немедленно оказывается на ее книгах. Она начинает оттирать бобы с той, на которой красуется красноречивый заголовок: «ГРЕБАННЫЙ AP GOV[2]! ЧТОБ! ТЕБЯ! СУКА!», – без единой угрозы в мой адрес, что лишний раз доказывает, как упорно она притворяется, будто между мной и Лео ничего не происходит.

– …а я вот собираюсь сдать один из тех ДНК-тестов, – бормочет Лео, садясь рядом с Конни со своим ланч-боксом.

– О, правда? – спрашиваю я, наклонившись через весь стол и уставившись ему в глаза.

Лео – связующее звено нашего трио, он знает нас обеих с самого детства: меня, потому что мы живем в одном районе, а Конни – благодаря молодежной футбольной команде. Так что мы общаемся достаточно долго, чтобы понимать, насколько это важный вопрос для него. Лео и его сестра – приемные дети с Филиппин, и им почти ничего не известно о биологических родителях, хотя до этого момента Лео, казалось, не проявлял никакого желания узнать об этом.

Но у нас теперь идут занятия по антропологии, и мы с головой погружены в проект, изучая, как отследить и обозначить линию родословной на наших генеалогических древах. Поэтому и ирландские корни, которыми мы с Конни так увлеклись, и, по всей вероятности, возникший интерес Лео к возможности найти своих родных.

– Ага. Ну, я больше всего хочу узнать о своем здоровье, остальное меня не так интересует, – пожал плечами Лео.

Мы знаем, что это лишь отчасти правда, но Конни опережает меня и с иронией спрашивает:

– О здоровье?

– А еще с помощью него можно найти других биологических членов семьи, если они тоже сдали тест, – торопливо говорит Лео, обращаясь будто к своему ланч-боксу с джамбалайей[3], а не к нам.

Прежде чем мы успеваем задать вопросы, он спешно добавляет:

– В любом случае, у них есть скидка при заказе больше одного теста. Если хотите, я могу заказать и вам, а вы потом вернете мне деньги.

Конни убирает гору учебников со стола, чтобы расчистить место для обеда Лео, который представляет собрание несочетаемых деликатесов, оставшихся после его кулинарных приключений на выходных.

– Знаешь, а я скопила немного денег в магазинчике мороженого.

Я морщу нос. Нам всем известно, что у меня есть сбережения, собранные благодаря работе няней вышеупомянутых братьев-гремлинов во время пятничных вечеров, когда родители уходят отдохнуть. Но я давно приглядела новенький объектив для моей камеры, которую зову Китти, и как одержимая отслеживаю цены на него в интернете.

Лео встречается со мной взглядом. Таким я не видела его последние несколько месяцев. По крайней мере, с того Большого Неловкого Инцидента – в просторечии известного как БНИ – который я все еще пытаюсь стереть из памяти. Что бы там ни читалось в его взгляде, я сразу понимаю, что дело вовсе не в скидке.

– Ага, что ж, давайте сделаем это.

– Чур, проигравший печет содовый хлеб, – ухмыляется Конни.

Лео, единственный из нас, кто умеет готовить, тут же оживиляется:

– А я помогу проигравшему.

Мы с Конни жмем друг другу руки, а Лео начинает говорить что-то о сочетании содового хлеба с вишней, шоколадом и корицей, и наше пари вступает в силу как раз в тот момент, когда звенит звонок, сообщая об окончании ланча.

Сказать по правде, через несколько часов после того, как мы плюнули в пробирки и отправили наши ДНК на экспертизу, вся эта история вылетела из моей головы. Есть же низкие оценки, которые нужно исправлять, бесконечные дополнительные занятия, которые приходится посещать, и волнующиеся за тебя родители, от которых приходится увиливать. К тому же, когда Лео сосредоточился на подготовке к выпуску, а Конни – на внеклассных занятиях, количество которых не сосчитать на пальцах обеих рук и ног, мы словно оказались на разных планетах.

Однако месяц спустя вот оно: письмо на моей электронной почте с ссылкой на сайт, который, вероятно, знает обо мне больше, чем я сама за шестнадцать лет.

Я скролю страницу вниз, завороженно изучая данные. Они показывают, что я, скорее всего, брюнетка (в точку!), у меня волнистые волосы (определенно в точку!), есть склонность к монобровности (обидно, но в точку!). Также, судя по всему, я не страдаю от непереносимости лактозы, не имею проблем со сном и склонна краснеть при употреблении алкоголя (беру на заметку, пригодится в колледже). А еще тут сказано, что я на тридцать пять и шесть десятых процента ирландка – факт, который я отмечаю для себя, чтобы в нужный момент сразить им Конни.

Изучение всей этой информации внезапно прерывает жужжание телефона. Сообщение от Лео прилетает в наш общий чат: «Результаты ДНК пришли. Полный ноль».

Из настроения сообщения без дальнейших объяснений ясно, что мы все собираемся у Лео. И все же я жду несколько минут, кладу Китти в чехол и закидываю в рот жвачку, давая фору Конни, чтобы она смогла догнать меня, и мы пришли одновременно.

– Куда это ты собралась, детка?

Позвольте уточнить: поскольку папа последние несколько месяцев стал часто работать из дома, я научилась прекрасно понимать его родительский жаргон. В данном случае «куда это ты собралась, детка» означает: «я догадываюсь, что ты еще не переписала то эссе по английскому, которое завалила, и непременно воспользуюсь этим моментом, чтобы заботливо, но тем не менее в пассивно-агрессивной манере напомнить тебе об этом».

Я изо всех сил держусь, чтобы мои глазные яблоки оставались неподвижными, насколько это вообще возможно, хотя от борьбы с желанием закатить глаза мозги плющатся.

– К Лео.

И тут папа натягивает одну из его учтиво-виноватых улыбок, а я готовлюсь к привычному переключению темы разговора на распорядок дня, который мои родители год за годом совершенствовали еще со времен начальных классов, когда мой средний бал стремительно рухнул вниз.

– А как там наш Распорядок Эбби?

Ах да. Злополучный Распорядок Эбби. Это милое словосочетание включает в себя кучу дел, которые, кажется, никогда не заканчиваются: изнурительные дополнительные занятия, на которые меня записали родители, групповые встречи для подготовки к SAT[4], куда меня заставляют ходить, мой гигантский список домашки, красующийся на белой доске на кухне (мне нравится называть ее доской позора).

Добавлю им очки за креативность, если не за изощренность.

– Пап. До летних каникул всего пять дней. Я готова.

Он вскидывает брови и все-таки добивается своего – на меня накатывает чувство вины. И дело не в том, что я переживаю из-за раздражающего Распорядка Эбби, а в том, каким откровенно измученным выглядит папа.

– Я буду готова, – уточняю я. – Но ведь сегодня суббота. По субботам незаконно обсуждать домашку.

– Сказала дочь двух адвокатов. – Он сдержанно улыбается, но этого недостаточно, чтобы я почувствовала, что отделалась от него.

Я сдуваю с лица выбившуюся прядь волос.

– Я уже написала другой черновик, доволен? Потратила на это полдня. А теперь можно я пойду и посмотрю на солнце, пока оно не поглотило землю?

Он одобрительно кивает.

– Мы проверим его, когда ты вернешься домой.

Я так радуюсь успешному побегу из тюрьмы, что почти прожигаю асфальт скейтом, пока еду к Лео. И только когда останавливаюсь и, сняв шлем, трясу кудрями, вижу сообщение от Конни, которая снова задерживается на собрании, проводящемся Ассоциацией школьного самоуправления, иными словами, она бросила меня.

– Вот дерьмо.

Случись такое несколько месяцев назад, остаться с Лео один на один означало бы обычные субботние посиделки. Но сейчас не несколько месяцев назад. Сейчас – это сейчас, черт возьми, и я как идиотка стою на дорожке, ведущей к его дому, а тень БНИ подползает ко мне, как унизительный, окутанный феромонами призрак.

Но, прежде чем я успеваю придумать, что делать, Лео замечает меня и открывает входную дверь.

– А нас ждет не просто день!

Вместо прозвищ Лео обычно использует выражения со словом «день», которое созвучно моей фамилии.

Я уже собираюсь закатить глаза, но замираю, глядя на него, стоящего в дверном проеме – заходящее солнце отбрасывает теплые блики на его лицо, окрашивая глаза в медовый оттенок и поблескивая в темных волосах. Мне не терпится узнать, как он будет выглядеть через объектив моей камеры – это непреодолимое желание, с которым я еще не очень знакома. Я почти не фотографирую людей.

На самом деле, в последние дни родители так загрузили меня, что я почти ничего не фотографирую.

Выражение лица Лео начинает меняться, вероятно, оттого, что я слишком долго на него смотрю. Я резко отвожу взгляд и делаю мэнуал[5] на скейте, подкатываясь к его крыльцу.

– Выпендрежница, – говорит он.

Я останавливаюсь у двери и показываю ему язык. Какое облегчение – снова непринужденно общаться, но Лео резко обрывает мое радостное настроение вопросом:

– А где Конни?

– Занята последними приготовлениями к завтрашнему Дню мойки клавиатур, они собирают средства для младших классов.

– Мойка клавиатур? – Лео – выпускник, и все его друзья (кроме нас с Конни) – тоже, так что он не в курсе половины наших дел. – Это что-то вроде автомойки, только для клавиатур?

– Я видела, что ты используешь свою как тарелку, так что тебя я тоже, пожалуй, впишу.

Я прохожу в дом вслед за ним, вдыхая аромат топленого масла и подгоревшего сыра, а еще, конечно, едва уловимый запах корицы. Лео включает свет в прихожей, который освещает шаткую башню из сковородок, кастрюль и упаковок со всевозможными ингредиентами, втиснутых на малюсенькой столешнице на кухне. На обеденном столе пристроился его ноутбук со светящимся экраном. Становится ясно, что его родителей и сестры Клары, должно быть, нет дома.

И только я собираюсь спросить у него про результаты ДНК-теста, как он пихает мне в лицо тарелку.

– Шарики лазаньи?

Я достаю из кармана обертку и заворачиваю в нее жвачку.

– Конечно, черт возьми!

– Осторожно, они… горячие, – говорит Лео со вздохом, глядя, как я, проигнорировав его предупреждение, закидываю угощение в рот.

У меня немедленно начинает гореть нёбо, но это не мешает мне заметить, что блюдо невероятно вкусное. Легендарные шарики лазаньи – одно из решений Лео, позволяющих ему готовить что-то на этой кухне. Он стал настоящим кулинарным снобом и перестал доверять примитивной духовке, поскольку сомневается, что она способна поддерживать нужную температуру, поэтому обзавелся высококлассной электропечью. Отсюда и куча рецептов, предполагающих кукольные порции, которых хватает на один укус, от чего я чувствую себя так, словно нахожусь на кулинарном шоу, хотя на самом деле застряла в глубинке Сиэтла.

– Ты в порядке? – спрашивает он с обычным для него беспокойством.

– Ты мог бы заглянуть к нам, – говорю я, и рикотта вполне логично выскакивает из моего рта. Одна из причин, почему Лео совершенно очарован семьей Дэй – наша огромная кухня. И хотя мы ценим дополнительное пространство на столешнице, куда мы можем положить несколько коробок пиццы из Domino’s во время наших диких ужинов, никто в нашей семье не готовит. А вот Лео, напротив, можно назвать Иной Гартен[6] нашей старшей школы, и ему необходимо пространство, чтобы воплотить свои кулинарные мечты (и будем честны, истошные вопли братьев Дэй о его пицце с шестью сырами только тешат его самолюбие).

Не то чтобы Лео часто заходил в гости в последнее время. Нам теперь неловко оставаться наедине. Но как бы мне ни хотелось поддержать его, я ничего не могу с собой поделать: мой взгляд невольно скользит в сторону двери в ожидании, что появится Конни и заполнит неловкую тишину.

– Это Китти? – спрашивает Лео, глядя на чехол для камеры.

И снова – щемящее чувство паники, сменяющееся облегчением. Чувство, колеблющееся на грани между «все ли у нас в порядке?» и «вроде у нас все хорошо».

– И все ее девять жизней.

– Сейчас, наверное, их осталось около шести, – замечает Лео.

Он-то знает – ведь это Лео придумал камере имя, после того как она пережила несколько трагических падений, едва не оказавшись в луже, когда мне показалось, что круто будет запечатлеть закат сквозь железные прутья спортивной площадки, повиснув вниз головой. Но в результате я лишь набрала полный рот резиновой крошки, поцеловав покрытие площадки.

– Не возражаешь? – спросил он.

Я опускаю голову, скрывая улыбку, когда вынимаю Китти из чехла. Лео протягивает руки над моей головой, чтобы достать из шкафа красивые белые тарелки своей мамы, и я начинаю раскладывать на них шарики лазаньи. На какое-то время мы погружаемся в легкую тишину, и я почти забываю, как сильно мне хочется, чтобы Конни была здесь. Я делаю несколько снимков творений Лео, он скачивает и публикует фото в инстаграме, а потом эти кулинарные творения отправляются в мой в желудок.

У него есть привычка – загружать и мои остальные фотографии. Я совершенно не ожидаю этого сегодня, и тем не менее, к моему удивлению, Лео протягивает руку, чтобы взять Китти. Я стараюсь не смотреть в его сторону, когда он листает снимки, сделанные с крыши офиса моей мамы в Сиэтле – я запечатлела предрассветный горизонт, пронзенный башей Спейс-Нидл на фоне тяжелых облаков.

Я привстаю на цыпочки, вглядываясь в экран. Моя голова едва касается его плеча – мы так близко, что пьянящий аромат корицы распространяется в воздухе вокруг меня, согревая легкие.

Визитная карточка Лео – класть корицу во все: кексы, буррито, пудинг, сыр на гриле. Даже когда она не сочетается с остальным блюдом, он все равно ее добавляет. Я помню, что со времен нашего детства от него всегда пахло так, словно он катался по витрине пекарни «Корица».

Он останавливается на одном снимке, наклоняя камеру, чтобы мне было лучше видно. Лео утверждает, что не разбирается в фотографии, но из дюжины фотографий, которые я сделала, он выбрал мою любимую – ту, где тени немного резче в тот самый момент, когда солнце вот-вот выглянет из-за облака.

Я поднимаю взгляд, чтобы одобрительно кивнуть, но он, оказывается, пялится на меня. Наши взгляды встречаются, и в его глазах есть что-то мягкое, что притягивает меня. Вдруг он скользит по моему подбородку своими теплыми пальцами. Мое дыхание беспомощно трепещет в груди, выдергивая меня из реальности, и я утопаю в глубине чего-то, что назревает в глазах Лео.

– Ты, эм… у тебя там пятнышко от сыра, – говорит он. – На твоем…

Я касаюсь лица в том месте, где он провел рукой. Такое ощущение, будто там бьется мой пульс.

– Ой.

– Ну так я публикую?

Я пытаюсь снова взглянуть в его глаза, и когда мне удается, все, что я замечаю, – медово-коричневый цвет радужки. Можно подумать, что у меня достаточно опыта работы с камерой, чтобы понимать, когда какое-то явление – всего лишь игра света, но я не могу смириться с чувством разочарования.

– Да, если хочешь, – говорю я, отстраняясь от него и его осеннего запаха и направляясь к столу.

Лео откашливается.

– Вот и славно.

Какое-то время он загружает фотографии на отдельную страницу в инстаграме, которую завел специально для меня, несмотря на то что от этой затеи я чувствую себя слегка не в своей тарелке. Но он продолжает убеждать меня, что неплохо было бы обзавестись подписчиками, создать портфолио и общаться с другими фотографами, как он и его друзья из лагеря делают это с помощью своих аккаунтов. Но правда в том, что я боюсь делиться своими снимками с кем-то. Мысль, что люди будут смотреть на мои работы, вызывает во мне чувство, будто я предстаю перед ними абсолютно голая, поэтому я даже не захожу на этот аккаунт.

К тому же, если кто-то действительно следит за ним, уверена, им чертовски скучно, ведь большинство моих фотографий за последний год – это одни и те же места, так как учебный поводок, на который меня посадили родители, с каждым днем затягивается все туже. И даже будь это не так, я все равно никуда не выбираюсь в последнее время. Фотография была нашим общим увлечением с Поппи. И куда труднее выбираться из зоны комфорта без моего напарника.

