Белый Шарик – хвост колечком
Екатерина Терехина

© Екатерина Терехина, 2022

ISBN 978-5-0056-6827-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Белый Шарик – хвост колечком.

Глава 1

Юркин дом был последним в деревне. Через дорогу чуть в бок, но все-таки ближе к центру, жила баба Нина. Ей было около семидесяти. Жила она уже много лет одна. Дети давно разъехались и обзавелись собственными семьями, многочисленные внуки приезжали редко, а муж, дед Николай, умер.

Юрка, хоть и смутно, но помнил его. Помнил, как дед Коля ходил по утрам на рыбалку или вечерами курил на своем резном крылечке, часто заходясь длительным приступом кашля.

Баба Нина постоянно ругала мужа за курение. Даже прятала сигареты. Тогда старичок

«стрелял" их у местных мужиков, которые из уважения, а может из чувства мужской солидарности угощали его, часто давая две-три прозапас. Делились всегда тайно, боясь гнева бабы Нины, которая если что, могла и грязной тряпкой оходить.

«За ней не заржавеет! "– говорили они, опасливо озираясь, не выглядывает ли баба Нина из окна, или не стоит ли в сторонке на крыльце.

Впрочем, вскоре она все же смирилась и перестала прятать от мужа заветные пачки.

– Да что уж там, – недовольно фырчала баба Нина, разводя руками, – Я не дам – другие помогут. Мир не без добрых людей.

Слыша эти слова, Юрка думал, что мир полностью состоит только из добрых людей. Ему казалось, что дед Коля добрый, и сама баба Нина, хоть и ворчит часто, но тоже добрая, и мама добрая и он, Юрка, очень- очень добрый, и все- все вокруг добрые. Даже Ленка Мыхина из его класса добрая. Хотя нет, Ленка была единственным исключением. Единственным в мире не добрым человеком.

Знал бы тогда Юрка, сколько еще «исключений» встретится на его пути.

С Ленкой Мыхиной Юра познакомился, когда пришел в первый класс. В конце августа мама привела его на родительское собрание, где учительница Галина Фёдоровна знакомилась с учениками и их родителями. С первой же встречи Ленка невзлюбила Юру, а после дала ему обидную кличку «карась».

– Карасев, – ехидно процедила она в школьном коридоре, когда собрание закончилось, – Рыбья фамилия… прямо как карась.

– Карась, – подхватили одноклассники.

Так Юра Карасев перестал быть человеком.

«Рыбы добрые», – думал Юрка и особо не обижался.

Он вообще всегда был необидчивым.

Ленка и другие его одноклассники жили в соседнем селе и были знакомы с детского сада. Юра же в сад не ходил, поэтому был для класса чужаком.

В Мошкино, в отличие от Ивановки, где жил Юра и еще одна девочка из его класса, была школа, две библиотеки (школьная и сельская), клуб, детский сад и церковь. Это было все, что осталось от когда-то процветающего колхоза.

Добирались из Ивановки до Мошкино или пешком через перелесок, мимо наполовину заросшего молодыми березками старого колхозного поля или на автобусе, что ходил из райцентра два раза в сутки.

За Юркиным домом как раз и начиналась дорога до Мошкино. Вернее, как сказать дорога? То, что от нее осталось. Асфальта на ней почти не было, весь он был изрыт глубокими ямами, в которых лежали крупные куски щебня. Редкие машины, что ездили из райцентра мимо Мошкино и Ивановки в сторону Лопухова старались объезжать дорогу по обочине, но и ее в период дождей размывало так, что было не проехать.

«Дорога жизни!» – смеялись мужики, осторожно выруливая на скользкую от грязи обочину.

Но, не смотря на отсутствие цивилизации и малое количество жителей, Юра любил Ивановку. Здесь было как-то по-особенному красиво… Даже сказочно.

Через дорогу от дома Юрки, прямо за огородом бабы Нины, начинался большой холм, на вершине которого красовался лиственный лес. «Поморы» так его называли местные жители. Баба Нина рассказала, что когда-то давным-давно, когда татаро-монгольское войско шло на Русь, небольшой отряд захватчиков проходил через этот лес. Здесь местные войны устроили им засаду. Они окружили лес, взяв его в плотное кольцо, но открыто в бой не вступали. Местные жители выжгли все поля рядом, лишив коней захватчиков пропитания, а ночами устраивали мелкие, но шумные вылазки, не давая врагу возможности спать. Через несколько недель голода и отсутствия сна татаро-монгольские всадники погибли.

– Брехня, – говорили многие, посмеиваясь, – Доказательств- то нет.

Но отец Юрки рассказывал, что когда он был маленьким, в Ивановку приезжала группа студентов- археологов из Москвы и проводили раскопки. Говорят, что даже нашли что-то.

– Клочок кольчуги и наконечники стрел, – таинственным голосом говорил папа Юрки.

И Юрка думал, что это немыслимые сокровища. В те моменты он закрывал глаза и представлял себе татаро-монгольских захватчиков на черных конях (почему-то обязательно черных) и наших витязей в белых рубахах с дубинами на плечах, бесстрашно защищавших свою родину.

За домом Юрки тоже был лес. Он был намного больше, чем Поморы. Настолько больше, что если Поморы Юра один мог пройти от начала до конца за пару часов, что в темный лес его даже не пускали. Папа Юры говорил, что он тянется далеко – далеко, прямо до города, и если в него зайти, то можно никогда не выйти. Или утонуть в болоте, что начиналось в конце поляны, которая шла от Юркиного огорода. Юра всегда очень боялся этого леса. И болота, ведущего к нему.

«Лес дремучий, "– думал он вечерами, глядя на чернеющие вдали верхушки елей, над которыми медленно понималась ярко-оранжевая луна.

– Там, наверное, вся нечисть живет, – шептал Юрка, доедая уже остывший суп.

– Нужно не нечисть бояться, – ворчала мама, гремя ложками на кухне, – А людей.

Люди страшнее всяких домовых и леших. От них -то все зло в мире, а не от рогатых чертиков. Люди сами портят все, к чему прикасаются. И нечего лишний раз на черта пенять, если у самого рыльце в пуху. Он тут не виноват.

От этих слов Юрка ежился, но каким-то глубинным чувством понимал, что мама была права. Нужно уметь самому отвечать за свои поступки, а не перекладывать вину на бабайку или злой рок. Так его с ранних лет учили родители. Так всегда говорила мама.

Мама часто ворчала. Почти всегда. Сколько Юра себя помнил, она никогда не была с ним ласковой.

Ну, разве, что на людях. Была у Надежды Петровны или Надюхи, как все в деревне ее называли, особенная, непонятная для Юрки черта характера – уж очень она старалась быть хорошей для других. Очень переживала за общественное мнение и всячески старалась всем угодить. То соседке поможет, то подарит кому-нибудь что-нибудь, то похвалит кого-то. Словно от чужого мнения зависла ее жизнь.

На домашних, как ни странно, ее любовь и ласка не распространялась.

Папа же был полной противоположностью матери. Добрый, отзывчивый, мягкий, он никогда не старался произвести на кого-то приятное впечатление. Все происходило как-то само собой. Он просто жил и был настоящим. Каким, какой он есть. В то время, как мать всю жизнь лезла из кожи вон, пытаясь кому-то что-то доказать. Юрка был очень похож на него и даже гордился этим

.

– Вылитый отец, – не скрывая раздражения в голосе говорила мать, в очередной раз ругая сына за какую-нибудь проделку, – Даже повадки все его. Ничего от меня не досталось…

У Юрки и Сергея Геннадьевича были черные непослушные волосы и большие серые глаза на смуглом, слегка вытянутом лице. Взгляд этих глаз был настолько глубоким, и неподвижным что, немногие могли его вынести. Казалось, что глаза смотрят прямо в душу, пытаясь прочесть в ней все правду, что тщательно скрывалась от посторонних глаз. В целом отец и сын были красивы, но какой-то особенной, таинственной красотой, совершенно не подходившей для деревенского колорита.

Мать же напротив, была невысокой голубоглазой блондинкой. Слегка полноватой, но это ее нисколько не портило, а наоборот придавало ее фигуре особого шарма, свойственного настоящим русским женщинам, способным и коня на скаку и в избу дымящуюся. Такой и была Надя. Выходец из очень бедной и пьющей семьи, изо всех сил мечтающая вырваться из этого порочного круга нищеты и дурной славы. Доказать людям, что она «не такая».

Бабушка Зоя, папина мама, не любила Надежду. Да и Юрку никогда не привечала.

– Разлучница!

Так говорила она при виде невестки. Мать часто менялась в лице, но дерзить и перечить свекрови не решалась. Сказывалось хорошее воспитание.

– О чем она? – спрашивал Юрка у матери, когда баба Зоя уходила по узкой тропинке к своей калитке.

– Подрастешь – узнаешь, – коротко отвечала мать, и было видно, как неприятны были ей эти слова.

И Юрка узнал. Только не когда подрос, а чуть раньше.

Перед тем, как Юра должен был пойти в первый класс, в начале лета, прямо перед его днем рождения, баба Зоя умерла.

