Коллектив авторов
Фобология
Том 1
Сборник рассказов

* * *

© Андим А., Черкашин П., составление, 2022

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2022

© ИП Соседко М. В., издание, 2022

Анна Андим
Краснодар
Бабочка

Тени плясали на сводчатом потолке, заунывные звуки музыкального инструмента, похожего на волынку, перекрывались другими, барабанными. Гул нарастал. Посреди зала сидела светловолосая девушка. Глаза её были закрыты, но тело откликалось короткими толчками на каждый удар по кожаной мембране. Рядом с девушкой стоял невысокий резной столик, на котором непонятно с какой целью лежала карминная салфетка с золотой вышивкой – бабочкой. Стоявшие вокруг три десятка людей в плотных замысловатых масках молчали. Со стороны было совершенно невозможно определить в собравшихся даже пол, тем более узнать когда-либо в дальнейшем.

Внезапно «волынка» стихла, а барабаны зазвучали приглушённо, фоном. И тут же над яркой тряпицей на столе вспорхнули лёгкие, переливающиеся голубым крылышки. Возникшая из ниоткуда бабочка казалась волшебным, нет, даже божественным существом. По рядам прокатились восхищённые возгласы. Девушка начала медленно открывать глаза. В следующий момент громыхнули барабаны, и бабочка сорвалась с места. Подлетев к сидящей фигуре, она резко упала вниз и впилась острыми игольчатыми зубами в правое запястье девушки, до этого безвольно лежавшее на коленях. Раздались хлопки, барабаны застучали дробью, кожа на месте укуса побагровела, выпустив капельки крови, моментально сложившиеся в изображение. Спустя ещё несколько мгновений кровавый рисунок превратился в изящную татуировку, барабаны ударили в последний раз, и помещение погрузилось в полную темноту.

Будильник трезвонил уже почти час, сдвигаемый Татьяной на более позднее время каждые десять минут. Вставать не хотелось. Наконец, после шестого подхода, женщина начала приходить в себя. Разнылось запястье. Спросонья Татьяна сразу и не поняла причину саднящей боли, однако уже через минуту пробудившийся окончательно мозг подсказал: перестало действовать обезболивающее, принятое по рекомендации мастера тату в салоне с завораживающим названием «Крылья Морфо».

Татьяна поморщилась, нужно было вставать и что-то делать с этой нарастающей болью. И почему такая гиперреакция? Ей сказали «ничем не мазать», поэтому, обойдясь ударной дозой спазмолитиков, она и легла спать как никогда рано. Татьяна вздрогнула, вспомнив давешний сон: таинственный ритуал, бабочка с зубами как у пираньи… Вот это её тряхануло!

– Никогда больше не буду делать татуировок! – твердила она спустя четверть часа, принимая душ. Повторяла эту фразу как мантру, поджаривая хлеб в тостере. Напугала странным речитативом соседку-пенсионерку, не заметив, как та вдогонку осеняет её крестным знамением. И наконец выплеснула наболевшее своей верной «Ауди», вставляя ключ в замок зажигания. После чего подействовало вновь принятое лекарство, и Татьяна благополучно переключилась на мысли о предстоящей встрече.

Вывернув на трассу, она покосилась на толстую папку, лежащую на соседнем сидении. Белана Скворцова – медийная личность. Татьяне даже не нужно было открывать досье, чтобы до мельчайших чёрточек воспроизвести по памяти лицо с фотографии и биографические данные. «Сорок три года, платиновая блондинка, серые глаза, на шее, в районе левой сонной артерии, четыре родинки среднего размера, образующие букву „С“. Рост 172 см. Не замужем. Детей не имеет. Основатель новомодного течения среди женщин».

Сообщество с красивым французским названием «Papillon» проповедовало жизнь в текущем моменте. «Вкушай радости, развлекайся, не задерживайся на одном месте», – твердили попавшие туда женщины. Девиз…

Татьяна, до этого внимательно следившая за дорогой, перевела взгляд на салонное зеркало.

– Девиз у них соответствующий: «Порхай с ветром».

Она посмотрела на травмированное запястье и расхохоталась:

– А ведь можно было, наверное, обойтись временной татуировкой.

«Впрочем, вряд ли, – закончила она, возвращаясь мысленно к Скворцовой. – Такая сразу отличит подделку».

Журналистское расследование, ради которого Татьяна подвинулась со своими принципами – никогда не наносить на тело рисунки, – обещало стать поворотным в её карьере. Во всяком случае, так обещали в родной редакции, и сомневаться причин не было. Сразу решив, что задание пустяковое, она заготовила пару-тройку дежурных вопросов о целях и развитии общества и принялась ловить Скворцову на всевозможных светских вечеринках. Не тут-то было. Оказалось, Скворцова посещает исключительно закрытые мероприятия, из разряда тех, на которые обычному смертному приглашения не достать ни за какие пончики, хоть малиновые, хоть с карамелью. Вот и пришлось ради интервью прикидываться адепткой. А там условия жёсткие, «светлейшей аудиенции» удостаиваются лишь меченые.

Татьяна резко затормозила, едва не пропустив красный сигнал светофора. Плохо! Настроение испортилось. Не хватало ещё невнимательности на встрече. Дождавшись зелёного, она с нетерпением тронулась с места, но уже через пару кварталов сбавила скорость и, свернув на пересекающую улицу, затормозила прямо возле «Боголюбова» – модного ресторана, в котором и предстояло знакомство со Скворцовой.

Пафосное заведение «Боголюбов» было известно тусовками бомонда, но тем не менее к категории «закрытых» не относилось. Это было удивительным, учитывая замкнутость Беланы. Ровно до настоящего момента. Полупустая парковка ещё на входе подсказала: ресторан арендован полностью. «Тем лучше», – решила Татьяна. Оставив верхнюю одежду в гардеробе, она, сопровождаемая охранником, поднялась на верхний ярус. Скворцова сидела за столиком, нетерпеливо постукивая длинными сверкающими ноготками.

– Добрый день.

Белана не ответила, только в качестве приветствия слегка наклонила голову и так же кивком указала на соседний стул. Фотография не передавала и доли той «глянцевости», которой, казалось, был пропитан весь облик основательницы «Papillon». «Королева!» – располагаясь, невольно восхитилась Татьяна. Скворцова тем временем уткнулась в меню. Над головами женщин пролетела бабочка, серо-коричневая, невзрачная, из тех, что обычно по незнанию называют ночными или, ещё лучше, родственницами моли. Насекомое сделало круг по залу, снова метнулось к женщинам, затем резко взмыло вверх, стукнулось об огромную хрустальную люстру и только после этого вылетело в окно.

– Бражник, – прокомментировала Белана, не отрывая взгляда от меню.

– Что?

– Вид бабочки. Чему вас только на журфаке учат?

– Уж точно не названиям бабочек, – вспылила Татьяна.

Скворцова рассмеялась, казалось, ей доставил удовольствие эмоциональный всплеск собеседницы. Она перевела взгляд на татуировку.

– Узнаю почерк Морфо.

– В смысле?

– Кольщик, у которого ты была. Морфо – псевдоним. Впрочем, могу и ошибиться, тату у тебя немного необычное.

– Почему? – Татьяну начал нервировать этот странный диалог.

Скворцова укоризненно вздохнула, выразительно посмотрела на охранника, отчего тот бросился закрывать шторы, и вслед за этим в зале погас свет.

– Видишь?

Татьяна взглянула на своё запястье и вздрогнула от неожиданности. Пусть тускло, но татуировка светилась. Зажглась люстра.

– Как я и говорила, бражник, – невозмутимо продолжала основательница женского сообщества. – Впрочем, с такими данными рассчитывать на большее не приходится. Задавай вопросы, девушка. У тебя ровно, – она постучала по миниатюрным золотым часикам, – три…

– Минуты? – Татьяна не рассчитывала на такое короткое интервью. – Или часа?

– Дня, – хмыкнула Скворцова. – А вопросы можешь задавать ближайшие полчаса.

Окончательно запутавшаяся Татьяна решила не терять больше времени.

– Почему Вы решили создать такое объединение?

– Всё просто, – по-доброму улыбнулась Белана. – Женщины созданы, чтобы радоваться жизни, пленять мужчин своей красотой, получать удовольствие от всего, что окружает, порхать над проблемами. Я им помогаю.

– Но ведь всё это несерьёзно и даже чересчур легкомысленно. Есть же традиционные ценности. Семья, материнство.

– Думаешь? Впрочем, наши адептки далеко не все чайлдфри, у половины есть дети, у некоторых даже взрослые. Только это не имеет никакого отношения к образу жизни. Лёгкость и кружение в потоке – основная идея.

– А как попадают в ваши ряды?

– Как и ты. Оставили заявку на сайте, получили рекомендации, а дальше собеседование. Я не всех принимаю. Твоя работа ни при чём, – предотвратила она готовое сорваться возражение Татьяны. – Иначе ты бы не поставила клеймо Морфо. Другое дело – не все готовы принять действительность и стать «бабочкой». Спроси себя, готова ли ты к таким глубоким изменениям.

Девушка напряглась, опять «Королева» начала говорить полунамёками.

– Я никогда не стремилась быть легкомысленной!

– Опять споришь. Красивой жизни-то хочется, не отрицай. К тому же бабочки – элита. Мы можем летать!

Она опять посмотрела на часы, и Татьяна поняла, что разговор окончен. И что ей в статье писать? Про прелести воздушных хороводов?

Следующее утро встретило Татьяну сильной головной болью. «Опять таблетки глотать!» По инерции она посмотрела на запястье. Обычный рисунок. Может, это гипноз какой и свечение ей просто привиделось? Сейчас тату выглядело буднично, припухлость и краснота пропали. Вспомнилось пустое интервью, и настроение само собой упало ниже ноля. Она выбралась из-под одеяла и, вздыхая, включила кофеварку. Удивительно, но сегодня запах любимого напитка раздражал. Захотелось сока. Персикового. Сладкого и густого, как в детстве. Подавив сиюминутный порыв, Татьяна вывела из спящего режима компьютер, открыла Word и обречённо уставилась на пустую страницу. Разрозненные фразы, как назло, не хотели формироваться в связный текст. Татьяна снова посмотрела на руку, кликнула по значку браузера и набрала в поисковике «классификатор бабочек».

Спустя несколько минут она убедилась, что изображение на руке соответствует «бражнику». Тем удивительнее было появление этой сумеречной малютки в разгар дня в ресторане. Подогреваемая интересом, она принялась искать информацию. Внезапно нахлынула обида на слова Скворцовой о её внешности. Она и вправду решила, что Татьяне дорога только на панель? Да, невзрачная. Расщедрившись на натуральный блонд, природа отыгралась на остальном: черты лица невыразительные, близко посаженные маленькие глаза, короткие ресницы, и в довершение – губы-полосочки. Никакой косметикой не поправишь. Неприметная, но не вульгарна. Или что там ещё имела в виду Белана?

Интересно, наверное, быть «бабочкой». Может, Скворцова права и у неё тяга к разгульной жизни? Скрытое желание с лёгкостью да изяществом, как все эти дамочки, вальсировать от одного события к другому?

Увлечённая размышлениями, Татьяна не сразу заметила появление нового входящего на мейле.

– Вся жизнь в коконе! – рассердилась она вслух. – А сообщество это очень кстати раздаёт крылья.

Вот только, как девочке взрослой, в разные сказки про добрых тётенек не верилось. У всякой услуги есть цена. Адептки «Papillon» шикарны, дизайнерские look’и, машинки классом не чета её верной подружке… Чем она может их заинтересовать? Ни связей как таковых, ни финансовых вложений. Тем не менее Белана не отказала. Почему? Мысли путались. Зазнобило. В области живота сдавило, заколотилось с удвоенной силой сердце. Нелегко даётся принятие себя, но что-то обязательно нужно менять. Татьяна хлопнула ладошкой по столу и наконец заметила письмо. «А пусть даже из редакции, – решила она. – Так и скажу: о бабочках разговаривали». Вопреки предположениям, это оказалось приглашение на закрытую вечеринку тех, о ком она размышляла все последние часы, когда не спала. Послезавтра, сверилась она с календарём. Что ж, по крайней мере есть время купить платье.

Оставшееся до вечеринки время Татьяна провела с пользой: обновила гардероб согласно протоколу, отыскала в своих запасах подходящие аксессуары и даже получила отсрочку в написании статьи, посвятив начальство в свою идею внедрения в «Papillon». Шеф неожиданно согласился и выдал небольшой аванс на представительские расходы.

Всё складывается на редкость удачно, даже подозрительно удачно. Единственное, что огорчает, – внезапная простуда. И где только подхватить умудрилась? Тело ломит, глаза покрасневшие, живот крутит. Пришлось заливать в себя дозу жаропонижающих. На всякий случай, чтобы продержаться до конца мероприятия.

Добравшись по указанному в приглашении адресу, Татьяна с удивлением отметила, что, вопреки ожиданиям, оказалась далеко не в пафосном районе, а в каких-то непонятных гаражах на отшибе. Она хотела уже оставить претензию в приложении, но внезапно разглядела ещё одну женщину в вечернем платье, выбирающуюся из очередной машины, и сомнения отпали сами собой.

– Добро пожаловать, – встретила Татьяну очередная красавица в ярко-оранжевом, с чёрными подпалинами платье, едва та нажала кнопку звонка. Создавалось впечатление, будто её ждали. – Я Марина. Сегодня исполняю обязанности распорядителя.

Татьяна кивнула и принялась осматривать обстановку. Холл достаточно просторный, цвет стен неяркий, бежевый, и странно выделяющиеся при этом аляповатые плинтуса, покрытые золотой краской. По правую руку на стене – огромное зеркало. «Ничего от любимого хай-тека! – расстроилась Татьяна, стиль – это врождённое. – Скорее уж „недобарокко“». В распахнутые двустворчатые двери можно разглядеть вместительный зал, а в нём – у Татьяны аж дыхание перехватило и закружилась голова – около двух сотен женщин в разноцветных платьях. Точь-в-точь плантация бабочек.

– Сегодня в честь «Великой Морфо» имена остаются за порогом, – ворвался в сознание голос Марины. – Ты Бражник. Я Перламутровка. Ирина Акимовна, – она кивнула в сторону затянутой в бледно-жёлтый брючный костюм дамы неопределённого возраста, – Капустница…

– А Скворцова? – попыталась отыскать глазами основательницу Татьяна.

– Махаон. Но её можно и по имени. Это исключение.

– А как будет проходить мероприятие? Что нужно делать?

– Танцуй, веселись, порхай, ты же…

– Спасибо, Перламутровка, – прервал знакомый жёсткий голос. Белана стояла за спиной Татьяны и раздавала указания. – Я введу гостью в суть процесса.

Распорядительница согласно качнула головой, присоединяясь к кругу дам, обсуждавших последние новости кинофестиваля во Франции.

– Нравится? – проследила Скворцова за взглядом Татьяны, которая опять засмотрелась на пёстрое великолепие.

– Красиво.

– Успеешь ещё насмотреться, пойдём поговорим.

Скворцова подошла к зеркалу, привычно нащупала маскировавшуюся под обои дверь, повернула какой-то рычажок и жестом поманила Татьяну за собой. Обстановка комнаты показалась скудноватой даже для неприхотливой журналистки. Маленький резной столик да два стула рядом. На Татьяну отчего-то накатила волна паники. Она машинально провела пальцем по татуировке. Белана расхохоталась.

– Итак, мой дорогой Бражник, скоро ты умрёшь.

– Что? – девушке показалось, она плохо расслышала сказанное.

Скворцова снисходительно склонила голову набок.

– Наше общество, – начала она уверенным тоном, – уже несколько десятков лет служит «Великой Морфо». Как тебе известно, бабочки живут недолго: кто-то день-два, другим повезло – целый месяц. Но наша Морфо особенная. У неё есть способность жить долго…

Татьяна слушала, не перебивая, время от времени озираясь по сторонам. Место странным образом напоминало пещеру из её сна, и бабочка, впившаяся тогда в запястье, уж не «Великая ли Морфо»? Какой-то бред!

– …В течение своего очередного цикла – около месяца – она выбирает себе жертву, добровольно согласившуюся на клеймо Морфо. Благодаря этой метке девушка в сжатые сроки превращается в крылатую прелестницу…

У Татьяны начала подниматься температура, слова Беланы проникали в мозг, впечатываясь калёным железом.

– …Дальше дело за малым: три-пять дней – и наш бал, на котором во время ритуального жертвоприношения Морфо перегрызает горло добровольцу, запуская тем самым очередной собственный цикл жизни.

Новая информация никак не хотела оседать в голове Татьяны. Это шизофрения?

– Я не безумна, – будто прочитала её мысли Белана. – Не более, чем ты. Впрочем, скоро сама убедишься.

– Хорошо, – решила подыграть журналистка. – Но вот что не сходится. Тут полный зал красавиц с метками, а вы в прошлую встречу рассказывали: в обществе есть женщины, имеющие взрослых детей. Бабочки столько не живут.

– Конечно, нет, – удивилась Белана рассуждениям. – У наших дам в подавляющем большинстве не клеймо Морфо, а временные татушки. Жертвой становится лишь та, кто добровольно по-настоящему рисунок набьёт.

– Но я ведь не знала, и вообще для интервью… – не собиралась сдаваться Татьяна.

– У тебя был выбор. Зачем делать настоящую? Тем более если не рассматривала всерьёз наше сообщество.

– Побоялась разоблачения. Решила, вы сразу отличите.

– Я и отличила, – ухмыльнулась Белана. – Точнее, не совсем так. Ты только пришла к нужному кольщику, а дальше Морфо сама постаралась.

– Это был не сон?

Паника нахлынула с новой силой, тело пронзила судорога…

– Предупреждала же – три дня. Столько всего можно было успеть сделать.

Татьяна с ужасом заметила, что стены раздвинулись, исчезли стулья, а по периметру внутреннего пространства появились барабаны, по которым застучали палочки, управляемые невидимой рукой. На поверхности стола, ещё минуту назад совершенно пустого, появилась знакомая салфетка, а следом взмахнула крыльями Морфо. Она открыла ужасающую пасть, исторгая оглушающий вопль. Татуировка на руке Татьяны загорелась огнём, вырывая из груди девушки отрывистый крик. И в ту же секунду журналистка взлетела настоящей бабочкой, повинуясь инстинктам, она понеслась к приоткрытой двери, но Белана с другими адептками не дали вырваться, загоняя обратно в центр. Барабаны неистовствовали, Морфо развернулась и приготовилась нападать. В такт барабанам стали бить в ладоши свободные девушки. Бражник, загнанный в угол, заметался, уворачиваясь от острых зубов. Морфо настигала. Бражник метнулся в противоположную сторону и вдруг резко полетел к барабанам, нырнул под одну палочку, сделал пируэт вокруг второй, нырнул под соседнюю справа… Великой Морфо повезло меньше: пытаясь догнать ускользающую жертву, она не успела увернуться и одним точным и сильным ударом, пришедшимся на её маленькую головку, оказалась размазанной по кожистой поверхности инструмента. Раздался треск. По рядам прокатилась волна отчаяния.

Татьяна, напротив, почти успокоилась, смущало одно: мысли стремительно терялись. Теперь она – дипломированный журналист – уже не смогла бы связать и пары слов. Отчаянно захотелось на воздух, но неведомая сила сама потянула её к салфетке. Сопровождаемая шквалом аплодисментов, она, покачиваясь на тоненьких ножках, встала в центре.

– Время Великой Морфо закончилось. Кровавому Бражнику слава! – нараспев протянула Скворцова. По новой громыхнули барабаны, выбивая из присутствующих ритмичное: «Три дня… три дня…»

Эхо разнесло громкий вопль. Бражник сидел с застывшей в оскале зубастой пастью и хищно разглядывал ряды своих адепток.

Олег Бажанов
Москва
Казак и ведьма

Было это перед самой Германской войной. Под вечер возвращался молодой холостой казак по имени Илья домой с ярмарки. В дороге стала одолевать его тяжкая дрёма. Боролся с ней казак, да дрёма сильней оказалась. Конь его вороной по кличке Бандит путь до самой хаты знал, и решил казак, что может чуточку подремать, и отпустил вожжи. Бандит не спеша топал в сторону родного хутора по степной дороге, а бравый казак Илья отдыхал после удачно проведённого дня.