Спустя один виртуозный снимок комка из лапши и сыра и миллион хэштегов пост красуется в инстаграме, а большая часть шариков лазаньи теплеет в моем животе. Лео сидит на диване, наблюдая, как набираются лайки, а я присаживаюсь на подлокотник, немного помедлив, прежде чем решаюсь соскользнуть на потертые подушки рядом с ним.

– Мы так и будем тыкать сыром в лицо или все-таки поговорим о ДНК-тесте?

Я не очень владею умением плавно переводить разговор на нужную тему. На самом деле, никто из нас троих не силен в этом. Я слишком прямолинейна, Лео слишком честный, а Конни… Ну, у Конни просто ни на что нет времени. Лео уже готов к этому вопросу, и его предвкушение становится явным, когда он вздыхает.

Наступает тишина, и вот тот самый неловкий момент, когда мне кажется, что он вот-вот все испортит, а я не представляю, как смогу пережить это. Но он поворачивается ко мне с такой искренностью, какой я не видела в нем последние несколько месяцев.

– Это… я не знаю. Например, откуда ты можешь знать, что статистика не врет, и вероятность отсутствия других форм жизни во вселенной действительно равна нулю. – Он ковыряет шов на джинсах, который еще не порвался, но уже на грани. – Но почему тогда они молчат? Неужели они не хотят познакомиться с нами? Или они просто не могут до нас добраться?

Я толкаю Лео плечом, поначалу неуверенно, но в ответ он наваливается на меня всем своим весом. Наступает момент облегчения. Как же я ненавижу это – чтобы у нас все наладилось, кому-то обязательно нужно расстроиться.

– Мое генеалогическое древо – парадокс Ферми[7].

Я жду какое-то время на случай, если он захочет что-то добавить. У нас с Лео всегда так. Я лучше понимаю его после того, как он что-то сказал, а не в тот момент, когда говорит.

– Ну, что бы это ни значило – уверена, они просто не могут связаться с тобой, – отвечаю я. – Не могу представить, чтобы кто-то не хотел тебя знать.

Лео сердится. Я немного разряжаю обстановку – нам обоим это сейчас необходимо:

– Хоть ты и такой придурок.

Он смеется.

– Хей!

– Что есть, то есть.

Он хлопает меня ладонью по колену, и его рука касается моей ноги в том месте, где порваны джинсы. Его взгляд задерживается на моем старом шраме прямо над моей коленной чашечкой. Я не помню, откуда он взялся, но зато Лео помнит. Он всегда ведет учет такого рода вещей, словно это его личные промахи: еще с тех времен, когда мы были маленькими, я была сорвиголовой, а он – моим страховочным тросом. Я карабкаюсь, прыгаю и залезаю туда, куда не следует, а Лео в нескольких метрах позади меня, предупреждает и беспокоится.

Прежде чем он успевает что-то сказать, я кладу голову ему на плечо, как в те времена, когда мы были детьми и дремали, привалившись друг к другу в автобусе – один из немногих случаев, когда я оставалась неподвижной дольше нескольких секунд. Вот только теперь все не так, как прежде. Он вырос и стал таким высоким, что я больше не могу класть голову ему на плечо. Мне приходится прижаться к нему, в попытках найти какую-то опорную точку, а он пододвигается ближе, чтобы мне было удобнее.

А вообще, мне не следует так делать. Я прекрасно знаю это. Чувствую, что затеяла опасную игру со вселенной – решила, словно смогу создать видимость нормальности, хотя ситуация абсолютно не нормальна.

Ведь нормально – это не когда стук сердца пульсирует на кончиках пальцев и под кожей щеки, которую я прижала к его руке. Нормально – это не когда ты вдруг замечаешь, что запах корицы, исходящий от него, превращается из заземляющего в дурманящий, вызывая во мне такие сладостные чувства, что трудно описать словами. Нормально – это не быть безумно, абсолютно влюбленной в одного из своих лучших друзей, особенно если это вряд ли взаимно с его стороны.

И вот БНИ, пузырясь, снова всплывает на поверхность. Я страдаю от одной мысли об этом. Поэтому иногда я даже радуюсь, что родители не дают мне продыху – чем больше времени я трачу на школьные занятия, пытаясь не отставать по учебе, тем меньше у меня остается на мысли о том, как сильно я облажалась во всей этой истории с Лео и чуть не разрушила наше маленькое трио.

Я убираю голову с его плеча и поворачиваюсь к нему.

– А знаешь, там ведь постоянно обновляется база данных, – продолжаю я. – Ты мог бы проверить через несколько месяцев, вдруг кто-то из твоих родственников пройдет этот тест. Игра еще не окончена!

Лео обдумывает эту мысль.

– Не знаю, хочу ли все время ждать чего-то, понимаешь?

– Ну так дай мне свой пароль, и я буду проверять сайт вместо тебя.

Он издает смешок, в котором в равной степени слышатся благодарность и пренебрежение.

– Я все равно буду постоянно думать об этом.

Я спрыгиваю с дивана и тянусь за ноутбуком.

– Тогда я изменю твой пароль. Запиши его на крошечном клочке бумаги и съешь.

– А ты шутница, – говорит он.

– Я серьезно, – отвечаю я, готовясь печатать. – За исключением момента с поеданием.

– Что вообще даст то, что я его съем?

Обстановка немного меняется, но я вижу, что он еще не до конца отпустил ситуацию. И пусть сегодня ему это так и не удастся сделать, и его чувства выразятся в очередной одержимости готовкой и/или выпеканием, благодаря чему мы с Конни будем обеспечены ланчами на неделю вперед, мы с ним, по крайней мере, могли бы попытаться.

Я оглядываюсь на него в ожидании.

– Сказать по правде, я не так уж и много об этом думаю. По крайней мере, до недавнего времени. Но я всегда считал, что если бы захотел узнать, у меня бы точно получилось.

– А ты не можешь спросить у своих родителей?

Лео оглядывается на подъездную дорожку, словно один из них вот-вот выскочит по ту сторону окна.

– Ну… процедура усыновления была закрытой, так что…

– Тебе кажется, они не смогут спокойно отреагировать на твои поиски?

– Нет, нет… конечно смогут, – говорит он.

У Лео есть особенная черта: он всегда ставит чувства других людей превыше собственных, всегда пытается сохранить мир. Однажды его чуть не сбили на рынке Пайк-Плейс, и когда женщина за рулем впала из-за этого в истерику, Лео сам извинился перед ней. Он словно барометр для человеческих эмоций, и всякий раз, когда чей-то показатель начинает зашкаливать, он чувствует себя обязанным вернуть его к норме.

Однако ситуация несколько смягчается тем фактом, что оба родителя Лео – психологи, при том еще и учителя, и они знали об этой его особенности еще до того, как он научился складывать слова в связные предложения. Они очень загружены работой, но компенсируют это вечерними семейными играми, совместными вылазками по выходным и бесконечным родительским пониманием, отчего родители из «Семейки Брейди»[8] на их фоне выглядят идиотами. Если уж кто и готов, что их ребенок будет задавать вопросы, подобные тем, которые возникают у Лео, так это они.

Но это не значит, что Лео не станет отговаривать себя от этой мысли ради спокойствия окружающих и в ущерб самому себе.

– Ну знаешь ли, на wikiHow нет статьи, как рассказать своим белым родителям, что ты ищешь как бы свою семью. – Он замолкает, прежде чем добавить: – Да и Карла не хочет знать.

Ах. Карла и Лео – родные брат с сестрой, настолько близкие по возрасту, что их часто принимают за близнецов. Их вместе приняли в эту семью. Но все, что им известно – их забрали, когда Лео был годовалым малышом, а Карла и вовсе крохотным младенцем.

– Думаю, это справедливо, – с осторожностью замечаю я.

– Да. Но… я не знаю. Мне ведь несвойственно… чего-то не знать.

Мы с Лео, может быть, разные во многих отношениях, но в одном мы все же очень похожи – нами движет энтузиазм, мы легко становимся одержимыми.

Тяга к знаниям у Лео уходит корнями далеко в прошлое – он был таким, сколько я его знаю. Постоянно пытается понять, как все устроено, будь то парадокс Ферми или точное количество времени, необходимое для взбивания яичных белков миксером, чтобы получить идеальные яичные облака. Еще в дошкольном возрасте он доводил до белого каления учителей, которые с ним занимались, задавая после каждого объяснения вопрос: «Но почему?». По сей день мама Лео подражает его писклявому детскому голоску – но почему? но почему? но почему? – с задорным блеском в глазах.

В моем же случае, это тяга к действиям. Если Лео вечно задает вопросы, я задаю их недостаточно. Когда в моем мозгу появляется идея, я уже не могу от нее отделаться. Состричь волосы, чтобы посмотреть, отрастут ли они за ночь. Проскочить мимо таблички «Проход запрещен», которая стоит у меня на пути, чтобы добраться до места с лучшим обзором. Поддаться той фигне, что творилось в моей голове во время этого пресловутого БНИ.

Может, именно поэтому нас так тянуло друг к другу. Я спасаю Лео от его мыслительных спиралей, а он меня – от края обрыва. Мы служим друг для друга опорой.

– Вот, – говорю я, открывая свои результаты. – Покажи мне, как добраться до вкладки с происхождением, чтобы я могла потом сделать это и в твоем аккаунте.

Лео напрягается. Шумный фургончик, размалеванный лозунгами в цветах нашей школы, тормозит перед домом Лео и из него выпрыгивает Карла, помахав остальным чирлидершам, сидящим в салоне. Лео мгновенно соскакивает с дивана, словно его ударило током.

Его плечи опускаются, будто что-то, что он слишком долго сдерживал, вдруг становится явным.

– Ну, э… это довольно просто, – бормочет он. – Просто жмешь на кнопку «Отношения» во вкладке «Происхождение».

Карла замечает меня в окне и ускоряет шаг, ее рюкзак болтается на плечах, а хвостик, собранный на макушке, прыгает из стороны в сторону. Я машу ей рукой, ожидая загрузки страницы, и Лео вздыхает.

– Наверное, лучше бросить эту затею, – говорит он. – Это может оказаться пустой тратой времени, а я должен сосредоточиться на своем будущем, понимаешь?

Он говорит что-то еще, но это меркнет на фоне тех «громких» слов, которые высвечиваются на экране моего телефона.

– Эбби?

Я вскакиваю на ноги так быстро, что спотыкаюсь о ковер. Лео успевает подхватить меня, прежде чем я шлепнусь вперед, и меня на мгновение пронзает шок от ощущения его теплых рук на моей коже. Я не успеваю совершенно оцепенеть, нас прерывает стук от того, как мой телефон ударяется о пошарпанный деревянный пол и отскакивает в сторону.

– Э… я помешала? – спрашивает Карла, глядя с едва заметной ухмылкой на лице то на меня, то на Лео.

Лео так резко отпускает меня, что я чувствую себя воздушным шариком, который отвязался и вылетел из чьих-то рук. Совершенно потерянной. Я не знаю, куда идти, но нужно поскорее убраться отсюда, подальше от этих стен, слов на экране и того, как Лео смотрит на меня, словно видит события на десять минут вперед и уже ждет, что я вытворю какую-нибудь глупость.

– Мне нужно… Я только что поняла… что у меня репетиторство, – выпаливаю я.

Лео наклоняется, чтобы поднять мой телефон, но я ныряю вниз и успеваю схватить его раньше. Он пытается заглянуть в мои глаза, но я не могу посмотреть на него, иначе все это выплеснется из меня до того, как я сумею во всем разобраться.

– Эбби, что…

– В субботу? – нахмурившись, спрашивает Карла.

– По э-эм…

Они оба смотрят на меня. Я пытаюсь вспомнить название хотя бы одного школьного предмета или любые другие слова, чтобы оправдаться, но в моей голове сейчас есть место только для одной мысли, и она раздувается, как воздушный шар.

– Я просто должна… мне нужно… Я напишу тебе позже.

Лео следует за мной к двери, но я опережаю его. За несколько секунд я успеваю натянуть шлем, схватить Китти, сунуть телефон в задний карман и рвануть по тротуару на своем стареньком скейтборде быстрее, чем когда-либо было вообще возможно на нем разогнаться. На полпути домой происходит нелепость, которую, без сомнения, Лео предвидел: я наезжаю на пробоину на дороге, лечу, как манекен для краш-тестов, и через несколько унизительных секунд оказываюсь на своей отшибленной заднице, а скейтборд валяется в чужом дворе.

Сидя посреди дороги, я чувствую, как бешено колотится сердце, а во рту разливается железистый вкус от того, что прикусила язык. Я быстро осматриваю себя и обнаруживаю, что несмотря на мое униженное достоинство, остальная часть меня осталась вполне себе невредимой.

Поднявшись на ноги, я вижу, как телефон выскальзывает из кармана, обнажая вдребезги разбитый экран. Я съеживаюсь, а телефон разблокируется и открывается страница, которая все еще стоит у меня перед глазами с тех пор, как я ее увидела, – запрос на переписку от девушки по имени Саванна Талли, который гласит: «Привет. Я знаю, что это очень странно. Но, может, ты хочешь встретиться?» Запрос от девушки, которую сайт с тестами ДНК идентифицирует как мою чистокровную сестру.

Глава вторая

Узнав, что родители скрывали от вас старшего брата или сестру на протяжении шестнадцати лет вашего существования на Земле, последнее, что стоит сделать, – глубоко вдохнуть и крикнуть: «Мама!».

Но едва переступив порог дома, я именно так и поступаю.

Маме требуется около десяти секунд, чтобы добраться до меня, и это самые длинные и в то же время самые короткие десять секунд в моей жизни. Достаточно длинные, чтобы понять, что случившееся может в корне изменить мою жизнь, и достаточно короткие, чтобы решить, что пока я этого не хочу.

– Что случилось? – спрашивает она, и ее глаза распахиваются при виде моих коленей.

Я опускаю взгляд и только тогда замечаю пятна крови вокруг дыр на моих джинсах, которые теперь разорваны так сильно, что выглядят, будто я пыталась отправить свои ноги в другое измерение.

Я открываю рот, чтобы ответить:

– Я…

Ее рука испачкана зеленой краской, из-за того, что она помогала одному из моих братьев делать творческую работу для школы, ее непослушные каштановые волосы собраны в пучок на макушке, и она умудряется держать баланс, стоя с корзиной для белья в одной руке и огромной папкой с документами в другой. Она возникает передо мной во всей своей мамской красе, нахмурив брови и прикусив нижнюю губу, и вдруг все это становится таким абсурдным.

Это тот человек, который рассказывает мне забавные личные подробности из жизни людей, с которыми она работает, зная, что я ничего не разболтаю. Это тот человек, который объяснил мне в третьем классе, что такое секс, когда я прервала один из их с папой киновечеров во время эпизода с запотевшим окном машины в «Титанике». Это тот человек, который расплакался, когда она раскрывала мне тайну о Санта-Клаусе, потому что ей было так стыдно из-за многолетней лжи.

И это не тот человек, который способен хранить секреты, в особенности услышанные от меня.

– Я… упала со скейта.

– Ты в порядке? – Ее взгляд скользит в сторону аптечки, которая из-за меня с тремя братьями пополняется регулярнее, чем наши контейнеры для еды.

Я отмахиваюсь, не глядя ей в глаза.

– Все в порядке!

Это могло бы сойти за правду, если бы я не споткнулась о гору мальчишеских ботинок на липучках, небрежно сваленных в одну кучу возле двери, пока пыталась сбежать в свою комнату.

– Ты уверена?

– Ага!

Наступает напряженный момент, словно она собирается позвать меня. Я топчусь у двери комнаты, готовясь к словам: «Догадываюсь, что ты узнала то, чего я не хотела, чтобы ты знала!» Будто она прочитала это на моем лице, как только я вошла в дом, и сложила все кусочки воедино с помощью экстрасенсорных способностей мамы.

Но вместо этого она говорит:

– Я там оставила несколько буклетов на твоей кровати, если вдруг ты сможешь…

– Спасибо! – Я обрываю ее на полуслове и быстро закрываю за собой дверь.

Я направляюсь к ноутбуку, словно если открою ту страницу на новом экране, то, что я увидела, каким-то чудом исчезнет. Но чтобы добраться до него, мне нужно убрать водруженную сверху стопку глянцевых ярких буклетов с прилепленной сверху запиской с надписью: «Выглядит прикольно!».