На похороны приехали все родственники. И среди этой многочисленной и малознакомой толпы была одна девочка, очень похожая на Юру.

Ее звали Варя.

Как позже сказала ему одна из папиных родственниц, Варя была дочерью отца от первого брака.

– Серёга – то, как с Надькой связался, так Вера его и выгнала, – говорила папина двоюродная сестра тетя Таня, – Вареньке тогда два годика было. Но теть Зоя Варю очень любила. Даже дом на нее подписала перед самой смертью.

– Ну а что, – продолжала тетя Таня, вытирая аккуратно свернутым бумажным платочком мокрый от пота лоб, – Отец твой не помогал им никогда. Жили первое время впроголодь. А она наша, родная кровиночка.

Юрка украдкой смотрел на сестру и не мог разобрать своих чувств.

С одной стороны у него была обида. Обида за то, что родственники так и не полюбили его так же, как любили Варю. Для них он всегда был второсортным. Не внуком, а сыном разлучницы. С другой стороны он жалел Варю. Ведь у него был папа, которого Юра очень любил, а сестра росла без отца. Мальчик гордился этим своим превосходством над сестрой, и в то же время чувствовал себя виноватым. Будто бы он своим рождением отобрал у Вари папу.

Юрка хотел подружиться с Варей и даже заговорил с ней, когда детей усадили за отдельный поминальный стол, но девочка резко встала, бросив ложку в тарелку со щами, и ушла к взрослому столу. Тётя Таня с укором посмотрела на Юрку и что-то прошептала на ухо отцу. Сергей Геннадьевич взглянул на расстроенного сына. В его глазах читалось смятение.

Мальчик не знал, куда деться от стыда. Ему казалось, что все смотрят на него и все его ненавидят. Он уже сто раз пожалел о своей попытке познакомиться с сестрой, но было уже поздно.

Варя всю трапезу просидела среди папиных родственников. Она с удовольствием уплетала конфеты и изредка посматривала в сторону Юры. Юра чувствовал на себе ее взгляд. Но, когда мальчик имел неосторожность посмотреть на нее, она тут же отводила глаза.

«Как это странно, – думал Юра, – Иметь сестру и не иметь возможности с нею познакомиться».

Мальчик страшно ревновал отца к сестре. Он боялся, что папа так же, как и другие родственники, будет любить Варю, а о нем забудет.

Но, к счастью для Юры, Сергей Геннадьевич за весь день так и не подошел к дочери. Он общался с родственниками, не отходил от жены, но к первой жене и ребенку так и не приблизился. Бывшие супруги делали вид, что их друг для друга не существует.

Юра выдохнул с облегчением. Его папа так и остался только его.

Всю дорогу с поминок родители ссорились. Мать закатывала отцу сцены ревности, отец лениво отбивался от несправедливых нападок жены, Юрка же медленно плелся позади, изредка вслушиваясь в разговор. Он не любил эти ссоры, но все чаще и чаще становился их свидетелем. Впрочем, как и другие жители Ивановки. Мать постоянно старалась ужалить отца публично, чтобы было больнее, поэтому и сейчас шла по дороге, громко причитая о несчастной судьбе и, не стесняясь в выражениях, ругала мужа.

– Да что я в тебе нашла? – удивлялась она, – Я думала, завидный жених, из богатой семьи, а что в итоге? Гол, как сокол. Пришел от жены с двумя парами носков.

– Ты знала за кого выходила.

– Да, кто знал, что твоя мать лишит тебя всего? Вот, и даже дом Верке отписала. Лишь бы нам ничего не досталось!

– Варе, – поправил отец.

Видно было, что ему тоже была неприятна эта новость и он, как единственный сын бабы Зои, надеялся получить наследство матери, и был удивлен, что остался ни с чем.

– Какая разница! – рявкнула Надежда.

Отец ничего не ответил. Юра не знал, что баба Зоя, узнав о романе сына и о том, что первая жена выгнала его из дома, выставила вещи Сергея за калитку.

– Любишь – люби! – грозно сказала она тогда, – Но ничего из этого дома твоя вертихвостка не получит. Костьми лягу, но, ни гвоздя ей не достанется. Посмотрим, надолго ли хватит ее любви.

До самой смерти баба Зоя так и не простила сына. И не полюбила внука. Со стороны она часто видела Юру, но ничего в её сердце не екало. Впрочем, как и в Юркином сердце. Мальчик был больше привязан к бабе Нине, чем к родной бабушке. Да и соседка отвечала ему взаимностью.

Семья Юры жила небогато, даже бедно, Юру не баловали, а баба Нина нет – нет, да и угостит чем-нибудь вкусненьким или вещи после внуков передаст.

Так и жили. Вернее сказать, выживали.

Глава 2

В сентябре Юра пошел в первый класс. Так как школа была далеко, дети Ивановки, коих было не так уж и мало, вставали в шесть утра, чтобы успеть на рейсовый автобус.

Автобус выезжал из райцентра, проезжал через Мошкино и Ивановку в соседнее Лопухово, там, в центре села, возле старого, оставшегося еще от Советского союза, но единственного в населенном пункте магазина, разворачивался и снова ехал до города, попутно заезжая еще в три деревни.

Ранние подъемы давались мальчику с трудом. Он нехотя поднимался и брел на кухню, есть уже почти остывшую кашу или вчерашний суп. После сна кушать еще не хотелось, и Юрка медленно пережевывал пищу, запивая ее чуть теплым сладким чаем.

– Ешь хорошо, – говорила мама, видя, что сын отодвигает в сторону тарелку, – До обеда в школе тебя кормить не будут. Будешь голодный.

Но Юра уже не мог проглотить ни кусочка.

– Ладно, – раздраженно шипела Надежда, – Иди, одевайся.

Мальчик снова брел в комнату, надевал школьную форму и собирал рюкзак.

– Быстрее! – кричала мать, – Автобус скоро придет. Тебя никто ждать не будет. Не успеешь – пойдешь пешком. Один!

Юра не хотел идти пешком три с половиной километра да школы, поэтому, наскоро заправив в брюки белую рубашку, он схватил рюкзак и сменку и вышел в сени.

– А, уже собрался, первоклассник? – улыбнулся папа, поднимаясь по ступенькам крыльца.

Его высокие сапоги были мокрыми от утренней россы, а от недельной щетины пахло табаком.

Увидев озорной взгляд отца, Юра улыбнулся.

– Иди по тропинке, – сказал он уже серьезным голосом, – Роса холодная. Промочишь ноги – заболеешь.

Юра молчаливо кивнул. Он весело побежал к калитке, захлопнул ее за собой. Калитка громко лязгнула и отворилась. Ее тяжелое основание с громким треском ударило о забор небольшого цветника, разбитого Надеждой под окнами дома.

Юра вернулся, чтобы повторить попытку, но голос отца его остановил.

– Беги, а то опоздаешь. Я закрою.

Юра кивнул. Он бегом поднялся на пригорок и, выйдя на изрытый от времени асфальт, направился к дому бабы Нины, где была остановка. Тяжелый портфель перевешивал и тянул назад, пакет со сменной обувью болтался у ног, мешая идти.

– Хорошего дня! – крикнул отец, помахав сыну рукой.

Мальчик хотел помахать в ответ, но лямка рюкзака слетела, заблокировав маневр.

Сергей Геннадьевич усмехнулся и закурил.

– Совсем взрослый уже, – сказал он, пуская в воздух клуб едкого дыма.

– Да, – ответила Надежда.

Она вышла в сени по своим делам и на минуту застыла, провожая взглядом идущего к остановке сына.

Вскоре ее мирный настрой вновь сменился.

– Когда калитку починишь? – спросила она, раздраженно поджав губы.

– Скоро, – спокойно ответил муж.

Он медленно затянулся и повернул голову в сторону супруги. Его спокойствие привело Надежду в бешенство. Ее лицо покраснело, нижняя губа задрожала от злости.

Сергей, молча, затушил сигарету, растоптав ее носком сапога, и устремил взгляд на дорогу. К дому соседки подъехал автобус. С громким лязгом его дверь отворилась, впустив Юрку и трех старушек.

Сергей видел, как сын прошел по салону и сел к окну, что выходило в сторону его дома. Сегодня, на удивление, было очень мало пассажиров, что нетипично для данного рейса. Обычно в будние дни было не протолкнуться. Автобус тронулся. Проезжая мимо дома, Юра помахал отцу. Сергей махнул в ответ и широко заулыбался.

– Окурки за собой тогда тоже убери. Я устала ходить и все за вами подбирать. Я вам не прислуга! – шикнула Надя и, хлопнув входной дверью, вошла в избу.

Юркин дом был очень ветхим. Наверное, самым ветхим в Ивановке.

Когда родители Юры его купили, он состоял всего из кухни и одной небольшой комнаты с обшарпанными, почерневшими толи от времени, толи от постоянного протапливания «по-черному», обоями.

Старая голанка, что располагалась между залом и кухней, занимая по половине каждой комнаты, была давно сломана. Возле топки потрескалась глина, выпадали кирпичи, так и норовя спалить весь дом.

Из окон страшно дуло, а крыша протекала в двух местах.