А уже и вечер наступил. Опустились сумерки, а потом окутала землю чёрная мгла. Если бы не большая белая луна на восходе, дороги бы совсем не разобрать. Но Бандит шёл спокойно.

Казак лежал в повозке, пребывая в сладком полузабытьи, вроде и слышал всё, и чувствовал, как под колёсами тянется ухабистый шлях, как скрипит на каждой кочке телега. И виделись ему белые круглые плечи солдатки Анфисы, руки её ласковые и налитые груди вдовы Натальи, бёдра её крутые и сильные. «Вдов и солдаток на мой век хватит!» – с улыбкой думал Илья.

Вдруг всё разом прекратилось – и скрип, и подрагивание повозки. Другие появились звуки, полные тревоги: где-то близко проухал филин, захохотала ночная птица, и наступила тишина. Казак открыл глаза. Стояла ночь. Бандит – спокойное дружелюбное животное – трясся и хрипел, норовя попятиться на повозку. «Волки?» – пронеслось в голове казака. Он нащупал рукой ружьё, что рядом в повозке лежит. А конь дрожит, становится на дыбы, поводья рвёт.

Огляделся Илья. Хоть и темно, видит знакомое место: до дома рукой подать, пару вёрст всего осталось. Рядом хуторской погост. А дорога мимо лежит по старому мосту через речку с запрудой. А по берегам стоят высоченные дубы да вербы, за которыми луна прячется. И в слабом свете луны разглядел казак на дороге что-то белое, величиной с собаку.

А конь дрожит, с упряжи рвётся. Посмотрел Илья на завалившуюся кладбищенскую ограду, на проступающие в темноте покосившиеся могильные кресты, и жутко ему стало. Потом вспомнил, что казак он, и отец его был казак, и дед, взял ружьё и слез с телеги. Сделал шаг к чему-то белому на дороге, неизвестному. Выругался вслух, не сумев вспомнить ни одной молитвы, и взвёл курки ружья. А это существо, или не существо вовсе, возьми да и тихонько так пойди к казаку.

Присмотрелся Илья – и не волк вроде, так, небольшая собачонка. «Фу ты, чёрт!..» – в сердцах сплюнул казак, а у самого пот холодный по спине сбегает, палец на курке не слушается совсем, и страх какой-то животный к горлу подступил. Смотрит Илья, широко раскрыв глаза, на это белое приближающееся что-то и пошевелиться не может.

И вдруг будто белёсый туман окутал существо на дороге, и стал этот туман расти. Глядит казак, а прямо перед ним стоит черноволосая девица невиданной красоты, в белом платье, похожем на саван, а кожа будто светится изнутри лунным светом.

– Здравствуй, казак Илья, – говорит ему девица красивым голосом.

– И тебе не хворать, – отвечает казак с опаской.

А девица взгляд свой с Ильи не сводит.

– Скажи, красивая я?

Чудно, ночь хоть и тёмная, а видно Илье девицу. Посмотрел по сторонам казак – ни одной живой души вокруг не видать. Сомнения его одолевают: откуда ночью в степи взялась эта неземная красота? Но, собрав всю волю в кулак, отвечает:

– Красивая… Наверное…

– Не бойся, – говорит ему девица, – Илья. Возьми меня замуж. Верной женой тебе буду.

Молчит Илья. Холодный страх обручем горло сковал. Не видение ли всё это? Не сон ли жуткий? Пробитый возами рисунок дороги в свете луны, тёмное небо без звёзд, степь немая, смертно-сонная, и мёртвый погост… Внезапный близкий крик филина словно разбудил Илью и вздрогнуть заставил.

Вспомнил тут казак, как давеча на ярмарке за чаркой водки со смехом говорил, что нет на белом свете той красавицы, что заставит его под венец идти, что ни у Бога, ни у Сатаны нет невесты для него. Призадумался. Глядит, а девица руку ему протягивает. Взял её руку казак, а рука лёгкая, невесомая, будто из лунного света отлитая, и холодная. А конь ещё пуще прежнего взбесился, в сторону шарахнулся и порвал упряжь. Илья только его и видел. «Куда?! Мать твоя кобыла!» – незлобно ругнулся Илья на ускакавшее животное. Страх страхом, но уж больно девица казаку приглянулась.

– А вот и кольцо на память возьми, – говорит ему девица, и словно из ниоткуда на ладони её кольцо золотое является.

Илья как во сне то кольцо взял. А она говорит:

– Ты его на палец-то надень.

Он и надел, не подумавши, будто нашептал кто.

– Теперь мы с тобой обручены на веки вечные, – говорит девица.

– Как звать-то тебя, красавица? – зачарованно спросил казак, разглядывая кольцо, сияющее в лунном свете.

– Марья, – отвечает та.

– Ты, чай, замёрзла? – замотал головой казак, пытаясь согнать наваждение. – Щас одеялкой тебя укутаю, у меня там, в телеге… А то ты в одном платье, а ночь холодная…

А девица смеётся. И вдруг понимает казак, что что-то не так в ней. Каким-то красноватым отливом светятся глаза. Взгляд немигающий. И смех её странный, неживой. И тут будто пелена спала с глаз Ильи.

– Господи, спаси и сохрани… – залепетал казак со страхом. И кольцо пытается с пальца снять. А оно не снимается. – Изыди, нечисть!.. Христом Богом прошу! – кричит казак, осеняя себя и девицу крестом православным, и видит, как гримаса боли изуродовала её лицо.

– Зря ты так, – стонет девица и руки к казаку тянет. – Я ведь с тобой по-хорошему хотела…

А Илья знай одно лепечет с жуткого страху:

– Спаси, Господи! Изыди, нечисть!..

Вспомнил про нательный крестик на шее. Схватился за него так, что крестик в руке и остался вместе со шнурком.

– Изыди!.. – кричит на существо в саване со страшной гримасой вместо лица и крестик перед собой держит.

Опустила девица руки. И вещает нечеловеческим голосом:

– Теперь ты пожалеешь, Илья!.. – и завыла, словно зверь какой, и скрылась в облаке восставшего тумана.

И видит казак перед собой вместо девицы большого белого волка и ещё сильнее крестится. От страха зажмурил глаза и про ружьё своё забыл. И вдруг – тишина. Ни птица ночная не кричит, ни филин не ухает, ни волк не воет. Когда открыл глаза Илья, видит: только плотный белый туман вместо волка и девицы по земле стелется. Вихрем сорвался с места Илья и, кажется, в один миг пробежал две версты до дома. Заперся в хате, только тогда и смог разжать ладонь, в которой держал православный крестик. Глядит, а на безымянном пальце кольцо…

До утра не сомкнул казак глаз, сидел в углу под иконкой с шашкой в одной руке, с православным крестиком в другой. Сидел и смотрел на злополучное кольцо, которое будто вросло в палец до боли. Всё твердил, пока петухи не запели: «Оставь меня, ведьма! Оставь меня…»

Бандит вернулся утром в мыле, с побитыми ногами и остатками порванной упряжи. Завёл его Илья в сарай, промыл раны керосином, дал воды и овса. А конь есть отказывается, шарахается от хозяина, со страхом косит глазом на руку с кольцом.

Весь день Илья не выходил из хаты, не отпирал окон и дверей. Весь день пытался снять с пальца окаянный подарок ведьмы. И тёр мылом руку, и опускал в масло палец, и пытался просунуть под кольцо нитку шёлковую – всё напрасно. Под конец дня решился точить кольцо рашпилем. Но хоть по виду казалось оно золотым, даже царапин на нём не оставалось от грубого острого металла. Всё нипочём. Понял казак, что заколдовано это кольцо. Посмотрел в окно, а на улице уже смеркается.

Страшась наступления ночи, решил Илья напиться до беспамятства. Поставил на стол бутыль самогона, шмальнул шашкой добрый ломоть сала от засоленного куска, отломил хлеба чёрного. И стал пить. Одну чарку за другой. И вроде бы и пьянеть начал, но потом чем больше пил, тем трезвее становился. А время уж к ночи клонилось.

Подошёл к окну Илья, глянул через край занавески на улицу. Солнце уж скрылось за горизонтом. В пепельно-розовом небе появились первые звёзды. Береговой камыш, поле и степь купаются в серебристом мареве – это Дон-батюшка парит вечерним туманом. За хутором у поворота на шлях видна остроугольная верхушка часовни с крестом, а за ней на возвышении погост с крестами да старыми вербами. Ночь уж скоро. Как быть-то? Вдруг нечистая явится? Нет, не посмеет ведьма на хутор сунуться! Люди тут. Между хутором и погостом часовня стоит с крестом православным и иконами. А от всякой нечисти у развилки дорог большой деревянный крест поклонный ещё дедами поставлен. Не посмеет ведьма явиться!

Такие думы одолевали казака. А за окном сгущались сумерки.

Слышит казак, как на улице его хуторские товарищи с молодыми казачками на несколько голосов выводят звонкую лихую песню. Открыл Илья окно поглядеть. А товарищи его кличут:

– Что сидишь бирюком, Илья? Выходи на игрище! Костёр будем палить! В переглядки с девками играть! Весело будет!

Посмотрел на кольцо на пальце Илья и отвечает:

– Благодарствуйте! Занемог я нынче что-то, братки. Устал.

А девчата его зовут:

– Мы до зари гулять будем. Вылечим твою усталость! Чего одному куковать? Айда с нами!

«И то правда!» – решился казак.

– Ладно, – говорит, – сейчас выйду.

Но лишь успел Илья дверь на улицу распахнуть, как вдруг откуда ни возьмись поднялся сильный ветер, и над крышей почернело небо. А рядом с хатой ударила в землю сухая молния, и по округе разнеслись громовые перекаты – будто небо раскололось. За громом расслышал Илья женские визги. Хлынул дождь. Глядит казак, разбежались его товарищи и товарки.

«Надо же! – удивился Илья. – Ничего не предвещало грозы! Придётся в хате ночь пересиживать. Ну, не страшно. Казак я или не казак?! У меня и шашка, и свечи церковные есть! И икона».

Воротился казак в хату, дверь на засов запер. Зажёг свечи, что в чулане нашёл, расставил их по углам и у окон и стал молиться перед иконой, прося защиты, и чтобы кольцо это окаянное с пальца снять! К каждому шороху, к еле слышному потрескиванию свечи прислушивался.

Стук в дверь заставил Илью схватиться за шашку.

– Кого там принесло на ночь глядя? – крикнул Илья.

И слышит голос соседа:

– Это дед Митяй! Чего дверь на засове держишь? Отворяй! Сыро тут.

Обрадовался живой душе Илья, отворил дверь и спрашивает:

– Ты один, дед Митяй?

– Да один, один… А ты ждёшь кого-то? Или опасаешься кого? – Сосед прошёл в хату, стряхивая с фуражки капли дождя, осмотрелся и спрашивает: – А чегой-то у тебя, словно в церкви, свечей понаставлено?

И хитро так смотрит, прищурившись, будто знает чего.

– Да оно как-то боязно в грозу-то. Хотя кого мне опасаться? – отвечает Илья, отводя взгляд.

– Значит, грозы боишься? Ну, тебе виднее… – усмехается дед Митяй и крестится на икону в углу. – Да, льёт-то нынче с небес! И гремит, будто Господь гневается на нас грешных!

– Может, и гневается! – неуверенно говорит Илья и приглашает соседа к столу.

Дед Митяй садится за стол и снова так хитро щурится, спрашивает:

– Не помешал? Гляжу, ты гостей поджидаешь?

Куда деваться Илье, а правду сказать боязно – не поверит дед. Илья и говорит:

– Да хотел покутить с казаками этой ночью. А тут гроза, не ко времени! Вот ты и будь моим гостем, дед Митяй!

Налил дед Митяй самогона в две чарки, положил кусок сала на хлеб, сверху лучком присыпал, причмокнул от удовольствия и произнёс:

– Любо, коли так! Давай выпьем по-соседски!

Илья чарку полную взял.

– За что выпьем?

А дед Митяй, подумавши, отвечает:

– За родителей твоих усопших. Царствие им небесное!

– Земля вам пухом, батюшка и матушка! – говорит Илья и залпом выпивает чарку.

Дед Митяй после чарки закусывает и начинает рассказывать:

– А я ведь знавал твоих родителей хорошо. Помню ещё, как ты на свет появился, Илюшка, мы с батькой твоим вместе в походе турка рубили!.. Лихой был казак, твой батька. Жаль, рано сгинул от турецкой пули. Тогда тебе только десятый годок шёл. И мамку твою вдову Дарью-красавишну помню молодой. Женихались к ней наши хуторские. Да всё зря. Любила твоего батьку, и никто ей больше был не нужен. Жаль, тоже не по годам рано ушла. Тебе тогда двадцать годков стукнуло. Не спутал я чего?

– Не спутал. В позапрошлом лете схоронил я мамку на погосте, – говорит Илья, а сам на деда смотрит с вопросом.

– Да-а… Я что заглянул-то, Илюша… – будто вспомнил чего дед Митяй и замолчал, глядя в сторону окна.

Молчит дед Митяй, о чём-то думает, а молодого казака одолевают всякие тревожные мысли. Наконец не выдержал Илья:

– Так ты чего пришёл-то, дед? – спрашивает.

Очнулся от задумчивости дед Митяй, серьёзно так посмотрел на Илью и говорит:

– Казаки наши хуторские, что коней в степи пасут, гутарят, что в прошлую ночь им привиделось, будто…

И снова замолчал дед Митяй, но взгляда проницательного с Ильи не сводит.

Тут уже с нетерпением воскликнул Илья:

– Да не томи уже, дед Митяй! Говори, раз начал!

Вздохнул глубоко дед Митяй и продолжает:

– …Будто видели мёртвую женщину в белом прошлой ночью у ветряка… и на мосту возле погоста тоже видели. Будто под светом полной луны бродила она вокруг нашего хутора. Говорят, снова ведьма Марья в наших краях объявилась. Брешут, наверное, перепились с вечера, вот и померещилось им. Как думаешь?

Услыхав про мёртвую ведьму, вскочил с лавки Илья и ходить стал по хате от окна к окну. Ходит, а сам то и дело смотрит на улицу, чуть сдвинув занавеску. А руку с кольцом в кармане прячет. Чувствует, как противный страх к горлу подступил, но вида не подаёт и спрашивает деда:

– И зачем ты мне про всё это рассказываешь? Мне-то какая с того печаль?

А дед Митяй отвечает:

– А ты налей мне ещё. Глядишь, что и узнаешь.

Наполнил Илья две чарки. Дед Митяй поднял тост:

– За твою бабку Агафью! Царство ей небесное! Мудрая была женщина.

Выпил Илья с дедом Митяем за бабку свою покойную Агафью. И выжидающе смотрит на гостя. А тот будто сам с собой разговаривает:

– И коня твоего Бандита вроде как видели. Нёсся по степи, как оглашенный… Послушай, Илюша, такую историю. Был у твоей покойной бабки Агафьи старший брат по имени Илья. Ты его не знал. На войне его убили. В молодость свою схоронил Илья за оградой хуторского кладбища красавицу Марью, что слыла на хуторе ведьмой. Живой в могиле схоронил по решению казачьего круга. Славилась красотой эта Марья с ранней юности, так славилась, что аж со станицы приезжали сватать её богатые казаки. Но полюбила Марья лихого казака Илью – брата твоей бабки Агафьи. Так полюбила, что умереть за него была готова и даже душу заложить. А Илья любил другую – подругу Марьи – Ольгу. Бают люди, что, когда узнала Марья о сватовстве и готовящейся помолвке Ольги с Ильёй, заложила душу свою Сатане, наслала на подругу сонную болезнь, заперла её в чулане, а сама обернулась Ольгой и на обручение с Ильёй пошла. А перед венчанием, когда нужно было в церковь идти, повинилась Марья своему любимому. В церковь ведьма пойти может, но чары её там не действуют. Могла Марья тогда уйти из хутора или убить Илью, да, видно, любила его сильнее жизни и повинилась. А он не простил. Связал ведьму и на круг казачий с ней вышел. Порешили казаки, что должно Марью умертвить. И сделать это обязан Илья. Нашли и возлюбленную брата бабки твоей Агафьи – Ольгу, правда, уже мёртвой. И решили казаки так: раз Ольга отдала богу свою невинную душу по ведьминому умыслу, закопать нужно ведьму Марью в могилу живьём – по старинному казачьему приговору.

Гутарят, что перед смертью говорила Марья Илье такие слова: «Ты теперь мой суженый. Ты колечко моё надел. Значит, теперь мой ты навеки!»

Умертвил Марью Илья – собственноручно закопал за кладбищем. И, как назло, ведь случилось всё это прямо перед самым полнолунием! В ту же ночь умерла мать Ильи, прабабка твоя. А Илью через год, ровно в день смерти Марьи, убили на Кавказе. Говорят, это ведьма забрала его к себе.

Вот с тех самых пор ходит в округе байка, что каждый год в окрестных хуторах в день смерти Марьи уходит из жизни молодой казак. А в ночь перед кончиной будто сама Марья наведывается к нему.

Жутко Илье, но виду не показывает, только усмехается:

– Ну-ну! А сегодня такая ночь… Слыхивал я эту байку! Мне в детстве бабка Агафья рассказывала! Неужели так всё взаправду тогда и случилось?

А сам ответа со страхом ждёт.

А дед Митяй спокойно так отвечает:

– Ну, так всё или не так, мне неведомо – малой я тогда был. А что зашёл-то – полнолуние нынче. Не спрашиваю про ведьму, встретил ты её или нет, но видал я вчера за полночь, как ты на баз прибёг. И сдаётся мне, не её ли, эту Марью, ты нынешней ночью в гости поджидаешь, Илюша?

Ничего не оставалось Илье, как поведать деду Митяю правду, что приключилась с ним прошлой ночью. Но про кольцо окаянное не сказал. А закончил Илья свой рассказ так:

– Да хоть бы и жду ведьму! Казак я или не казак?! Пусть приходит! Шашка у меня вострая!

Дед Митяй выслушал молодого казака, а потом и говорит:

– Твоя шашка нежити не страшна. Послушай совета старика. Как нынче придёт мёртвая ведьма, начнёт проситься в хату, ты дверей и окон ей не отворяй и сам к ней не выходи. Без позволения мертвяк в освящённый дом с иконами не войдёт. И помни: если поцелует тебя ведьма, то душу твою заберёт вместе с жизнью.

– А как сделать так, чтобы эта ведьма вовсе не приходила? – спрашивает с надеждой казак.

Дед Митяй встал из-за стола, надел свою фуражку и говорит:

– Того не ведает никто. Но, думаю, раз она выбрала себе тебя, то подстережёт обязательно. На то у неё есть в году в полнолуние только три ночи. Поэтому этой и следующей ночью до первых петухов будь очень осторожен. Молись и не говори с нечистой. Главное, не бери из её рук ничего. Двери и окна запри. Завтра в церковь иди на службу, потом исповедуйся и набери святой водицы. Священнику расскажи всё как есть. Он что-нибудь посоветует. Святой водой хату, окна и дверь окропи обязательно. А мне пора. Старуха моя ругаться будет.

Перекрестился с порога дед Митяй на икону в углу и оставил казака Илью с его тяжёлыми думами в хате одного. А на улице уже совсем стемнело, но дождь и гроза прекратились так же внезапно, как и начались.

Илья за соседом дверь на засов закрыл и долго молился у иконы с горящей лампадкой, глядя на подарок ведьмы на пальце. Потом сел под иконой и задремал было.

И вот, когда часы на стене пробили двенадцать, услышал казак, будто зовёт его женский голос за окном так ласково: «Выйди ко мне, суженый мой Илюша. Томлюсь я без тебя».

С опаской подошёл казак к окну, отодвинул шторку. Видит, стоит у хаты вчерашняя девица в белом. И лицо её бледное, неживое. А глаза закрыты. И жалобно так просит: «Выйди ко мне, Илюша. Плохо мне без тебя».

Ужас сковал грудь и сдавил горло казака. И не вспомнил он про наказ деда Митяя не разговаривать с ведьмой. Поцеловал казак крестик нательный, собрал всю свою волю и смог вымолвить:

– Оставь меня, ведьма! Не твой я суженый!

– Как не суженый? – Девица глаз не открывает. – Ты колечко моё надел. Значит, теперь мой ты навеки! Выйди ко мне.