Все они про лагерь Рейнольдс, где выходит новая летняя программа, о которой школьный консультант рассказал моим родителям. Он пытался уломать меня поехать туда, задорно рассказывая, сидя по ту сторону чаши для конфет размером с человеческую голову, стоящей в его офисе, о том, что программа идеально подходит для «таких детей, как я», – иными словами для детей, чьи перспективы поступить в колледж меркнут с каждой потерянной десятичной долей среднего балла. Предполагается, что это поможет мне быстрее подготовиться к экзаменам и поступлению в колледж, а также всему остальному, что меня ждет в следующем году.

Еще два часа назад целью моей жизни было любым способом избежать этого. Но какой бы линейной и упорядоченной ни была моя жизнь, сейчас она разлетелась на куски.

Я скидываю буклеты на матрас, барабаня пальцами по клавиатуре, пока жду, когда ноутбук проснется. Кем бы ни была эта Саванна, она никак не может быть моей сестрой. Они перепутали мой плевок с чьим-то другим или прислали мне неправильные результаты. Так, согласно их данным, высока вероятность, что я обладаю выдающимися вокальными данными, но у меня совсем нет слуха, и мой брат Брэндон – вероятно, самый чудесный ребенок на свете – орал как резаный, когда я пыталась петь ему в младенчестве. Наверняка, это результаты ДНК других немного ирландских девушек со сросшимися бровями, которые сейчас в таком же недоумении, как и я, и через несколько часов мы все вместе посмеемся над этой ситуацией, сидя за обеденным столом.

Но я все равно захожу во вкладку «Отношения», чтобы подать жалобу на сайте. Саванна Талли – гласит имя в самом начале списка.

И тут мое сердце сжимается, как губка. Джорджия Дэй – вторая строчка в списке. Предполагаем, что Джорджия Дэй – ваша кузина.

И следующая: Лиза Макгиннис. Предполагаем, что Лиза Макгиннис – ваша кузина или троюродная сестра.

Все последующие имена – какие-то троюродные, и даже пятиюродные братья и сестры, которые мне незнакомы. Но с Джорджией мы родились в один месяц, и, хотя она живет в Сан-Франциско, время от времени мы немного общаемся, отмечая друг друга на мемах в Tumblr и обмениваясь сообщениями, когда количество трупов в сериале «Ривердейл» начинает доходить до абсурда.

Лиза добавила меня в друзья на фейсбуке через несколько часов после похорон Поппи в прошлом году. Это может означать только одно…

– Боже мой.

До меня не сразу доходит, что я прокричала это, пока не раздается стук в дверь и в проеме не возникает голова моего отца.

– Что случилось?

Я захлопываю ноутбук.

– Мне показалось, что я видела паука.

Я произношу это достаточно громко, чтобы сообщение долетело до комнаты моих братьев, где молниеносно начинается переполох.

– Паук? Где? – вопит Брэндон, который, их боится.

– Паук? Где? – спрашивает Мейсон, у которого наступила активная фаза увлечения Человеком-пауком.

Прежде чем кто-то успевает добавить хоть слово, с кухни доносится грохот сковородок, а это может быть только Ашер, который снова решил поучаствовать в варке макарон. Папа хмурится, а мама кричит: «Я разберусь!» – присущим ей раздраженным голосом, и так начинает крутиться знакомая пластинка с треком «Хаос в семье Дэй».

– Ну что, готова показать черновик?

Когда он входит в комнату, я улавливаю усталость в его голосе, прекрасно характеризующую «родителя трех мальчиков и одного трудного подростка». С тех пор как умер Поппи, кажется, что они с мамой вечно крутятся как белки в колесе. Папа уезжает в офис на рассвете, а мама возвращается домой в миллиард часов ночи, и они вдвоем отчаянно пытаются следить, чтобы мы были дома или где-то поблизости, потому как раньше это делал дедушка, а теперь его нет.

Вот почему мне очень плохо от того, что я нахожусь на грани между тройкой и двойкой с плюсом по английскому языку, и очень-очень плохо от того, что папа даже не злится из-за этого, как сделал бы нормальный родитель, а вместо этого упорно перечитает черновик моего эссе на тему «Почему Бенволио из “Ромео и Джульетты” – полный придурок, который постоянно придирается к своим друзьям».

Ладно, тема эссе звучит немного академичнее, но суть остается той же. Английский – не самая моя сильная сторона. Не потому, что мне не нравится читать или я плохая ученица – до этого года я прекрасно чувствовала себя на учебном поприще, – но моя ненависть к английскому языку, в частности, заключается в том, что я ненавижу спорить, а споры составляют примерно 90 процентов всех занятий по этому предмету. Конечно, это организованные, занудные споры, но все же споры – о том или ином утверждении, или о мотивации героя, или о том, что хотел или не хотел сказать автор.

Я отношусь к людям типа Б[9]. Меня не интересуют споры и вообще любые виды конфликтов. Мне дали не ту порцию мороженого? Я съем его. Пробрались в мою комнату и отрезали рукава от моего красного свитера, чтобы пришить их к своему костюму Человека-паука? Ну что ж, дерьмо случается.

Лгать мне в лицо на протяжении шестнадцати лет о сестре, которая живет в нескольких милях отсюда?

Валяйте.

– Да, – отвечаю я, как жалкая трусиха, которой, по правде, и являюсь. Я беру черновик с принтера и протягиваю ему.

Папа хмурится.

– Что с тобой не так?

– Ничего.

Мой телефон жужжит, и на экране появляется фотография Конни, делающей вид, что облизывает витрину в «Yellow Leaf Cupcake Co». Никто в здравом уме уже давно не звонит по телефону, но Конни так занята своим хроническим суперуспеванием, что утверждает, будто у нее нет времени набирать текст.

– Знаю, это утомительно, но с каждым разом становится все лучше и лучше, не так ли? – говорит папа, отрывая взгляд от эссе.

Ни в малейшей степени. Я поднимаю трубку, и отец спешит уйти из комнаты, забрав с собой пятый черновик моего убогого эссе.

– Йоу. Передай трубку Лео. Я приготовила ободряющую речь.

– Я не у Лео.

– Это еще почему?

В ее голосе слышится обвинение, и я думаю, что, может быть, она заговорит о том самом – о неловкости, повисшей между нами со времен возникновения БНИ. Но Конни сбрасывает градус напряжения еще до того, как я успеваю задуматься, так ли это или мне показалось:

– В таком случае, тридцать один и восемь десятых процента, соплячка.

Но в данный момент я так далека от реального мира, что искренне не понимаю, о чем она говорит.

– Ты должна мне содовый хлеб. И не вздумай мухлевать – Лео не будет готовить все за тебя, – говорит она.

– Э…

– В любом случае, я просто позвоню Лео, он ведь свободен?

– Да.

Конни делает паузу.

– Почему у тебя такой странный голос?

Я открываю рот, но связь между моими легкими и внешним миром, кажется, оборвалась, и я словно дышу в пластиковый пакет.

Саванна Талли.

– Эм.

Похоже, мне никак не отделаться от односложных слов. Будто мой язык слишком большой для моего рта, а меня подменили после злополучной поездки на скейтборде от дома Лео, и новая я в замешательстве: как же она должна себя вести, что должна сказать.

– О черт. Все-таки в тебе больше ирландского, чем во мне? Ты, видимо, тайный близнец Сирши Ронан…[10]

– Нет. То есть да, я больше ирладндка, чем ты, но…

– У тебя какие-то проблемы со здоровьем? О боже, лучше не спрашивать, да? Но если тебе станет от этого легче, у меня обнаружился ген целиакии…[11]

– Да не в этом дело.

Слова срываются с моего языка, и это удивляет нас обеих, вызывая неловкое молчание. Я никогда не говорила резко ни с Конни, ни с кем-либо еще. Я, конечно, могу быть раздражительной и нетерпеливой, но только когда остаюсь одна.

Хотя сейчас я уже не уверена, кто на самом деле такая.

– Эбс?

Я не могу. Если скажу ей, все это станет реальным. И мне придется что-то с этим делать. Ладно, может, я не обязана ничего делать, но ведь все дело в моем характере – тут и включается тот фактор одержимости. Если позволю себе слишком глубоко погрузиться в эту проблему, я уже не смогу отступиться от нее, даже если захочу этого больше всего на свете.

Я не позволю себе зациклиться на этом. Просто не могу.

– Это не… То есть да, я больше ирландка, чем ты. – Несмотря на то, что я стою на пороге чего-то, что может перерасти в первый в моей жизни экзистенциальный кризис, я не могу заговорить об этом. – Но я…

Может, я пожалею об этом, но кажется, во мне нарастает давление, которое в любой момент может рвануть, если я его не выпущу.

Я вскакиваю со стула и закрываю дверь в комнату так медленно, как только могу, чтобы заглушить щелчок. Это уже второй раз, когда я закрываю дверь за последние десять минут. Я почти никогда не делаю этого – братья заходят и выходят так часто, что можно считать мою комнату их вторым жилищем – так что придется действовать быстро.

– Здесь сказано, что у меня есть сестра.

На том конце повисает гробовое молчание, а потом Конни произносит:

– Что?

– Ну вроде как, чистокровная сестра. Какая-то девушка по имени Саванна Талли, которая живет в получасе езды от нас, в Медине.

– Ого, типа богачка из Медины?

Она не улавливает сути.

– Мы с ней однокровные, так как у нас одни родители. Мои родители за пару лет до меня произвели на свет человека, о котором я ничего не знаю. И вот еще что – здесь написано, что ей восемнадцать.

Снова наступает молчание, а затем:

– Боже мой.

– Что?

– Эбби… она похожа на тебя!

– Она что? Как ты… что ты…

– У нее около полумиллиона подписчиков в инстаграме.

– Хорошо, откуда ты вообще знаешь, что это…

– Потому что вы похожи как две капли воды. Я отправляю тебе ссылку.

Я собираюсь сказать: «Не надо», – но уже слишком поздно. Я зациклилась. Чертовски зациклилась и мне нужно знать.

Я отрываю телефон от уха и нажимаю на ссылку, попадая на инстаграм-аккаунт с ником @howtostaysavvy. В биографии написано: «Питаю слабость к ЗОЖ, фанатка правильного питания, мечтаю стать русалкой. Все о том, как быть Савви[12]».

Конни не преувеличивала – у нее неприлично огромное количество подписчиков. Я прокручиваю вниз и вижу первые несколько фотографий. Сияющая девушка прыгает по каменистому пляжу, ее тело обтянуто ниточками от бикини, а на заднем плане поблескивает вода Пьюджет-Саунд. Еще одна ее фотография: за белым столиком возле ресторана, ее каштановые волосы развеваются на ветру, язык игриво высунут, и вилка занесена над разноцветным салатом. Селфи с лабрадором-ретривером, снятое с достаточно близкого расстояния, чтобы разглядеть россыпь веснушек на ее вздернутом носике, белизну зубов сквозь полуулыбку и совершенство ее кожи без единой поры.

Я закрываю приложение дрожащими руками.

– Она вовсе на меня не похожа.

– Чушь собачья, – говорит Конни и добавляет: – так что ты собираешься делать? Напишешь ей?

– Она уже написала мне.

– Вот это да! – восклицает Конни. – Что написала?

Я снова открываю ее сообщение и читаю Конни, расхаживая по комнате, словно так смогу уйти от слов на экране, хотя при этом телефон продолжает находиться в моих руках.

– Ты собираешься ей ответить?

Нет. Да.

– Я не знаю.

В результате я делаю то, что обычно делаю, когда сталкиваюсь с трудным выбором: включаю Кэрри Андервуд и позволяю Конни сделать все за меня.

– А что бы сделала ты?

Тринадцатилетняя Конни выступила бы передо мной с планом на двенадцать шагов, занесенным в таблицу Excel с такими кислотно-яркими цветовыми обозначениями, что лепрекон Lucky Charms содрогнулся бы при виде этого. Семнадцатилетняя Конни, к сожалению, слишком мудра для подобного.

– Давай составим список плюсов и Конни, – предлагает она.

Из меня вырывается стон из-за каламбура, которому Конни никогда не даст кануть в лету, и из-за перспективы составления упомянутого списка. Список плюсов и Конни отличается от обычного списка плюсов и минусов не только потому, что он заставляет всех вокруг закатывать глаза, но и потому, что вместо привычной формулировки: «Что произойдет, если я это сделаю?» – Конни настаивает, чтобы делать список, основываясь на обратном: «Что произойдет, если я этого не сделаю?» Она утверждает, что в такой интерпретации минусы – это не отрицательные стороны, а отрезвляющая правда. Конни, если хотите. Вполне подходящее название, учитывая, что Конни – никто иной, как воплощение суровой честности.

Первый плюс настолько очевидный, что даже нет смысла записывать его: я бы не хотела злить родителей. Предполагаю, они пришли бы в бешенство. Верно? Какова бы ни была суть ситуации, все это не просто чрезвычайно странно, но и должно иметь смысл, почему предкам пришлось пойти на крайние меры и скрыть это от меня.

А еще я не в том положении, чтобы расстраивать родителей, которым и так приходится постоянно возить меня к репетиторам, частенько менять разбитые экраны телефонов и через день отвечать на звонки соседей, обеспокоенных тем, что я опять залезла куда-то, куда не следует.

И все же есть нечто, отодвигающее чувство вины на задний план: мысль о союзнике.

О том, с кем смогу поговорить о вещах, которыми не могу поделиться с родителями или даже с Конни, чем-то вроде БНИ. Или о том, как меня сводят с ума бесконечный контроль моих оценок, что в общем-то только усугубляет ситуацию. Или что я понятия не имею, как мне вписываться в этот мир после окончания средней школы, если для меня в нем вообще есть подходящее место.

О том, кто мог бы стать для меня таким человеком, каким был Поппи, кто понимал бы меня настолько, что я бы не испытывала ни тени смущения, рассказывая неловкие истории или делясь своими фотографиями. Я родилась в семье нервных людей, у которых все должно идти по плану, но он был для меня родственной душой – любил классные приключения, обладал таким же импульсивным характером, а еще попадал в неловкие истории, которые ничуть не уступали моим. Я могла рассказать ему всю правду о себе – хорошую, плохую, мерзкую, что-то вроде: «Уверена, что выбросила свой ретейнер, и он теперь где-то среди шестидесяти мешков мусора за школьным спортзалом», – и при этом никогда не испытывала ощущения, что могу его разочаровать.

Вот он – тот самый Конни. Возможность найти человека, который поймет меня, как никто другой. Если я не сделаю этого, у меня никогда не будет другого шанса.

– Эй, Эбби? У меня есть несколько замечаний! – зовет папа.

Я зажмуриваюсь.

– Мне нужно идти. Но… никому не говори об этом, хорошо?

– Конечно, не скажу.

Прежде чем успеваю повесить трубку, Конни спрашивает:

– Подожди, даже Лео?

– Я расскажу ему, просто хочу…

Закричать в подушку? Ворваться в спальню родителей и заявить: «Я ЗНАЮ ПРАВДУ!» – словно в эпизоде нелепого комикса с текстовым пузырем над головой? Убежать, присоединиться к цирку и никогда больше не думать ни о чем?

– Поняла. Удачи. – Возникает небольшая пауза. – И еще, странно ли будет, если я на нее подпишусь?

– Конни!

– Что? Она – идеал. Как ей удается делать эти безумные позы йоги со стойкой на руках. И я просто без ума от Руфуса.

– Кого?

– Ее пса.

– Все, пока.

Я вешаю трубку и делаю вдох, который в общем-то вовсе и не вдох, а принятие решения. Того, которое я, несмотря на все «за» и «против», буду не в силах отменить.

Я открываю приложение и печатаю ответ: «Ты завтра свободна?»

Глава третья

Я так хорошо знаю дорогу от моего дома до Грин-Лейк, что представляю больше не маршрутную карту, а карту собственной жизни. В детстве я каждую субботу просыпалась на рассвете и ждала, ждала, ждала, ждала, ждала, когда же Поппи заедет за мной и отвезет в «Бин-Велл», маленькую кофейню, которую он открыл вместе с бабулей, умершей еще до моего рождения. Мои родители проводили выходные, зарываясь в учебники по юриспруденции, а я ела булочки с шоколадной крошкой, раскрашивала бесчисленные рисунки драконов и единорогов и возилась с кнопками старой камеры «Никон», которую давал мне Поппи.