Этот дом с первой же секунды не понравился Надежде, но другого на тот момент семья Карасевых себе позволить не могла. Юра вот-вот должен был появиться на свет, а денег катастрофически не хватало. Поэтому, заняв приличную сумму в совхозе, где отец Юры на тот момент работал, Карасевы купили этот небольшой, покосившийся домик на краю села. Избушку, как презрительно называла его Надежда.

Предыдущая хозяйка, женщина лет пятидесяти, которой этот дом достался в наследство от недавно умершей матери, была несказанно рада тому, что так быстро нашелся покупатель на ее развалюху, что сделала Сергею Геннадьевичу приличную скидку. Сэкономленных от покупки денег хватило на небольшой косметический ремонт.

Первым делом Сергей залатал крышу. Позже нашел на чердаке старые оконные рамы, извлек из них целые стекла и починил окна. Теперь в доме не было сквозняков. Далее дело стало за печкой. На этом их нехитрый ремонт закончился.

Наверное, было бы проще снести «избушку» и на этом месте построить добротный срубовой дом, или даже из современных каменных блоков, но Юркина семья не имела таких средств. Они итак еле-еле сводили концы с концами, отдавая непосильный долг, поэтому такие траты, как строительство, в бюджете Карасевых были не предусмотрены. В этом вопросе могла бы помочь бабушка Зоя, но она практически не общалась с сыном, и на дух не переносила новую сноху. Слишком сильна еще была в ней обида за первую семью Сергея. Сын это понимал, и лишний раз старался не попадаться на глаза строгой матери.

Со временем все наладилось. Долг, не без труда, но все же удалось вернуть. Юрка подрос, и Надежда смогла выйти на работу. Избушка обросла просторной террасой и небольшим крылечком с тремя широкими ступенькам, на которых отец семейства любил посидеть вечерами. Перед окнами разбили цветник. За домом был большой огород.

Избушка оживилась, превратившись пусть не в дом, а маленький кривой домик. Но счастья в нем так и не появилось. Родители без конца ссорились. Мать постоянно пилила отца за отсутствие денег, часто под горячую руку попадало и Юрке. Сергей молчал. Иногда, хлопнув дверью, уходил во двор и не заходил в избу до темноты.

Мать, за неимением другого собеседника, высказывала свое недовольство Юрке.

Мальчик не знал куда деться и просто сидел в уголке, опустив голову. Он и рад был бы сбежать куда-нибудь, но очень боялся огорчить мать, да и некуда было бежать. Поэтому он тихо сидел, украдкой обводя пальцем узор на уже почти выцветшей клеенке, что покрывала старый обеденный стол.

– И зачем я только вышла за него? – бубнила Надежда, кидая грязную ложку в раковину, – Если бы я только знала, что придется жить в такой нищете! Надо было за Кольку Егорова замуж идти… Жила бы сейчас, как у Христа за пазухой.

Юра не знал, кто такой Колька Егоров и не знал, что такое нищета, но догадывался.

«Нищета- это там, где никто никого не любит», – думал он, краем уха слушая причитания матери.

Но в глубине души он очень любил родителей. Особенно отца. И маму тоже любил. Он знал, что она добрая, просто из-за нелегкой жизни забыла об этом.

«Быть взрослым очень трудно, – думал Юра, – Взрослые все злые».

Тут он вспомнил про Ленку из своего класса. От волнения его палец, старательно выводящий узор на поблекшей клеенке, дрогнул. Юра инстинктивно поджал губы. Прямо как это делала мать, когда старалась скрыть обиду.

Все зло мира воплощалось для Юрки в лице Лены Мыхиной.

– Мыхина, – думал Юра, – Даже фамилия говорящая. Мышь.

Мальчик представил перед собой мышь и мысленно сравнил ее с Леной.

– Нет, – прошептал он, – Ленка точно не мышь, мыши милые. Ленка крыса!

От удачного сравнения Юра улыбнулся. Он видел крысу в старом сарае. Серая шерсть, торчащие зубы и черные колючие глаза. Один в один Ленка! Раз он для всех карась, то Ленка крыса. Око за око, зуб за зуб!

В глубине души Юра ликовал. Он чувствовал сладкий вкус отмщения.

– Крыса! – повторял он про себя.

Но вскоре сладость мести сменилась горечью.

– Нет, – снова подумал мальчик, – Я не буду ее так называть. Я не Ленка, я лучше.

Лена и вправду была похожа на мышку. Темно русые, чуть ниже плеч волосы, аккуратно причесанные назад, были вечно заплетены в тугую, но тонкую косу, отдаленно напоминающую мышиный хвост. Черные, колючие глаза смотрели бегло, словно выискивая недостатки в собеседнике. От этого взгляда Юрке всегда было не по себе. Он привык смотреть людям в глаза, но Лена сознательно избегала прямого взгляда.

На ее бледном худом лице был маленький, слегка вздернутый нос, густо усыпанный веснушками, а передние зубы немного торчали, отчего верхняя губа казалась чуть пухлее нижней.

– Она просто несчастная, – думал Юра, – Поэтому и злая такая. Все несчастные люди злые.

Так баба Нина говорит, и Юра с ней согласен.

Юрка знал, что Лена живет с мамой и бабушкой. Отца у нее никогда не было. Как рассказывала баба Нина, Ленкина мать, тетя Ирина, после школы поехала учиться на бухгалтера в город. На последних курсах она познакомилась с парнем. Когда он узнал, что тетя Ирина ждет Ленку, скрылся. Больше она его никогда не видела. Тетя Ирина была вынуждена бросить учебу и вернуться к матери в родное Мошкино.

Говорят, тогда был страшный скандал. Тетя Оля, мать тети Ирины, увидев большой живот дочери, не хотела пускать ее домой, но потом, все же смирилась. Даже смогла полюбить внучку.

Так они и жили втроем. Больше тетя Ирина замуж не вышла, а Лена жила без отчества. В свидетельстве о рождении в графе «отец» у девочки стоял прочерк.

В школе Лена была заводилой. Именно с ее подачи в классе начинались все конфликты. Юра удивлялся, как этой маленькой хрупкой девочке с колючими глазами удается вести за собой толпу. В этом колючем взгляде была какая-то неведомая сила и власть.

«Ведьма!» – решительно выдал Юрка.

С первой минуты их с Леной знакомства, в тот день, когда к Юре приклеилось обидное прозвище «карась», они буквально возненавидели друг друга.

Мальчик не знал почему, но одноклассница постоянно задирала его перед всеми и всячески старалась унизить.

Класс с нескрываемым интересом следил за травлей, а позже стал в ней участвовать. Первое время Юра молчал, но вскоре стал давать решительный отпор обидчикам. Он знал, что стоит только раз позволить безнаказанно себя унизить, то его честь будет растоптана навсегда. Юра знал, что такое честь.

– Умный человек промолчит, – строгим голосом сказала учительница, когда Юра единственный раз пожаловался на то, что его обижают, – Умный человек никогда не опустится до ИХ уровня. Он просто сделает вид, что ничего не происходит. Умный человек будет выше этого.

Галина Федоровна укоризненно осмотрела Юру с ног до головы.

Его мятые, купленные навырост брюки к концу первой четверти уже висели пузырем на коленках. Давно не стриженые волосы торчали в разные стороны, а сам он имел вид напуганного потрепанного цыпленка, потерявшего маму.

– И вообще, – продолжила она после секундного молчания, – Не очень хорошо быть ябедой. Таких нигде не любят.

В этот миг Юра не знал, что сказать. Он стоял перед классом, опустив голову, и видел, как Ленка и еще пара одноклассников – заводил ехидно усмехаются.

Его душила обида. Мальчик не понимал, что происходит в его душе, но чувствовал, как в груди все болело. Колючий комок невысказанных слов засел в горле, вызывая удушье. Ему не хватало воздуха. Как выброшенная на берег рыба, Юра жадно хватал его губами, стараясь успокоиться.

«Прямо, как карась», – наверное, думали одноклассники.

Юра знал, что он был прав в недавней стычке с Мыхиной и с ним сейчас поступают несправедливо. Из жертвы легким движением руки Галины Федоровны он превратился в виноватого. Стал стукачом и ябедой.

С того дня Юрка больше никому не жаловался. Никогда. Как бы плохо и больно ему ни было, он больше не был стукачом. Он стойко терпел побои и издевательства, дрался сам, но всегда молчал. Мальчик знал, что все равно ему не поверят, и вдогонку сделают виноватым. Был бы человек, а вина всегда найдется. Это Юрка понял уже в первом классе.

Глава 3

В один из дождливых ноябрьских дней, когда листья с деревьев уже давно опали, а мороз еще не сковал землю тонкой кромкой льда, и тягучая вязкая жижа хлюпала под ногами, прилипая к подошвам, Юрка пришел на занятия.

Он как всегда поднялся по ступенькам школьного крыльца, переобулся в тамбуре, чтобы техничка тетя Маша не ругалась за следы на только что вымытом полу, и отнес грязную обувь в класс.

В школьном кабинете еще никого не было: дети из Ивановки всегда приезжают на занятия первыми.