А казак говорит:

– Я завтра в церковь пойду, покаюсь батюшке. Отмолю грех свой и скину это бесовское кольцо.

Не успел казак глазом моргнуть, по хате будто ветер ледяной прошёл, загасив все свечи и лампадку, а лицо белое – уже вот оно, рядом, только тонкое стекло отделяет казака от ведьмы. И глаза её страшно открыты, а в них вместо зрачков – кровь чёрно-красная.

– Не пойдёшь в церковь! – Не вспомнил казак про наказ деда Митяя не разговаривать с ведьмой, шипит лицо, а синюшные губы даже не шевелятся. – Не покажешь кольца! Не то плохо тебе будет. Очень плохо! Дверь открой!

Чуть не задохнулся со страху казак, отшатнулся от окна, упал на спину, креститься стал неистово.

– Господи, спаси! Изыди, ведьма! Оставь меня! Не пущу тебя в хату!

Слышит казак, будто кошка тихо скребётся в дверь. И тихий просящий женский голос: «Открой дверь, Илюша! Пусти меня в хату. Плохо мне одной. Холодно очень».

Подполз Илья к иконе Божьей Матери и, крестясь, стал просить:

– Защити, заступница, от нечистой силы! Спаси душу мою грешную!

Слышит, за окном гром гремит. А возле двери хаты завыл протяжно волк, и вдруг всё разом стихло.

Поднялся Илья с колен, подошёл к окну и осторожно отодвинул занавеску. Видит, белёсый туман возле хаты стелется. Перекрестился казак и вздохнул с облегчением:

– Неужто пронесло? Благодарю тебя, Божья Матерь – заступница!

Посмотрел казак в другое окно, что выходит на хуторскую улицу, а там тумана никакого нет. Снова посмотрел в окно, что глядит во двор, видит: облако белого тумана через огороды тянется в сторону погоста.

– Речка там. Сырость. Вот и висит туман, – попытался успокоить себя казак и стал зажигать погасшие свечи. А руки предательски дрожат.

До первых петухов не сомкнул глаз Илья. А потом хлебнул самогонки и завалился спать. Но шашку под голову положил.

И снится Илье сон. Будто в церкви он на венчании. Стоит женихом перед алтарём. А рядом невеста вся в белом. Фата скрывает лицо девицы. И народу в церкви ни души. И тихо очень. Только священник своё поёт: «Венчается раб божий Илья рабе божьей…»

А невеста-то кто?

Илья поднимает фату с лица невесты, а там… лицо мёртвой ведьмы.

Илья в ужасе кричит: «Боже милостивый!»…

…И вскакивает с кровати в холодном поту. Смотрит, за окном уже утро, но хмарь висит над хутором, и сочится мелкий дождь.

Встал Илья. Привёл себя в порядок. Умылся, побрился, надел всё чистое, оседлал верного Бандита и направился в станицу, чтобы исповедоваться в храме.

Подал нищим, пожертвовал церкви, отстоял службу. После подождал батюшку у выхода из храма и рассказал ему без утайки про кольцо всё как было.

Отец Михаил слушал, не перебивал. Потом посмотрел сурово и позвал казака обратно в храм. Там он сотворил молитву во спасение души раба божьего Ильи. После велел казаку опустить палец с кольцом в чашу со святой водой.

Сунул Илья палец и… зашипело кольцо. Как раскалённое, обожгло руку. Выдернул Илья палец из чаши, а кольцо осталось на дне лежать.

– Возьми его, – сказал отец Михаил, – пока солнце не ушло на закат, отнеси на то место, где повстречал нечистую силу, закопай и прочти молитву три раза. Придёшь домой – окропи хату святой водой. И тоже прочти три раза молитву. Если ведьма придёт, брызни на неё этой водой и молитву читай. Попостись сегодня. Завтра снова в церковь приходи.

С опаской достал из чаши кольцо казак. Но руку оно больше не жгло. Глядит, а кольцо-то совсем не золотое, выковано из какого-то чёрного металла и очень старое, будто в земле долго пролежало. Удивился Илья, завязал его в тряпочку, поблагодарил отца Михаила, взял святой воды в стеклянной бутылке и отправился к старому мосту.

Дождь моросить перестал. Над запрудой и мостом покачивались под порывами ветра раскидистые вербы. День стоял пасмурный, но тёплый. Вид погоста с могилами заставил казака поёжиться, словно от холода. Спешился Илья, привязал коня к перилам моста, нащупал в кармане тряпицу с кольцом, из сумы взял бутылку со святой водой и пошёл место искать. Приметил, где встретился ночью с ведьмой, посмотрел по сторонам – не видит никто, – опустился на колени у края дороги, выкопал ямку, развернул тряпицу и кинул в ямку кольцо. А тряпицу отшвырнул в лебеду, что густо росла за обочиной. Засыпал кольцо землёй, притопнул сапогом, откупорил бутылку со святой водой и стал молитву читать.

На первых словах молитвы откуда ни возьмись поднялся сильный ветер. Сорвал фуражку с головы казака. Кинулся Илья фуражку догонять и аж у самой ограды погоста настиг. Зацепилась его фуражка за куст сухой, колючий на еле заметном могильном холмике. Зацепилась и висит. А на холмике том ни креста, ни обозначения с именем усопшего. И ветер стих.

«Могила? Старая. Кто ж тут лежит?» – подумал казак и вспомнил, что за кладбищенской оградой хоронят самоубийц да ведьм. Может быть, именно про эту могилу рассказывала ему в детстве бабка Агафья? А говорила она про то, как у ограды хуторского кладбища схоронил её старший брат Илья красавицу Марью, что слыла ведьмой.

Вспомнил Илья сказку бабки Агафьи, кинул взгляд на заросший могильный холмик, и так его затрясло со страху, что вмиг верхом на Бандите оказался. А уже в хате понял, что не исполнил он наказ отца Михаила – не прочёл три раза молитву над кольцом. И фуражку свою оставил. Но идти обратно к кладбищу у казака ни желания, ни сил не было.

«Я вернул кольцо! Чего ей от меня ещё надо?!» – пытался успокоить себя Илья. Но вспомнил, что на дороге у кладбища оставил он и бутылку со святой водой, что дал ему для дела отец Михаил.

Понимал Илья, что теперь придёт к нему ночью Марья, с кольцом или без кольца. А воды святой нет. Посмотрел казак в окно, а улицу уже тронули сумерки. В церковь до станицы ехать поздно. Да и стыдно будет повиниться казаку перед отцом Михаилом в трусости.

И решил тогда Илья схитрить. Вышел он за околицу и зазвал к себе в хату таких же, как и сам, казачков – молодых да лихих своих товарищей.

Илья на стол поставил все свои запасы – ничего не пожалел. Пьёт и товарищей угощает, песни горланит вместе со всеми, а сам одним глазом на часы на стене поглядывает.

Молодые казаки пьют, гуляют, веселятся. Тут один из товарищей предлагает:

– Наливайте, братцы! Ведь ноне та самая ночь, в которую ведьма Марья забирает своего суженого… За то, чтобы нас минула чаша сия! За нас, удалых да удачливых!

Казаки за столом перестали смеяться.

– Брось упоминать нечистую силу! – говорят одни.

– Брехня всё это! Сказки! – говорят другие.

Но потом все поддерживают тост:

– Настоящий казак не боится всякой нечисти! Пусть она нас боится! Пусть только явится!

Выпили. А Илья и говорит:

– Деды сказывают, что эта Марья очень красивая была! И пострадала за любовь.

А казаки отвечают:

– Все бабы – ведьмы с их любовью! Им только волю дай – они нашего брата казака в могилу сведут! В узде их надо держать! Чтоб послушными были!

А один из казаков смеётся:

– Послухайте, братцы, про нечистую силу дюже смешную байку. В позапрошлом месяце это было… Один станичный казак, вы о нём слыхали – Силантий Михеев. Так вот… решил он, значит, подшутить над тёщей… Дюже вредной была. А он хохмач известный. Воспользовавшись тем, что дорогая мамаша ушла в церковь, зятёк выпилил дырку в обеденном столе, залез под него, просунул голову в отверстие и замер в таком положении. Скатерть свисала до полу, и тела шутника не было видно. Ещё он предварительно обильно полил помидорным соком вокруг своей дурьей башки. Сидит, значит, Силантий у себя в хате, замаскированный под труп, вернее, под башку от трупа, тёщу любимую поджидает. Но первой из церкви в хату возвернулась жена. И что увидела баба? На скатерти кровь, а в центре стола возлежит отрезанная мужнина башка с закрытыми глазами и высунутым языком. Баба завизжала с такой силой, что перепугала самого хохмача. Тот глаза выпучил, сперва оробел, узрев жену, а потом стал матюгаться, гоня её из хаты, и объяснять, что это, мол, всё тёще. Баба, услыхав, как отрубленная голова разговаривает и матерится, окончательно потеряла рассудок и метнула в мужа только что купленный в лавке штоф с красным вином. Естественно, склянка попала шутнику прямо в лоб. Кость у казака выдюжила, а стекло разбилось, добавив в пейзаж нужной окраски. Бедный муж потерял сознание, да так и остался сидеть под столом, уже точно похожий на труп.

Баба, воя, словно взбесившаяся корова, опрометью из хаты. А там по улице ейная мамаша с бабами, да ещё атаман станичный с гостями из церкви шли. Все ринулись в хату. Атаман с шашкой первым в двери протолкался. В хате вошедшим при виде апокалиптического зрелища стало дурно, и они, потеряв самообладание, попятились обратно на улицу. Атаман остался стоять с шашкой наголо. А тёща за ним пряталась.

И тут голова казака, страшная, вся в красном, подняла веки, разинула рот и выдала тираду:

– «Мама! Больно, вашу мать! Подь сюды!»

Тёща, заслышав, как её кличет мёртвая голова зятя, так и свалилась в обморок. Атаман чуть не рухнул рядом с ней, но покрепче оказался, правда, штаны намочил.

– Ты того… этого… – забубнил он – документ покажь!

– Щас, только вылезу, – просипела башка, – погодь, атаман, маненько.

Очевидно, такая перспектива не впечатлила служивого, что он с воплем: «Ратуйте! Нечистая!» – ринулся за подмогой. Когда станичные казаки с оружием на изготовку во главе с батюшкой и ведром святой воды вломились в хату, зять уже отливал тёщу колодезной водой.

Итог этой шутки: тёщу вскоре схоронили. Она так и не пришла в сознание. Жена от Силантия ушла. Атаман стал заикаться и совсем бросил пить.

А шутник получил два года каторжных работ за моральное удовлетворение.

Вот она какая – нечистая сила бывает!

Смеются казаки:

– А вот, братцы, байка про церковного батюшку. Приходит в церковь молодая вдовушка и просит: «Батюшка, отпусти мне грехи». А тот ей: «А стоит ли, дочь моя? Грехи – как цены, их только отпусти…»

Не смешно только Илье. Он смотрит на часы и говорит:

– Не нужно, братки, богохульствовать в такой час!

Но его не слышат пьяные товарищи.

И тут часы на стене начинают бить время. Казаки гуляют, смеются.

Посмотрел Илья на стрелки часов, что сошлись на двенадцати, поднялся из-за стола, с тяжёлым сердцем подошёл к одному окну, потом к другому – никого на улице не видно. Сел Илья за стол и только перевёл дух, видит… открывается дверь, а на пороге стоит Марья в цветастом платье, в руках у неё фуражка, им забытая. И лицо у неё вроде как живое, и глаза не отсвечивают красным огнём. Смотрит Илья и слова не может вымолвить. И товарищи его вмиг смолкли, глядят на красу неземную.

– Ты фуражку забыл, Илюша, – произносит Марья красивым голосом, проходит в хату и садится на лавку прямо возле Ильи. Пристально так глядит в глаза казака. Потом обращается к его товарищам: – Что ж вы тут одни гуляете? – с лукавой улыбкой говорит Марья, оглядывая притихших казаков. – Девчата там за хутором на берегу песни поют, вас поджидают. Шли бы уже.

– Пойдём мы, – неуверенно бормочут товарищи, поднимаясь, словно по команде. – Засиделись мы что-то.

И начинают выходить из хаты, но по пути до дверей, как один, выворачивают головы в сторону гостьи.

Илья хочет остановить их, но даже пальцем пошевелить не может под пристальным взглядом Марьи.

Как только остались они с ведьмой в хате одни, речь возвращается к казаку.

– Я же вернул тебе кольцо! – говорит Илья, понимая, что он теперь во власти ведьмы.

– Не вернул, – грустно улыбается Марья. – Оно всё ещё у тебя.

– Нет у меня кольца! – уверенно говорит Илья.

– Посмотри там – у иконы возле лампадки, – показывает взглядом Марья.

Илья поднимается и с ужасом обнаруживает возле самой иконы прямо у лампадки кольцо. И тряпица рядом лежит.

– Как это возможно? – бормочет казак, озираясь на ведьму. – Дед Митяй сказывал, что ты не войдёшь в освящённую хату без спросу.

А ведьма усмехается:

– Дед Митяй не знал о кольце. Ты ж ему не сказал. Оно моё, Илюша. А где моё, туда я войти могу, пока полнолуние. И если бы ты хотел уберечься от меня, надо было делать так, как велел тебе поп Михаил! Кольцо надо было на моей могиле закопать и водой святой полить. Ты так не сделал. А теперь ты мой, Илюша. Мой навеки!

Илья голову опустил и спрашивает:

– Ты меня убьёшь? И душу заберёшь?

А ведьма снова усмехается:

– Можно и так. Но можно заключить договор. Будешь жить.

– Какой такой договор? – интересуется Илья с опаской.

– Который ты подпишешь кровью! – говорит серьёзно ведьма. – В нём ты обязуешься взять меня в жёны. Готов?

Илья наливает себе самогона в стакан. Потом смотрит на ведьму.

– Будешь?

– А наливай! – усмехается та.

Илья налил стакан себе и ведьме. Взял стакан и протянул к стакану ведьмы, чтобы чокнуться. А Марья подняла свой стакан и говорит:

– С ведьмой надо пить не чокаясь. Иначе она заберёт твою силу.

Илья выпил стакан самогона почти залпом. Потом осмелел и спрашивает:

– Скажи, Марья, если ты та самая, что встретилась мне ночью у погоста, а после тут… у окна… ты же мёртвая была… А сейчас вроде как живая?

А ведьма ставит пустой стакан на стол и говорит:

– Я не совсем мёртвая. И не совсем живая. Хоть ты и снял кольцо, Илюша, обряда христианского не исполнил. Теперь твоя жизнь принадлежит мне. А через тебя я в мире людей смогу появляться. Только и моя жизнь в этом мире будет зависеть от тебя. Связаны мы с тобой этим кольцом, понимаешь?

Илья мотает головой.

– Не понимаю! Объясни.

И наливает себе из бутылки для смелости.

А ведьма так участливо говорит:

– Ты так похож на своего двоюродного деда Илью! Не пей больше. Не нужно.

И гладит казака ладонью по щеке. А рука её совсем не холодная.

– У тебя пальцы тёплые… – удивляется казак. – Значит, ты действительно не мёртвая…

– Нет, – говорит ведьма, – не мёртвая. Предписано мне было, что если встречу живого парня и смогу его полюбить, то простится мне мой грех. А если ты возьмёшь меня в жёны, я проживу на этом свете всю мою непрожитую жизнь. Скажи, я нравлюсь тебе, Илюша?

Жутко было Илье, но он гнал от себя страх, памятуя, что казак он по крови и что отец его был казаком, и дед, и прадед. А казаку не пристало бояться нечистой силы. И красивой была эта ведьма!

– Нравишься! – смело выпалил казак. – Но зачем тебе возвращаться в этот мир, Марья? Не возьму в толк. На том свете разве плохо?

– Хочу отмолить свою душу у Бога, чтобы не скитаться между этим миром и тем. Ты даже не представляешь, какое это страшное наказание – не иметь покоя. А ещё любви твоей хочу. Настоящей! Люб ты мне, Илюша! Спаси меня! Стань мне законным мужем! Такой вот договор мы с тобой заключим.

– И ты станешь мне настоящей женой? – не мог поверить казак.

– Лучшей жены у тебя не будет, Илюша. Я всё умею. Кохать тебя буду. А ты спасёшь заблудшую душу. Доброе дело тебе зачтётся на том и этом свете!

– А если я не подпишу договор? – на всякий случай поинтересовался казак. – Что тогда будет?

– Всё равно ты будешь мой. Если не подпишешь, будем вместе лежать в могиле. Выбирай.

– А как же твой бывший хозяин?.. – Илья побоялся произнести вслух имя Сатаны, лишь показал пальцем в землю и перекрестился.

– Я дала обет пятьдесят лет отслужить ему. Этой ночью срок истёк. Теперь я хочу отмолить свою душу. Помоги мне, Илья!

Призадумался казак. Страх ушёл. Что и говорить, Марья – краса всем на зависть. Да и жениться срок уж подошёл. С другой стороны, доброе дело он совершит этим поступком – поможет покаянию грешницы. Да и в своих глазах выше станет, ведь жениться на ведьме может только самый лихой казак!

– Согласен, Марья! Вот моя рука! – Протянул руку Илья, а Марья надела ему на палец кольцо, которое снова засияло золотом.

– Только обвенчаться в церкви нам нужно этой ночью, – говорит Марья.

– К чему такая спешка? – удивляется Илья, разглядывая золотое кольцо на пальце.

– Только одна ночь дана мне для земной жизни после пятидесяти долгих лет скитаний. И если не полюбишь ты меня этой ночью как супругу верную, Илюша, ждёт меня и тебя могила сырая навечно.

– Не бывать такому! – воскликнул Илья. – Чтобы такую красоту – и в могилу! Отдам отцу Михаилу всё, все свои деньги и хату в придачу – он нас обвенчает! Поехали! Но, чур, условимся: ты не будешь меня по ночам пугать.

– А ты меня ласково по имени назови, я и не буду, Илюша. Нам ведь с тобой придётся друг друга беречь. Потому что, когда уйдёт из жизни один, уйдёт и другой. Мы с тобой кольцом повязаны. И пообещай, что никогда не попрекнёшь меня тем, что я старше тебя на пятьдесят лет.

– Как же я тебя попрекну? Ты молода, красива. А сколько тебе было тогда?..

– Девятнадцать. Как и сейчас… А ты, главное, ничего не бойся, Илюша. Лишь верь мне…

– На ведьме женюсь, чего уж теперь бояться? Ещё один вопрос: а бывают бывшие ведьмы?

– А это, Илюша, от мужчин зависит. Они могут делать женщин ведьмами, а могут и прекрасными жёнами.

– И то ладно. Едем в храм!

Наутро товарищи пришли к Илье, чтобы похмелиться. Хата была открыта. Хозяина и его гостьи нигде не было. И конюшня Бандита пустовала.

А по хуторам прошёл слух, будто в ночь исчезновения казака Ильи в станичном храме до самого утра горели свечи. Но отец Михаил на все расспросы только отмалчивался.

С тех пор прошло много лет. Илья так и не объявился в родном хуторе. Говорили разное: что убила его ведьма Марья; что уехал Илья в дальние края и увёз Марью с собой; что погиб Илья на Германской войне, потом – на Гражданской; после говорили, что видели Илью с красавицей женой аж в самой столице.

Но совершенно точно известно одно: молодые казаки в окрестных хуторах умирать перестали.

Юлия Беанна
Москва
Осколки (2)

Слышат ли нас те, кто ушёл? Я размышляю об этом каждый раз, когда вспоминаю о Майке. И очень хочу верить, что да.

Сегодня я ездила в церковь. В последние несколько лет я посещаю её каждое воскресенье. По дороге домой я, как обычно, видела реку. Ту самую реку. Мы с младшим братом часто проводили летние часы на её высоком берегу. Он обожал наблюдать за утками и кормить их крошками хлеба. Утром мы покупали свежую булку, а затем отправлялись к птицам с угощением. Они быстро привыкли к нам и стали воспринимать словно родных, дружно подплывая к берегу, лишь только мы приближались. Мы тоже относились к ним как к старым друзьям и даже стали отличать их друг от друга по мордочкам. Майк заливисто смеялся, когда крошил булку, и любил подражать кряканью, воображая, что изучил утиный язык и может запросто общаться с ними. Это были незабываемые дни, полные беззаботности. Сейчас я понимаю, что не стоило радоваться этому времяпровождению, ведь оно послужило началом тому, что в конце концов погубило моего братика. В этой жизни никогда не знаешь, чему надо радоваться, а чему печалиться, поскольку самое хорошее может внезапно обернуться горем, равно как и наоборот.