Папа подъезжает к «Бин-Велл» и с сожалением вздыхает.

– Не хочешь заскочить?

Хочу. Я скучаю по Марианне, менеджеру, которая взяла на себя управление заведением после смерти Поппи в прошлом году. Я скучаю по сахарной корочке на верхушке булочек, по постоянным гостям, вечно удивляющимся, что я «уже такая взрослая», а еще по собаке миссис Лири, которая обожает это место и даже иногда сама забредает сюда, чтобы выпросить бесплатные собачьи вкусняшки.

Я скучаю по тому, как это место было неотъемлемой частью моей жизни, но теперь это не так. Марианна уходит на пенсию, и родители продают заведение, а вместе с ним и то, что составляло большую часть моего детства.

Я отвожу взгляд от светящейся над дверью вывески «Бин-Велл», чтобы посмотреть на баристу Элли с ее прической в стиле Ктошки Синди Лу[13]. Она смеется над чьей-то шуткой у кассы.

– Может, позже, – отвечаю я. – Я слышала, что в парке заметили белоголового орла, и подумала, вдруг мне удастся заснять его на камеру.

Ложь, опутанная ложью, которая только что прыгнула с обрыва в пучину другой лжи, но не настолько явная, чтобы вызвать подозрения у папы.

Дело в том, что Грин-Лейк находится почти на полпути между Шорлайном и Мединой – мы с Саванной выяснили это во время нашей короткой переписки вчера вечером, когда запланировали встречу здесь.

– Звучит круто, доченька. Я напишу, когда закончу дела с риелтором.

Я выхожу из машины, и меня окружает июньский влажный воздух, от чего мои кудрявые волосы начинают пушиться, словно внезапно ожили. Я начинаю приглаживать их, но останавливаю себя. Если Саванна действительно моя сестра, нет причин стараться произвести на нее впечатление. Мы сделаны из одного теста, не так ли?

Но это не мешает мне сжевать целую пачку жвачки из-за волнения и трижды сменить носки, будто если я выберу полосатые, удастся сделать эту катастрофически странную историю менее странной.

По спине пробегают мурашки, когда я перехожу улицу, внимательно осматривая парк. Я опоздала на несколько минут, но нельзя же было просить папу поторопиться, потому что мне предстоит свидание с героем моего личного реалити-шоу. Мне кажется, что Савви должна ждать на одной из скамеек, но на них лишь дети с липкими от мороженого пальцами и бегуны, разминающие уставшие мышцы. Я прищуриваюсь, и там, за скамейками, у одного из больших деревьев, растущих вдоль озера, вижу девушку в бледно-розовых тренировочных леггинсах и безупречно белом топе, позирующую с бутылкой воды. Ее волосы собраны в изящный хвост без единой выбившейся пряди.

– Видно этикетку на бутылке? – спрашивает она. – Они заставят нас переделать, если…

– Да, с этикеткой все в порядке, это просто дурацкие тени от листьев, – говорит ее помощница. – Может, если мы…

Мне видна только ее спина, но это без сомнения она. Я колеблюсь, пытаясь придумать вступительную реплику. Только не «эй, можно я буду первой, кто спросит, что это за херня?»

Прежде чем успеваю подойти достаточно близко, самый большой и пушистый лабрадор-ретривер, который когда-либо существовал, летит на меня, набрасываясь, будто я мешок с костями, обтянутый мясом. Я визжу, позволяя повалить меня на траву.

– Руфус! – вспоминаю его имя, найденное после погружения в пучину инстаграм-аккаунта Саванны прошлой ночью. Он лает в знак одобрения, от чего бутылочка с кремом для загара выпадает из его пасти.

– Я поймала его, я поймала, – говорит девушка с камерой, у нее азиатская внешность, две длинные французские косы и широкая улыбка. Либо я контужена из-за Руфуса, либо у нее вся левая рука в панковских татуировках диснеевских принцесс и куча татуировок, связанных с Гарри Поттером, на правой.

– Ну что за маленький мохнатый воришка, – говорит она, увидев солнцезащитный крем. Теперь, когда она ближе, я вижу, что контуры татуировок – временные и ярко сверкают на солнце. Она снова поворачивается ко мне.

– Извините, – говорит она смущенно, – обычно он делает так с…

У нее открывается рот. Она оглядывает меня с ног до головы, по крайней мере, насколько это возможно из-за Руфуса.

– Савви, – произносит она. Она прочищает горло и делает шаг назад, будто я ее напугала, а Руфус продолжает лизать мое лицо, словно леденец.

– Эм, – говорю я, – ты?..

В моем поле зрения появляется рука, помогая мне подняться. Я берусь за нее – она холоднее моей, но не настолько, чтобы избавить меня от немедленно возникшего страха. У меня чувство, будто я переместилась во времени.

– Эй, я Савви.

Была одна вещь, которую Поппи всегда говорил, когда мы гуляли с фотоаппаратами. Он показывал мне, как разные объективы передают различные перспективы, и что не бывает двух одинаковых фотографий одного предмета, только потому, что их снимает человек. «Если ты научишься запечатлевать чувство, – говорил он, – оно всегда будет громче слов».

Иногда я до сих пор слышу его слова в голове. Низкий, тягучий звук его голоса с едва заметным намеком на ухмылку. Я цеплялась за эти слова, когда росла. Он был прав. Чувства всегда проще передать через абстракцию: например, тот момент, когда скейтборд балансирует на краю высокого холма, или как между нашими партами Конни ободряюще сжимает мою руку перед большим тестом. Слов всегда не хватает. Они удешевляют эмоции. Для некоторых вещей, я думаю, вообще не должно быть слов.

Куда бы я ни шла, эти слова Поппи у меня в сердце, но сейчас они стучат во мне, как барабанный бой, который привел меня сюда, несколько миль и переход через знакомую улицу, к самому яркому чувству, которое я когда-либо испытывала.

– Эбби, – представляюсь я.

Я смотрю на нее, а она на меня, и наше сходство настолько необыкновенное, что не уверена, смотрю ли я на одного человека или на несколько людей сразу. Думаю, имея маленьких братьев, трудно заметить в них те черты, которые напоминают родителей и которые нет – просто они еще очень пластичные и не до конца сформировались. Я всегда замечала только те особенности своей внешности, которые у нас с братьями общие, потому что выросла постоянно слыша об этом.

Но в том, чтобы смотреть на Савви с изящным носом моей мамы и высоким лбом моего папы, полными щеками Ашера и Брэндона, и характерными торчащими прядями на макушке как у Мейсона, есть что-то такое, что меньше похоже на генетическую неизбежность и больше на научную фантастику. Будто при создании черты всех людей, которых я люблю, соединились в одном очень маленьком и очень красивом человеке.

Ее волосы, несмотря на все средства, которыми она их обмазала, начинают пушиться на жаре, в точности как у меня и моей мамы. Дикие и неукротимые – хаотично вьются, не оставляя нам возможности выглядеть одинаково каждый день.

– Ух ты. Ты как Савви в параллельном измерении. Только выше и весь день носишь нормальную одежду, а не спортивную, – бормочет другая девушка, разглядывая нас по очереди. Даже Руфусу, кажется, не по себе – его мохнатая голова мотается от меня к Савви, и до нас доносится его низкий растерянный скулеж.

Саванна прочищает горло.

– Ну… думаю… мы действительно немного похожи.

Ее глаза скользят по мне. Проходит всего секунда, но я знаю, что она замечает. Мои потрепанные шнурки. Разорванные еще сильнее после вчерашнего дня джинсы. Жвачку во рту. Крошечный шрам, пересекающий мою левую бровь. Унылый хвостик, завязанный блестящей резинкой Конни, которая не подходит ни к чему, что я когда-либо надевала.

Я стараюсь не злиться, но когда ее глаза встречаются с моими, и я понимаю, что она чуть ли не по частям меня оценивает, мои глаза все же сужаются. Я осматриваю ее, но не нахожу ни одного изъяна. Она выглядит так, словно вылезла из рекламы «Лулулемона».

– Да, – соглашаюсь я. – Немного.

Возникает неловкая пауза, когда мы втроем стоим, глядя и в то же время не глядя друга на друга. Может, есть какое-то слово, чтобы описать это чувство. Может, разочарование.

– Я Микки, – говорит ее подруга, протягивая руку для рукопожатия. – Э, МакКейла. Но все зовут меня Микки, из-за… ну… – говорит она, показывая мне левую руку, на которой изображена радужная версия замка Золушки в волшебном королевстве посреди всевозможных персонажей Диснея, – таких штук.

Я беру ее за руку, жалея, что Конни не смогла пойти со мной.

И даже начинаю мечтать, чтобы Лео был здесь. Люди определяют границы моего маленького мира так, что я со своими потрепанными адидасами и внезапной неспособностью связывать слова в предложения, не могу остаться одна.

– О, – говорю я, видя кольца, надетые на средний палец Микки, когда она убирает руку. – Ты та подружка.

Лицо Микки краснеет, начиная с шеи и заканчивая кончиками ушей.

– Ладно, не подружка – отступаю я, задаваясь вопросом, не прозвучало ли это грубо. – Я про Савви, точнее девушку из ее инстаграма?

Савви упоминала девушку, с которой встречается, в нескольких своих постах, но все они создавали ощущение «моя девушка где-то в Канаде». За исключением нескольких снимков их переплетенных рук и подписей, намекающих на нее, она никогда не появляется на фотографиях. Однако кольца я вспомнила – я видела их на снимке роскошного веганского заведения на Белл-Сквер, в котором Савви ела в прошлом месяце.

– О, – говорит Савви, выглядя взволнованной. – Она не…

Микки от этого становится только краснее.

– Нет, нет, мы просто друзья. Лучшие друзья! С самого детства, – говорит она, – но…

– Извини, – выпаливаю я. – Я… увидела кольца в инстаграме и подумала…

– Ты думаешь о Джо. Она проходит стажировку в модном офисе в центре города, – говорит Микки, чья скорость адаптации в социуме намного выше, чем у меня или, по-видимому, у Савви, которая лишь выдает «да» в качестве подтверждения.

Снова наступает тишина. Я пинаю комок грязи в мокрой траве, как раз в тот момент, когда Савви смотрит вниз и делает то же самое. Это нервирует. Я понимаю: пока мы избегали того, ради чего пришли сюда – мы обе нарушаем правило, находясь здесь. Негласное. Зарытое так глубоко в прошлом, что наши родители даже не рассказали о нем. Оно имеет странную власть над нами даже сейчас, когда мы стоим друг перед другом в доказательство того, что мы обе настоящие.

– Я, э-э… мой папа скоро напишет. Он заканчивает кое-какие дела.

Я вздрагиваю, как только говорю: мой папа. Потому что он не мой папа, не так ли? Технически он наш папа. И только теперь эта деталь кажется менее абстрактной и более реальной, как барьер между нами, к которому мы обе прикасаемся.

Савви кивает.

– Не хочешь присесть?

Я смотрю на скамейку, зная, что если позволю этому случиться, звон в моем мозгу превратится в крик.

– Может, лучше прогуляемся вокруг озера?

Савви, кажется, вздыхает с облегчением.

– Да.

– Я подожду здесь с Руфусом, – говорит Микки, подмигивая. – Попробуй узнать, у кого он украл этот SPF-60[14].

Я знаю Микки всего несколько минут, но, когда мы выходим на посыпанную гравием дорожку, я искренне скучаю по ней. Мое горло кажется суше, чем клейкая лента на верхней части скейтборда, а ладони такие мокрые, словно я вылезла из зарослей водорослей, как озерное существо. Я чувствую себя… не в своей тарелке. Не тем человеком, которым обычно являюсь.

Мне никогда не приходилось думать об этом раньше, и не было того, с кем себя сравнить, а теперь эта прогулка, разговоры, инстаграм с шкалой крутости – новый способ самоопределения, которого у меня никогда раньше не было.

Мы молчим, пока отходим на некоторое расстояния от людей, прогуливающихся у озера. Она ведет себя так, словно это все в порядке вещей, но когда оглядывается, чтобы убедиться, что я все еще здесь, беспокойство, созревающее в ней, становится очевидным. Интересно, для нее это то же самое, что и для меня – странное ощущение, будто видишь другую версию себя, и внезапный страх, когда перестаешь понимать, а нравится ли тебе это вообще.

Глава четвертая

– Ну, – начинает Савви.

У меня вырывается нервный смешок, чего раньше со мной никогда не случалось.

– Ну.

Я не могу на нее смотреть, и в то же время пялюсь на нее. Мой взгляд сосредоточен на ней и на пространстве вокруг нее – везде и нигде одновременно. Я – не я, когда нахожусь рядом с ней. Мне трудно понять, что более странно: то, что мне о ней известно, или то, что нет.

Она неожиданно сходит с тропинки, вылавливает брошенную кем-то бутылку и направляется к мусорному баку. Я стою как вкопанная, сомневаясь, должна ли последовать за ней, но девушка даже не оглядывается.

– Как меня это раздражает, – произносит она в качестве объяснения, когда возвращается.

Но это короткое мгновение дает мне возможность увидеть мир, в котором живет Савви – или, по крайней мере, мир, каким она его делает. Чистый. Точный. Контролируемый. Все то, что ко мне никак не относится.

– Я начну, – говорит она с видом человека, привыкшего брать ситуацию в свои руки. – Думаю, нужно сказать: я всегда знала, что меня удочерили.

Мы идем, но она не отрывает от меня взгляд, показывая, что я всецело владею ее вниманием. С самого начала становится ясно, что она не из тех, кто делает что-то наполовину – когда она сосредоточена на мне, она действительно сосредоточена, отрываясь только для того, чтобы уступить дорогу велосипедистам и детям на самокатах.

– А мне, наверное, нужно сказать… Что я понятия не имела о твоем существовании.

Я боюсь, что она может неправильно это понять, но девушка лишь кивает в ответ.

– И я о твоем тоже. Мои приемные родители всегда говорили, что мои биологические были слишком юными и даже не встречались. Но похоже, у них появилась ты.

Не успев подумать, как помягче выразиться, я бормочу:

– Ну, еще три брата.

Брови Саванны подлетают вверх.

– У тебя три брата? – Это то, что она произносит вслух, но я слышу: «У нас три брата?»

Я удивлена внезапной искре чувства, вспыхнувшей внутри меня к этим диким, нелепым, гадким мальчишкам, которые научились своим самым диким, нелепым и гадким выходкам у меня. И даже не от мысли, что она захочет иметь с ними что-то общее. Скорее, наоборот, мне страшно, что она не захочет. Вдруг она будет плохо думать о них – об этих маленьких продолжениях меня: пухлых щечках, грязных пальцах и разбитых коленках, которые создают мой мир.

Когда я наконец решаюсь взглянуть на Савви, ее брови приподнимаются, выражая едва заметную радость. Как будто она понимает. Возможно, нам все же стоит попытаться.

– Может быть, четыре, – говорю я, стараясь говорить спокойно. – Иногда я сбиваюсь со счета.

Савви не смеется над шуткой, как делают, чтобы заполнить тишину. Крохотная часть меня уважает ее за это, но большая часть волнуется, не понимая, что стоит, а что не стоит говорить.

– Я всегда считала себя случайностью, – говорит Савви.

– Я тоже, если честно. – Я впервые признаю эту мысль, произнося ее вслух. Судя из ежегодного просмотра Конни «Блондинки в законе», то, что я появилась у родителей во время их учебы в юридической школе, было нелегким испытанием. Насколько мне известно, подруга семьи провела для них свадебный обряд и отправила в счастливый супружеский путь.

– А тебе сколько… шестнадцать? – спрашивает Савви.

Я киваю. На полтора года младше нее, если верить фотографии, которую она выложила, позируя с кучей разноцветных шариков на день своего восемнадцатилетия в декабре. Этот пост собрал больше ста тысяч лайков.