Юра повесил портфель на крючок своей парты. Приготавливаться к уроку заранее он не стал, опасаясь того, что одноклассники снова спрячут его учебник или пенал. Они часто так делали, чтобы посмеяться над тем, как Юрка будет их искать. Дети знали, что останутся безнаказанными.

После того случая, когда Юру прилюдно сравнили со стукачом, он очень боялся Галину Федоровну, а еще больше боялся, что его снова поставят перед классом и будут публично отчитывать. Поэтому мальчик старался лишний раз не привлекать к себе внимание учительницы. Он ничего не спрашивал, даже если что-то не понимал, то все равно сидел тихо, стараясь не смотреть Галине Федоровне в глаза. Учительница тоже предпочитала его не замечать. Даже специально отсадила нелюбимого ученика на последнюю парту, чтобы тот не маячил перед глазами.

Не привлекать внимание класса, к сожалению, не получалось.

Юрка очень хотел стать невидимкой. Кем-то вроде призрака или барабашки. Чтобы ходить, где ему вздумается, и чтобы никто его не видел, никто не мешал.

– Привидениями становятся только после смерти, – говорила баба Нина, посмеиваясь, – А тебе еще жить да жить! Вот будешь стареньким, как я, тогда и будешь думать об этом. А пока рано.

Юра знал, что рано, но он очень хотел. Хотел иметь плащ- невидимку или способность исчезать. Мальчик просто устал от повышенного внимания класса к себе. Устал ловить их злые взгляды.

Вот и сегодня, не дожидаясь прихода одноклассников, он повесил портфель на крючок, достал библиотечный сборник сказок, что взял днем ранее у Натальи Викторовны в школьной библиотеке, и вышел в коридор. Там он сел на подоконник, раскрыл книгу и принялся читать.

Юра уже давно читал, еще до школы. Когда ему было пять лет, он часто сидел на террасе, рассматривая старые уже пожелтевшие от времени газеты, что неровной стопкой лежали на полу. Отец использовал их для растопки печи. Однажды увидев, как Юра разглядывает картинки, Сергей начал учить ребенка азбуке. Буквы дались Юрке легко, и уже через несколько месяцев, мальчик смог читать по слогам.

Теперь, вместо выслушивания жалоб матери, Юра уходил на террасу, доставал желтый газетный листок и тихо-тихо, едва произнося слова вслух, читал.

Ему было все равно, что читать, Юрке нравился сам процесс. Нравилось как из непонятных ранее крючочков и палочек складывались целые слова и даже предложения. Нравилось представлять то, о чем прочитал. Он мысленно рисовал в голове картинки и наблюдал, как они со временем оживают.

В те мгновения он не чувствовал себя одиноким.

Позже, когда Сергей Геннадьевич стал приносить сыну настоящие книги из сельской библиотеки, Юрка был вне себя от счастья. Крупные буквы, яркие картинки – книги нравились мальчику больше, чем черно желтые газеты. А еще они очень вкусно пахли.

– Лесом, – шептал Юрка, жадно нюхая книжный переплет, – Не то, что газеты. Газеты пахнут плесенью.

Мальчик с наслаждением водил руками по белым страницам, а Сергей, наблюдая за радостью сына, тихо улыбался.

– Профессор! – ворчала мать, видя мальчика с книгой, – Нет бы матери помог, он будет сидеть на бумагу таращиться. Как будто что-то там понимает.

Но Юра понимал. Он все понимал.

Придя в школу, он первым делом записался в библиотеку. Наталья Викторовна, школьный библиотекарь, очень понравилась Юрке. На вид она была чуть старше его матери, но ее глаза, густо накрашенные зелеными тенями, были такими добрыми, что Юрка почти сразу к ней привязался. Женщина ответила ему взаимностью. Ее единственный сын год назад выпустился из школы и сейчас учился в городе. Наталья Викторовна очень по нему тосковала, наверное, поэтому она нашла отдушину в маленьком, несуразном мальчике с очень добрыми и умными глазами. Она видела в Юрке то, что упорно не хотели замечать в нем другие. Наталья Викторовна видела его чистую душу.

– Ангелок, – говорила она про себя, когда Юра приходил за новой книгой.

Юра чувствовал заботу библиотекарши, поэтому очень боялся ее огорчить, потерять ее доверие. Он всегда возвращал книги в срок и часто оставался после уроков, чтобы помочь Наталье Викторовне подклеить старые порванные книги.

Наталья Викторовна всегда радовалась его помощи и часто ставила Юру в пример.

Она не знала, что Юрке просто не хотелось идти домой к вечно ворчливой матери. Мальчику так не хватало тепла, что он отчаянно пытался согреться хоть где-то. Хоть от кого-то получить понимание и покой.

Юрка сидел на школьном подоконнике, полностью провалившись в вымышленный мир. Краем глаза он видел, как в класс приходили дети. Вот пришла Настя Иванова, Стас Бугров, Антон Красилов. Вот медленно прошествовала Ленка Мыхина. Увидев Юру, девочка скривила недовольную гримасу, и, презрительно оглядев его с ног до головы, как это любила делать Галина Федоровна, отвела свой колючий надменный взгляд. Юру слегка затрясло, но он усилием воли вскоре пришел в себя. В груди неприятно саднило дурное предчувствие.

– Как будто очередную подлость готовят, – подумал Юрка, захлопнув книгу.

Он взглянул на часы, что висели в коридоре недалеко от входа.

– Через три минуты звонок, – сказал мальчик себе под нос, – Нужно идти готовиться, Галина Федоровна будет снова недовольна.

Юрке нужно было возвращаться в класс, но какая-то сила, словно не пускала его туда. Но тут тетя Маша подняла с полки большой колокольчик, что служил школьным звонком, и зазвонила. Громкий звук разлетелся по коридорам, приглашая учеников на урок. Юра слез с подоконника и поплелся в кабинет. Из учительской вышла Галина Федоровна. Она сразу заметила нелюбимого ученика.

– Карасев! – крикнула она, и от ее громкого голоса в груди Юрки что-то вздрогнуло.

Он остановился, не в силах пошевелиться. Галина Федоровна неспешно шагала по коридору. Невысокие каблуки, отмеряя каждый шаг своей хозяйки, лениво звенели, соприкасаясь с деревянным, покрытым толстым слоем коричневой краски, полом.

Этот звон гулким эхом раздавался в голове мальчика. Юра чувствовал, как приступ паники возрастает в нем с новой силой. Он, как и в прошлый раз, жадно хватал воздух губами, пытаясь успокоиться.

– Карасев! – снова воскликнула учительница, – Ты почему еще не в классе? Или тебе персональное приглашение нужно?

– Нет, – еле выдавил из себя Юрка.

– Марш на урок.

Юра забежал в класс прямо перед Галиной Федоровной и быстро побежал к своей парте. С первого дня в школе мальчик сидел один. Никто не хотел сидеть с «карасем».

– Доброе утро, ребята! – поздоровалась учительница.

Натянутая улыбка жуткой гримасой растеклась по ее лицу.

Дети дружной толпой встали со стульев, чтобы поприветствовать педагога.

– Садитесь, – неспешно сказала Галина Федоровна.

Ее высокомерный взгляд несколько секунд скользил по классу, пока снова не остановился на Юрке.

Тем временем он пытался осторожно, чтобы никто не увидел, открыть замок портфеля и достать учебник, но звенящая в классе тишина выдала его маневр.

– Карасев! – снова, не скрывая злости, воскликнула Галина Федоровна.

Ее лицо покраснело и стало покрываться пятнами. Юра чувствовал, с какой злобой она сейчас смотрела на него, и от этого еще больше волновался. Его руки дрожали и не слушались.

– Что ты делаешь? Неужели нельзя подготовиться к уроку заранее. Как все нормальные дети?

Юра лихорадочно теребил замок портфеля, но тот отказывался подчиняться.

В одно мгновение Галина Федоровна подошла к парте Юрки и встала над ним в стойку. Мальчик чувствовал ее прерывистое дыхание над своим затылком, отчего его тело вообще, словно перестало ему принадлежать. Он чувствовал себя маленьким беспомощным кроликом перед огромным голодным удавом, готовившимся к решающему броску.

– Ну, давайте, дети, подождем, пока Карасев соизволит достать учебник. У нас же больше нет других дел, только его высочество дожидаться!

Она театрально развела руками и слегка присела, изображая что-то наподобие реверанса.

Класс ехидно хихикнул, поддерживая настроение учительницы.

– Ну, и долго Вас ждать, Ваше Высочество? – крикнула Галина Федоровна.

Юрка еще раз дернул замок и тот, наконец, расстегнулся. Учительница облегченно шикнула и уже развернулась, чтобы направиться к своему столу, как вдруг что-то в портфеле Юры привлекло ее внимание. Она застыла возле парты, выпучив глаза.

– Что это? – спросила она, брезгливо указывая пальцем на Юркин портфель.

Юрка взглянул ей в глаза, не зная, что ответить.

– Портфель, – прошептал он еле слышно.

Его голос дрогнул и осекся. Он, как завороженный, смотрел на покрытое пятнами злости лицо Галины Федоровны и чувствовал, как его позвоночник сковывал липкий страх. Словно огромный мерзкий осьминог касался его спины своими холодными скользкими щупальцами. Опустить голову и посмотреть, что же было в портфеле, Юрка не решался.