Однажды Майк кормил уток и подошёл совсем близко к краю реки. Я сказала ему, чтобы он вёл себя поосторожнее, так как почва у берега бывает вязкой и можно легко поскользнуться. Однако брат был настолько увлечён кормлением, что не обратил внимания на мои слова. Внезапно он пошатнулся, и мне показалось, что он оступился и сейчас свалится вниз. Я стремглав подскочила к нему и схватила за плечи, но Майк улыбнулся мне. Я испуганно спросила, не споткнулся ли он, на что Майк, не переставая улыбаться, ответил, что с ним всё в порядке, он просто засмотрелся на отражение. Я взглянула вниз – водная гладь колыхалась, будто бы река недовольно морщила свой лоб. Тут я заметила, что брат сжимает в руке нераскрошенный кусок булки, не думая скармливать его птицам, которые выжидающе смотрели и тянули шейки вверх. Мальчик словно прочёл мои мысли и добавил, что утки уже наелись, и лучше он покормит своё отражение. Я засмеялась и сказала, что отражению не нужна еда, так как оно ненастоящее. Но Майк не дал мне договорить, а довольно резко оборвал, серьёзно заявив, что мальчик в речке выглядит голодным и просит есть. Я посмотрела на отражение Майка и быстро отвела взгляд. Мне почудилось, что мальчик в воде – не мой брат, а другой ребёнок, живущий собственной жизнью. Я взяла Майка за руку и увела подальше от берега. Он попытался сопротивляться, но я твёрдо сказала ему, что не надо смотреть на отражение, а лучше наблюдать за утками и изучать цветы, растущие в парке. Майк нехотя кивнул, хотя в его глазах я прочла отчуждение и нежелание прислушиваться к моим словам. Я положила руки ему на плечи и легонько встряхнула его, но отсутствующее выражение лица мальчика не изменилось – казалось, что он спит и не может проснуться.

В тот же вечер я, как обычно, собиралась купать Майка. Наши родители работали в другом городе, поэтому воспитание и уход за братом лежали на моих плечах. Я включила душ и позвала его мыться, но вдруг он заявил, чтобы я набрала полную ванну. Я искренне удивилась, так как до этого дня Майк не проявлял особой любви к водным процедурам и предпочитал, чтобы я быстренько вымыла его, поставив в душ. Я послушно наполнила ванну водой и налила в неё ароматной пены. Майк с явным удовольствием прыгнул в воду, но первым делом принялся разгребать пену и смотреть вниз. Я спросила, что он ищет в воде, и брат ответил, что пытается найти мальчика из речки. Я попыталась перевести разговор на другую тему, но Майк никак не мог забыть об отражении. Я поинтересовалась, неужели он ни разу не видел этого мальчика раньше, на что он сказал, что видел, но обратил на него внимание только сегодня утром. Опять же я не придала этому особого значения, так как дети часто проникаются к чему-то интересом внезапно: то же самое было с игрушечными пластмассовыми динозаврами. До пяти лет Майк равнодушно проходил мимо витрины с ними, зато в один прекрасный день вдруг застыл возле неё как вкопанный, после чего стал рисовать огромных ящеров в альбоме и настойчиво просить меня купить книгу о них. Тем не менее я поспешила домыть его и вытащить из ванны. Когда я обтирала Майка полотенцем, он замахал руками и заплакал, повторяя, что не нашёл в ванне своего друга, и, наверное, тот ждёт его в речке. Я успокоила братика, сказав ему, что завтра мы снова пойдём на берег и вместе поищем мальчика. Майк продолжал плакать и говорить, что друг соскучился по нему и сейчас в одиночестве стоит посреди реки. С этими словами он вырвался у меня из рук и убежал в детскую. Я подошла к двери его комнаты и прислушалась: поначалу я разобрала всхлипывания Майка, но вскоре они прекратились и наступила тишина.

Я подумала, что он заснул, и приоткрыла дверь. Брат не спал, а стоял перед зеркалом и смеялся. Услышав мои шаги, он обернулся и радостно сообщил, что мальчик из реки перебрался в зеркало, и теперь они смогут быть вместе столько времени, сколько захотят. Я ответила, что мальчик в зеркале был в нём и вчера, и позавчера, просто Майк не воображал, будто он его друг. Майк же снова заявил, что если его друг и был тут раньше, то он просто не обращал на него внимания, и удивился, как это он мог его не замечать. Я шутливо заметила, что пора прекращать фантазировать, а лучше пойти пить чай с яблочным пирогом. Майк нахмурился, но не осмелился спорить и поплёлся на кухню. Когда мы выходили из комнаты, я бросила на зеркало мимолётный взгляд и заметила, что мальчик из отражения остался в нём, несмотря на то что Майк уже вышел. Впрочем, на тот момент я приписала это видение своей не в меру бурной фантазии.

С того дня Майк почти всё свободное время стал проводить у зеркала. Я думала, что его увлечение отражением быстро пройдёт и он переключится на что-то другое. Но время шло, а Майк, наоборот, всё больше и больше тянулся к нему и даже напрочь забыл об утках, живших в реке. А когда я вытаскивала его гулять, он не говорил о том, что надо купить свежую булку, а только сидел на берегу реки и разглядывал своё отражение, не обращая внимания на подплывающих птиц. Когда я начинала кормить их хлебом, Майк недовольно говорил, будто бы крошки, падающие в воду, разрушают очертания отражения. Я вспомнила, как он говорил, якобы двойник в воде выглядит голодным, и пошутила, что кормлю не только уток, но и его. Майк махнул рукой и довольным тоном сказал, что зеркальный мальчик объяснил, что нет нужды кормить его, так как ему очень удобно питаться через зеркало. Мне стало страшно, хотя я не сразу поняла, что значат эти слова. Я ударила ладонью по водной глади, вызвав на её поверхности фонтан холодных брызг. Они вспыхнули в душном воздухе, как пламя, и вонзились в мою руку сотней ледяных иголок. Я выдернула руку из воды и обтёрла её о траву. У меня возникло ощущение, будто мальчик из отражения впился в неё мелкими острыми клыками, наказав таким образом за то, что я прогнала его прочь. Майк захныкал и толкнул меня в бок, беспрестанно повторяя, что я причинила боль его другу. Я всячески пыталась успокоить брата, но мальчик забился в истерике. По приходе домой я позвонила знакомому родителей, который работал психиатром, и рассказала ему о том, что брат возомнил, будто в отражении живёт его друг, с которым он общается. Психиатр объяснил мне, что так часто ведут себя дети, которые ещё не пошли в школу и не проводят достаточное количество времени, общаясь со сверстниками. Я облегчённо вздохнула, подумав о том, что брат начнёт посещать школу уже через год и забудет о своём двойнике.

Положив трубку, я пошла к Майку, желая предложить ему съездить в город и пойти, к примеру, в цирк. Он категорически отказался, сказав, что ему куда интереснее общаться с другом в отражении, нежели смотреть какие-то там представления. Несмотря на увещевания психиатра, моё ненадолго задремавшее чувство тревоги ожило с новой силой, ко всему прочему, я заметила, что брат выглядит бледным, даже больным. Я спросила, хорошо ли он себя чувствует, на что Майк ответил утвердительно. Решив, что мальчик побледнел из-за того, что в последнее время реже выходил на улицу, и опять посчитав себя не в меру впечатлительной, я оставила его в комнате одного. Через какое-то время я услышала раздавшийся оттуда грохот и, вбежав в детскую, увидела брата лежащим на полу без сознания. Ребёнок тяжело дышал и был бледен, словно мертвец. Я помчалась в ванную, набрала холодной воды в стакан и стала брызгать на его лицо. Майк приоткрыл глаза, начал стонать и размахивать руками, будто бы пытался отогнать от себя пригрезившееся чудовище. Я в панике схватила брата на руки и положила на кровать. Посмотрев перед собой, в отражении полированной дверцы шкафа я совершенно ясно увидела силуэт маленького мальчика из зеркала. Обернувшись к зеркалу, я чуть не закричала – копия Майка смотрела на меня и ухмылялась. Зазеркальный Майк был румян и полон жизни, как будто напился крови моего брата. Мне вспомнились суеверия, связанные с зеркалами, которые я слышала ещё давным-давно в детстве, – о том, что нельзя подолгу смотреть в них, иначе ты быстро постареешь. О том, что в отражении можно увидеть злобных сущностей из потустороннего мира. О том, что если кто-то в доме умер, нужно незамедлительно завесить тканью все зеркала в доме, не то душа умершего попадёт в зазеркалье и вовек оттуда не выберется. К тому же в моей памяти всплыл миф о Нарциссе, которого вид собственного отражения одурманил настолько, что он перестал есть и умер от голода. Мысли вихрем проносились в моей голове, и отвлёк меня крик брата. Он осматривался по сторонам испуганными глазами. Впервые за последние дни я увидела в них жизнь, а не холодную отчуждённость. Я взглянула в зеркало – в отражении никого не было, словно румяный и кровожадно улыбающийся мальчик мне просто почудился. Я изо всех сил обняла братика и принялась заклинать его больше не подходить к зеркалу. Но как только я произнесла слово «зеркало», Майк вскочил с кровати и подбежал к нему. Я снова спросила Майка, как он себя чувствует. Мальчик на секунду задумался, после чего сказал, что всё нормально, просто у него резко закружилась голова. Я строго заметила, что это произошло из-за нехватки воздуха, и повела Майка гулять, не обращая внимания на его протесты. Мы неспешно шли по городской аллее, не приближаясь к берегу реки. Странно говорить, но мне и самой стало казаться, будто в речке живёт его друг. Но только это не друг, а враг или даже… убийца. Я крепко держала брата за руку, периодами стискивая её, потому что он порывался убежать к воде и удостовериться, что с его другом всё в порядке. В конце концов он начал рыдать на всю улицу, да так громко, что прохожие оборачивались в нашу сторону.

По приходе домой я пригрозила Майку, что если он будет продолжать вести себя так и дальше, то я сообщу обо всём родителям, и мы положим его в больницу. Он запротестовал с новой силой. Вдруг мне стало жаль его: несмотря на капризное и нахальное выражение лица, он выглядел несчастным. Словно что-то тянуло его к отражению помимо воли, а он был не в состоянии противиться этой неведомой силе. Отчуждённый взор брата беспомощно метался по сторонам в поисках друга-двойника. Я проскочила в детскую, сняла со стены зеркало и положила его на тумбу в углу комнаты. После чего заварила Майку валерьянки, напоила ею и уложила спать в надежде, что он успокоится. Брат быстро заснул и расслабленно развалился на кровати. Я прилегла рядом, не решаясь оставить его одного. Мне было страшно закрыть глаза, и мой взгляд, помимо воли, устремлялся в сторону тумбы, на которой лежало зеркало. И я решила, что лучше убрать его в другую комнату, как можно дальше. Я тихонько сняла зеркало с тумбы и вынесла из детской. Держа его в руках, я побрела в гостиную, где водрузила зеркало на одну из верхних полок шкафа. Я вернулась в комнату, но обнаружила, что Майка нет в кровати. Я помчалась на кухню, но не нашла его и там. Затем я увидела, что свет горит в столовой. Мне вспомнилось, что там висит внушительных размеров зеркало, и в голову начали закрадываться самые мрачные опасения. Открыв дверь, я заметила брата, который, словно загипнотизированный, смотрел на отражение. Его двойник буквально лопался от жизненных сил и румянца, заливавшего щёки. Он задорно подмигнул мне и помахал рукой, в то время как настоящий Майк стоял, не шелохнувшись. Затем ноги мальчика подкосились, и он рухнул на кафельный пол. Подбежав к Майку и склонившись над ним, я с ужасом заметила, что его лицо было испещрено морщинами, будто он был древним стариком. Я закричала и стала пытаться откачать малыша, но безуспешно. Я вызвала врача, и он бесстрастно констатировал смерть. Майка увезли в морг.

Я ворвалась в гостиную и одним взмахом руки смахнула с полки ненавистное зеркало. Оно грохнулось на пол и разбилось на множество осколков. Звеня и трепыхаясь, они подскочили вверх и вонзились в мою руку. Мне показалось, что невидимая и мрачная сущность впивается в кожу бесчисленным количеством длинных зубов. Не обращая внимания на боль и льющуюся потоками кровь, я остервенело продолжала крушить зеркальную гладь, желая стереть в стеклянную пыль каждый осколок. Куски стекла резали мои руки, а я лупила и лупила по ним – и в каждом осколке мне виделась издевательская ухмылка зазеркального демона. От звона бьющегося стекла у меня заложило уши. Тут я увидела, что моя кровь впитывается в осколки, будто они всасывают её в себя до последней капли. Я завопила и потеряла сознание, а последнее, что запомнила, – это груда стеклянной крошки на полу и оглушительный звон, заполнивший комнату.

Я провела в больнице две недели. Доктора зашили порезы и вернули меня к жизни. Мы с вернувшимися родителями переехали в другой дом, и я уговорила их выкинуть все зеркала. Они покорно выполнили мою просьбу. С тех пор я почувствовала себя спокойней, однако и по сей день не могу заставить себя подойти к берегу реки или взглянуть на зеркальную витрину магазина. Портрет погибшего братика стоит у меня на прикроватной тумбочке. Каждое утро и вечер я молюсь за него. Родители безуспешно гадают, что же произошло. А я знаю это наверняка, но молчу и буду продолжать молчать, потому что не хочу вновь быть отправленной в психиатрическую клинику. Когда я закрываю глаза, то передо мной встаёт образ мёртвого Майка. И думаю, что никакой отрезок времени не способен будет изгладить это зрелище из памяти. Я стараюсь не оставаться в одиночестве и всегда включаю себе телевизор или радио. И не потому, что боюсь увидеть призрак Майка: наоборот, я была бы рада лицезреть его, пусть даже в образе туманного силуэта. Возможно, он рассказал бы мне о том, как живёт теперь, и порадовал тем, что по-прежнему помнит меня и не считает виноватой в том, что вовремя не оградила его от стеклянных монстров. Вовсе нет, я боюсь одиночества по иной причине: когда я остаюсь в кромешной тишине, меня начинает преследовать звук, заставляющий до боли дрожать барабанные перепонки. А именно, грохот бесчисленных зеркальных осколков, разбивающихся о пол со звоном, напоминающим дьявольский хохот.

Павел Беляев
Томск
Отец

Дорога через лес была из рук вон плоха. Карету сильно шатало и подбрасывало на ухабах. У Мэри начиналась морская болезнь, девушка старалась глубже дышать, чтобы не укачало ещё сильнее, и обмахивалась веером.

Маменьке и папеньке всё было нипочём. Они крепко спали, привалившись друг к другу, напротив Мэри. Вадим Никифорович слегка похрапывал, Вера Аникеевна сидела тихо, как мышка.

От дробного стука копыт и непрерывной качки разыгралась мигрень. Мэри сложила веер и кончиком отодвинула занавеску. Снаружи царила кромешная тьма, кое-как освещаемая одним из двух керосиновых фонарей, что болтались у козел. Временами тусклый свет выхватывал из этой тьмы голые уродливые ветви мёртвых деревьев.

Мэри вернула занавеску назад и вздохнула.

Дорога круто забирала вправо, поэтому девушка сильно наклонилась в противоположную сторону и едва не упала. Как там родители, Мэри не видела.

Внезапно что-то хрустнуло, карета замедлилась и постепенно остановилась. Мэри услышала, как снаружи матерится извозчик. Карета качнулась, раздались шаги. Вдруг стало не по себе. Остаться в лесу одним, среди ночи – словно очутиться в одной из страшных историй, что кузины так любили рассказывать друг другу перед сном.

Папенька перестал храпеть, завозилась мама.

– Мы уже приехали? – спросила Вера.

– Хм, – задумался Вадим. – Проверим. Будьте покойны, я тотчас.

С этими словами он открыл дверцу и до половины свесился из кареты. Огляделся.

– Остап! Почто встали?

Шаги.

– Дык, вашблаародие, ось треснула! Мать её в душу. Как бы не развалилась по дороге, собака.

– И как быть?

– Дык, вашблаародие, оно б заменить не худо. Да куда там? Во-на, лес кругом.

Вдалеке протяжно завыл волк.

– Свят, свят, свят, – сказал извозчик.

– Ты бросай мне божиться и думай, как до места дотянуть. Да пошибче, не то враз кнутом вдоль хребта протяну!

– Да, вашблаародие, эт вы завсегда горазды.

– Чего?

– Тише ехать надо, грю. Авось какой постоялый двор по дороге сыщется, там, глядишь…

– Нет тут никаких постоялых дворов. Вези так, чтобы до Покровска в аккурат хватило.

Мэри нашарила в темноте руки матери, а после и вовсе пересела к ней, прижавшись плечом. Маменька погладила по голове, и стало легче.

– Дык я ж не господь бох, вашблаародие, из ни черта новую ось сладить!

– И лукавого не поминай. Не место здесь.

Где-то завыли ещё волки. Над каретой пролетело что-то большое, громко ухукнуло и скрылось.

Вадим Никифорович пригрозил извозчику кулаком и захлопнул дверь. Снова воцарилась темень. Карета покачнулась – это Остап взобрался на козлы. После недолгой паузы щёлкнули вожжи, колёса загрохотали по каменистому грунту. На сей раз ямщик правил очень медленно, чтобы, насколько возможно, уменьшить нагрузку на заднюю ось кареты.

Монотонный скрип колёс действовал на нервы.

Мэри сидела между папенькой и маменькой, положив голову отцу на плечо. При этом девушка не выпускала из рук ладонь матери. Тонкие, затянутые в белые накрахмаленные перчатки руки оставались холодными.

Лес полнился воем. Волки будто бы шли по пятам, не отставая от кареты. Лошади тревожно ржали и всё норовили пуститься галопом. Остап то и дело их осаживал, отчего карета дёргалась сильнее прежнего.

Постепенно Мэри забылась тревожным сном, а проснулась спустя некоторое время от того, что экипаж снова остановился.

Мать постучала Вадима Никифоровича по руке. Тот перестал храпеть и встрепенулся. Застонав, Вадим выкатился из кареты на ночной холод.

– Ты куда нас завёз?

– Постоялый двор, вашблаародие. А вы давеча говорили, что нет.

– Не было, – удивлённо произнёс Вадим, во все глаза рассматривая добротный двухэтажный сруб с четырёхскатной черепичной крышей.

Несмотря на позднюю ночь, в нескольких окнах ещё горел свет. Две печные трубы по разные стороны крыши изрядно дымили. Около сруба стояла длинная коновязь, а на заднем дворе угадывались конюшни, хлев и ещё какие-то хозяйственные постройки. Постоялый двор был обнесён высоким забором. Над воротами нависла массивная крыша, покрытая затейливой резьбой.

Из кареты выглянула Вера Аникеевна.

– Ну что тут у вас?

– Постоялый двор, – тупо ответил ей Вадим.

Он подал руку жене и помог ей спуститься.

Тем временем открылась дверь сруба, и на крыльце показался полный лысеющий господин. На нём был чистенький передник и нарукавники. Вид незнакомец имел весьма отталкивающий: маленькие глазки, на одном из них бельмо, слащавая улыбка на губах. Он оглядел пришельцев и поспешил к ним.

– Вечер добрый, почтенные гости! Это постоялый двор «У Шпака». Я Шпак. Рад приветствовать! Чем могу служить?

– Доброй ночи! – приветствовал его Вадим. – Нам бы карету поправить.

– Вот как? А что с ней?

– Дык, я же ж и говорю – ось треснула! – пустился в разъяснения Остап. – Того и гляди развалится к хренам.

Шпак с задумчивым видом обошёл экипаж. Потёр подбородок, попинал колесо.

– Которая?

– Задняя.

Шпак обошёл карету с другой стороны. Попинал заднее колесо. Хмыкнул и задумчиво почесал бороду.

– Очень жаль, господа… И дамы. Мои работники намедни упились вдрызг. Друга поминали, сорок дней сегодня. Остались только прислужницы, но от них, как вы понимаете, толку здесь не будет. Оставайтесь до утра, с таким колесом ехать нельзя.