– А знаешь, что самое безумное? Я даже не собиралась сдавать этот тест, – говорит она. – Это была формальность. Мы сделали рекламный пост вместе с этим сайтом ДНК-тестов в инстаграме, – говорит она так, будто мне и так все известно, и не хочет вдаваться в подробности. – Я сдала его, чтобы пополнить раздел о здоровье. И да, я думала, что, может, кто-то из моих… кто-то из твоих родителей вдруг найдется. Я всегда знала, что легко смогу их найти, если вдруг захочу. Но никогда бы не подумала…

Она вопросительно смотрит на меня, будто я могу знать что-то, чего не знает она. Это еще больше выбивает меня из колеи. Я задаюсь вопросом, кому я должна быть верна, и имеет ли верность вообще какой-то смысл. Это рефлекторная реакция – защищать родителей, и еще более рефлекторная реакция – рассказать ей все, что только могу, лишь бы заставить их страдать после того, как они лгали мне все эти годы.

– Мне кажется, что кто-то подсыпал наркотики в мой макфлурри, – говорю я, стараясь уйти от темы. Стратегия, взятая из так называемого Конни «Учебника Эбби Дэй по хроническому избеганию конфликтов», к чему Лео добавлял «и тому, как построить на этом день».

Савви пропускает это мимо ушей.

– Лучше расскажи, когда пришло то письмо…

– КРЯЯЯК, кряя, кряяяк!

Вздрогнув, мы поднимаем глаза и видим двух маленьких девочек, очевидно сестер, сидящих у края озера и крякающих. Их одинаковые сандалии и леггинсы испачканы грязью, а волосы одного рыжего оттенка выбиваются из косичек. Та, что помладше, пихает вперед старшую, имитируя вслед за ней кряканье.

Мы с Савви направляемся к озеру, откуда доносятся звуки, и она, к моему удивлению, издает короткий смешок. Она на секунду смягчается, от чего я вижу в ней что-то знакомое, и дело не только в наших похожих лицах.

– Утиный остров, – говорит она, с нежностью указывая на клочок земли посреди озера.

Птичий заповедник настолько зарос деревьями, что, несмотря на его крохотные размеры, вы все равно не сможете увидеть сквозь него противоположный берег озера.

Я едва ли хочу говорить об этом. Я странно чувствую себя рядом с ней, будто ощущаю, как она оценивает во мне то, что я еще не изучила сама. Но тишина более угнетает, чем моя болтовня, поэтому я говорю:

– Когда я была маленькой, мне казалось, что Утиный остров – это что-то вроде королевства, в котором всем заправляют утки.

Я не ожидала увидеть на ее лице недоверчивую улыбку, когда она поворачивается ко мне.

– Я тоже так думала, – говорит она. – Раз людям нельзя туда заходить. Будто это какой-то тайный утиный мир, да?

Впервые я вижу ее настоящей и такой человечной. Все в ней: прямая осанка, проницательный взгляд, задумчивые паузы перед тем, как заговорить, – казалось продуманным и спланированным, будто мы живем в ее ленте инстаграма, а каждое мгновение записывается туда и выносится на суд всего мира.

Но она снова одаривает меня ухмылкой, граничащей с усмешкой, и словно кто-то приоткрывает завесу между нами, обнажая глубину ее души, в которой я не могу не разглядеть свои черты.

Может, именно поэтому меня вдруг пронзает чувство, что я обязана сказать:

– Я была там.

Ухмылка сходит с ее лица.

– На Утином острове?

Я киваю, возможно, слишком энергично, пытаясь реабилитироваться в ее глазах.

– Мы с моей подругой Конни… как-то плавали там на каяке. Просто из любопытства.

Савви окидывает меня оценивающим взглядом: на ее лице снова появляется выражение «я взрослая, а вот ты еще нет».

– Нельзя этого делать.

Она права. Учитывая, что остров носит статус заповедника, по всему парку висят таблички, запрещающие туда заходить. Но дети и каякеры постоянно бродят по нему. Если в Грин-Лейк и есть официальная организация, запрещающая это делать, я ни разу не замечала, чтобы она действовала.

– Я знаю, – тараторю я. – Но мы были очень осторожны. Мы даже на сошли с лодки.

– Тогда в чем смысл?

Показываю старый фотоаппарат Поппи, который сегодня взяла вместо Китти. Я редко беру его с собой, учитывая мою не самую обнадеживающую историю содержания вещей в целости и сохранности, но иногда мне нужно, чтобы он был рядом. Это своего рода талисман – ощущение его веса на моей шее вселяет в меня уверенность.

– Вид, – смущенно говорю я, это кажется менее глупым, чем признаться, что я хотела пошпионить за птицами.

Ее губы складываются в тонкую линию, так делает папа, когда собирается прочитать мне нравоучительную лекцию, но она протягивает руку.

– Могу я посмотреть?

– А?

Савви кивает в сторону деревьев, растущих на острове посреди озера.

– Утиный остров.

– О. Я не…

«Показываю никому мои фотографии», – едва не произношу я. Но как бы мне ни было неловко, что кто-то увидит мои снимки, еще более неловко – признаться в этом.

Она наклоняет голову, неправильно истолковав мою робость.

– Ты не выкладывала их?

– Ох, – говорю я, чтобы потянуть время. Нужно придумать, как бы так мягко объяснить, что ей, может, и разрешено иметь мою ДНК, но не разрешается видеть фотографии, которые я сделала на свой фотоаппарат. – Вроде того.

Она делает нетерпеливый жест, чтобы я отдала свой телефон, и я так обескуражена этим, что немедленно подчиняюсь. Кроме того, это ведь то, чего я так хотела, не так ли? Кого-то, кому могла бы доверять подобные вещи. И хотя Савви во многом отличалась от человека, которого я ожидала увидеть, она может стать им, если я дам ей шанс.

– Подожди. Это, э…

Я пытаюсь вспомнить название странички в инстаграм, которую сделал мне Лео. Он так гордился каламбуром, который выдумал. Что-то о спасении, что-то связанное с моей фамилией. Что-то насчет…

Слова так и не всплывают в голове, но я вспоминаю лицо Лео – то, как он сиял в мой пятнадцатый день рождения, когда наконец вернулся из лагеря, а Конни – из путешествия, и мы втроем, истекая потом, пили молочные коктейли из «Высшей лиги», сидя в нашем местечке в Ричмонд-Бич. Он взял у меня телефон, его темные глаза пристально смотрели на меня, и редкий луч солнца, пробиваясь сквозь туман, освещал его бронзовое лицо.

– Это не настоящий подарок. Так, просто глупость. В любом случае, ты можешь сменить ник в любое время, если пожелаешь…

– Просто покажи ей уже, придурок, – сказала Конни, вырывая у него телефон и вкладывая его мне в руки.

– Хорошо. Так. Ты знаешь, что некоторые из моих друзей из лагеря создали странички инстаграм для своих хобби? Не пугайся, но я взял несколько фоток с твоей камеры. Я хотел найти способ сохранить их и…

И вот слова, появившиеся из глубин моего мозга: @savingtheabbyday.

Я достаю телефон и передаю его Савви, не глядя на нее. Она нажимает большим пальцем на экран, и ее брови приподнимаются, показывая, что сестра под впечатлением.

– Ты их сделала?

Может, мне следовало обидеться на удивление в ее голосе, но меня переполняет унижение от того, что мой инстаграм наверняка выглядит так, будто на него вырвало все сообщество любителей птиц.

– Да.

– Они реально классные, – говорит она, задерживаясь на одной из моих любимых – воробей с открытым клювом и распахнутыми крыльями, застывший в воздухе перед полетом. Я не дышала целую минуту, чтобы сделать этот кадр, предвкушая каждое вздрагивание его крошечного птичьего тельца в ожидании идеального момента.

– Ты могла бы зарабатывать на этом.

Я чуть не закашливаюсь, пытаясь не рассмеяться.

– Нет, – говорю я, забирая телефон.

– Нет, правда, – твердит Савви. – Такой материал можно продавать местным газетам, сувенирным магазинам и прочим компаниям. Почему бы тебе не заняться этим? Что ты теряешь?

«Все», – чуть было не отвечаю я, хотя это уже на грани мелодраматичности и определенно звучит как подростковое клише. Даже не будь я смертельно напугана мыслью, что люди заглянут за ту сторону моего объектива, фотографии – единственное, что принадлежит лично мне. Ни учителям, говорящим, что я делаю это неправильно, ни родителям, которые интересуются моими снимками за обеденным столом.

– Я не могу… Не хочу быть такой, как… – вырывается у меня, потому что это намного проще, чем признать, что мне страшно.

– Как что? – резко спрашивает она.

– Как… я не знаю.

Она смотрит на меня, сузив глаза, и я обливаюсь потом. Он покрывает не только руки, но и все мое глупое тело.

– Мне… мне на самом деле плевать на инстаграм и всю эту популярность. Я делаю это для удовольствия.

Святой Утиный остров, мне нужно заткнуться. Она застывает, и становится ясно, что я не просто засунула руку в пасть к зверю, а затолкала ее по самый локоть. Чем дольше она смотрит, тем усиленней начинают крутиться винтики в моем мозгу в попытке придумать, как загладить глупость, которую я сказала, чем-то еще более глупым – словно я собираю многослойный сэндвич из глупых высказываний.

– Я думаю, что денежный фактор может все разрушить.

Савви делает вдох и тщательно подбирает слова для ответа.

– Я не несчастна только потому, что зарабатываю деньги.

Наконец всплывает то, что раздражало меня с самого начала, с момента когда мы с ней встретились. Она даже не потрудилась рассказать о своем инстаграме, потому что и так знает, что я его видела. Она не сомневается, что я трачу свое время, кликая на ее рекламные посты для кормов Purina, рассматривая снимки с модной едой и любуясь на гору именинных воздушных шаров.

И хуже всего то, что она совершенно права.

Она отворачивается от меня, вновь уставившись на озеро.

– В конце концов, тебе придется зарабатывать на жизнь, – говорит она, пожимая плечами, словно ее это не особо волнует, хотя это явно не так. – Разве ты не должна заниматься тем, что любишь?

Господи. Я пришла сюда в поисках союзника, а вместо этого встретила самую нетинейджерскую девчонку-подростка во всем Сиэтле. На глаза наворачиваются слезы, как у глупого ребенка, а разочарование настолько переполняет меня, что я не знаю, как его выплеснуть, кроме…

– Тебе нравится позировать с бутылками воды, с ног до головы обтянутой спандексом?

Черт.

Ее рот снова складывается в тонкую линию, она поворачивает голову в мою сторону так быстро, что ее конский хвост делает небольшой щелчок, рассекая воздух. Я замираю, не понимая, кто из нас больше потрясен: она или я.

Я открываю рот, чтобы извиниться, но Савви отворачивается прежде, чем успеваю это сделать, и смотрит на крякающих малышек. Их крики достигли предельного уровня, той грани безумства, за которой, как мне известно из моего обширного опыта общения с братьями, следует либо приступ безудержного смеха, либо слезы.

– Ну так нет никакого тайного утиного королевства? – спрашивает Савви, словно последней минуты и вовсе не было.

От облегчения мои ноги становятся такими тяжелыми, что мне хочется сесть в траву или уткнуться в нее лицом, дабы спасти себя от возможности выпалить что-нибудь такое, что может снова все испортить. Я не привыкла к новым знакомствам и попыткам найти общий язык. Всю жизнь я ходила в одну школу, а моими лучшими друзьями с детства были Конни и Лео.

– Даже утиной династии нет, – говорю я, издавая стон.

– Жаль, – говорит она, оглядываясь. – Моя мама всегда рассказывала, что существует целое утиное королевство. С собственным правительством, правителем и всем прочим. Она называла ее…

– Королева Кряк, – произносим мы одновременно.

Я моргаю.

– Так мне сказала мама, – говорю я.

Савви задумывается.

– Мне всегда казалось, что мама все это выдумала.

Я перехожу на писк, когда отвечаю:

– Мне тоже.

Савви выдыхает, и мы смотрим на скопление деревьев посреди озера, шагая в одном темпе и вспоминая другое время.

– Это странно, – говорит Савви. – Но как ты думаешь, наши родители знали друг друга?

Я хмурюсь. Одна Королева Кряк – еще не повод создавать теорию заговора.

– Я считаю…

Но глядя на воду, ощущая легкий ветерок, овевающий берег озера, я осознаю, что это единственная часть этой бессмыслицы, которая имеет смысл. Как бы ни было трудно представить, что мои родители отказались от ребенка, появившегося на свет всего за полтора года до меня, еще труднее поверить, что они отдали ее незнакомцам.

Савви достает телефон, и на экране появляется фотография. Это праздничная фотокарточка, сделанная перед огромной рождественской елкой на Белл-Сквер, а вокруг множество людей с покупками. На снимке, обняв Савви, стоят мужчина и женщина с безупречной осанкой, добрыми глазами и теплыми улыбками, одетые в элегантные брюки и вязанные кашемировые свитера. Они похожи на людей с открыток «Хеллмарк», но в хорошем смысле – вы знаете, что если они пригласят вас на ужин, то крепко обнимут у двери и без лишних вопросов положат вам на тарелку дополнительную порцию еды.

– Это мы, – говорит Савви.

У меня на языке вертится нелепость – комментарий, как она похожа на них. Это гарантированно испортило бы момент. Но я забираю у нее телефон, увеличивая изображение ее мамы.

– Подожди. Я видела ее.

– Она дает уроки рисования. Может быть…

– Нет, на фотографиях. Подожди. Стой. Стой.

Савви забирает у меня телефон, отступая назад, как бы говоря: «А куда мне еще идти?»

Мне требуется секунда, чтобы понять, как получить доступ к Dropbox, куда мы скидывали файлы для большого проекта по антропологии в конце семестра. Того самого, который подтолкнул Лео к решению сделать тест ДНК, куда он нас втянул, и поэтому я оказалась здесь.

Я нашла фотографию со свадьбы родителей в коробке из-под обуви, засунутой в шкаф в подвале. Изображение, которое я тогда сфотографировала, загружается на мой телефон – и вот они, мои родители во всей красе в конце девяностых. Мама в простеньком белом платье и с настолько большой копной волос, что мелкие предметы могли бы притянуться к ним, а папа в костюме, лучезарный и тощий, от чего больше похож на ребенка, чем на человека, который собирается стать родителем.

А в центре – подруга семьи, которая вела церемонию.

Я смотрю на Савви, чтобы задать очевидный вопрос, но ее глаза выпучились. Она уставилась в экран моего телефона. Это ее мама.

– Год, – говорит она, увидев дату в углу фотографии. – Это было еще до того, как кто-то из нас родился.

Мое сердце громко стучит. Даже когда каждая клеточка меня пытается отвергнуть правду, мы с Савви внезапно понимаем, смотря друг на друга: там произошло что-то глобальное. Что-то гораздо масштабнее, чем мы могли себе представить.

Что-то настолько серьезное, что мои родители прилагали большие усилия, чтобы лгать мне об этом каждый день на протяжении всех шестнадцати лет.

Телефон вибрирует в моей руке, и я слегка подпрыгиваю. На экране высвечивается «папа», и Савви резко отворачивается, будто бы увидела что-то, что ей нельзя видеть.

«Где ты? Только что закончил».

– Черт. – Я отпрыгиваю от нее, будто он вот-вот выскочит из кустов. – Он, наверное, направляется сюда.

– Мы должны выяснить, что случилось.

– Да. – Я закрываю глаза, мысли в голове быстро крутятся. – Мои родители довольно сильно нагружают меня, но если ты будешь поблизости в следующее воскресенье, может…

– В следующее воскресенье я уезжаю в летний лагерь. – Савви начинает отступать от меня, и мы, до предела взволнованные, напоминаем в этот момент полярные магниты. – Плохое обслуживание и один общий компьютер для персонала. Wi-Fi едва хватит для связи по скайпу.

– Ой!

Теперь, когда узнала все это, вряд ли у меня получится провести все лето в неведении. Мы обе почувствовали громовой раскат чувств, эхо которого все еще гудит между нами.

– Даже если бы ты осталась здесь, я буду прозябать в общественном центре, вбивая в свой мозг вопросы для вступительных экзаменов.

– Поехали со мной в лагерь.

Не требование, но и не просьба. Она говорит это так, как могла бы сказать Конни – давно меня зная и ожидая, что я скажу «да».

Смех, бурля, вырывается из моей груди, я нахожусь на грани истерики, но от этого Савви только сильнее наседает на меня.