– Я вижу, что портфель! В нем что? – учительница перешла на вопль.

Она протянула руку, и через мгновение что-то звонкое упало на пол. Этот звук привел Юру в чувства.

Он бросил беглый взгляд в ту сторону, откуда послышался звон. На густо покрашенных половицах лежали грязные ботинки. Те самые, в которых Юрка пришел на занятия.

На толстой подошве крупными ошметками прилипла грязь. От удара часть нее отвалилась, оставив небрежные черные кляксы. Юрка глядел на них, не веря в происходящее. Неужели Ленка в своей бессмысленной мести дошла до того, чтобы запихать его грязную обувь в портфель? Но там же были учебники!

В груди мальчика все оборвалось. Такой подлости от класса он не ожидал.

Тем временем Галина Федоровна заглянула вглубь рюкзака и ахнула. Догадки Юры подтвердились.

Учительница вытряхнула содержимое портфеля на парту. Ученики привстали со стульев, чтобы лучше разглядеть учиненную ими пакость. Дети со злорадством ждали, что же будет дальше. Они вглядывались в лицо Галины Федоровны, пытаясь угадать, какую же казнь она приготовит для Карася за его злодеяние.

Юрка молчал, опустив голову. Он даже не пытался оправдаться. Мальчик знал, что ему не поверят. Он лишь с содроганием сердца смотрел на измятые, вымазанные в осенней грязи тетради и учебники и тихо ждал своего часа. Единственное что огорчало Юрку, это то, что учебники были библиотечными.

Первого сентября Наталья Викторовна принесла новую стопку вкусно пахнущих книг первоклассникам и строго-настрого наказала беречь их, чтобы потом другие малыши смогли так же по ним учиться.

– Я подвел ее, – думал Юрка, представляя полный горечи взгляд библиотекарши.

В груди очень болело. Больше всего на свете он боялся потерять доверие этой доброй женщины. Боялся, что она, как и все вокруг, отвернется от него.

Галина Федоровна что-то кричала рядом, но Юрка не слышал ее слов. Все было, как в тумане.

Юра бросил беглый взгляд на Мыхину. Ее губы, как две ядовитые змеи, изогнулись в ехидной ухмылке. Если бы сейчас Галина Федоровна посмотрела на нее, то все бы поняла. Она бы догадалась, что Юра не виноват, и что испачканные учебники дело рук ее любимицы Мыхиной. Она бы все поняла, но учительница не смотрела на Ленку.

Она истошно кричала рядом с ним и махала руками, словно собираясь взлететь.

– Карасев! Что ты сделал? Ты понимаешь, что ты натворил? Это же… это же.

Теперь уже Галина Федоровна была похожа на карася. Или на курицу из курятника, что утром согнали с гнезда. Она открывала рот, но слова не слетали с ее губ, и женщина, махая руками, жадно хватала воздух, стараясь побороть приступ истерики.

Может быть, она что-то и говорила, но от пережитого стресса Юрка ничего не слышал. Словно он был героем какого-то несмешного кино, и кто-то пультом выключил звук вокруг. Он молча глядел на грязный ботинок, на орущую рядом Галину Федоровну и на ненавистный класс, злорадствующий за ее спиной.

Все как один с интересом следили за разразившейся на их глазах драмой. Каждый, как хищник, ждал крови. Юрка же чувствовал себя жертвенным бараном, которого вот-вот растерзают.

Но тут его взгляд встретился с глазами Насти Ивановой. В них не было той радости, что испытывали другие. Девочка, единственная из класса, смотрела на Юру с состраданием. Было видно, что она не была на их стороне.

– Спасибо, – мысленно сказал ей Юра и опустил голову.

Он был готов к казни.

Не в силах справиться с собой, Галина Федоровна схватила Юрку за локоть и вытолкала его в коридор, громко хлопнув за собой дверью. Портфель и его содержимое так и остались лежать на парте грубой, несуразной инсталляцией.

В кабинете нависла звенящая тишина. Ребята явно не ожидали такого поворота событий. Они, максимум, рассчитывали сорвать урок, наблюдая за тем, как Галина Федоровна отчитывает Карася, и как тот нелепо шевелит губами в попытке успокоиться, или оправдаться.

– Ну, что, допрыгались? – спросила Настя Иванова, нарушив всеобщее молчание, – Его теперь к директору повели.

Настя обернулась на сидящую с нею за одной партой Ленку, словно призвав ее к ответу.

Лена молчала. Ее колючий взгляд скользил по классу в поисках союзников.

– Да, – прошептал Антон Красилов, тяжело вздохнув, – Как-то глупо все получилось. Даже подло.

Ребята сидели молча, опустив голову.

– И книжки жалко, – добавил Антон, – Их теперь только выбросить.

Настя взглянула на измятые и вымазанные в грязи страницы учебника и тоже тяжело вздохнула.

– Можно подумать, вы в этом не участвовали, – воскликнула Ленка, пытаясь защитить себя и восстановить подорванный Настей авторитет, – Или я одна это делала?

Мыхина с нескрываемой злобой взглянула на Иванову. Тут все поняли, что их многолетней дружбе пришел конец. Ленка не простит такого унижения.

– Настя, – сказала девочка, взглянув подруге прямо в глаза, – Неужели ты пойдешь в учительскую и расскажешь всю правду?

Настя молчала. Ее твердый взгляд встретился с глазами Ленки, но не дрогнул. Впервые за все годы Мыхина почувствовала достойный отпор.

– Если надо будет – пойду, – решительно сказала она.

От такого поворота ситуации Ленка опешила. Она не знала, как вернуть в свою стаю взбунтовавшуюся Настю. Девочка уже хотела применить тяжелую артиллерию в виде шантажа и разбалтывания Настиных секретов, но вдруг вспомнила, что по неосторожности тоже делилась многим с подругой и поэтому решила отложить месть до лучших времен. Слишком опасно было вступать в открытый конфликт именно сейчас.

– Ну-ну, – нарочито вальяжно ответила Ленка, – Иди-иди. Про себя только тоже не забудь рассказать.

Настя села на место. Несколько минут она сидела, не проронив ни слова, но потом резко встала и стала собирать свои вещи. Девочка сняла висящий на крючке разноцветный рюкзак, собрала в охапку книжки и пересела от Ленки за свободную парту.

Ошарашенная Ленка наблюдала за действиями подруги и не знала, как поступить. Она не думала, что их с Настей дружба может закончиться в один миг. Да еще публично… да еще из-за кого? Из-за Карасева!

«Он мне за это заплатит!» – подумала Мыхина, но вслух не произнесла этих слов.

– Иди-иди, – небрежно, словно ее это вовсе не задело, и это не с ней не хотят больше сидеть, а она отныне брезгует Настей, сказала Мыхина.

– Можешь сразу к Карасю сесть! Будете сладкой парочкой – Карась и Щука.

Стас за ее спиной хихикнул, и Лена почувствовала облегчение. Власть в классе была не до конца потеряна. Многие, как и прежде, были на ее стороне.

Настя, не ответив бывшей подруге ни слова, принялась раскладываться на новом месте. Теперь Юркина парта была прямо перед ее глазами.

Юрку тем временем волоком тащили в учительскую. Галина Федоровна, схватив Карасева за руку чуть выше локтя, летела по коридору со всех ног. Ее каблуки гулким эхом звенели, разнося по безлюдному коридору весть о Юркином преступлении.

Мальчик же обреченно брел следом, едва поспевая переставлять ноги. Он представлял в голове, что скажет директору, но слова, будто тоже были против него. На ум не шло ничего. Да и что можно было сказать в подобной ситуации? Как оправдаться?

Лишь бы Наталья Викторовна ничего не узнала.

Дверь учительской с грохотом отворилась, и Галина Федоровна вместе с Юркой ввалилась в кабинет. Яркий свет ударил по глазам, и мальчик на мгновение зажмурился. Непривычно было видеть солнце, что яркими лучами лилось в окна учительской, после полумрака школьного коридора. Приглядевшись, Юра увидел Наталью Викторовну. Она стояла спиной к двери и задумчиво глядела в окно. Он сразу ее узнал. По цветастому платку, что был накинут на слегка опущенные плечи.

– Только не это, – подумал Юра.

Помимо Натальи Викторовны в помещении было еще несколько учителей и директор. Денис Григорьевич восседал во главе стола и о чем-то разговаривал по городскому телефону. Он, то громко говорил, стараясь переспорить собеседника, то угрюмо молчал, щелкая ручкой, то задумчиво рисовал круги на белом листе бумаги, лежащем для этих целей под клавиатурой компьютера.

Все в кабинете внимательно прислушивались к этому разговору, стараясь не пропустить ни звука. Лица у учителей были хмурые и задумчивые.

Позже Денис Григорьевич тяжело вздохнул. Его взгляд остановился на Юрке. Тот все еще стоял у порога, в цепких руках Галины Федоровны. Учительница ни на секунду не хотела выпускать из рук вредителя. Она, тяжело дыша, вглядывалась в лица коллег, пытаясь понять причину их беспокойства, но никто не решался нарушить священное молчание.