– Никак нельзя! – торопливо закивал извозчик.

– У нас самая лучшая комната как раз свободна сегодня, не иначе вас дожидалась! А наутро работнички проспятся, изладим всё в лучшем виде! Лучше, чем у нас, вам на сто вёрст вокруг никто не сделает.

– Время позднее, – произнёс Вадим. – Но нам нужна горячая ванна и добрый ужин. Это возможно?

– Всенепременно, господин! И ванна, и ужин, и чего только не пожелаете – всё будет. Клянусь вам! Уезжать не захотите.

– Хм, – задумался Вадим Никифорович.

– Слава богу, что мы встретили вас, господин Шпак! – выпалила Мэри, без посторонней помощи выбираясь из кареты.

Сам Шпак почему-то едва заметно поморщился.

От холода руки и плечи мигом покрылись гусиной кожей. Девушка набросила на плечи пелерину и, подобрав юбки, решительно двинула к постоялому двору. Вера Аникеевна бросила на мужа короткий взгляд и поспешила за дочерью.

Кони тревожно ржали, как белены объелись: не иначе всё ещё чуяли волков.

– Хорошо, – кивнул Вадим. – Мы остаёмся. Остап, распрягай лошадей и накорми как следует. Господин Шпак…

– Сей же час всё покажу! У нас корыта полны и просом, и овсом – только выбирай. Водицы тоже вдосталь. Правильно решили остаться, господин…

– Шубин. Вадим Никифорович.

– Исключительно верно, Вадим Никифорович!

Шпак усадил Шубиных за квадратный стол у очага, чтобы промёрзшие гости могли отогреться с дороги. Всего в помещении находилось около двух дюжин столов разного размера. Каждый был накрыт белоснежной скатертью. За двумя столами подальше ужинало несколько постояльцев. Горели свечи.

Пол на постоялом дворе был соломенный, и в нём постоянно кто-то копошился.

– У вас мыши, господин Шпак? – строго спросил Вадим, и Мэри поёжилась.

Дворник уставился на него с видом оскорблённой невинности.

– Простите?

– Я говорю, что у вас в соломе шуршит? Мыши?

Глаза Шпака полезли на лоб, а сам хозяин заведения густо покраснел. Он обернулся к компании за другим столом и громко спросил:

– Господа, не замечали ли вы, чтобы у меня кто-то копошился в соломе?

Ему ответил нестройный гул голосов, дескать, нет, ничего подобного.

– Вы что же, – рассердился Вадим, – за дурака меня держите?

– Вы устали, Вадим Никифорович. С дороги всякое может послышаться.

Шубин закипел ещё сильнее и, если бы не его жена, высказал бы много всего интересного этому заносчивому типу, но Вера Аникеевна ласково накрыла ладонь мужа своей и что-то прошептала ему на ухо.

– Ноги моей больше не будет в этом богом забытом месте, – прохрипел он и отвернулся от хозяина.

Мэри впервые оказалась на постоялом дворе и теперь удивлённо осматривалась. На первый взгляд заведение с непритязательным названием «У Шпака» казалось вполне уютным: тёплое освещение от свечей и очага, улыбчивые служанки в чистых передничках, белоснежные скатерти, тепло… Но чем пристальнее девушка смотрела, тем сильнее тревожилась.

Там, в тёмном углу, из соломы как будто бы торчала кость крупного животного. Но стоило только приглядеться – и она исчезла. На широкой трактирной стойке жирная багровая клякса, больше всего похожая на кровь. Однако Мэри лишь успела её заметить, как Шпак проворно стёр пятно белоснежной тряпкой и ослепительно улыбнулся. На шее одной из служанок Мэри увидела отвратительные язвы, но девка быстренько набросила платок и скрылась в кухне. Несколько раз девушка ловила боковым зрением, как кто-то слоняется туда-сюда в темноте, но, обернувшись, Шубина никого не видела.

– Мэри, душенька, ты ничего не ешь! – заметила маменька.

– Я не голодна, – ответила дочь, и тут же у неё заурчало в животе. Мэри покраснела и выдавила: – Аппетит пропал.

– Что ж, – кивнула мать, – откушай хотя бы киселя. Право слово, он выдался на удивление хорош. Для эдакой глуши.

Мэри кивнула и автоматически отправила в рот несколько ложек белёсой мутной жижи. Со стороны она здорово смахивала на сопли и совершенно не имела вкуса.

– Не угодно ли взглянуть, до чего довёл дитя? – фыркнула мать.

Отец побагровел, но ничего не ответил.

Ужин был испорчен окончательно.

Высокая складная служанка проводила Шубиных в комнату. Прислужница шла, освещая путь единственной свечой, отчего вокруг сгустились плотные тени. Они кружились и переползали с места на место, как живые. Девка провела постояльцев на второй этаж по скрипучим ступенькам, а затем вдоль узкого коридора почти до самого конца. Всю дорогу Мэри казалось, что кто-то пристально смотрит ей вслед. Девушка трижды оглядывалась, но никого не замечала.

Лучшая комната постоялого двора оказалась широким будуаром с кремовыми обоями. Будуар делился на две неравные части плотной шторой. В первой стояла небольшая лежанка в классическом стиле с накрахмаленным постельным бельём, стол с графином и туалетный столик. В большей части находилась широкая двуспальная кровать с балдахином, комод в стиле ампир, а также два мягких кресла и монферрановская кушетка. На стенах висели картины в массивных ореховых рамах.

Служанка засветила четыре свечи в комнате и с поклоном ушла.

Мэри взяла одну из них и приблизилась к картине. С облупленного почерневшего холста на неё уставился отвратительный господин с усами-щёткой, до омерзения похожий на Шпака. Мэри поморщилась и отошла от полотна. У следующего портрета состояние было не лучше: краски выцвели так, что создавалось впечатление, будто здесь изображён некто, совсем не имеющий лица. На третьей была семья из пяти человек. Жена и три дочери мелкопомещичьего вида обступили кругом главу семьи. Отец сидел на деревянном стуле и держал на коленях собственную голову. Голова посмотрела на Мэри.

Девушка вскрикнула и выронила свечу. Капли горячего воска брызнули на испачканный подол дорожного платья. С другой стороны комнаты появились обеспокоенные родители. Папенька бросился подбирать свечку, пока не случилось пожара. Мама схватила Мэри за тонкие запястья и развернула лицом к себе.

– Что случилось, душа моя?

– Там. – Дрожащей рукой Мэри указала на портрет.

Вадим Никифорович пристально посмотрел на него. Отсечённая голова слепо таращилась куда-то вниз.

– Зрелище и впрямь неподобающее для юной леди. Эдак, чего доброго, кошмары замучают. Вот мы её… Подержи.

Вадим сунул свечу жене, а сам схватился за раму и рванул вверх. Картина не поддалась. Тогда Вадим Никифорович дёрнул ещё раз, сильнее, но проклятый портрет оказался прибитым намертво.

– Мы справимся о ванной, – тихо, но уверенно произнесла Вера. – Если готова, то примем её вместе. А ты, батенька, пока разберись с этим.

Отец кивнул.

Вера Аникеевна за руку увела дочь за собой. Выходя из комнаты, Мэри бросила тревожный взгляд на портрет.

Голова торжествующе улыбалась.

Мэри поёжилась и больше не поднимала взгляд, пока мать не привела её в жарко натопленную комнату, где стояли две медные ванны – сидячая и лежачая. По правую руку стоял клозет. Окна прятались за вышитыми занавесками. Девушка с удивлением уставилась на это зрелище и даже на мгновение забыла о странном портрете. В доме Шубиных не было отдельной комнаты для ванн. Ванну приносили в спальню, после чего прислуга вёдрами натаскивала туда воду.

– Это был трудный день, – устало произнесла маменька. – Мы заслужили немного отдыха. Не поможешь?

Вера повернулась к дочери спиной. Мэри принялась распутывать корсет. Глазами девушка стреляла из стороны в сторону. Всё было спокойно, они оставались в ванной вдвоём, но скрипы половиц, как будто кто-то ходит, чьи-то вздохи заставляли беспокойно оглядываться.

Сбросив одежду, Вера Аникеевна забралась в ванну. С блаженным вздохом Шубина опустилась в тёплую воду и на миг зажмурилась от удовольствия.

– Восхитительно, – прошептала она. Потом открыла глаза и потянулась к дочери. – Дорогая, повернись, теперь твоя очередь.

Мэри стояла, не двигаясь, и с ужасом таращилась на мать.

– В чём дело? – спросила Настасья.

Мэри проглотила ком в горле и выдавила:

– Кровь.

Поначалу Вера Аникеевна не поняла и минуту удивлённо смотрела на дочь, пока не сообразила опустить взгляд ниже. И завопила.

Вода превратилась в кровь.

Вера забилась в ванной. Она хваталась скользкими руками за края и тотчас срывалась обратно, разбрызгивая вязкую багровую жижу по комнате. Несколько капель попало на платье Мэри.

Девушка отпрыгнула, будто её окатили кислотой. Пару минут Мэри приходила в себя, потом бросилась к матери и помогла ей выбраться. Уже почти перебравшись через край, Вера Аникеевна снова поскользнулась и, упав, рассадила подбородок. Но, по крайней мере, она оказалась снаружи.

Мать и дочь обнялись и некоторое время глядели в ванну, не в силах поверить собственным глазам. Потом матушка быстро натянула платье и, позабыв о шнуровке на корсете, возмущённо вылетела в коридор. Она всё ещё с ног до головы была покрыта кровью. Платье тоже изрядно выпачкалось. Теперь Вера Аникеевна больше походила на мертвеца, чем на живую женщину.

– Неслыханно! – в сердцах воскликнула она. – Я этого так не оставлю! Где этот прохиндей Шпак?

На крики никто не реагировал. Мать и дочь оставались единственными живыми душами на этаже. Они направлялись быстрым шагом к крутой деревянной лестнице, по которой попали сюда. Вера продолжала от души костерить господина Шпака.

Мэри заметила краем глаза какое-то безотчётное движение. Девушка присмотрелась и долго не могла понять, что же её насторожило. Мэри искала взглядом грызунов в соломенном полу или каких-нибудь насекомых на потолке. Лишь присмотревшись к стенам, она осознала, в чём тут дело.

Зелёные узорчатые обои, которыми были обклеены стены, там и здесь стремительно желтели, а потом истлевали, обращаясь в труху, словно их пожирал невидимый огонь. Под обоями открывались голые стены из гнилого бруса, в которых кишмя кишело насекомыми.

Пол тоже гнил прямо на глазах.

В какой-то момент половица хрустнула под Верой, и маменька провалилась по колено. Шубина взвыла от боли. Женщина попыталась вытащить ногу, но только закричала снова – ещё сильнее. Приняв неловкую позу, она посмотрела на дочь.

– Мэри, милая, разыщи папеньку. Скорее!

Девушка кивнула и со всех ног припустила по скрипучей лестнице вниз. Ступени одна за другой визжали под маленькими каблуками её туфелек. Спустившись, Мэри оказалась в просторном коридоре со множеством дверей. Кляня себя, что не запомнила дорогу, она принялась искать свой будуар.

Мэри не знала даже номер комнаты, поэтому Шубиной пришлось стучаться во все двери по очереди. Они, как назло, оказались заперты, словно постоялый двор вдруг вымер. Не у кого было даже спросить, где бы здесь могла находиться лучшая, по словам Шпака, комната.

– Эй! Кто-нибудь! – в отчаянии позвала Мэри. – Папенька!

Мэри запыхалась. Её ноги тряслись, и чтобы не упасть, девушка держалась двумя руками за стены. Она продолжала колотиться в двери, но толку по-прежнему не было.

– Господин Шпак!

Несколько минут назад она в негодовании готова была сожрать хозяина со всеми потрохами, а теперь молила бога, чтобы он нашёлся как можно скорее.

Наконец за дверью под номером тридцать три раздалась тяжёлая поступь, как будто кто-то шёл, подволакивая ногу. Щёлкнул шпингалет, и дверь медленно открылась.

– Простите, не могли…

Слова застряли в горле.

Перед Мэри стоял тот самый безликий господин с портрета. На гладком матово-бледном лице клочками, как облупленная краска, свисали кусочки кожи.

Мэри закричала и бросилась бежать. Стук каблуков гулко отдавался в пустом коридоре. Скоро девушка запуталась в пышных юбках и кубарем покатилась по лестнице. Разбила коленку и занозила локоть о грубо выструганный деревянный пол под соломенным настилом. Не обращая внимания, Мэри вскочила и помчалась вниз. Она пробежала четыре пролёта, прежде чем поняла, что лестница всё никак не кончается и первый этаж постоялого двора всё так же далёк, как и несколько минут назад.

Тяжело дыша, Мэри в отчаянии прислонилась спиной к стене и медленно сползла вниз. Рядом в соломе кто-то ползал. Девушка всхлипнула. Вдруг вспомнив о насекомых в трухлявых стенах, Мэри взвилась на ноги.

Послышался тихий скрип.

Мэри сняла туфельки и на носочках подкралась к углу. Выглянула. Чтобы подавить крик, она зажала себе рот двумя ладонями.

За углом прямо посреди кабинета в кресле-качалке раскачивался человек с другой картины. Тот самый, что держал на коленях собственную голову. На сей раз голова зажала в зубах трубку и курила. Тварь сидела к Мэри вполоборота, и Шубина могла отчётливо видеть, как толстые щёки с бакенбардами надуваются, а затем выпускают струю сизого дыма.

Шубина вдруг подумала, что где-то поблизости может находиться и семья этого господина. Всё так же тихо Мэри отошла от угла и, ни живая ни мёртвая от страха, осторожно спустилась ещё на два пролёта.

Она оказалась в душном полумраке. Пахло хвоей и прелыми листьями. Мэри забилась в самый тёмный угол и, подтянув колени к подбородку, замерла. Постепенно глаза привыкли к темноте, и девушка смогла различить громоздкие ящики, которыми было заставлено помещение. Мысленно Шубина твердила себе, что это не гробы – только похожи, и то не слишком.

Внезапно сквозь крышку одного из них показалась голова, потом плечи, грудь, и скоро перед Мэри стоял худосочный мальчишка. У него были светлые волосы и нос горбинкой, почти как у папеньки. Призрак стоял и молча изучал девушку.

Мэри похолодела. Она хотела бежать, но ноги не слушались.

– Ты Шубина Маша? – бесцветным голосом спросил мальчишка.

Мэри никогда не называли Машей. Родители и знакомые с детства звали её на английский манер – Мэри, гувернантка – на французский – Мари, бабушка строго величала Марией. Но Машей – никто. Имя звучало дико и как-то по-крестьянски. Мэри и не думала ассоциировать себя с этим именем, поэтому она раздумывала несколько мгновений, прежде чем кивнуть.

Призрак тоже кивнул, будто в подтверждение каких-то своих мыслей.

– Не бойся, – сказал он, – я тебе помогу. Но только если ты поможешь мне.

* * *

Несколько минут Вадим в бессильной злобе пытался сорвать со стены портрет. Казалось, проще пробить стену кулаком, чем убрать отсюда проклятый холст. Наконец сдавшись, Вадим Никифорович набросил на плечи сюртук и вышел из комнаты. Он собирался попросить Шпака снять картину или, если тот уже спал, найти Остапа и уже вместе с ямщиком разделаться с богомерзкой мазнёй.

Шубин оказался в пустом тёмном коридоре. Вернувшись за свечой, он бросил разъярённый взгляд на картину – в ней что-то изменилось. Некоторое время Вадим рассматривал портрет, чтобы понять, что не так, но скоро бросил эту затею.

Ночной коридор полнился звуками. В соломе шуршало. Пёстрые обои с глухим треском отщёлкивались на сквозняках. Половицы скрипели под ногами. Дождь тихой дробью хлестал по крыше. Ветер бил в ставни.

Из комнаты в конце коридора доносился мерный скрип. Кровать не могла так скрипеть, там либо что-то с немалым трудом отвинчивали, либо перетирали. Больше всего походило на скрип верёвки на скотобойне, когда к потолку подвесили тушу.

Вадим постучал и решительно надавил на ручку. Дверь оказалась не заперта. В нос ударил гнилистый запах мокрой земли и экскрементов. Первое, что бросилось в глаза, – это старые истоптанные сапоги с дыркой на голенище. Вадим уже где-то их видел.

Через мгновение Шубин понял, что если видит сапоги прямо перед лицом, то их хозяин, очевидно, висит под потолком. Пройдя несколько шагов, Вадим Никифорович обнаружил, что Остап повесился. Это его верёвка издавала тот тихий протяжный скрип.

Ямщика было не узнать. Лицо опухло и налилось тёмным. Глаза вылезли из орбит, а посиневший язык вывалился изо рта. Вдобавок ко всему, Остап после смерти обделался.

Засмотревшись на извозчика, Вадим налетел на кушетку, которая перегораживала собой путь от дверей до окна, перед которым тихо покачивался ямщик. Споткнувшись, Вадим упал и обронил свечу. В полёте она погасла, комната погрузилась во мрак. Только слышно было тихое покачивание извозчика и прерывистое дыхание Шубина.

Кто-то вошёл. Тихонько прокрался на цыпочках и притаился.

– Кто здесь? – прохрипел Шубин, хотя и знал, что ответа не будет.

Некто оставался в комнате и совершенно не торопился себя раскрывать. Мало того, судя по звуку, зашли ещё два-три человека.

– Господин Шпак?

Молчок.

Вадим медленно, стараясь не шуметь, на четвереньках пробирался к выходу и надеялся, что верно запомнил направление.

За спиной послышались смешки, как будто кто-то изо всех сил сдерживал хохот, но выходило скверно. Потом раздался топот маленьких детских ножек, и волосы на голове Вадима Никифоровича зашевелились. В этот момент кто-то прыгнул ему на спину и вцепился зубами в плечо.

Шубин заорал и принялся колотить руками в попытках сбить с себя тварь, кем бы она ни была. Вторая тут же бросилась на грудь и вцепилась в горло. Теперь Вадим верещал совсем не мужественно – высоко и пронзительно, как девочка-подросток. Кое-как поднявшись на ноги, он вместе с обеими тварями на себе вылетел в коридор. Первую Шубин сбил, врезавшись спиной в стену. Создание глухо шмякнулось под ноги и запищало. Вадим наугад ударил ногой. Стопа угодила во что-то мягкое. Крики прекратились. Вторую бестию он принялся охаживать тумаками и кружиться при этом по всему коридору, то и дело наталкиваясь то на одну, то на другую стену. В итоге Вадим нашарил рукой открытую дверцу и прижал ею тварь к косяку. Пару раз качнул, раздался противный хруст, и маленькие челюсти на его шее разжались.

Стукнув тварь ещё несколько раз для верности, Вадим Никифорович попятился. Через несколько шагов он наткнулся на противоположную стену. Вадим прислонился к ней здоровым плечом и зажал рану на шее. В ладонь толчками била кровь, пробивалась сквозь пальцы и бежала за шиворот. Шубин хрипло и тяжело дышал. Его лихорадило.

Неподалёку раздались новые шаги. Вадим напрягся. Со стороны лестницы поднимался слабый круг света. Он наплывал медленно, плясал на стенах, точно издевался.

Вадим метнул взгляд на приоткрытую дверь комнаты. Он мог бы незамеченным нырнуть в полумрак, но что если одна из этих тварей всё ещё там? Вадим обшарил взглядом коридор в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия, но увидел только два маленьких трупа, валявшихся на полу. Они и впрямь были детьми, почти младенцами. Посиневшая кожа в некоторых местах уже подверглась тлению. Глядя на этих существ, любой мог бы проникнуться жалостью, если бы не кровавые разводы вокруг губ и багровые пятна по всему телу.

Свет приближался. Из-за ступеней сначала показалась темноволосая макушка, потом лицо, шея, плечи и всё остальное.

Вадим настороженно следил, как поднимается та самая служанка, что провожала Шубиных в комнату.

Не зная, чего ждать, Вадим Никифорович развернулся к ней здоровым плечом и чуть присел, готовый если не драться, то хотя бы побежать и сбить с ног. Его качало, но Шубин продолжал стоять с решительным и непокорным видом.

Увидев его, девушка ахнула и закрыла рот ладонью.

– Барин, что с вами?

Девица подобрала подол юбки свободной рукой и со всех ног рванула к Вадиму, отчего едва не затушила огарок в другой руке.