– Это лагерь Рейнольдс. Ты можешь выбрать академическую программу. Наполовину – учеба, наполовину – обычная лагерная жизнь. В этом году стартует первая программа.

Мой рот открывается. Листовки на моей кровати. Лагерь Рейнольдс. Это та программа, про которую консультант рассказывал мне весь семестр. Но в брошюре было полно жизнерадостных фотографий студентов, улыбающихся, зависших над своими калькуляторами. Это походило на тюрьму для ботаников. Конечно, нигде не упоминалось, что можно будет и отдыхать.

Савви замирает, не понимая моей реакции. На мгновение она перестает быть Саванной Талли – восходящей звездой инстаграма с бойким характером, а становится Савви – такой же наивной и напуганной девочкой, как и я.

– Это нелепо? – спрашивает она.

Мне приходит в голову, что она заинтересована в том, чтобы докопаться до сути, гораздо больше, чем я. Если я сейчас уйду, в моей жизни ничего не изменится. Я могу притвориться, что никогда ее не встречала. Продолжать жить в тщательно скрываемой лжи, ведь у моих родителей наверняка были веские причины оберегать свою тайну все эти годы.

Но даже если бы я могла притвориться, что все нормально, есть что-то еще, от чего не могу избавиться. Достаточно одного взгляда на фотографию, на которой мои родители излучают радостное сияние, стоя рядом с мамой Савви, чтобы понять: они были кем-то большим друг другу, чем просто друзьями – как я с Конни и Лео.

Неразлучные, безграничные, близкие настолько, что к ним применимо выражение: «либо вместе, либо никак». А это означает, что бы ни случилось тогда, это было катастрофой.

Я не хочу думать, будто нечто подобное может случиться со мной, Лео и Конни. Это мой худший кошмар на яву.

И снова срабатывает моя одержимость – необходимо довести дело до конца. Выяснить, что произошло. Если не ради наших родителей, то ради меня самой, потому что даже малейшая мысль о мире, в котором я не разговариваю с Конни и Лео восемнадцать лет, причиняет боль, которую никакое время не сможет залечить.

– Не более нелепо, чем все остальное.

Не успев все обдумать, мы обмениваемся номерами и мчимся в разные стороны парка. Папа оказывается там же, где я его покинула – стоит перед «Бин-Велл» и разглядывает какие-то бумаги, насупив брови. Я наблюдаю за ним, пытаясь найти способ успокоить торнадо внутри меня – адреналин, бьющий по костям, и внезапное чувство вины, которое, кажется, способно раздавить мое тело.

– Удалось поймать удачные кадры? – спрашивает он.

В какой-то момент я думаю, чтобы рассказать ему все, лишь бы прогнать это чувство из своего тела и направить его куда-то во внешний мир.

Но пытаясь представить, как будет проходить этот разговор, я вижу перед собой лицо Савви. Мне пока неизвестно, кто она для меня на самом деле. Не считая биологического родства. Но что бы это ни было, оно уже пустило во мне корни и довольно глубоко.

Я слышу вкрадчивый голос: «Они первыми мне солгали». Если им позволено хранить такой секрет все эти годы, то мне, черт возьми, можно скрывать что-то от них.

– Несколько, – говорю я.

Я беспокоюсь, что он может попросить показать фото, но он рассеяно складывает бумаги обратно в папку и направляется к машине. Мне приходит в голову, что мама, должно быть, занимается продажей – в конце концов, это был дом ее отца – и это напоминает мне, не без добавления порции стыда к моему латте вины, что я не единственная, кто скучает по Поппи. Никто не хочет продавать это место. Но в жизни есть моменты, когда у нас нет выбора.

Интересно, каким был выбор у них восемнадцать лет назад?

Я чувствую себя чуть менее худшей в мире дочерью, когда по дороге домой упоминаю, что я изучала информацию о лагере Рейнольдс и решила, что хочу туда поехать. Папа оживляется и выглядит таким довольным, что моя вина лишь разрастается, будто каждый раз, когда я пытаюсь уничтожить ее частичку, она наоборот делится и становится вдвое больше, чем раньше.

– Звучит довольно весело, – говорит папа, бросая на меня взгляд.

Я ничего не отвечаю, и он продолжает что-то в духе: «Мы всегда будем рядом, чтобы приехать за тобой, если тебе понадобится», – но я отстраняюсь от него в тот момент, когда вижу новое сообщение с номера 425. Я уже готова закатить глаза, уверенная, что это назойливая реклама. Но вместо этого появляется ссылка на последний пост Савви с подписью: «Делайте то, что любите, особенно если вам нравится позировать с бутылками воды, будучи с ног до головы обтянутым спандексом».

Я фыркаю.

– Что стряслось? – спрашивает папа.

– Ничего, – отвечаю я, закрывая сообщение как раз в тот момент, когда приходит еще одно уведомление, и ухмылка сразу исчезает с моего лица. Это электронное письмо из школы с такой ужасной темой, что кажется, будто директор кричит об этом прямо мне в уши: «ОБЯЗАТЕЛЬНАЯ ЛЕТНЯЯ ШКОЛА – ИНСТРУКЦИИ ПО РЕГИСТРАЦИИ ВО ВЛОЖЕНИИ».

Черт.

Глава пятая

Есть несколько вещей, о которых не знают мои родители, когда высаживают меня на паромной пристани, откуда я по вселенской милости сбегаю на лето в лагерь Рейнольдс.

Первое – это, конечно, Савви.

Второе – я удалила письмо о том, что не сдала английский и должна ходить в летнюю школу. Использовала наш общий пароль от Netflix, чтобы взломать электронную почту родителей и удалить это письмо, а все школьные письма перенаправить в папку «спам». Потом я бегала домой между уроками и занятиями с репетиторами, чтобы проверить нашу домашнюю голосовую почту и перехватить каждое сообщение, оставленное жаждущим власти двадцатилетним парнем, который заведует отделом посещаемости и танцует на костях страдающих учеников, чьим родителям он звонит посреди дня.

Третье – когда мама спросила, заправила ли я постель и убрала ли свою комнату, я ответил «да», хотя на полу там лежит больше одежды, чем позволяет площадь ковра, и было бы чудом найти в этом хаосе кровать, не говоря уже о том, чтобы ее заправить.

Честно говоря, у меня было не так много свободного времени. На прошлой неделе были выпускные, плюс Конни собирала вещи для крупной поездки в Европу с кузенами, а Лео готовился к работе на кухне в лагере «Эвергрин», и я была более чем немного занята, ведя новую супер крутую двойную жизнь: в качестве Эбби, которая не врет родителям, и Эбби – заядлой лгуньи. Мы планировали встретиться, чтобы посмотреть кино или что-то в этом роде, прежде чем все разъедемся, но, видимо, это как-то забылось.

Последние машины начинают заезжать на паром, так что пассажиры вынуждены подняться на борт или остаться на берегу. Папа обнимает меня первым.

– Береги себя, – говорит он. – Если медведь попытается тебя съесть, ударь его по носу.

Мама ругает его.

– На этом острове нет медведей. – Под моим взглядом она вздыхает и признается: – Я проверяла.

Мы с папой оба смеемся над ней, а она вскакивает и крепко обнимает меня. Я крепко сжимаю ее в ответ, словно надеюсь, что с объятиями меня оставят вина и гнев. И еще что-то тревожное и чужое. Я была настолько увлечена операцией «Сестра-невидимка», как назвала ее Конни, что мне и в голову не приходило, что я уезжаю на целый месяц. Я за всю жизнь ни разу не была вдали от родителей дольше нескольких дней.

Прежде чем успеваю сделать что-то глупое, например, заплакать на виду у нескольких десятков пассажиров парома, трое братьев набрасываются на меня: меня расплющивает от двух объятий и передергивает от облизывания, любезно предоставленного Ашером.

Я вытираю лицо рукавом, раздаю всем подзатыльников, и они втроем уходят обратно к машине, рыча и шипя, включив свои образы монстров, как делают всякий раз, когда я взъерошу им волосы. Папа следует за ними, пока монстрики не плюхнулись с уступа в Пьюджет-Саунд, а мама обнимает меня в последний раз.

– Через несколько дней мы уезжаем к твоему дяде в Портленд, но мы пробудем там всего неделю, – напоминает она. – Если вдруг тебе что-нибудь понадобится, дай нам знать.

Я обнимаю ее в ответ, чувствуя себя куда большим монстром, чем все три брата вместе взятые.

Поездка на пароме недолгая: мы плывем к лагерю Рейнольдс, расположенному на берегу одного из островов, которые окружают Сиэтл и лежат за его пределами. Я уже на грани того, чтобы окунуться в надвигающуюся панику, но смотрю в окно и передо мной предстает ясный день, в кои-то веки можно разглядеть гору Рейнир во всей ее красе, встающую вдалеке за чертой города. Наш город настолько туманный, что чертова гора стала моей недостижимой целью. Я вытаскиваю Китти, радуясь, что взяла длиннофокусный объектив, и собираюсь направиться к передней части парома, когда…

– Эбби?

Понимаю кто это еще до того, как поворачиваюсь, еще до того, как мой мозг невольно произносит его имя. Все становится ясно по двум сигналам: тому, что проносится в моем животе, и тому, что пробегает вдоль позвоночника, по секундной борьбе моего тела с самим собой, которую я привыкла ощущать каждый раз, когда он застает меня врасплох.

Но это даже не удивление. Это чувство проскочило мимо удивления и перешло прямо к «что за херня происходит».

– Лео?

Я не видела его несколько дней, что, к сожалению, только усилило те черты в нем, которые я старательно пыталась не замечать. Он отрастил волосы, слишком короткие, чтобы заправить их за ухо, но достаточно длинные, чтобы мои пальцы содрогались от желания их потрогать. Солнце проникает через окно парома, освещая его янтарные глаза. Он улыбается, излучая всем телом улыбку.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

Прежде чем успеваю спросить, что он здесь делает, чувство вины, которым я была окутана, дополняется новым слоем еще большей вины.

А дело вот в чем: я ничего не рассказала Лео. Я могла бы сослаться на занятость или сказать, будто хотела умолчать, что нашла Савви, потому что Лео никого не нашел. Но хотя и то, и другое правда, ничто не сравнится с другим объяснением: Большой Неловкий Инцидент до сих пор нависает над нами.

– Я… э-э… еду в лагерь?

– Я не могу в это поверить, – говорит он.

Он пересекает пространство зоны ожидания и обхватывает меня, обнимая так крепко, что я вижу, как попкорн, который он держит в руках, рассыпается повсюду. Волна тепла, коричного запаха и домашнего уюта. Я почти забываю обнять его в ответ. Мое сердце оглушительно бьется, вместо того, чтобы выполнять единственную чертову работу, которую должно, а мое лицо так пытает, что я почти уверена, он чувствует это грудью, пока я прижимаюсь к ней щекой.

Господи. Когда мы были маленькими, я дремала, привалившись к нему, во время просмотра фильмов. Теперь достаточно одной секунды контакта, чтобы мои руки дрожали сильнее, чем у Конни после того, как ребята из студенческого самоуправления совершили набег на пивной склад родителей.

– Эбби, – говорит он, настолько искренне и удивленно, что на этот раз даже забывает про каламбур. – Это лучший сюрприз.

Я утыкаюсь ему в грудь, и он отпускает меня, сияя так, будто кто-то только что запихнул ему в род звездную пыль.

– Сначала мне дали работу в лагере «Эвергрин», а теперь и ты собираешься туда поехать?

Мне хорошо известно это место. Это лагерь, в котором Лео и Карла проводили каждое лето с тех пор, как мы были маленькими, так как их родители работали там. Он возвращался оттуда с историями об их с друзьями злоключениях примерно в то же время, когда Конни приезжала из путешествия с рассказами о своих кузинах, а я кивала и слушала их, стараясь, чтобы ревность не съела меня заживо.

– Нет, я еду в лагерь Рейнольдс, – поправляю я.

– Ах, да, – говорит он с насмешливым фырканьем. – Я и забыл, что они переименовали это место, когда Виктория стала директором, и они объединились с той академической штукой.

– Ох, – говорю я, а в голове звучит медленное, глубокое «ох», отражающее всю степень того, как я опять облажалась.

Он наклоняет голову, и в моей груди щемит от этого взгляда. Этот наклон головы так хорошо мне знаком, такой до боли «мой», но как же давно я его не видела. Так давно, что вдруг понимаю: за последние несколько месяцев он стал еще выше, а я была так занята, что пропустила это, находясь рядом с ним.

Когда Лео отворачивается, меня вдруг осеняет, что Лео думает, будто я поехала сюда вслед за ним. И он выглядит до нелепого счастливым от того, что я это сделала.

Снова смотрю в окно, на проплывающую за ним гору Рейнир, пытаясь прийти в себя, как после удара. Я должна почувствовать облегчение, не так ли? Может, это доказательство, что все странности закончились, и мы наконец выбрались на берег. Наконец приструнили этот чертов БНИ, и все наладилось.

Но думаю, странности начались не с Большого Неловкого Инцидента. Это назревало с августа прошлого года, когда он вернулся из лагеря. Мы не виделись несколько месяцев, и у него, как выразилась Конни, был «экстремальный рассвет». Лео не только подрос на несколько дюймов, но и обзавелся скулами и бицепсами, которые будто говорили «я таскал байдарки туда-сюда по мокрому пляжу каждый день в течение двух месяцев».

То есть да, я это заметила. Внезапно мы больше не могли обмениваться толстовками, и девушки в нашем классе стали спрашивать меня, встречается ли Лео с кем-нибудь или – что самое неловкое – встречается ли он со мной.

Я закатывала глаза и отмахивалась, потому что все это было очень глупо – пока не стало правдой. Пока Конни не уехала к бабушке и дедушке на каникулы на День благодарения, и Лео потащил меня провести ночь в очереди у магазина «Best Buy», чтобы утром купить какую-то игру. Мы провели ночь, прижавшись друг к другу в темноте, лишенные сна, в бреду и, вероятно, окончательно потеряв способность соображать из-за уровня клюквенного соуса в наших венах. Пока небо не начало заливаться розовым цветом, и я не взглянула на крышу пикапа отца Лео с мыслью, что, может быть, с такой высоты смогу запечатлеть восход солнца над горами. Лео положил руку мне на плечо, прежде чем я успела пошевелить хоть одним мускулом, и сказал: «Не смей, Эбби Дэй».

Он произносил эти слова, наверное, тысячу раз. Но в этот раз все было иначе: когда я смотрела на него – глаза светились, щеки разрумянились, на губах застыла знакомая улыбка – мне казалось гораздо более странным не поцеловать его, чем поцеловать. Как будто это было чем-то не просто неизбежным, а давно готовящимся.

Так что я наклонилась. И закрыла глаза. А потом…

Оба наших телефона зазвонили одновременно.

Это был рингтон, который мы установили специально для Конни. Я отпрянула, мое сердце колотилось. Возможно, впервые в жизни мне удалось удержать себя от импульсивного поступка. Из всех вещей в мире самая важная для меня – моя дружба с Конни и Лео.

И этим едва не случившимся поцелуем я могла запустить четырнадцать лет нашей дружбы в небо как торпеду.

– Прости. – Я точно не знала, за что извиняюсь – за то, что начала, или за то, что остановила, или за все вместе.

Лео уставился на меня, как на незнакомку.

– Не стоит, – ответил он.

Но мы почти не разговаривали оставшиеся полчаса ожидания в очереди и по дороге домой. И когда я наконец позвонила Конни и призналась, что чуть не случилось и как мне плохо, я узнала, почему так произошло.

– Я спросила у Лео несколько недель назад, рассматривает ли он тебя в этом плане, ведь все интересовались этим, – сказала она мне. Она сообщила это без обиняков, будто только что закончила рассказывать историю о своем кузене, который засорил слив картофельными шкурками. – Не волнуйся. Не рассматривает.

Не волнуйся. Я должна была спросить, почему «все» говорили о нас. Стоило узнать, что именно сказал Лео, или почему Конни заговорила об этом. Все, что угодно, лишь бы дать мне подсказку, кроме этого «Не волнуйся», которое преследовало меня с тех пор.