Наталья Викторовна, заметив Юрку, улыбнулась, но взгляд ее был очень печальным. Она аккуратно облокотилась на подоконник, повернувшись к нему спиной так, что солнечные лучи, коснувшись ее расписного платка, огибали ее силуэт, придавая контуру тела легкое, едва заметное сияние. Такое, как бывает у святых на иконах. От этого полу божественного свечения Юрке стало вдвойне горько. Он еще больше чувствовал себя преступником. Как он мог обмануть доверие этой доброй женщины? Как он мог так ее подвести? Мальчик чувствовал себя тем самым комком грязи, что отвалился от подошвы и черной, размытой кляксой растекся по полу. Комком грязи на белом бархате страниц учебника. Он и был всю жизнь этой грязью. Второсортным, убогим, ненужным. Досадной ошибкой, за которую теперь все расплачиваются. Обузой, сломавшей жизнь всем вокруг. Так ему в порыве отчаянной злости не раз говорила мать. Да он и сам это чувствовал. Юра знал, что если бы он не родился на свет, отец никогда не женился бы на его матери. Тетя Вера, его первая жена, узнав о беременности любовницы, не выгнала бы его из дома, и у Вари был бы папа. Отец не поссорился бы с бабушкой Зоей и жил бы сейчас припеваючи в богатом доме. Мать со временем нашла бы себе «достойного» мужа и тоже была бы счастлива. Все на свете были бы счастливы, если бы не он. Эх, и зачем только он родился? Наверное, чтобы портить всем жизнь.

Но он не хотел никому портить жизнь. Юра любил своих родителей. И бабушку. И Варю. Он не хотел причинять им зло. Юрка всей душой сожалел о принесенных другим страданиях, хотел бы все исправить, сделать всех вокруг счастливыми, но не знал как. Да он и не смог бы этого сделать. Как можно дать кому-то то, чего сам никогда не имел? С самого первого дня своей жизни алое клеймо, как Каинова печать красовалась на его лбу. «Нелюбимый» – вот кто Юрка. Нелюбимый, ненужный, безродный. Козел отпущения и мальчик для битья в любой компании. Досадное недоразумение, о котором всем бы хотелось забыть, но не получается. Живое напоминание о собственной подлости. А люди не любят вспоминать о своих неблаговидных поступках…

Юра опустил взгляд. Он боялся смотреть Наталье Викторовне в глаза. Боялся осквернить ее этим.

– Я Вас понял, – тяжело вздохнув, произнес Денис Григорьевич и положил трубку.

Еще несколько секунд он сидел и молчал, задумчиво опустив голову.

Галина Федоровна не решалась отвлечь директора и заговорить первой. Она еще крепче вцепилась своими длинными ногтями в руку Юрки. Мальчик сморщился от боли.

– Что у Вас случилось? – спросил директор, словно придя в себя.

– Чудовищное происшествие, – все еще стараясь выровнять сбившееся то ли от волнения, то ли от быстрой ходьбы дыхание, ответила Галина Федоровна.

Юрка заметил, как резко изменилась ее интонация. С детьми и с директором женщина разговаривала по-разному. Если в классе Галина Федоровна чаще всего вела себя, как надсмотрщик на хлопковых плантациях, то перед директором она была больше похожа на мелкого приказчика, боявшегося получить кнута от барина. Ее голос стал неприятно заискивающим, а спина слегка изогнулась, визуально сделав ее итак уже немолодой силуэт еще старше.

Волна брезгливого презрения прокатилась по учительской и коснулась Юрки. Мальчик почти физически почувствовал, как другие учителя были не в восторге от поведения Галины Федоровны, но воспитанно молчали.

Юра же был слегка шокирован случившейся с Галиной Федоровной переменой. Гроза учеников сейчас словно сама боялась невысокого, слегка лысоватого директора. Боялась, потому что в отличие от несмышленых детей, у него была власть.

До этого дня Юрке не доводилось контактировать с директором. Не считая линейки первого сентября, где Денис Григорьевич произносил приветственную речь, которую из-за грохота плохо настроенного микрофона Юрка почти не слышал, мальчик видел этого мужчину всего пару раз. Случайно проходил мимо в школьном коридоре. Тогда все, кто был рядом, боязливо поздоровались. Денис Григорьевич кивнул в ответ и направился по своим делам.

Нет, он не был страшным и злым. Но в нем чувствовалась сила. Молчаливая, твердая сила вожака стаи, что считывалась другими на уровне инстинктов. Ему хотелось подчиняться. За ним хотелось идти.

Юрка чувствовал эту власть во взгляде Дениса Григорьевича, но, как, ни странно, не боялся ее. Наоборот, в нем он чувствовал защиту.

Голос Галины Федоровны вернул Юрку на землю.

Горячая волна страха и стыда прокатилась по его телу. Мальчик исподлобья взглянул на директора, пытаясь считать его реакцию на рассказ учительницы.

Не стесняясь в эпитетах, Галина Федоровна поведала Денису Григорьевичу и всем присутствующим подробности Юркиного преступления.

Украдкой Юра поглядывал на директора. Его большие темно-карие глаза смотрели молчаливо и властно. В одну их таких вылазок Юрка встретился с ним взглядом.

– Я Вас понял, Галина Федоровна, – произнес Денис Григорьевич, все еще сверля глазами первоклассника.

Юрка не мог пошевелиться. С замиранием сердца он глядел в глаза директора, боясь даже предположить, что же будет дальше.

Галина Федоровна с чувством выполненного долга ослабила хватку, но все еще, как тюремный конвой, стояла рядом, ожидая справедливого и сурового вердикта. Она едва заметно улыбалась, и в этой улыбке Юрка заметил что-то знакомое. Где-то он уже видел такую ухмылку.

Денис Григорьевич еще несколько минут сверлил мальчика взглядом, будто пытаясь прочесть его мысли и докопаться до правды.

Наталья Викторовна стояла в стороне, с грустью в глазах наблюдая за происходящим. На нее Юрка старался не смотреть. Слишком больно и страшно было встречаться с ней глазами.

– Позвоните на работу его матери, – сказал директор, подняв взгляд на Галину Федоровну, – Пусть срочно зайдет на беседу.

Учительница встрепенулась.

– Хорошо, Денис Григорьевич, – ответила она, не скрывая волнения в голосе.

– Можете быть свободны, – спокойно, но твердо произнес мужчина, – Когда Карасева придет, проводите ее вместе с сыном в мой кабинет. А пока вернитесь к своим обязанностям.

Галина Федоровна услужливо кивнула и, снова схватив Юрку за руку, вытолкала его в коридор. Все случилось так быстро, что мальчик даже не успел украдкой бросить взгляд на Наталью Викторовну.

– Теперь она тоже возненавидит меня, – думал Юра, и от этой мысли слезы покатились по его щекам.

Горячими каплями они текли по раскрасневшемуся от волнения лицу. Мальчик старался их спрятать, но ничего не получалось. Он еле слышно всхлипывал и шмыгал носом, чем еще больше раздражал Галину Федоровну.

Сжав его руку еще сильнее, она, как змея, прошипела ему на ухо.

– Поздно плакать, гадёныш! Я твою подлую натуру насквозь вижу. Меня такими фокусами не проймешь. Это других ты можешь разжалобить, но не меня. Я тертый калач. По тебе уже тюрьма плачет. Я бы таких, как ты, на месте бы расстреливала… без суда и следствия… в младенчестве. Не дожидаясь пока начнут убивать и насиловать.

Юрка громко всхлипнул не в силах прекратить рыдание.

Учительница, побагровев от злости, еще сильнее впияжилась ногтями в руку первоклассника, от чего его пальцы онемели.

– Заткнись!

Она со всей силы одернула мальчика и зашагала дальше. От неожиданности Юра едва не упал, но все же устоял на ногах. Чуть слышно всхлипывая, он шел за Галиной Федоровной по коридору.

Техничка тетя Маша, взглянув на часы, потянулась к колокольчику. До конца первого урока оставалось несколько секунд.

Увидев печальное шествие, она замерла.

Галина Федоровна, поняв, что за ней наблюдают, замедлила шаг. Она повернулась к техничке и неестественно улыбнулась.

– Добрый день, – елейным голоском пролепетала учительница, боясь, что ее предыдущие слова могли услышать.

Тетя Маша медленно кивнула, но ничего не ответила. Она еще несколько секунд стояла с колокольчиком в руках, взглядом провожая рыдающего Юрку, пока он с Галиной Федоровной не скрылся за дверью кабинета.

Глава 4

Всю перемену Юрка проплакал. Он сидел за своей партой, положив голову на скрещенные руки и громко, не скрывая слез, рыдал. Мимо ходили одноклассники, но никто не решался к нему подойти. Дети старались не замечать зареванного мальчика. Только изредка, когда рыдания становились настолько громкими, что делать вид, что ничего не происходит не получалось, они боязливо оглядывались на тот ряд парт, где сидел Юрка.

Чувствовали ли они себя виноватыми? Сложно сказать. Может быть кто-то из класса, как и Настя Иванова, понимал смысл происходящего, только стараниями Мыхиной их совесть снова впадала в спячку. Но темный осадок, наверняка, остался в каждой душе.