– Боже, что стряслось? – запричитала, забегала вокруг Шубина девка.

Вадим не знал, что ей ответить. Он даже не мог решить, стоит опасаться служанку или ждать от неё помощи. По крайней мере, никакой явной угрозы Вадим от неё не чувствовал.

Служанка обошла его кругом, цокая языком от ужаса. Мёртвых младенцев служанка в упор не замечала, даже когда топталась по одному из них.

– Идёмте, вас нужно срочно перевязать!

Она решительно схватила Вадима за руку и потащила вдоль коридора. Девушка по-прежнему охала и ахала по поводу того, в «каком ужасном состоянии барин» и «что же могло приключиться». Вадим никогда барином не был, но местные служанки, по всей видимости, использовали это слово как обращение, а не титул.

В любом случае Вадим был рад уйти подальше от комнаты, где повесился его ямщик и остались лежать кровожадные чудовища, похожие на человеческих детей.

– Где у вас находится ванная?

Девушка подняла на него испуганные и прекрасные глаза.

– Она на верхнем этаже, я провожу вас. Но прежде надо вас перевязать, или вы совсем кровью истечёте.

С этим спорить было глупо, и Вадим послушно поплёлся за служанкой. Тем более что он из-за потери крови уже чувствовал слабость и лёгкое головокружение.

Девчонка привела его к невысокой двери, наверное, комнате прислуги. Служанка бросила на постояльца тревожный взгляд и ключом отперла дверь, потом посторонилась, пропуская его вперёд. Вадим Никифорович переступил порог и остановился в крайнем изумлении.

Если на постоялом дворе по какой-то странной прихоти судьбы могла существовать камера пыток, то это была именно она.

Служанка хищно улыбнулась и втолкнула Шубина внутрь.

* * *

Мэри крепко стиснула ручку и пошире взмахнула топором. Потом ещё раз и ещё, пока не превратила небольшое поленце в груду щепок. После чего она проткнула лезвием топора подушечку большого пальца на руке и старательно нанесла на каждую щепку по капле своей крови.

Девушка находилась в тёмном полуподвальном помещении среди пузатых дубовых бочек и грубо сколоченных громоздких ящиков. В дальнем углу сгрудились туго набитые мешки. Вдоль стен тянулись трухлявые полки, на которых безо всякого порядка стояли стеклянные банки с заспиртованными в них человеческими органами. Предпочтение отдавалось глазам и пальцам. Пахло сыростью, плесенью, спиртом и формальдегидами. Сквозь узкое окно под потолком внутрь проникал тусклый свет полной луны.

Мэри бросила короткий взгляд в окно. Скоро рассвет, нужно поторапливаться. Среди вороха прелых и пустых мешков Шубина отыскала старую, наполовину истлевшую верёвку. Перевязала ей щепки и перебросила через плечо. Взяв топор у самого обуха, девушка крадучись вышла из помещения и очутилась в узком коридоре. Прежде чем двинуть дальше, Мэри на дверном косяке начертала символ огня – колесо с тремя спицами, закрученными по часовой стрелке, – и вогнала щепку меж плохо подогнанных брёвен.

Сырой замшелый коридор тянулся ровно девять шагов и упирался в высокую скрипучую лестницу. Пол здесь был земляным, безо всякой соломы. По земле, стенам и даже потолку бегали крысы. По углам рваными парусами едва заметно колыхалась паутина.

Мэри дошла до лестницы и ногой вбила щепку меж двух кривых досок. Рядом нарисовала огневик и только после этого пошла наверх. Она ступала уверенно, как будто наверняка знала, куда нужно идти. Каждые десять-пятнадцать шагов девушка вставляла куда-нибудь в стену или пол щепку с каплей своей крови и рисовала знак огня.

На третьем этаже, если считать от подвала с заспиртованными глазами, Мэри встретились две похожие на младенцев твари, совсем как те, что напали на Вадима. Поначалу они бежали на девушку с радостным визгом, предвкушая свежую кровь, но постепенно перешли на шаг и всё смотрели на Шубину, будто не могли понять, кто сейчас перед ними.

Мэри ощерилась и бросилась вперёд. Рубила до тех пор, пока не превратила существ в мелкие зловонные куски мяса. Кое-как собрав их в одну кучу, она вонзила кончик топора в деревянные половицы и заключила останки в круг.

Этажом выше Мэри пришлось прикончить ящерицу размером с человека. Она пыталась отгрызть Шубиной ногу, но девушка оказалась проворнее и раскроила твари череп.

Наверху раздался мужской крик, это заставило Мэри поторопиться. Что кричал не кто иной, как папенька, не было ни малейшего сомнения.

Мэри уже стояла перед своей комнатой, когда раздался другой крик. И кричала на этот раз уже Вера Аникеевна. Кричала она дольше, то замолкая, то разражаясь криком вновь – ещё сильнее.

Мэри рванула к ней, но вдруг замерла. Посмотрела в сторону, откуда пару минут назад кричал отец, потом обернулась на крики матери. Медленно, точно борясь с самой собой, девушка развернулась и пошла к папеньке. Она оступалась, каждое движение выглядело так, будто Мэри приходится преодолевать невидимый, но бурный поток, который пытался унести её совсем в другую сторону.

Со временем идти стало легче, и к моменту, когда Мэри добралась до невысокой выщербленной двери, девушка двигалась с прежней лёгкостью. И как раз в этот момент за дверью снова закричали. Мэри навалилась всем телом, но дверь не поддалась. Тогда в дело пошёл топор. Щепки полетели в разные стороны.

Изрешетив дверь сквозными зарубками, Мэри разбежалась и с размаху вынесла её плечом. Дверь распахнулась настежь и грохнула о стену. Сама же Шубина запуталась в юбках и ничком упала в солому. Топор юзом покатился вперёд.

– Мэри, нет! Беги! – закричал папенька. Потом раздался глухой удар, и папенька мог уже только мычать.

Он лежал связанный и распятый на столе. Рубаха была разорвана, а на груди пенились кровью пять глубоких порезов. Рядом с отцом стояли две абсолютно одинаковые служанки. Их губы матово блестели неестественно красным, а когда девушки улыбнулись, то зубы оказались того же цвета. Даже клыки. Большие, как у хищника. Одна из близняшек скромно вытерла рот красной тряпкой.

– Ты вовремя! – радостно воскликнула она. – Будешь?

Мэри встала. Одним движением она сорвала с себя ненавистные нижние юбки и бросила в сторону. Подобрала топор.

– Зачем так сразу? – испугалась служанка. – Кровь живого гораздо вкуснее!

Когда она поняла, что Мэри несётся с топором вовсе не на Вадима, а на неё, на лице девушки застыло глупое, почти детское удивление и обида. Лезвие врубилось ей в ключицу и прошло до середины груди, а служанка только поражённо на него уставилась и не проронила ни звука.

Вторая зашипела, как кошка, и, выпустив острые когти, бросилась на Мэри. Шубина отмахнулась обухом, но вторая служанка оказалась проворнее первой. Она отпрыгнула и закричала:

– Ты что творишь?!

Мэри ещё раз ударила топором первую, перерубив ей шею, чем вызвала дикий вопль её сестры. Она набросилась на дочь Вадима так быстро, будто умела летать. Мэри едва успела отмахнуться топором, но вышло это столь неловко, что Шубина сама едва не упала. Не успела она прийти в себя, как сумасшедшая девица снова налетела и вцепилась Мэри в волосы. Они закружились, словно в каком-то дьявольском танце. Служанка норовила вцепиться клыками в шею Мэри. Шубина пыталась отбиваться топором, но при таком тесном контакте как следует размахнуться не получалось, и девушке оставалось лишь неглубоко полосовать тварь лезвием.

– Мэри! – кричал на столе папенька. Он остервенело бился в путах, пытаясь выбраться, но верёвки от этого, напротив, затягивались ещё туже. – Мария, перестань! Беги отсюда, я сказал!

– Ты слышишь? – прошипела служанка Мэри прямо в лицо. – Он назвал тебя Марией!

И после этих слов тварь истерично расхохоталась.

Они всё ещё боролись и пятились, пока не ударились о стену. Горячий воск упал Мэри на плечо. Она зашипела и подняла взгляд: перед ней на стене висел подсвечник с тремя свечами. При виде его девушка злобно ощерилась. Боднув противницу в лицо, Мэри схватила одну свечу и вонзила служанке в глаз. Та закричала нечеловеческим голосом и схватилась за уязвлённое место. Блеснуло лезвие топора, и кровавая служанка упала на колени. Лезвие блеснуло дважды, и служанка распростёрлась на полу. После третьего раза её голова покатилась.

Мэри бросилась к Вадиму. Чтобы не тратить время, она перерубила верёвки, что держали отца, предоставив тому дальше освобождаться самостоятельно. Заметив глубокую рану на шее папеньки, Мэри оторвала лоскут от юбки и перевязала. Накладывать повязку на грудь времени уже не оставалось.

– Где Вера?

– Наверху. Если поторопимся, может, успеем, – сказала Мэри, рисуя на стене кровью служанки колесо с тремя спицами.

Вадим кивнул и спрыгнул со стола. Затёкшие конечности слушались плохо, но он старался не отставать. Шубин не узнавал дочь. Его нежная, слегка избалованная малышка всегда была прямо девочка-девочка, Вадим никогда бы не заподозрил её в способности забить топором двух упыриц. Перед ним была уже не та Мэри, которую Вадим Никифорович знал с молодых ногтей. И эта новая пугала его до дрожи.

Когда они ворвались на верхний этаж, вокруг Веры Аникеевны кружило четыре упырицы. Одна из них жадно пила кровь из развороченной шеи. Остальные отрывали белоснежными зубами целые куски мяса из рук и глотали целиком. Сама Вера пребывала в каком-то полузабытьи. Она медленно переводила взгляд из стороны в сторону и ни на что не реагировала. Возможно, лишилась рассудка. Из противоположного конца коридора за всем наблюдал безголовый человек в кресле-качалке. Голова на его коленях по-прежнему дымила.

– Вера, – выдохнул Вадим.

Ноги подкосились, и Шубин упал на колени. Из глаз потекли слёзы.

Мэри схватила его за здоровую руку и потянула к лестнице.

– Идём!

– Что? Мы ей не поможем?

– Ей уже ничего не поможет. Идём!

Вадим с ужасом смотрел на дочь так, будто видел её впервые. Мэри зарычала и влепила ему пощёчину.

– Вставай, размазня!

Глаза Вадима от удивления полезли на лоб, но он подчинился.

Дочь тащила его за собой, увлекая всё вниз и вниз. Ступени мелькали перед взором, от них рябило в глазах. Ступени визжали под ногами, как живые, как будто им больно. То и дело Мэри вбивала куда-нибудь маленькую деревянную щепку и зачем-то рисовала рядом загадочный символ, наверняка языческого происхождения. Будь Вадим проклят, если он знал, что это и зачем оно надо. Несколько раз впотьмах Вадим Никифорович оступался и падал. Шубин уже забыл, каково это, когда у тебя ничего не болит. Его руки дрожали, а ноги слушались и того хуже. Но Мэри не щадила отца и гнала вперёд в безудержном темпе.

Вскоре они оказались в столовой постоялого двора. Тут всё оставалось так же, как когда Шубины только появились здесь. Даже не верилось, что было это всего несколько часов назад. Казалось, будто прошли годы.

Свечи на стенах прогорали, и помещение медленно погружалось во мрак.

Выход перегораживал сам Шпак. Он стоял, сложив руки на груди, и строго хмурил брови.

– Ну и куда мы собрались? – спросил он.

Мэри тоже нахмурилась и взглянула на Шпака исподлобья.

– Мы уходим.

Вадим Никифорович молча переводил взгляд с дочери на Шпака и обратно. Он был в шаге от того, чтобы потерять рассудок вслед за женой.

– Мы не можем тебя отпустить. Тем более с ним. – Шпак засунул руки в карманы брюк и небрежно кивнул в сторону Вадима.

– Он мне нужен.

– Нам плевать.

Мэри бросила тревожный взгляд в окно. Солнце уже очертило по контуру верхушки деревьев. Перевела взгляд на хозяина постоялого двора. Подняла топор. Шпак самоуверенно ухмыльнулся.

– Зря, – сказала Мэри и полоснула себя по ладони. Следующим движением она взмахнула рукой, и кровь разлетелась веером. Несколько капель попали на пламя свечей.

Мэри ухмыльнулась в точности как Шпак. Тот мгновение смотрел ей в глаза, а потом схватился за голову и заорал.

Торчащая рядом из дверного косяка щепка с кровью Мэри и знаком огня поблизости вдруг сама по себе загорелась. Пламя от неё резво пробежало по всей дверной коробке и перекинулось на цветастый гобелен. Откуда-то сверху донёсся шум огня.

– Уходим! – скомандовала Мэри и потянула отца за собой.

На них со всех сторон бросились кошмарные твари. Мэри ловко отбивалась топором, будто занималась этим всю жизнь. Отец бежал следом. Чтобы хоть как-то обезопасить себя, он пригнулся и закрыл голову руками.

Они вылетели из постоялого двора «У Шпака» и, не останавливаясь, бежали ещё не менее сотни шагов. Только оказавшись на приличном расстоянии, Мэри позволила им сбавить шаг и обернуться.

Деревянный сруб ярко горел так, как если бы его подожгли одновременно в нескольких местах. Мгновение – и пламя объяло его целиком, не оставив свободного места.

Вадим снова упал на колени и простонал.

– Вера…

Мэри фыркнула и потащила его дальше.

– Что ты делаешь? Отпусти. – Вадим слабо отбивался, но всё-таки шёл.

Дочь вела его к лесу. Туда, где мелкая поросль перемежалась с буйным сухостоем и громоздилась на толстые замшелые ели.

– Да будь же ты человеком! – вскричал Вадим Никифорович, и Мэри действительно остановилась.

Девушка минуту пронзительно смотрела на отца, а потом рассмеялась:

– Человеком? Ты не оставил мне такого выбора, батенька!

Они остановились перед раскидистым кустом терновника.

Мэри бросила топор к ногам отца.

– Копай.

– Что? – не понял он, а уже через мгновение кивнул так, будто догадался. Отец нежно потянулся к дочери. Заговорил тихо и ласково, как с маленькой: – Мэри, душа моя, ты не в себе от горя. Я понимаю, милая. Но ты должна знать, что я…

– Копай!

Отец замолчал. Затравленно посмотрел на дочь, но, не дождавшись от неё более ничего, покорно уселся на колени и стал рыхлить, а потом выгребать землю лезвием топора.

Мэри в это время поставила ладонь козырьком и посмотрела на верхушки деревьев. Уже почти рассвело.

– Быстрее, ну!

Отец плакал и копал. За спиной громко полыхал постоялый двор. С шумом и звоном обвалилась крыша.

Топор механически вгрызался в неподатливую почву, усеянную корнями и мелким камнем. Наконец под тонким слоем земли показалось нечто серовато-жёлтое. Отец отложил топор и руками вынул из ямы детский череп. Вздрогнув, он выронил голову и в панике отполз назад.

– Что это? – прохрипел отец.

Мэри села на корточки напротив него, совсем как какой-нибудь крестьянский мужик, и криво ухмыльнулась. Сплюнула – тоже не слишком элегантно. Заглянула в глаза.

– Это я.

– Что?!

Мэри встала, подобрала топор. Её измаранная верхняя юбка оказалась прямо перед лицом отца. Он чувствовал запах, идущий от дочери: запах плесени, крови и дыма. Мэри заходила кругом туда-сюда.

– Помнишь свою племянницу Ксению? Красивая девка была, да? Кровь с молоком! Копай!

И отец копал. Руками он выгребал маленькие косточки и складывал их в кучу подле колен, а головой вертел из стороны в сторону, не выпуская обезумевшую дочь из виду. Мэри продолжала:

– Она так любила тебя! А ты так любил то, какая она узенькая и пылкая. Вы, конечно, скрывали свои отношения, но когда живот Ксении сильно округлился, скрывать стало не так легко. И тогда ты отправил племянницу в своё имение – подальше от любопытных глаз.

Отец выронил кости и в ужасе посмотрел на дочь.

– Откуда ты…

– Ты копай, копай, – поторопила она. – Ну, живей! Так вот, там-то Ксения и выносила вашего ребёнка. Твой приказчик, как заранее было оговорено, лишь только Ксения разрешилась от бремени, тотчас тебя и повестил, – Мэри горько усмехнулась. – Она была так рада тебя видеть… Ластилась, показывала младенца. Хотела, чтоб вы вместе его окрестили. А ты задушил её подушкой. А заодно и ребёнка. Позже, – Мэри отломила ветку у иссохшего куста и бросила себе под ноги, втоптала в пыль, – ты всем объявил, что с Ксенией на свежем воздухе приключилась горячка, и в короткий срок племянница отдала богу душу. А младенца закопал в лесу, чтобы никто не знал, что он вообще появился на свет. Оглянись! Ужель не узнаёшь?

Отец осмотрелся. Тогда была ночь, темень, с тех пор прошли годы – чего он теперь мог узнать?

Мэри подскочила к нему, схватила за подбородок и грубо заставила посмотреть себе в глаза. Прошипела прямо отцу в лицо:

– Я шестнадцать лет ждал, когда ты снова пройдёшь по этой дороге! Мёрз в душной могиле – единственное, что ты мне оставил! Захлёбывался в дождевой воде, пока не научился выбираться из-под земли! На моё горе и отчаяние стала собираться нечисть. – Мэри рывком повернула его голову в сторону постоялого двора. – Взгляни, на какую компанию ты обрёк меня, батенька! Ты и ночи с ними не вынес, а я был вынужден годами болтаться бок о бок с этой дрянью, в этом трижды проклятом лесу!

Отец вырвался. Он зажал себе уши ладонями и закрутил головой.

– Нет! Замолчи! Ради бога, заткнись!

Мэри схватила его за запястья и с нечеловеческой силой развела руки в стороны.

– Ты породил меня из своей похоти и отнял всё на свете из страха перед тем, что придётся несть ответственность. Так не смей же закрываться от меня теперь!

– Ладно! – заорал отец. – Я виноват! Но только я один. Убей меня, но, ради Христа, не трожь Марийку.

Отец сложил ладони перед собой в молитвенном жесте и принялся трясти, как будто от того, как быстро он мог это проделать, зависела жизнь Мэри. Как будто этим можно было всё исправить.

– Она здесь ни при чём!

– Она! – загрохотала Мэри, и глаза её метали молнии. – Она получила всё, что было моим по праву!

– Она даже не знала о тебе!

– Теперь знает.

Мэри встала и отошла на пять шагов. Строго посмотрела на отца.

Он сидел весь в грязи перед небольшой ямкой и кучкой костей – ещё меньше. Сидел и плакал навзрыд.

– Вот я здесь. Что теперь? – тихо спросил отец. – Убьёшь меня?

– ДА, – кивнула Мэри. – Но этого мало.

– Пожалуйста…

– Я не про твою дочь!

– Тогда что?

– Назови меня.

– Что?

Мэри подошла и проорала в лицо:

– Дай мне имя!

Минуту отец глупо таращился на неё и бессмысленно моргал.

– Я не…

Отец помотал головой. Тогда Мэри сорвалась с места, схватила череп младенца и всучила отцу. Правую его ладонь водрузила черепу на лоб.

– Имя!

– Я… я… Боже. Нарекаю тебя именем… Марк!

Лицо Мэри вдруг разгладилось и посветлело, как будто она сбросила огромную ношу с плеч. Девушка вздохнула полной грудью и на миг закрыла глаза. С улыбкой Мэри, а вернее, Марк, подобрала топор и любовно очистила его от земли подолом юбки.

– Встань.

Отец безропотно подчинился.

Одним взмахом она рассекла ему живот, откуда тотчас вывалилась требуха. Вадим упал. Он перегнулся в пояснице, зажимая руками брюхо, и стонал – кричать сил уже не было.

Марк любовно собрал в подол свои косточки и пошёл к огню. Постоялый двор всё ещё горел. К шуму пламени и треску ломающихся перекрытий добавлялись крики тварей, что давно обосновались там. Марк подошёл к огню почти вплотную, жаркие языки едва не лизали ровную кожу его сестры.

Глаза закрылись.

– Марк, – мечтательно произнёс он и бросил останки в огонь.