– И слава богу. Только представь, каким странным стал бы наш общий чат? – Конни засмеялась. И я была благодарна, но слишком расстроена, чтобы сказать что-нибудь, и настолько ошеломлена, что мне казалось, будто я раскапываю скрытые части себя, маленькие изъяны в моем мозгу, которые сталкиваются друг с другом.

– Довольно странно, – в конце концов выдавила я.

Если все было плохо, то могло стать еще хуже. Ради всеобщего блага я сделала вид, что почти-поцелуя вовсе не было. И заполнила трещинки своих ошибок чем только смогла, так что, когда Лео спросил в школе, хочу ли я поговорить, я глазом не моргнув ответила: «О чем?».

Лео кивнул. Он открыл рот, чтобы что-то сказать – извиниться, скорее всего, хотя ему не за что было извиняться – но вместо этого сказал: «Я не хочу, чтобы то, что случилось, что-то изменило».

Я никогда раньше не пыталась притворяться, но по выражению лица Лео могла только догадываться, что у меня это очень плохо получается.

– Конечно, нет.

– Друзья?

Это слово казалось дешевым, неважно, БНИ или нет. Им никогда не описать то, кем мы были друг для друга. Но в тот момент оно прозвучало не с целью что-то назвать. Оно было не определением, а границей. Границей, которую мне нужно было принять.

– Друзья.

Прошли месяцы. Месяцы! И я каждый божий день выбивала из себя свои чувства к Лео. Он должен это знать. Невозможно, чтобы он этого не знал.

Тогда почему он до головокружения рад, что я здесь? Ведь если он считает, что я и правда тут ради него, он должен быть слегка на взводе.

– Большую часть дня я буду на кухне, так что мы не сможем много общаться, – извиняется Лео. – Но шеф-повар сказал нам с Микки, что ночью кухня полностью в нашем распоряжении, если вдруг ты захочешь заглянуть и повеселиться.

– Микки Рейес? – пробурчала я, не подумав.

Я знаю ее фамилию только потому, что она с энтузиазмом добавила меня в друзья во всех социальных сетях, так как мы с Савви старались держать дистанцию, чтобы наши родители не заметили ничего и не стали задавать вопросы. Это была неделя бесконечных фотографий Руфуса с высунутым языком и массивных пиал, полных еды, что, похоже, является визитной карточкой Микки в инстаграме.

– Ты знаешь Микки? – спрашивает Лео, слегка растерянно.

Мне лучше сказать о ней сейчас, пока мы не добрались до лагеря, и Лео не оказался в замешательстве в тот момент, когда мы с Савви встретимся.

– Да… через… Саванну.

– Ты знаешь Савви?

На этом все мысли, проносящиеся в моей голове, останавливаются, сталкиваясь друг с другом, как в массовой автокатастрофе: Лео ездил в этот лагерь всю свою жизнь, и Савви ездила в этот лагерь всю свою жизнь – а это означает, что Лео знал мою тайную сестру.

– Не очень хорошо, – говорю я. – Мы… я познакомилась с ней…

– На тех фотовстречах, да? – говорит Лео наконец заметив Китти в моих руках. – Она рассказывала, что хочет заниматься чем-то в таком духе.

Все это проносится в моем мозгу, как будто существовал пузырь, где лагерный Лео жил отдельно от обычного Лео, и кто-то взял и проткнул пузырь ножом. Он уже упоминал Савви раньше. И Микки тоже. Я пытаюсь слепить все воедино – расплывчатые образы людей, с которыми он переживал приключения в лагере, и двух девушек, которых я встретила в парке, но все так перемешалось, что образовалась полная неразбериха.

– Ну…

Я хочу сказать ему. Я собираюсь сказать. Но мне так редко удается хорошо провести с ним время, что эгоистичная часть меня хочет продлить этот момент поездки на пароме и оттянуть удар, прежде чем Лео поймет, что я поехала туда не ради него, а ради эгоистичных и невероятно странных планов.

Он подносит телефон к моему лицу, и на экране появляется фотография. Я видела ее раньше. Это Лео с группой друзей из лагеря, все они с сияющими лицами и еще мокрые, только выбравшиеся из бассейна, обернув огромное полотенце вокруг четырех пар плеч. Микки – ее рот расплывается в широкой улыбке, на руках еще нет временных татуировок, стоит босиком. Незнакомый мне мальчик, с мокрыми кудрями и надутыми щеками, строит гримасу, прислонившись к Микки так, что она выглядит готовой вот-вот рухнуть. Более худая версия Лео из девятого класса даже не смотрит в камеру, широко ухмыляясь и явно предвкушая падение. А по другую сторону от него – Савви или ее более молодая и менее сдержанная версия. Ее влажные волосы пушатся и завиваются, как у меня, и она, одетая в однотонное платье с маленькими мультяшными рыбками, стоит, высунув язык так сильно, что Руфус мог бы позавидовать.

Она выглядит такой искренне счастливой, что я почти не узнаю ее.

– Ты знаешь, что у Савви суперпопулярный аккаунт в инстаграме, да? – спрашивает Лео. – Это из-за нее я завел наши. Она помогла мне с хэштегами в самом начале.

Эта информация заполняет меня. Несколько дней назад я даже не подозревала о существовании Савви. Теперь мне кажется, что она медленно просачивалась в мою жизнь годами, скрываясь там, куда я и не думал заглядывать – и, по всей видимости, даже там, где я смотрела.

Лео переводит взгляд на переднюю часть парома, где несколько человек сгрудились, чтобы полюбоваться видом. Он кивает в их сторону и говорит:

– В лагере Эвер… э-э, Рейнольдс… там куча потрясающих видов. Повсюду дикая природа. Птицы, олени, даже касатки, если повезет. Держу пари, мы сможем сделать хотя бы один хороший снимок до конца лета.

Я прислоняюсь к окну парома, на время отвлекаясь от своих мыслей. Половина меня здесь, но другая уже живет в том моменте – в адреналиновом порыве, когда видишь что-то волшебное и знаешь, что у тебя есть лишь маленькое окошко объектива, чтобы запечатлеть это волшебство, и, порой, лишь доля секунды. Именно поэтому я больше всего люблю фотографировать природу и пейзажи. Никогда не знаешь, когда именно произойдет волшебство. Ничто не может сравниться с тем, когда удается запечатлеть магический момент и сохранить его навсегда – позволить чему-то значительному стать интимным и личным, потому что часть тебя принадлежит ему, а часть его принадлежит тебе.

– Хорошо, что ты знаешь Савви, – говорит он. – У нее, правда, талант улавливать такие вещи.

Я вздрагиваю.

– Мы не… Я имею в виду, я знаю больше о ней, чем ее саму.

Это, по крайней мере, не ложь. Несмотря на то, что мы всю неделю переписывались обо всякой всячине, чтобы уточнить детали – то, что мы привезем с собой, от фотографий и записей о браке, которые мы нашли в интернете, до распечаток списков родственников по результатам ДНК-теста – я знаю о ней не так уж много. Если не считать то, что о ней знают полмиллиона человек благодаря инстаграму.

– Ха. Ну, мир тесен, – говорит Лео. – В любом случае, я рад, что ты осваиваешь инстаграм. Я постоянно говорю, что там куча возможностей…

– Да, да, – говорю я. Это очень смахивает на маленькую псевдолекцию Савви на прошлой неделе, тем более что мое присутствие в инстаграме может быть ее виной. Лео немного опускает голову, оглядываясь на горный пейзаж. – Но ты… довольно хорошо знаешь Савви?

Лео смеется таким двусмысленным, открытым смехом, какой бывает, когда ты хорошо знаешь человека, но не представляешь, как описать его другим людям. Я чувствую дрожь в теле, когда он замолкает. Я бы назвала это ревностью, но сначала мне нужно выяснить к чему: к тому, что Лео знает Савви, или к тому, что Савви знает Лео. А может, причина – неизбежность, которая заключается в том, что сейчас они оба, вероятно, ближе друг к другу, чем кто-либо из них ко мне.

– Она замечательная, – говорит Лео. Он думает над этим, будто ему не трудно описать ее, но трудно описать ее конкретно мне. – Я бы сказал… она как твоя противоположность…

– Эй!

Я произношу это дразнящим тоном, но моя обида настоящая: она ударяет так резво, как это бывает, когда ты не был к ней готов.

– Уф, – пыхтит Лео, увиливая от моей попытки толкнуть его локтем и успевая уклониться еще до того, как мои мышцы приходят в движение. – Плохая формулировка, особенно если я хочу прожить еще один день…

– Теперь я точно поджарю тебя, как тост!

– Ой, да ладно. Я просто имею в виду, что она придерживается правил, а ты создаешь свои собственные. – Он встречается со мной взглядом. – Правда в том, что никто не похож на тебя. Может быть лишь одна Эбигейл Евгения Дэй.

Я отворачиваюсь от него, опуская руку. Это свидетельство того, как далеко я зашла и что пути назад уже нет – ему удалось заставить имя «Евгения» звучать сексуально. Я практически слышу его ухмылку.

Он хлопает меня по плечу, нежно подталкивая, чтобы я обернулась. Когда я это делаю, его ухмылка исчезает, смягчаясь так, что бабочки под моими ребрами начинают трепетать.

– Я очень рад, что ты это делаешь.

Я не хочу звучать как заезженная пластинка во время, возможно, самого лучшего разговора за целую вечность, но я ничего не могу с собой поделать. Если не спрошу, то проведу все лето в ожидании, пока не случится что-то катастрофичное.

– Правда?

Улыбка Лео меркнет.

– А почему нет?

– Из-за…

Лео оказывается ближе ко мне, чем раньше, и я не уверена, чья это вина – его или моя. Он понижает голос, чтобы слова звучали мягче.

– Из-за чего, Эбби?

Я теряюсь в словах так же быстро, как они появляются в моей голове, и даже не понимаю, кого винить: мой мозг, мой рот или каждый синапс[15] между ними. Возможно, я всю жизнь избегала таких разговоров – глобальных и страшных, которые имеют власть над каждым последующим разговором.

Это то, с чем я не так часто сталкиваюсь. Может, я и не умею вступать в такие баталии, но для этого у меня есть Конни. Но это не битва, и Конни нет поблизости.

Лео говорит мягким голосом, звучание которого скорее исходит из меня, а не от него.

– Тем утром…

– Каникулы в День благодарения, – рычу я.

Рот Лео открывается от удивления.

– Ты помнишь.

Даже если бы мои колени не собирались задрожать, я бы не знала, как на это реагировать. Я помню? Каждая мучительная секунда того случая так прочно вбита в мое сознание, что это, без сомнения, будет последним, что я увижу перед смертью.

– О, да.

– Когда мы почти…

– Когда я почти…

– Прости, – пробурчали мы оба. Я пытаюсь сделать шаг назад, а дурацкий паром качается, от чего я спотыкаюсь. Лео протягивает руку, чтобы поймать меня, и когда ему не удается, мой взгляд устремляется прямо на него.

– Все в порядке. Это было тогда, – говорит он, пытаясь быть нахальным. – Я оставил это позади.

Я смотрю на него, но чары уже разрушены.

– Ты… оставил это?

Он поднимает голову и почесывает затылок.

– Я имею в виду… мы оба, верно? – говорит он очень быстро.

– Верно, – шепчу я.

Но ничего не кажется правильным, не с этими словами: «Я оставил это позади», – проносящимися в моем сознании. Имел ли он в виду смущение? Или что-то другое?

Я поворачиваюсь к дверям, ведущим в носовую часть. Я оборачиваюсь, кивком показывая, чтобы он следовал за мной, и когда ловлю его взгляд, часть меня тянется к нему, не желая никогда оставлять. Боль, порожденная Лео, которую я пыталась игнорировать, гудит громче, чем когда-либо, подталкивая открыть рот и сказать что-нибудь.

Но даже если я когда-то и нравилась Лео, я нравилась ему в прошедшем времени. В том смысле, что сейчас уже нет. Но будь это правдой, получается, что Конни намеренно лгала мне.

Нет. Конни не стала бы лгать, особенно в таком важном вопросе, как этот.

– Ты знаешь, что много лет назад был детеныш касатки, который отбился от своей стаи, весь день следовал за паромами? Ее назвали Спрингер.

Лео начинает тараторить, как обычно бывает с ним перед тем, что Конни называет «информационными выбросами», – то есть, когда он встряхивает свой мозг и оттуда выпадает энциклопедия. Вот только на этот раз Лео не столько умничает, сколько нервничает, отчаянно пытаясь заполнить неловкость.

Так что я слушаю. Ветер хлещет нам в лицо, раздувая мои кудри во все стороны и растрепывая волосы Лео. Вскоре паром замедляет ход, а я закрываю глаза и даю себе обещание. Что бы ни случилось, к концу лета я непременно забуду Лео. Я научусь снова быть для него просто другом, ради Лео, ради Конни, но в большей степени ради себя. То, что мы с Савви затеяли, может быть нам не по зубам, но я с этим непременно справлюсь.

Я поворачиваюсь к нему, воодушевленная своей решимостью, почти сняв груз с души. Это будет экспозиционная терапия – Лео, Лео и еще раз Лео, пока он не надоест мне, прямо как в каникулы, когда мы ели пиццу «Номер двенадцать» из «Spiro’s» каждый день в течение двух недель и не могли больше смотреть на ананасы. К концу лагеря Лео станет ананасом, а я – свободой.

– А где сейчас Спрингер? – спрашиваю я.

– У нее два малыша, и она отдыхает со своей стаей в Ванкувере, – отвечает Лео, его щеки раскраснелись то ли от облегчения, то ли от ветра. – Этим летом придется довольствоваться менее известной касаткой.

Лео изучает мое лицо, у него появляется тревожная улыбка. Я улыбаюсь в ответ и толкаю его плечом в грудь.

– Если только ты скажешь, что мое второе имя – Евгения, я буду не фотографировать касаток, а скормлю тебя им.

Лео пихает меня в бок так, что я взвизгиваю и натыкаюсь на него. В этот момент меня охватывает жар, его грудь прижимается к моей спине, желание во мне поднимается быстрее, чем волны, бьющиеся о берег. Я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом, но он хватает меня за плечи и разворачивает так быстро, что я задыхаюсь от смеха, и замечаю улыбку на его лице в паре сантиметрах от моего – настолько близко, что кажется, по нам пробежал разряд тока.

Его глаза светятся, и когда он наклоняется ко мне, я вижу только их.

– Ничего меньшего я и не ожидал.

Я не знаю, какую игру затеял Лео, но сейчас я бы убила за кусочек ананаса.

Глава шестая

Лагерь Рейнольдс – это надувательство.

К слову, как и Савви.

Все начинается хорошо, хотя и неловко. После того, как мы сходим с парома, Лео отправляется к фургону с другими сотрудниками, а вожатый помогает остальным втиснуться в автобус. В первые десять секунд пребывания в автобусе становится ясно, что из всех отдыхающих я, возможно, самая старшая. Хотя я знала, что здесь будут школьники разных возрастов, в реальной жизни они выглядят как кучка младенцев.

Болезненно умных младенцев.

Вроде детей уровня «посмотрите, какую крутую штуку я только что запрограммировал на свой графический калькулятор», устроившихся в первом ряду автобуса. Они привлекают столько внимания, что водитель велит им всем сесть в конец, чтобы из-за их веса наш транспорт не потянуло прямиком в канаву.

Я приказываю себе расслабиться.

Скорее всего, я не попаду на занятия с ними. В лагере Рейнольдс есть разные направления – подготовка к AP-классам[16] в следующем году, как у этих детей, и подготовка к SAT, в которой я собираюсь участвовать. Надеюсь, мои одногруппники запрятаны где-то в толпе или оказались в другом автобусе.

Ситуация улучшается, когда мы добираемся до лагеря. Автобус начинает спускаться с возвышенности к берегу, где нас окружают такие громадные деревья, что будет чудом, если Лео не назовет их Энтами. В открытые окна автобуса проникает густой сосновый воздух, сквозь ветви пробивается редкий солнечный свет, и когда я выглядываю наружу, полоса деревьев уходит так глубоко за линию дороги, что кажется, будто они тянутся без конца во всех направлениях – раскинутая во все стороны бесконечность зелени и света.

Мы добираемся до основной площадки, и это лагерь мечты: деревянные домики, названные в честь созвездий, скалистый берег с потертыми байдарками ярких цветов, выстроившимися вдоль края воды, огромный стенд с указателями к столовой, костру и теннисным кортам. Я была так занята подготовкой к поездке в лагерь, что не сразу поняла, что действительно еду сюда. Впервые в жизни я вроде как свободна, и это волнующе и смущает.