Когда Галина Федоровна вышла из кабинета в класс заглянула тетя Маша. Увидев техничку, дети боязливо замолчали. Несмотря на почтенный возраст и не очень престижную работу, тетю Машу в школе уважали и даже немного побаивались. Уж очень грозная и независимая она была.

Семеня ногами, женщина осторожно прошла между рядов парт и остановилась возле Юрки. Тот еще громко всхлипывал, спрятав лицо руками.

Тетя Маша аккуратно положила свою широкую морщинистую ладонь на его маленькое плечо и слегка присела. От неожиданного прикосновения мальчик вздрогнул.

– Сынок, – тихо сказала тетя Маша, боясь напугать Юру.

Юра поднял голову, пытаясь взглядом найти того, кто его звал. Его лицо было опухшим от слез. Нос распух и покраснел, рот уродливо искривился, густые темные волосы торчали в разные стороны. Только большие серые глаза, до краев наполненные солеными слезами, излучали слегка поблекший свет, проникающий прямо в сердце. Тетя Маша, увидев этот взгляд, замерла. Тяжелый вздох вырвался из ее уст. Ей показалось, что в то мгновение не семилетний несправедливо обиженный мальчик смотрел на нее, а сам Бог.

– Пойдем, – тихо сказала она, поднимая Юрку со стула, – Пойдем со мной, сынок.

Не чувствуя собственного тела, мальчик медленно поднялся со стула. Его руки дрожали в лихорадке, а ноги были, как вата. В ушах раздавался противный писк.

– Пойдем, дорогой, – причитала тетя Маша, придерживая Юру, чтобы тот не упал, – Пойдем, мой хороший.

Они медленно прошли между партами и направились к выходу. Юрка едва переставлял ноги и постоянно всхлипывал.

– Пойдем, сынок, – приговаривала техничка.

Она одной рукой аккуратно держала Юркину ладонь, а другой, осторожно гладила его по спине.

– Идем, мы сейчас с тобой умоемся, пойдем, мой дорогой. Пойдем…

Дойдя до двери, тетя Маша бросила грозный взгляд на детей, что наблюдали за происходящим. Все, как один, опустили голову. Им казалось, что тетя Маша все знала.

Но добрая женщина не знала правды. Она просто видела боль отвергнутого ребенка, до которого никому нет дела, и не могла пройти мимо.

Заведя Юрку в туалет, тетя Маша осторожно умыла его холодной водой.

– Успокойся, малыш, – шептала она, второй рукой гладя мальчика по голове, – Сейчас станет легче.

Женщина суетливо потянулась за полотенцем, что висел над раковиной на маленьком самодельном крючке. Юра тем временем стоял возле, наблюдая, как вода, что только что текла из крана, с противным бульканьем уходит в водосток. От пережитого стресса его потрясывало. Тетя Маша аккуратно вытерла мокрое лицо мальчика и присела рядом так, чтобы ее взгляд был на одном уровне с Юркиным.

– Получше? – спросила она.

Юра едва заметно кивнул. Женщина обняла мальчика за плечи. Уткнувшись лицом в ее рабочий халат, Юрка заплакал с новой силой. Он не ожидал того, что кто-то вдруг его приласкает. Все обиды, копившиеся годами, в это мгновение прорвались новой порцией слез. Тетя Маша обняла Юрку еще крепче. Ее сердце разрывалось от боли и жалости. Слишком горькими были те слезы.

– Пойдем со мной, я тебя чаем напою! – предложила тетя Маша, когда Юрка немного успокоился.

Мальчик одной рукой еще держался за ее уже выцветший от частых стирок халат, который был мокрым насквозь от слез.

– А урок? – спросил Юра, шмыгая носом, – Галина Федоровна…

– А что она нам сделает? – перебила тетя Маша, – А начнет орать, мы ее тряпкой!

Юра засмеялся.

– Пошли.

Тетя Маша поднялась на ноги и медленно зашагала к выходу. Юрка, едва заметно улыбаясь, пошел за ней. Мысленно он представлял, как тетя Маша гоняет грязной тряпкой Галину Федоровну по коридору.

– Я сегодня в ларьке у остановки такие вкусные конфеты купила, – продолжала тетя Маша, – Ты такие, наверное, не пробовал.

Она шла по коридору к маленькой комнате, что была выделена под хоз. инвентарь из старой раздевалки у спортзала. Пошвырявшись в глубоком кармане, женщина нашла длинный ключ и вставила его в замочную скважину. Через несколько секунд дверь с противным скрипом отворилась, обдав лицо Юрки запахом прелых тряпок и хлорки.

– Осторожно, – сказала тетя Маша, поднявшись на ступеньку и включив свет, – Здесь очень скользко.

Юра все еще стоял возле двери, думая пройти ли ему на урок или принять приглашение технички. Он не хотел идти в класс, но, в то же время, боялся пропустить занятие. До этого он никогда не прогуливал. Мальчика мучила совесть.

– Положили плитку, а она скользит. Хоть босиком по ней ходи, – продолжала тетя Маша.

Она быстрым движением руки хлопнула по кнопке электрического чайника. Тот загорелся голубым светом.

– Здесь раньше же раздевалка была, – продолжила она, развязывая пакет с конфетами, и пересыпая его содержимое в красивую тарелочку с резной каемкой, – Теперь вот, мои владения. Это мужская, а женскую отдали под кухню. Там будут готовить вам обеды. Из комнаты отдыха сделают столовую.

Тетя Маша бросила взгляд в сторону Юрки.

– Ты чего там стоишь? – спросила она.

Юрка замялся и опустил голову.

– Пошли, не тронет она тебя. Был бы нужен, уже прибежала бы. Пол урока уже прошло, и где все?

Мальчик ничего не ответил.

– То-то и оно.

Постояв еще немного в дверях, Юра зашел в подсобку.

Чайник уже закипел. Тетя Маша бросила в стоящие на столе граненные стаканы по пакетику чая и налила кипятка. Серый пар поднялся над ними и крупными каплями осел на горлышке Юркиного стакана. Тетя Маша достала две большие алюминиевые ложки и присела на стул рядом. Одну из ложек она протянула Юрке.

– Извини, – улыбнулась она, заметив Юркино смятение, – У меня только такие. Давно хочу из дома чайные принести, да все забываю. Да и некогда особо чаи распивать… и не с кем.

Женщина тяжело вздохнула и задумалась.

– Дома, впрочем, тоже не с кем.

Юра потянулся за своим стаканом. Он еще никогда не пил чай из граненного. Дома у него был свой бокал, а в школе он никогда не кушал. На буфет родители не давали денег. Юра плотно завтракал дома и терпел до конца уроков. Его обедом был полдник, а иногда, когда мама была на работе, и по возвращению домой Юрку ждал пустой холодильник, ужин. Юра осторожно отхлебнул от края, не поднимая стакан со стола.

«Нет, все-таки с ручкой пить удобнее», – подумал он, но вслух не произнес этих слов.

Он не хотел обидеть тетю Машу.

«Или, если уж пить, то холодное. Как взрослые пьют из граненного стакана белый лимонад… только они еще чокаются».

Юра видел на юбилее у бабушки Зои. Там муж тети Тани, двоюродной сестры отца, много чокался и пил, а потом ругался на отца и свою жену плохими словами. И даже подрался с другим дядей.

«Нет, – подумал Юрка, вспомнив дядю Толю с синяком под глазом, – Холодное из стакана лучше не пить. И, на всякий случай не чокаться. А то мало ли что».

Весь остаток урока Юрка и тетей Машей пили чай с конфетами и разговаривали. Юра рассказал, что с ним на самом деле сегодня случилось. Тетя Маша внимательно слушала, подкладывая в тарелочку еще конфет. Они действительно были очень вкусными.

– Эта Ленка, мне с первого дня не понравилась! – участливо сказала техничка, – Вот, что-то в ней не так. Вроде бы обычный ребенок, но, что-то в ее внешности есть неприятное.

– Крысиное, – перебил Юрка, и тут же осекся.

Он боялся, что тетя Маша поругает его за такое сравнение.

– Точно, – сказала она и задумалась, – Крысиное.

Они оба замолчали.

Тут дверь подсобки отворилась. На пороге стоял запыхавшийся Антон.

– Юрка, – крикнул он, переводя дыхание, – Вот ты где. Там это… мать твоя пришла. Галина Федоровна ей уже все рассказала. Она рвет и мечет. Тебя все ищут.

Юра замер. Внутри него все сжалось и похолодело. Он осторожно поставил стакан на стол и посмотрел на тетю Машу.

Она с горечью глядела на мальчика.

– Давай быстрее, тебя уже вся школа ищет.

Юрка встал со стула и на ватных ногах направился к выходу.

– С Богом, сынок, – прошептала тетя Маша, провожая взглядом мальчишку.

Глава 5

Когда Юрка вышел в коридор, он понял, что посмотреть на его публичную казнь пришла, чуть ли не вся школа. Ребята небольшими стайками стояли в стороне и едва слышно перешептывались, но все, не скрывая любопытства и трепета глядели на непонятного вида женщину, кричащую возле учительской.