Мэри упала. Призрак худосочного мальчишки остался стоять, будто лишь сбросил ненужную одежду. Мэри подняла на него измученные, заплаканные глаза, вокруг которых пролегли глубокие тени.

– Прощай, сестра, – сказал он и растаял.

Мэри разрыдалась в голос. На четвереньках она добралась до отца и уткнулась ему в грудь. Вадим ещё дышал – хрипло, надрывисто. На лбу выступила испарина.

– Папенька, не покидай меня! Не бросай меня здесь одну!

Вадим ещё жил, но уже ничего не понимал. Дочь пыталась разбудить, трясла его так сильно, что скоро вытрясла остатки жизни.

Мэри свернулась калачиком у отца на груди и ещё долго плакала, пока обессиленная не забылась сном.

Постоялый двор прогорел и рухнул, а головни тлели ещё целый день. Лес на полверсты вокруг пропитался дымом и гарью, а на самой поляне перед руинами гостиного двора «У Шпака» тем более нечем было дышать. Звери обходили это место и раньше, а теперь и вовсе бежали оттуда без оглядки.

Вероника Богданова
Лабытнанги
Душа ребёнка

Шелли

Феликса не покидало чувство, что его элементарно подставили…

Сначала договор казался выгодным. Он содержал одно условие: перевезти этот проклятый ящик по самой пустынной дороге, нигде не засветившись. Щедрость аванса приятно удивила, купюры уютно улеглись в кармане брюк.

Феликс, классный водитель и рисковый парень, кинув ящик на заднее сидение потрёпанного «Форда», предложенного ему заказчиками, вырулил на ту самую дорогу и помчал навстречу гонорару.

На сотню миль ни единого поселения. Феликс начал сомневаться в правильности своего решения. Стоило ли браться за это дело? Ещё и мотор барахлит, будь он неладен! И этот чёртов ящик…

Вскоре машина заглохла. Тщетно попытавшись исправить ситуацию, Феликс внезапно решил вскрыть ящик. Внутри покоился сверток из кусков белой материи. Мумия? Не похоже: маловат. И ради этой куклы он рисковал?

Вспомнив лица нанявших его мужчин, Феликс невольно поёжился. Его наверняка уже ищут, судя по величине гонорара. Интересно, что ему будет за то, что он заглянул в ящик? Плакали его денежки. Но половину-то он уже получил! И не сбежишь: вместо тачки – ни на что не годная куча железа!

Феликс поставил ящик на плечо и, оставив «Форд» посреди дороги, двинулся пешком.

С востока плотной волной наползали сумерки, проглатывая малиновую мякоть вечерней зари. Феликс решил заночевать в явившейся всё-таки на пути деревушке – несколько двориков, прилипших к склону древнего холма.

Плечо ныло, но Феликсу и в голову не пришло бросить ящик. Наткнувшись грудью на плетень, Феликс выругался. Идиотское место: темно, хоть глаз выколи, и ни одного фонаря!

В доме вспыхнул колеблющийся огонёк. Свеча? В конце двадцатого века, в цивилизованной стране?

Во двор вышла хозяйка. Феликс был приятно изумлён: дрожащий язычок пламени выхватил из темноты бледное пятно нежного лица в лёгком ореоле светлых волос. Огонёк свечи, двоясь, отражался в серых глазах девушки.

Она пригласила гостя в дом. Феликс вошёл, подумав: «Какая доверчивость! А если я маньяк? Действительно, не тронутый цивилизацией уголок!»

– У Вас умер ребёнок? – вопрос прозвучал неожиданно.

– Почему ты так решила? – Феликс не привык разговаривать с женщинами по-светски. Но девушка, глядя гостю прямо в глаза, объяснила:

– У нас в таких гробиках хоронят детей. Я Вас потому и впустила. К нам заходят только по пути на кладбище.

– Вот оно что… Нет, я шёл не туда. Но зла тебе я не причиню. Мне бы прилечь где-нибудь да кусок хлеба на дорогу.

Феликс изучил скудную обстановку жилища, отметив, что в комнате есть телевизор и торшер. Перехватив взгляд гостя, хозяйка улыбнулась.

– Да, у нас было электричество до последней грозы. Пока приходится довольствоваться свечкой.

Феликс долго устраивался на топчане, хотя от природы и был неприхотлив. Вероятно, покоя ему не давало присутствие женщины.

– Меня зовут Шелли, – представилась она из соседней комнатушки, где была её постель.

– А меня Феликс, – отозвался мужчина, и ему показалось, что в этот момент между ними протянулась невидимая нить, которая волею судьбы могла стать надёжной цепью, а могла мгновенно превратиться в пыль.

Феликс решил ещё раз осмотреть содержимое ящика. Нечто и в самом деле напоминающее окоченевшего младенца. Холодное спокойствие исходило от него. Феликс спеленал мумию и осторожно уложил на место, ощутив смутное беспокойство, словно кто-то аккуратно, но настойчиво пытался пробраться внутрь его мыслей.

– Чертовщина какая-то, – буркнул Феликс и обернулся.

На топчане, обняв колени бледными руками, сидела Шелли. Её голова была склонена к плечу, серебристые русалочьи волосы струились по мраморному телу.

– Зачем ты?.. – только и смог вымолвить Феликс, когда проворные пальцы принялись освобождать его от одежды. Юная женщина прижалась к его груди, и когда встретились их губы, а её хрустальные глаза затуманились, он понял, что подсознательно ждал этого.

Потом он уснул, утомлённый и обласканный. Шелли нежно смотрела на его смягчившееся смуглое лицо. Она давно мечтала о встрече с таким мужчиной: сильным, бесшабашным и умеющим любить так, что его не смог бы остановить даже мир, рушащийся вокруг.

Шелли достала ножницы и состригла прядь чёрных волос за ухом спящего. Её не смущали ни странные обстоятельства их встречи, ни поздний час. Изведав мужчину, она решила привязать его к себе узами колдовства.

Быстро одевшись, Шелли взяла фонарь (свеча предназначалась для соблазнения) и поспешила к последнему домику на холме. В деревне не было собак, поэтому тишина, ничем не нарушаемая, казалась осязаемой и плотной.

Внезапно Шелли вздрогнула: с крыши дома, в который она собиралась войти, сорвалась сова и мелькнула в луче света. На пороге стояла сама хозяйка, миссис Хендж, женщина столь же древняя, как эта деревушка и приютивший её холм. Умные зелёные глаза оживляли лицо, растрескавшееся от ветра и солнца, как старая керамика.

– Чего ты хочешь, Шелли? – спросила женщина, и юной гостье стало жутковато. Она достала прядь волос и протянула старухе.

– Его имя – Феликс.

– Войди, – коротко приказала колдунья.

– Миссис Хендж… – начала было Шелли, но та прервала:

– Амалия. Это моё земное имя. Знаешь, что будет платой за мою работу?

Шелли покачала головой.

– Расскажи мне, что несёт с собой человек, которому ты хочешь подарить сокровище своей жизни.

Под корявыми пальцами старухи рождалась восковая фигурка мужчины. Чёрные волосы на голове, на груди тонкой иглой выцарапано имя: Феликс. Амалия протянула девушке иглу и куклу.

– Иди на кладбище, сядь между могилами девочек с одинаковыми именами и, уколов безымянный палец левой руки, дай капле крови упасть на фигурку. Этот Феликс будет страстен и неутомим в любви, и нужна ему будешь только ты.

– Он принёс с собой чёрный ящик, Амалия. Там что-то спелёнатое, словно мумия, чёрное и твёрдое. Большего я не разглядела, – торопливо произнесла Шелли, прижимая к груди куклу.

– Ты подглядывала за ним? – лукаво усмехнулась старуха.

– Я не спускала с него глаз с того момента, как он появился на крыльце моего дома, – призналась Шелли и включила фонарь. Ей предстояло обогнуть холм и проникнуть на детское кладбище.

Ночной холод становился всё ощутимее, Шелли дрожала. Она не знала, что вызывает больший озноб: холод или страх.

Часовенка, облезлая и серая, как всё вокруг, служила воротами на кладбище. Шелли перекрестилась бы, но что-то удерживало её: она понимала, что сейчас обратилась к силам, далёким от божественных.

Шорох собственных шагов заставлял в ужасе сжиматься сердце Шелли. Она искала одинаковые имена на могильных плитах. Вот! Джина Рэндолл, три года, и Джина Ли, пять лет. «Помогите мне, маленькие Джины!» – мысленно взмолилась Шелли, опускаясь на колени между надгробьями.

Упоённая страстью, она не почувствовала боли от укола в палец. Капля крови скользнула по восковой фигурке, и Шелли показалось, что у неё на голове зашевелились волосы.

Внезапно грубые руки схватили девушку за плечи и, приподняв над землёй, развернули. Шелли оказалась лицом к лицу с высоким мужчиной лет сорока. Пронизывающие изжелта-карие глаза, нос с горбинкой, жёсткие губы – хищное лицо человека, привыкшего карать. Рядом вырисовывались силуэты двух его спутников.

– А ничего малышка! – Уголок рта мужчины дёрнулся вверх, блеск зубов показался Шелли невыносимо ярким. – Что ты делаешь ночью на кладбище, отвечай, ведьма!

– Я… – Шелли не находила слов, чтобы оправдаться. Ночные незнакомцы не знали жалости, и она поняла, что просить пощады бесполезно.

Как горько было ей, недавно ощущавшей трепетную нежность Феликса, испытывать грязные ласки чужаков! Шелли закрыла глаза и сжала в ладони восковую фигурку. Распятая на земле между могилами, девушка молила небо о спасении и пламя ада – о мщении.

Когда главарь взгромоздился на неё, Шелли вспомнила об иголке, которую до сих пор держала в судорожно сжатых пальцах. Собрав остаток сил, она вонзила иглу в бедро мужчины. Рыжий издал пронзительный вой:

– Ведьма! Ты знаешь, что делают с такими, как ты? От тебя останется только пепел!

Шелли потеряла сознание, когда её мучитель выполнил свою угрозу. Пламя быстро пожирало безмолвную добычу. Потихоньку превращалась в комок воска маленькая фигурка Феликса в руке Шелли…

Бенджамин

Бенджамин Стоун никого не любил в своей жизни. Изломанная линия его судьбы вела от женщины к женщине. Но однажды и для него засияло солнце среди туч: одна из многочисленных любовниц родила ему девочку, и эта девочка стала для него смыслом жизни.

Во всём похожая на отца, рыжая Джина носила фамилию матери – Рэндолл. Росла она настоящим чертёнком, изобретательным на проказы. Бен отдал ей всё нерастраченное тепло своего сердца. Даже мать Джины почувствовала, как изменился мужчина.

Но злодейка-судьба вновь посмеялась над Стоуном: предыдущая женщина Бена, приревновав его к счастливой сопернице, пошла к какой-то старухе, и та навела порчу на Джину. Девочка истаяла в несколько дней, и ни один врач не взялся лечить её.

Мстительница оказалась глупой: призналась во всём убитой горем матери. Бен убил эту фурию. А ещё он нашёл и обезглавил колдунью. Перед смертью та призналась: девочку можно оживить. Для этого нужно найти предмет, называемый «Душа ребёнка», и приложить к телу Джины.

После убийства Бен захотел посетить последний приют своей дочери. Но мир словно кишел ведьмами! Одна из них, красивая и молодая, сидела прямо на могиле Джины и что-то шептала над восковой куклой. Этого Стоун вынести не смог. Шелли была обречена…

Троица быстро возвращалась в городок. После совершённых казней над колдуньями, старой и молодой, Бен чувствовал непомерную усталость, ему хотелось выпить, и он повёл товарищей в ночную забегаловку на окраине города. Он знал, что его не будет искать полиция: шериф сам передал ему сведения о старой ведьме, а молодая сгорит на кладбище дотла.

Потягивая виски, Бен думал о Джине. Даже сквозь ругань собутыльников ему слышался её серебристый смех. Но постепенно мрак в сознании начал рассеиваться, и Бен прислушался к разговору за соседним столиком.

– Эта вещь сегодня должна быть у меня. Фред обещал. О, из неё получится совершенная женщина! – говорил невысокий плотный мужчина средних лет.

– Но почему её до сих пор нет, Моринелли? Деньги давно готовы. Или ваш Фред ненадёжен? – резко оборвал крепыша пожилой собеседник с аристократичным бледным лицом. Моринелли заёрзал.

– Он надёжен, как я сам!

– Я начинаю сомневаться в Вашей надёжности, Моринелли. Мне нужна «Душа ребёнка», слышите? – последние слова мужчина едва не прокричал.

Бен замер. «Душа ребёнка»! Именно о ней говорила старуха! Фрэнк и Гарри по лицу Стоуна поняли: произошло что-то важное.

Моринелли они нагнали возле машины.

– Не спеши, малыш, – подал голос Гарри. Моринелли оглянулся в поисках телохранителя, но того перехватил возле бара расторопный Фрэнк. Бен мог гордиться своими сообщниками. Себе он оставил Седого.

Моринелли догадался, что помощи ждать неоткуда, и криво усмехнулся:

– Что ж, ребята, ваша взяла. Что вам нужно?

– «Душа ребёнка». Как она выглядит и где находится, – бесстрастно, как автомат, выдал Фрэнк. Гарри молча кивнул.

– Это чёрный камень в форме человеческого эмбриона. А где он сейчас, я и сам хотел бы знать, – вздохнул Моринелли. Фрэнк понял: тот не врёт. – Её должны были привезти в этот бар сегодня. Курьера наняли со стороны. Если бы он что-нибудь узнал о предмете по дороге, его бы убрали, – продолжил Моринелли. Как выглядит нанятый Фредом парень? Неизвестно: поджидали приметную машину, а также человека с тёмным ящиком, похожим на детский гроб. Фрэнк дёрнулся, а Гарри подумал: «Бен бы сейчас размазал этого итальяшку. У шефа явно проблемы с головой после смерти дочки».

– Всё так серьёзно? – приподнял бровь Фрэнк.

– Более чем, – заверил Моринелли.

Он не знал реального значения чёрного камня. Болтали, что эта фигурка – что-то вроде куколки, из которой появится «бабочка» – женщина, совершенная лицом и телом, искушённая в любви и абсолютно преданная хозяину.

Моринелли не мог предположить, что невзрачная куколка обладала огромной сверхъестественной силой: она хранила в себе магические знания мира, была талисманом и ангелом-хранителем для хозяина и могла дать ему власть. Стадия могущественной куколки продолжалась недолго: срок появления на свет идеальной женщины был близок, и Седой торопился получить «Душу ребёнка», чтобы успеть завоевать власть.

Седой знал всё об этой вещи, потому что сам создал её по старинным магическим книгам. Вначале она должна была накопить силы в древнем святилище, и творец спрятал её, спеленав, словно мумию. За ним проследили, и «Душа ребёнка» оказалась в руках банды мелких мошенников.

Они потешались над Седым, рассказавшим байку об идеальной женщине, пока он не начал расправляться с ними. Бандиты погибали один за другим, и Моринелли связал смерти с появлением Седого. Он решил вернуть старику его вещь через третье лицо, чтобы Седой не спросил с него в случае пропажи «Души ребёнка».

Посторонний… Идея не понравилась Седому. Путь курьера лежал через деревню, обладающую тайной силой, там вещь могла проявить свою истинную сущность. Прошёл вечер, ночь, а наёмник так и не появился. Седой сам пеленал свою куколку, и если бы он заметил, что чужая рука касалась талисмана, посланец Фреда был бы обречён.

Обо всём этом думал Седой, когда какой-то рыжий кретин прилип к нему с расспросами. Заведение закрывалось, бармен суетился у столиков и не заметил, как Седой приставил к груди Стоуна пистолет и посоветовал не лезть не в свои дела.

Если бы старик знал, что этот рыжеволосый незнакомец убил его мать и перед смертью та выдала ему секрет «Души ребёнка», Бенджамин Стоун сразу последовал бы за своей дочерью.

Напарники рассказали Бенджамину всё, что узнали от Моринелли, и Стоун решил навестить давнего приятеля, шерифа Филиппа Уордвика. Он был из тех, кто с первого взгляда нравится женщинам: высокий, синеглазый, типичный шериф из вестерна. Друзья часто потешались над этим совпадением внешности и должности.

– Седой? Я, кажется, знаю этого типа. Корчит из себя аристократа, а сам торгует в частной клинике снадобьями. Появился здесь не так давно. Сдаётся мне, за ним ничего нет, – развёл руками шериф и тут же ответил на телефонный звонок. Голос мужчины изменился, с лица сползла улыбка: – Уордвик слушает. Смерть выглядит естественной? Дай Бог. Смит выедет сейчас же.

Шериф отправил своего помощника на место, где был найден труп, и только тогда объяснил Бену:

– Нашли Моринелли. Он вечно крутился там, где нечисто. Говорят, не похоже на убийство. Скорее всего, хватил удар.

– Моринелли? Но именно с ним говорил в баре Седой! – воскликнул Бен, вскакивая. Филипп с интересом уставился на Стоуна.

– Рассказывай, что тебе нужно от этого Седого.

Бен не смог с ходу сочинить правдоподобной сказки, поэтому повторил историю об идеальной женщине, услышанную от Моринелли.

– Значит, хочешь шикарную тёлку? На тебя, урод, и так бабы вешаются, – ухмыльнулся Филипп, покосившись в зеркало на собственную фотогеничную физиономию. «За урода можно и врезать, но не стоит», – подумал Стоун, вспомнив о жене шерифа…

Синди когда-то нравилась всем ребятам в классе, но почему-то выбрала Бена. И продолжала бегать к нему, даже став невестой Уордвика. Если бы Филипп узнал об этом, их дружбе с Беном пришёл бы конец. Но неверная подружка и рыжий Казанова благоразумно скрывали свои «невинные шалости».

– Ты меня не слушаешь! – Филипп понял, что Стоун упустил нить разговора.

– Говоришь, бабы на меня вешаются? Почему же Синди стала твоей? – поддразнил шерифа Стоун. Филипп нахмурился.

– Мне не понравилась эта шутка, Бен. Сотри её и перепиши заново.

– Ладно, извини. Ты же знаешь, у меня будет жена не хуже твоей, – Стоун натянуто улыбнулся.

Явился Смит. Он подтвердил, что смерть наступила от инсульта. Уордвик удовлетворённо откинулся в кресле и закурил. Он не хотел проблем. Ему хватало того, что на окраине городка в собственном огороде закопана обезглавленная старуха. Для всех она просто пропала. Собаки в городе сидели на надёжных цепях и вырыть труп не могли. Они могли только выть, предчувствуя зло, заполняющее городок.

Смерть уже наточила свою косу. Ей предстояло блистать в жуткой пьесе, героями которой были Седой – Винсент Хендж, его мать – Бренда Хендж, её сестра – Амалия. Все они владели тайными знаниями. Бренда убивала колдовством. Винсент жаждал власти. Амалия по мере сил помогала людям.

Феликс

Феликс видел странные сны, лёжа на топчане в доме Шелли. Он пытался вырваться из их горячечного плена, но ничего не получалось. Никого не было рядом, и Феликс просто умирал, сжигаемый внезапным недугом.

Шелли, уходя, оставила дверь приоткрытой, и в дом бесшумно проникла сова. Она мощными когтями откинула крышку ящика и, подняв в воздух «Душу ребёнка», подлетела к Феликсу. Сова знала, что нужно делать: она развернула куколку, уронила её на грудь мужчины, а после исчезла в ночи.

В этот момент Феликс пришёл в себя. Следы лихорадки обратились дурным сном.

– Шелли, – негромко позвал он, но не услышал в ответ ни звука. «Спит», – подумал мужчина, и душа его наполнилась нежностью при воспоминании о близости с Шелли. Но вдруг в голове Феликса прозвучал невыразимо сладкий голос:

– Доброе утро, милый! Как тебе спалось? Я избавлю тебя от таких неприятных ночей.

Взгляд Феликса упал на фигуру из чёрного камня, лежащую на его груди.

– Это… ты? – робко предположил он, и что-то ему подсказало: так оно и есть.

– Я буду твоим вторым я, ибо ты разбудил меня в час наивысшей силы. Мне нравится твоё имя – Феликс, оно означает «счастливый».