Микки первой замечает меня, когда я выхожу из автобуса, – по крайней мере, мне так кажется, пока не показывается Руфус, несущийся через весь лагерь, высунув язык. Он прыгает на меня в таком щенячьем восторге, что от его напора и из-за веса моего рюкзака на плечах я начинаю падать назад.

Кто-то ловко подхватывает меня за локоть прежде, чем мой зад впечатается в грязь.

– Руфус, где твои манеры? – говорит незнакомый голос.

Я оборачиваюсь, готовая посылать поцелуйчики в небо в знак благодарности, – это один из отдыхающих, и он, судя по всему, мой ровесник, с хаотичными кудрями и ухмылкой, которую он адресует мне без тени стеснения. Должно быть, этот парень тоже так называемый «ветеран лагеря».

Не просто ветеран, а мальчик с фотографии Лео.

– Спасибо, – говорю я. – Эм?..

Вместо того чтобы назвать свое имя, он отдает мне честь, наклоняется, чтобы погладить Руфуса, а затем исчезает в толпе. К тому моменту, когда я поднимаю голову, чтобы найти Микки, оказывается, что Лео уже опередил меня.

– Твои волосы! – восклицает она, протягивая руку, чтобы потрепать их.

– Твой рукав, – говорит он, беря ее запястье и осматривая его. – Я думал, ты решила быть пуффиндуйцем.

– Да, но уже доросла до Гриффиндора, – говорит Микки, оправдывая последнюю версию своей временной татуировки. – В любом случае, моя мама наделала их слишком много и позволила нанести несколько перед отъездом в лагерь, так что… Эбби! Эй! Ты должна познакомиться с Лео.

Лео поворачивается ко мне, его глаза светятся озорством.

– Рад знакомству, – говорит он, протягивая мне руку.

Я беру ее и крепко сжимаю.

– Взаимно, Лайам, верно?

– Лео, – услужливо подсказывает Микки.

– Ах, Леон, – поправляю я себя, не разрывая зрительного контакта с Лео. Он пытается подыграть мне, но начинает смеяться.

– В общем-то, мое настоящее полное имя – «Продолжай в том же духе, и ты не получишь от меня ни единого шарика лазаньи за все лето»…

– Вы что, знаете друг друга? – вклинивается обрадовавшаяся Микки.

– Да. Лео много лет рассказывал об этом лагере, – говорю я, поворачиваясь к ней с многозначительным взглядом.

Я надеюсь, что зрительный сигнал достаточно понятный и выражает что-то наподобие: «Пожалуйста, ради бога, предупреди Савви об этом до того, как она появится».

Лео обхватывает меня за плечи и сжимает, играя со мной, как с младшей сестренкой.

– Должно быть, он сказал что-то стоящее, раз это заставило ее приехать сюда.

Глаза Микки расширяются, и я вижу, что она поняла и не собирается раскрывать мое прикрытие.

– Ну и ну, это здорово! – говорит она. – Лео, тебе, наверное, стоит пойти отметиться.

– Уже иду, – говорит он, салютуя нам на ходу и подмигивая мне, что Микки определенно не пропускает.

Она поднимает брови, глядя на меня.

– Ладно, у меня нет времени вопить о том, как я рада вашей дружбе, потому что, очевидно, компьютерная система лагеря дала сбой, и теперь необходимо пустить в ход все силы.

Я делаю вид, что мне плевать на ее комментарий, колеблясь между ней и Лео и чувствуя себя так, словно это первый день в детском саду, и я вот-вот потеряю обоих своих сопровождающих.

– Может, мне просто… пойти на консультацию?

– Да, – говорит Микки, указывая в направлении, куда движутся остальные. – Савви там внизу, на площадке для костра, ведет шоу, пока мы тут пытаемся разобраться с гребаными списками записавшихся на занятия. Скучно здесь не бывает!

Я колеблюсь, глядя на тянущиеся вокруг ямы для костра ряды скамеек, которые заполнены незнакомыми лицами. Даже тот парень, кажется, растворился в воздухе, но, к счастью, белокурая девушка в леггинсах с цветными неоновыми вставками зовет меня сесть рядом с ней и несколькими ребятами с левой стороны.

– Псс-эй! У нас есть свободное место!

Девочки по обе стороны от нее раздвигаются, чтобы освободить место, и кивают, здороваясь, а затем одна из них стонет:

– Не могу поверить, что родители записали меня на программу подготовки к SAT. Я даже не собираюсь поступать в колледж. Я уже все спланировала!

– То же самое. У меня 1560 баллов, а они все равно записали меня на эти дурацкие занятия. Я, вроде как, уже настроилась на медицинский факультет, разве этого недостаточно, чтобы родителям было чем хвастаться? – замечает другая девушка. – Им повезло, что я слишком ленива, чтобы начинать подростковый бунт, иначе им пришлось бы плакать.

Они делают паузу, предоставляя мне возможность вставить реплику – согласиться с ними или, по крайней мере, представиться, но меня охватывает внезапная паника при словах «все спланировала» и «уже настроилась». Не то чтобы выпускной год был неожиданностью для меня или что-то вроде того. Наверное, единственная неожиданность – отсутствие представления о том, что делать в будущем.

– Серьезно, – говорит девушка, которая меня позвала, – родители устроили какие-то соревнования, во всех школьных округах творится хаос.

Я уже собираюсь кивнуть в знак согласия, как все мы вдруг вздрагиваем от треска и воя оживающего дешевого микрофона.

– Хэй, лагерь Эв… Рейнольдс!

Это Савви, стоящая на крошечной сцене, расположенной по середине площадки. Несмотря на влажность, ее прическа и макияж как всегда безупречны, на ней майка с названием лагеря, заправленная в шорты цвета хаки с высокой талией, и черные кроссовки. Опускается тишина, только группа девочек рядом со мной начинает шептаться.

– Боже мой, это она.

– Какие милые шорты.

– Она ниже ростом, чем я ожидала!

– Но гораздо красивее в реальности…

– Ш-ш-ш, – затыкает их один из младших вожатых, в то время как в моем мозгу начинают крутиться шестеренки, и я понимаю, что по воле случая оказалась рядом с фан-клубом Саванны Талли. Я искоса смотрю на них и вижу три высоких хвоста и три пары одинаковых черных кроссовок. Я закидываю в рот еще одну жвачку, чтобы успокоить нервы.

– Как вы знаете, в этом году у нас небольшая реорганизация, – говорит Савви. – Кое-что еще претерпевает изменения, поэтому мы благодарим вас за терпение. Но мы с гордостью объявляем первую смену в лагере Рейнольдс официально открытой и очень рады видеть вас здесь.

Я ожидаю услышать несколько робких возгласов, как на мероприятиях в школе, но шум стремительно нарастает – ребята свистят, кричат и хлопают. Когда гам не стихает, я понимаю, что дело вовсе не в хайпе Савви. Многие были здесь и раньше. А я на их фоне – черствый аутсайдер.

Я пытаюсь установить зрительный контакт с Савви, но она быстро отводит глаза, когда наши взгляды встречаются. Мой же взгляд задерживается на ней, после чего я чувствую себя полной неудачницей.

– Мы могли бы, эм, начать с того, что все разобьются на группы в зависимости от того, какое направление в лагере вы выбрали, – говорит Савви в толпу, кажется, изо всех сил стараясь смотреть в любую сторону, но не на меня. – Группа подготовки к SAT здесь, посередине, группа подготовки к AP-классам слева от меня, а все остальные – справа.

Девушки начинают вставать с недовольными вздохами, но я хватаю ту, которая 1560 баллов, за локоть, и две другие останавливаются.

– Погодите, – шепчу я. – Я слышала, у них путаница со списками. Может, если мы не будем шевелиться, они не узнают, что мы записаны на программу подготовки к SAT.

Дувушка Я-уже-все-спланировала прищуривает глаза.

– Подожди, серьезно?

– Просто… посиди спокойно секунду, – говорю я. – Если нас поймают, мы можем притвориться, что запутались.

Мы замолкаем, позволяя толпе поглотить нас, пока мы не оказываемся в самом эпицентре столпотворения. Я почти уверена, что нас поймают, поэтому начинаю яростно жевать жвачку.

– О, – говорит девушка, которая первой позвала меня к ним. – Нам, правда, не следует…

Тот младший вожатый снова шикает на нас, и мы захлопываем рты и поворачиваемся вперед, нервничая, что нас вот-вот поймают в попытке сбежать с программы SAT.

– Что касается ваших ожиданий… Я действительно ценю, что вы заранее ознакомились с новыми правилами, и заранее благодарна, что вы будете их соблюдать на протяжении всей смены. Может показаться, что их слишком много, но на самом деле все довольно просто…

Я лопаю пузырь жвачки, и Савви замирает как вкопанная от этого звука, наконец поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. Я удивлена, и мне требуется какое-то время, чтобы понять, что все сейчас обернулись в мою сторону. Я слизываю сдувшийся пузырь с губ и смотрю вокруг, гадая, не взбирается ли по моему лицу какое-нибудь насекомое, о котором мне никто не хочет сообщить.

– Ох. – Савви обращается ко мне. Обращается ко мне!

Я отступаю назад, задаваясь вопросом, не сошла ли она, черт возьми, с ума, когда она добавляет:

– Прости, но… мне придется сделать тебе выговор.

Я моргаю, уставившись на нее, и все вокруг глядят на меня так, будто проезжают мимо мелкой аварии на дороге и хотят получше ее рассмотреть.

– Подожди. Что?

Девушка, стоящая рядом, касается моего локтя, и тихим неуверенным голосом говорит:

– Эмм, кажется, в лагере запретили жевать жвачку.

К ее чести, звучит она так же несчастно, сообщая эту новость, как выгляжу я, когда узнаю об этом.

Должно быть, это какой-то розыгрыш, но, когда оглядываюсь вокруг, ни один человек не выглядит обеспокоенным. Прежде чем часть моего мозга, отвечающая за здравый смысл, включается, я выпаливаю:

– Зачем ты так дерьмово со мной поступаешь?

– Прошу прощения.

Голос позади меня слишком старый, чтобы принадлежать младшему вожатому, или даже кому-то из взрослых. В нем заключена сила, которая вселяет в меня абсолютную уверенность в том, что мне конец еще до того, как я оборачиваюсь.

Конечно, это женщина с планшетом и бейджем, на котором написано «Виктория Рейнольдс». У нее седые волосы цвета стали и такого же оттенка глаза, которые смотрят на меня так пристально, что хочется оглядеть себя сверху вниз и убедиться, что я не пылаю огнем.

– Извините, что помешала, – говорит она остальным. А затем мне: – Юная леди, следуйте за мной.

Я открываю рот, чтобы возразить, но одно едва заметное покачивание головы – и этого вполне достаточно, чтобы я передумала. Вместо этого я поворачиваюсь к Савви, в надежде уловить хоть малейший укол раскаяния, намек на извинение в ее лице, но она даже не смотрит на меня. Будто я для нее никто. Будто меня вообще не существует.

Поэтому я поворачиваюсь и ухожу, высоко подняв голову и жуя отвратительную жвачку так ожесточенно, что можно сломать челюсть.

Глава седьмая

– Кто научил тебя мыть посуду, Халк?

Я замираю, прекращая агрессивно тереть тарелку, и поворачиваю голову на одну жалкую долю дюйма. Это тот самый парень, которого я встретила днем, с той же ухмылкой на лице, будто она все это время не сходила с его губ.

– Что ж, – говорит он, когда я не отвечаю, – если вся затея с мытьем посуды не сработает, по крайней мере, тебя ждет стабильная работа в роли детского талисмана «Даббл Баббл».

Итак, он болтливый тип. Дерьмово. Какой бы интерес я ни испытывала к нему раньше, он смыт в канализацию, так же, как и остатки чили, которые я счистила с грязных тарелок.

Он прислоняется к раковине, наблюдая за энергичной процедурой мытья, сушки и складывания посуды.

– Кстати, я Финн.

Я посылаю ему натянутую улыбку. Он улавливает это и театрально вздыхает.

– Отлично, – говорит он. – Я помогу тебе. Но только потому, что ты выглядишь довольно жалко. – Пауза. – А еще потому, что меня тоже отправили дежурить на кухне.

– Что ты сделал?

Он отмахивается.

– Лучше спросить, а чего я не сделал? С этим новым режимом теперь просто так с рук ничего не сойдет, – говорит он. – Они все относятся ко мне, как к дерьму, если ты понимаешь, о чем я.

Я останавливаюсь, а горячая вода продолжает литься в мыльную раковину.

– Я не видела тебя на собрании, – замечаю я обвинительным тоном.

– Ах, так ты искала меня?

В обычной ситуации я бы смутилась, но мне все равно, что Финн думает обо мне. На самом деле я слишком зла, чтобы беспокоиться сейчас о том, кто и что может подумать. Неделя дежурства на кухне после ужина, которое назначила шестидесятилетняя тетка со свистком на шее, и не такое с вами сделает.

– Я был там. Немного занятый порчей вывески «Лагерь Рейнольдс», но определенно там.

Я вздыхаю, протягивая ему обжигающе горячую мокрую тарелку. Он так жизнерадостно хватается за нее, что мне остается лишь догадываться, как он жаждал взвалить на себя обязанности по кухне.

– Ты планируешь сказать мне свое имя, или мне выдумать тебе его?

Я игнорирую его, протягивая следующую тарелку. Дело в том, что Савви избегает меня. После того, как Виктория назначила мне дежурство на кухне, провела строгую беседу о моем «языке» и распечатала подробный список правил, не обращая внимания на то, что я даже не знала об их существовании, Савви нигде не было видно. И когда я наконец поймала сестру в укромном месте у домиков несколько часов назад, у нее хватило наглости подумать, что я пришла извиниться перед ней

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду Великий картофельный голод в Ирландии 1845–1849 гг., спровоцированный массовым заражением картофеля патогенными микроорганизмами. В результате голода погибло около миллиона человек, а население Ирландии сократилось на 20–30 процентов. Множество коренных ирландцев эмигрировало из страны в те времена. (Здесь и далее – прим. перевод.)

Вернуться

2

AP GOV (AP U. S. Government and Politics) – продвинутый курс «Правительство и политика США», который изучают в старших классах американские школьники.

Вернуться

3

Джамбалайя – блюдо креольской кухни на основе риса.

Вернуться

4

SAT – стандартизованный тест для приема в высшие учебные заведения в США.

Вернуться

5

Мэнуал – трюк, основанный на балансировании на одной из колесных осей скейтборда.

Вернуться

6

Ина Гартен – писательница кулинарных книг и ведущая кулинарного телешоу в Америке.

Вернуться

7

Парадокс Феерми можно сформулировать так: с одной стороны, выдвигаются многочисленные аргументы за то, что во Вселенной должно существовать значительное количество технологически развитых цивилизаций. С другой стороны, отсутствуют какие-либо наблюдения, которые бы это подтверждали. Ситуация является парадоксальной и приводит к выводу, что или наше понимание природы, или наши наблюдения неполны и ошибочны.

Вернуться

8

«Семейка Брейди» – американский комедийный телесериал.

Вернуться

9

Type B – тип людей, который характеризуется легкостью характера, беззаботным подходом к жизни и избеганием стрессовых конфликтных ситуаций.

Вернуться

10

Сирша Уна Ронан – ирландская и американская актриса.

Вернуться

11

Целиакия – генетическая предрасположенность к непереносимости глютена.

Вернуться

12

Савви – сокращенное имя героини, которое также означает «сообразительный, смекающий». Игра слов заключается в том, что на английском эта фраза будет означать также «Все о том, как оставаться в теме».

Вернуться

13

Персонаж из фильма «Гринч – похититель Рождества».

Вернуться

14

SPF – светоотражающая способность косметики.

Вернуться

15

Синапс – место контакта между двумя нейронами. Служит для передачи нервного импульса между двумя клетками.

Вернуться

16

Advanced Placement (AP) классы – это курсы повышенной сложности в старших классах американской школы. Они позволяют изучать предметы на университетском уровне и повышают шанс на поступление в ведущие вузы США.

Вернуться