Надежда Петровна, получив звонок от директора, сразу же отпросилась с фермы, где она работала дояркой, и, в чем есть, не доехав до дома, чтобы переодеться, прибежала в школу. Ее высокие до колен резиновые сапоги, оставлявшие ошметки грязи на полу, были перепачканы навозом и силосом. Рабочая фуфайка затерта в рукавах, а на спине красовалась кривая, не подходящая по цвету заплатка. От женщины густо пахло коровами и навозом. Все рядом с ней брезгливо кривили нос, словно ее присутствие здесь было чем-то оскорбительным и вопиющим. Будто бы они сами были не деревенскими жителями, а потомками древней королевской династии, и никогда в жизни не имели дел с коровами. Больше всех кривила нос Галина Федоровна.

Как только мать увидела Юрку, ее лицо переменилось. Она больше не кричала, а молчаливо ждала, когда тот подойдет ближе. По ее взгляду Юра понял, что она уже была у директора.

– Ну, – звенящим голосом спросила она, когда мальчик был совсем рядом, – И где ты шляешься? Почему не на уроке?

Юрка пытался что-то ответить, но мать его перебила. Ей не нужно было знать правду. Она, как и все присутствующие, хотела крови. Женщина чувствовала себя униженной, но всячески старалась не подавать вида, хотя все вокруг итак все понимали.

– Почему я должна бегать искать тебя по всей школе?

Юра ничего не ответил. Он бросил взгляд на собравшихся в коридоре зевак.

– Иди, собирай свои вещи, – крикнула Надежда, – Бегом!

Юрка не ожидал такого. Зная свою мать, он думал, что его сейчас публично выпорют ремнем, но этого не произошло.

– Это плохо, – подумал Юра, – Это очень плохо…

Под пристальными взглядами учеников на ватных ногах, мальчик поплелся в кабинет за вещами.

Он наскоро покидал в портфель свои тетради и учебники, снял с вешалки куртку и шапку и снова вышел в коридор.

Выходя, он мельком оглядел присутствующих. Все так же стояли, разинув рты и ожидая развязки истории. В углу возле окна сидела тетя Маша. Увидев мальчика, она печально улыбнулась, потянувшись к звонку. Скоро должен был начаться третий урок. По расписанию это было чтение.

– Очень жаль, – мелькнуло в Юркиной голове, – Жаль, что не смогу пойти. Я ведь так готовился.

Скользнув по толпе, его глаза встретились с глазами матери. Такой отчаянной ярости и стыда в них он еще никогда не видел.

Юра понял, что его казнь случится вдали от чужих глаз.

Надежда Петровна что-то сказала его классной руководительнице, та молча кивнула.

Когда Юрка подошел ближе к матери, она, схватив его за шкирку, как хватают беспомощных щенков или котят, направилась к выходу. Швырнув сына к скамейке, женщина сквозь зубы едва слышно процедила:

– Обувайся!

Школьный звонок перебил ее, не дав сказать что-либо еще.

Дети, громко обсуждая случившееся, разошлись по кабинетам. Тетя Маша, положив колокольчик на место, торопливо направилась к Надежде и Юрке.

Подойдя ближе, она сдавленным голосом, чтобы не услышала Галина Федоровна, что все еще крутилась в коридоре, словно желая убедиться, что Юрку все-таки накажут, шепнула:

– Вы уж сильно его не ругайте…

Мать злобно поджала губы, не ожидая того, что кто-то заступится за ее сына. Она всегда поджимала губы, когда злилась, но старалась скрыть ото всех свой гнев.

Юрка тем временем закончил обуваться и, с целью потянуть время, да и просто не привлекать к себе внимания злой матери, просто сидел на скамейке.

– Он ни в чем не виноват, – продолжила тетя Маша, но мать ее перебила.

Было видно, что такое заступничество ей неприятно. Что для себя она уже все решила, и кто-то должен был ответить за ее унижение. Она знала, что придя домой, дети непременно расскажут родителям о случившемся, и уже вечером все три села будут в подробностях обсуждать ее внешний вид и сопутствующий аромат. А это очень сильно било по ее самолюбию. Всю свою жизнь Надежда стыдилась крестьянских корней. Да и эта работа ей очень не нравилась, но деваться особо было некуда. Голод не тетка, хлеба не даст. Жизнь прижмет – и каждый пойдет коровам хвосты крутить.

Она ненавидела эту деревню, ненавидела свою избушку- развалюху, ненавидела нищего мужа, сына… ненавидела свою серую, убогую жизнь. Этот непосильный низкооплачиваемый труд. Вечные долги и поиски денег, мысли о том, чем же накормить ребенка, вечные стыд за свою нищету и попытки казаться тем, кем ты не являешься. Попытки угнаться за более богатыми и обеспеченными. Пустить пыль в глаза. Показать всем вокруг, что она достойна большего, а не того, что имеет сейчас.

Наде было стыдно за то, что она бедная. И все теперь знали это. Там, в школьном коридоре, каждый увидел ее слабое место, хоть женщина и старалась всячески его скрыть. Такого унижения она не могла стерпеть.

– Знаете что, – сказала женщина, – Вот своих родите, их и воспитывайте.

Тетя Маша осеклась. Было видно, что мать задела ее за больное.

– А с этим, я сама разберусь!

Надежда схватила Юрку за шкирку и, как тряпичную куклу, одним рывком подняла со скамейки. Воротник его рубашки больно впияжился в горло, отчего Юрке стало трудно дышать. Мальчик быстро поднялся, опасаясь, что это сможет повториться, но мать с силой отбросила его к двери.

– Всего доброго! – бросила она на прощание ошарашенной тете Маше, и вышла на крыльцо.

Техничка еще долго стояла в школьной прихожей, пытаясь придти в себя.

Юра не знал, да и все в деревне уже почти забыли, что единственный сын тети Маши, Васютка, утонул в десятилетнем возрасте. Пошел с друзьями на речку, и провалился под лед. Тело унесло течением. Муж, не выдержав горя, ушел из семьи, оставив Марию совсем одну, попутно обвинив в произошедшем. Ведь это она тогда отпустила мальчика погулять.

С тех пор тетя Маша стала хмурая и нелюдимая. Мало кто знал, что за угрюмой и строгой маской скрывается незаживающая рана, подкрепленная чувством вины, пронесенным сквозь года. Рана, что сейчас болела с новой силой.

Тетя Маша смотрела, как Надежда с ненавистью и пренебрежением толкает своего сына, не замечая собственного счастья.

Да что такое грязные книжки, по сравнению с одиноким крестом на кладбище? Книжки можно купить, штаны отстирать, все это мелочи, которые гаснут и забываются перед лицом настоящего горя. Тетя Маша знала это, а вот Надя нет.

У Нади были другие проблемы и заботы, которые ей казались гораздо важнее чужого горя. Да и сложно быть добрым, когда у самого болит. Редкий человек, пережив что-то в жизни, способен к состраданию. Вот и Надя в попытке казаться не нищей почти потеряла себя. Озлобилась. Превратилась в завистливого монстра, который не видит ничего, кроме собственного унижения. Сегодня в школе она как никогда почувствовала себя ничтожной.

Надю душила обида. Как могла она так поступить со своей жизнью? Неужели о таком будущем она мечтала? Неужели этот сценарий рисовала себе перед сном?

«Нет!» – отвечала она себе.

Она пыталась понять, где свернула не на ту тропинку, и мысли всегда приводили в одну точку. В день ее свадьбы с Сергеем. Сейчас, спустя годы, она очень жалела, что польстившись на статус парня, увела его из семьи. Тогда она думала, что Сергей ее единственный шанс прожить жизнь в достатке, но все пошло по-другому. В один миг завидный жених лишился всего и погряз в долгах, а Надежда осталась у разбитого корыта, но уже с маленьким сыном на руках.

«Если бы не Юрка, – часто думала она, – Давно бы ушла. Ехала бы в город, устроила свою жизнь, но с ребенком куда? Кому я нужна?»

Тогда женщина смотрела на сына и чувствовала, как волна отчаяния накрывала ее с головой. Она была маленькой и ничтожной перед лицом этой вселенской несправедливости. В глубине души Надя знала, что виновата перед сыном за эти мысли, но все чаще и чаще они мелькали в ее голове.

«Лучше бы тебя никогда не было», – думала Надя, глядя в большие серые глаза Юрки, когда тот приходил к ней, чтобы поцеловать перед сном.

И Юрка словно чувствовал настроение матери. В те секунды он сухо касался губами ее щеки и, не произнося ни слова больше, опустив плечи, уходил в свою комнату. Иногда, проснувшись ночью, женщина слышала, как он тихо плачет, уткнувшись лицом в подушку. В такие минуты она старалась спрятаться как можно глубже в одеяло, чтобы не слышать тех слез, что молотом били по голове, заставляя ее сердце проснуться. Только оно не просыпалось. Надя сама не давала ему проснуться. Она ненавидела мир вокруг за свои несбывшиеся мечты и стремилась отомстить, но не могла, и ее душа нашла виноватого. Того, кто не даст сдачи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.