Феликс не любил болтунов, но беседа с этим странным созданием показалась ему необычайно приятной. Незаметно из его души изгладились воспоминания о Шелли. «Душа ребёнка» получила одновременно и хозяина, и верного слугу. У неё было ещё одно свойство, о котором не подозревал даже Седой: она овладевала мыслями и чувствами человека, которому служила. Она и в самом деле становилась его вторым я: заботливым, вкрадчивым, эгоистичным.

Феликс прошёл по дому, увидел неразобранную постель хозяйки, раскрытый ящик и белую ткань на полу. Фигурку он носил на руках, словно младенца.

– Никогда не покидай меня, и я выручу тебя из любой беды, – нашёптывала «Душа ребёнка». Феликс положил её в глубокий карман брюк. Ему показалось, что она пошевелилась, устраиваясь там поуютнее.

Обогнув холм, Феликс направился к кладбищу, надеясь расспросить у кого-нибудь дорогу в город. Казалось, он начисто забыл историю с мрачными нанимателями и кучей денег. Ему теперь хотелось одного: добраться до ближайшего вокзала и уехать домой, хотя там его никто не ждал.

Утро в этих местах было просто восхитительным: из-за холма, обильно поросшего изумрудной травой, лениво поднималось бледно-розовое солнце, рассеивая лёгкую, как дыхание, паутинку перистых облаков, подсвеченную снизу золотистым.

Феликс удивился: он никогда раньше не замечал красот природы. Что-то изменилось этой ночью. В нём жила теперь душа ребёнка.

Он подошёл к какой-то могиле. Джина Рэндолл. Феликс положил на могильную плиту сорванный по дороге цветок. Вздох пронёсся по кладбищу. Или это был порыв ветра?

Феликс заметил машину. Из неё вышли трое. Главным явно был высокий рыжий субъект с неприятным лицом. Мужчины направились прямо к могиле Джины.

– Не подвезёте до города? – окликнул он троицу, но те не отреагировали на его слова. Они замерли, глядя куда-то вниз, и Феликс заметил на этом месте странные глубокие вмятины. На лицах мужчин читалось замешательство.

Первым пришёл в себя рыжий, спросив Феликса:

– Эй, а ты что тут делаешь?

– Мне нужно в город. Не подкинете? – повторил тот свой вопрос.

– Ты сам откуда будешь? – не ответив, продолжил рыжий.

– Я бродяга. У меня нет дома.

– Ладно, иди в машину, – распорядился рыжий, и все четверо направились к синему «Мустангу».

Городок оказался совсем рядом: маленький и невзрачный. Феликс перевидал за свою жизнь великое множество таких городков. Ему нужна была чашечка кофе и поезд.

– Может, по стаканчику? За знакомство, – предложил рыжий.

– Но мы незнакомы, – возразил Феликс, на что тот ухмыльнулся:

– Вот и познакомимся.

Мужчины ввалились в небольшое кафе. Миловидная женщина стояла за стойкой, к столику подошла не менее симпатичная девушка лет семнадцати и спросила:

– Что закажете?

– Тебя, – неуклюже пошутил Гарри.

– Всем по яичнице с ветчиной и кофе. Ну и виски, естественно, – заказал рыжий. Женщина за стойкой укоризненно посмотрела на посетителей. Она явно не любила, когда день начинали с крепких напитков.

Пока готовился завтрак, мужчины успели познакомиться.

– Феликс О’Рейли, говоришь? Ирландец? – задумчиво произнёс Бен. – Моя мамаша тоже была из Ирландии. Вернее, её далёкие предки. Поэтому я рыжий. А всё остальное у меня от отца.

– Он перепил, – сочувственно шепнул Феликсу Гарри, – и теперь будет болтать о своих родственниках.

– А ещё у меня была дочка, Джина. Она умерла, потому что так захотелось одной вздорной бабе, которая решила, что я принадлежу ей, потому что я её когда-то имел. Не доверяй бабам, приятель, они все ведьмы, от них всё зло на Земле. Да пропади они пропадом, эти стервы, все до одной. Я даже рад, что моя дочь умерла маленькой и не станет ведьмой!

Бен распалялся, и официантка поглядывала на него с испугом.

– Я плачу. – Феликс достал из кармана мятую купюру.

– И много у вас таких? – игриво поинтересовалась девушка, на что он заметил:

– Хватит на дюжину таких, как ты.

Официантка обиженно поджала губы и выскочила из зала.

– Она, видно, считает себя порядочной, – заржал Гарри.

– А ты проверь, – посоветовал Фрэнк. Гарри, отодвинув стул, двинулся к двери, за которой скрылась официантка.

Из маленькой комнатки доносились всхлипывания. Бэби плачет? О, мы успокоим бэби! Гарри вошёл и запер дверь на щеколду. Девушка вытерла слёзы и подняла глаза на мужчину. Тот уже расстёгивал штаны.

– Ты же хочешь этого, правда, крошка? – ухмыльнулся Гарри.

– Меня зовут Мэй. И я этого не хочу, – твёрдо сказала официантка.

– Ерунда, захочешь. – Гарри легко приподнял её и уложил грудью на стол, задрав платье.

– А говорила, не хочешь, – удовлетворённо засмеялся Гарри, когда Мэй отстонала и, обессиленная, упала на стол.

– Между прочим, ты смертник, – вдруг подала голос девчонка. Она перекатилась на спину и лежала, глядя прямо в глаза насильнику.

– Что ты сказала? – Гарри не понравилась фраза Мэй и тон, каким она была сказана.

– У меня СПИД. Меня заразил отчим. Я ненавижу мужиков. Можешь теперь молиться, – губы крошки исказила змеиная усмешка.

– Ах ты стерва! – Гарри задохнулся от злости. Ему захотелось удавить эту смазливую гадину на месте, и он тут же выполнил своё желание. Мэй даже не успела закричать…

Придя в себя, Гарри подумал: как скоро ему придётся заплатить за смерть грязной проститутки, наградившей его СПИДом? Только вот после смерти она выглядела невинной девочкой: побледневшее кукольное личико в ореоле разметавшихся светлых кудряшек…

Гарри стошнило. Да, он убивал и раньше, но Мэй!.. Он выскочил из комнатки и бросился в зал с диким криком:

– Бен, я убил её!

– А «Душа ребёнка» её бы оживила, – пробормотал Бен, но никто не слушал его пьяную болтовню.

– Если меня загребут, я расскажу, что было на кладбище! – в отчаянье заорал Гарри.

Феликс встревоженно посмотрел на Бена. Недаром ему показалась странной эта троица! И вдруг в его мозг вонзился голос чёрной куколки:

– Я могла бы оживить её, Феликс. Но тогда они будут орудовать дальше. А я не вечна. Они должны заплатить за всё.

Феликс сосредоточился и попробовал ответить кукле мысленно:

– А после этого ты её оживишь?

– Если успею, – уклончиво отозвалась она.

В это время Гарри окончательно пришёл в себя. Бен тоже протрезвел. Фрэнк нервно курил. Бежать от полиции бесполезно: никто не остановил барменшу, когда она вызывала шерифа.

Уордвик заинтересовался личностью Феликса:

– А это ещё кто?

– Феликс О’Рейли, – представился он.

– Ты арестован, О’Рейли. – Филипп достал наручники, но случилось странное: металлические кольца вывернулись в руках шерифа и застегнулись на его собственных запястьях.

– Что за чертовщина? – выругался Уордвик, а Феликс решил, что нужно бежать.

Оттолкнув полицейского, он бросился на улицу и, вскочив в машину Бена, рванул прямо по дороге, заметив впереди спасительный вокзал. Пули, посланные вслед, просвистели высоко в воздухе.

Феликс успел вскочить в набирающий скорость поезд. Странное напряжение, охватившее его в кафе, спало. Городок исчезал вдали, такой невинный и благодушный на первый взгляд…

– Спасибо тебе, «Душа ребёнка», – мысленно поблагодарил Феликс.

– Ещё не всё. Меня ищут. Кто-то очень сильный и хитрый. Нам нужно бежать как можно дальше отсюда. Потом я помогу тебе устроиться в этом мире. Если успею, – последние слова прозвучали печально.

– А если не успеешь? – спросил Феликс. Но куколка не знала, что ответить.

Винсент

Седой жил в каморке при частной клинике. Торговля мазями давала небольшой, но стабильный доход, из которого Хендж оплачивал жильё. По вечерам, когда город засыпал, он навещал свою мать, жившую на окраине. Никто не должен был знать, что он сын Бренды, иначе его лекарства просто не станут покупать.

Сын колдуньи! Да он и сам был колдуном, причём очень сильным!

Вот уже несколько дней его не покидало чувство тревоги и одиночества. Что-то случилось с мамой…

Винсент обошёл её дом. Нигде нет и следа присутствия матери. И вдруг взгляд мужчины упал на окно. Одна занавеска. Но их было две, он точно помнил!

– Мама, что с тобой сделали?! – с болью воскликнул Винс. Тишина была ему ответом.

Тогда Винсент решил поговорить с матерью способом, известным лишь людям его профессии. Он достал из сундука Бренды куски чёрной материи и завесил окна в комнате. Потом вытащил обломок жёлтого мела, начертил магический круг и расставил в нём восемь свечей. В центр он бросил немного золы из камина, затем взял нож и надрезал себе запястье. Кровь смешалась с золой, и Винсент начал читать магические заклинания, вызывающие картины прошлого. Затем Винс быстро покинул круг, и он тут же вспыхнул ярким пламенем.

В огне стояла мать, живая и здоровая, с магической книгой в руках.

– Мама, расскажи, что здесь случилось. Это я, твой Винс, я пришёл, чтобы отомстить за тебя.

Мужчина прекрасно знал, что появление его матери в магическом круге духов могло означать одно: его мать мертва, и душа её неспокойна.

– Мне тяжко, сынок, я виновата, я плохо жила и умерла ещё хуже, – послышался голос, от которого волосы встали дыбом на голове Винса.

– Скажи, мама, я смогу облегчить твои страдания? – взмолился колдун.

– Нет, мой мальчик, мои страдания неискупимы, – покачала головой старуха.

– Но пусть тогда вместе с тобой страдают другие! – прокричал Хендж.

Ему показалось, что мать не слышит его. Но вдруг её потухший взгляд вспыхнул, и два красных уголька уставились прямо на Винса. Рот её расплылся в леденящей кровь усмешке, редкие гнилые зубы торчали в нём. Винс отшатнулся, потому что понял: теперь мать действительно его заметила.

– Винс, сыночек, это ты! Я рада, что ты пришёл. Но завтрака сегодня не будет, – Бренда зловеще захихикала. Колдун, распластавшись в углу комнаты, в ужасе взирал на то, что вызвал собственными чарами. – То, что от меня осталось, зарыто на заднем дворе в огороде. Я умоляю об отмщении. Живой среди живых, ты сделаешь это, сын мой. – Мёртвая старуха тянула костлявые руки из огненного круга, и даже Винс не знал, что будет, если ей удастся вырваться из него. Измученному духу всё равно, кто перед ним. Он жаждет живой тёплой крови.

Но заклинания оказались прочными. Призрак устал бороться, отошёл в центр круга и издал вопль досады:

– Ты стоишь слишком далеко, сын мой, я не могу обнять тебя!

– Мама, расскажи мне всё, – взмолился Винсент, и мать наконец прекратила попытки вырваться из царства духов.

– Смотри, сынок, и запоминай! Они убили твою мать, а ты должен убить их! – голос Бренды возвысился.

Винсент увидел, как контуры ужасного привидения задрожали, и оно вновь приняло вид его старушки матери. Она стояла у стола в этой самой комнате, изумлённо глядя на порог: там замерли трое. Их неясные силуэты колебались в пламени.

– Ты убила мою дочь, старая ведьма, и ты поплатишься за это! – воскликнул тот, что посередине, и, бросившись к Бренде, сорвал с неё чепец и схватил за волосы. Старуха что-то бормотала и хихикала, как помешанная. Потом мужчина взмахнул рукой, в ней был зажат длинный нож. Лезвие сверкнуло в пламени и вонзилось в шею Бренды. Ещё и ещё, пока голова, истекая кровью, не повисла на волосах в его руке. Мужчина брезгливо отпихнул рухнувшее тело и вытер окровавленную руку о занавеску.

Двое других поволокли тело из дома. Они закопали бедную маму на заднем дворе, как собаку. Винсент узнал всех троих: рыжий из бара, который приставал к нему с расспросами, и его спутники. Мать назвала их имена: Бенджамин Стоун, Фрэнк Дуглас и Гарри Карловски.

Между тем в огненном круге появилась новая картина: в комнату вошёл четвёртый мужчина, высокий и широкоплечий. Он подошёл к окну, старательно обходя лужи крови, и снял испачканную занавеску. Потом достал из кармана баллончик и начал разбрызгивать пену на кровавые следы преступления. Алые пятна вспенились, и пол стал чистым, словно по нему не волокли обезглавленный труп!

В дверях мужчина обернулся и внимательно огляделся. И только тогда Винсент понял, что это был шериф.

– Уордвик! О, силы ада! Он тоже с ними? Это немыслимо! Мама, что мне делать, помоги, оттуда ты видишь всё! – Винс осел на пол.

– Расправься с ними! Твоя мамочка будет отмщена, – прозвучал чудовищный голос ночного кошмара.

– Я сделаю это, мама, ради тебя, клянусь всеми кругами ада, который я создам на земле для этих убийц! – воскликнул Винсент, и ужасное существо заметалось в круге.

– А ещё я скажу тебе то, о чём хочешь знать ты. – Бренда подмигнула сыну красным глазом, и Винсент понял всё. Сердце бешено застучало. – Тебе интересно узнать, где находится «Душа ребёнка»? Она у того парня, которого наняли люди Моринелли, – захохотала Бренда. Призрак матери начал раздражать Винса, и страх незаметно улетучился. – Его зовут Феликс О’Рейли, он просто бродяга, а сейчас направляется в поезде на запад, – мать замолчала, и Винсент увидел в пламени несущийся состав.

Лязганье и грохот колёс наполнили комнату. Вот и последний вагон. Феликс. Мужчина лет тридцати, ладно сбитая фигура, густые чёрные волосы, задумчивые глаза. Такие глаза называют французскими: они меняют оттенок от зелёного до карего. Жалко парня, но что поделаешь?

Он решил устроить крушение поезда. Обычно отточенный ум подсказывал Винсенту правильное решение. Но в этот момент шестое чувство изменило ему. Безумный, он убил бы всех, но не получил того, ради чего затевал катастрофу!

Колдун прочёл свои страшные заклинания. В комнате стало холодно и темно. Огненный круг погас, словно его и не было, сатанинский хохот раздался вокруг, да такой, что лопнули стёкла в окнах, и порыв ледяного ветра пронёсся по дому.

Картина мчащегося состава начала смещаться, складываясь, словно колода карт, один вагон наползал на другой, ужасный стон потряс стены. Винсент упал на колени и заткнул уши, чтобы не слышать этого стона.

Он видел: Феликс отделился от вагона и, плавно перевернувшись в воздухе, начал опускаться на землю. В этот момент из его кармана выпал какой-то чёрный предмет, падение парня тут же ускорилось, и он ощутимо ударился о землю. Предмет же завертелся перед глазами Винсента и стал расти, заполняя собой всю комнату. «Душа ребёнка» летела в пустоту, где опять могла попасть в случайные руки.

Горестный крик издал злосчастный колдун и в изнеможении опустился на пол. Если бы он не был седым, он поседел бы в это утро.

Филипп

Первым опомнился Гарри. Вытянув руку в сторону удалявшейся машины, он закричал:

– Убийца уходит, ловите его!

Спасительная мысль взбодрила всех: конечно, чужак и есть убийца! Его надо посадить на электрический стул. Невиновные не убегают: это Филипп знал точно.

Над городом собиралась гроза, и она разразилась: поезд, сойдя с рельсов, превратился в груду исковерканного металла. В Гигантскую Человекомясорубку.

Шериф поспешил на место происшествия.

В воздухе пахло кровью и горелым мясом. И ещё раскалённым железом, но этот запах был не столь тошнотворен, как первые два. Взгляд Филиппа упал на знакомую фигуру. Вот он, убийца! Готовое сырьё для электрического стула. Уордвик хотел застегнуть на нём наручники, но, вспомнив утренний фокус, просто связал руки ремнём.

А это что за штуковина? Шериф склонился над фигуркой из чёрного камня, от которой исходили неясные волны. Филипп откликнулся на их тихий зов, взяв предмет в руки. И тут же его мозг заполнил чарующий голос:

– Наконец-то, милый! Я думала, что останусь совсем одна. Носи меня с собой, ты не пожалеешь!

Слепая судьба перетасовала карты и сдала козырного туза нечистоплотному шерифу. Уордвик опустил фигурку в сумочку, которая болталась на поясе, и почувствовал благодарность. Это было так приятно, что Филипп чуть не прослезился. Вдруг ему стало страшно: сколько крови вокруг! Как противно, да ещё и этот убийца!

Было у этой вещицы ещё одно свойство: «Душа ребёнка» начисто забывала старого хозяина, едва попадала в руки нового. Для неё главным было принадлежать, а кому – неважно. И теперь Феликс рисковал расстаться с жизнью, оклеветанный заговорщиками во главе с полусумасшедшим Беном Стоуном. А наивная и увлекающаяся «Душа ребёнка» направила волны слепого обожания на Филиппа Уордвика.

К шерифу подошёл Гарри. Он обдумывал варианты возможного следствия, и ему в голову пришла новая идея:

– А если в город явится агент ФБР? Начнёт копать, и на свет потянутся такие дела!

– Что ты предлагаешь? – насторожился шериф. Господи, зачем он только связался с этими головорезами!

– Давайте оставим всё как есть. Кафе сгорело вместе с хозяйками. Поджигатель погиб в катастрофе. – Гарри наклонился и вложил в карман Феликса баллончик с горючей смесью и коробок спичек. Эти вещи принадлежали Бену и прошлой ночью на кладбище сослужили страшную службу.

– Как сгорело? С какими хозяйками? – не понял шериф, но потом его глаза стали округляться.

– Да, Фил. Мы сожгли забегаловку вместе с сёстрами. Живой и мёртвой.

– Вы страшные люди! – вскричал Филипп, физически ощущая, как с его внутренней грязью смешивается чистота «Души ребёнка».

И вдруг голосок внутри него произнёс со слезами обиды:

– Милый, зачем ты живёшь со шлюхой? Твоя Синди бегает к Бену Стоуну!

Мир перевернулся. Филипп бросился к машине и рванул в город, движимый желанием уничтожить собственную жену и её мерзкого любовника.

Синди играла на пианино. Как она мила в этом васильковом платье с белым пояском вокруг тонкой талии! А эти локоны! Они немного мешают, но если быстро переместить ремешок с талии на шею… Она ещё тоньше и так славно затягивается! Синди молча сопротивлялась, потом её руки судорожно взлетели и резко опустились на клавиши, издав последний аккорд агонии.

– Теперь ты принадлежишь только мне, – взволнованно пропел голосок из сумочки на поясе.

– Ах, куколка, спасибо тебе, ты открыла мне глаза! А какие страшные, выкаченные глаза у Синди! Играй, дорогая, не буду тебе мешать…

Бен, в стельку пьяный, любовался пожаром в кафе.

– Ты, клоун, обернись и посмотри на меня! Рыжий ублюдок, молись, если умеешь! – Бен, обернувшись скорее на звук, чем на смысл слов, распахнул объятья и залепетал с пьяной улыбкой:

– Филипп, друг, это ты!

Мохнатый рыжий шар головы Бена, разбрызгивая кровь, покатился под ноги толпе. Люди бросились бежать, сметая всё на своём пути, и под ноги им случайно попался Фрэнк…

Гарри заинтересовался чем-то среди обломков поезда и полез наверх. На самом верху нога его соскользнула, и любопытный неудачник скатился вниз, сломав при этом шею.

Винсент был доволен. Всё шло как надо, к Филиппу он решил явиться лично, чтобы собственными руками уничтожить его. Он надел лучший костюм, рубашку ослепительной белизны, расчесал седые кудри. Несмотря на старость, Винсент был красив. Особенно его меняющие цвет французские глаза!

Шериф сидел в кабинете, положив голову на руки. Вокруг сновали люди, табачный дым висел плотной кисеёй, смешиваясь с запахом потных тел. Кроме этих сомнительных ароматов, в воздухе витал едва уловимый флюид тревоги.

Смерть продолжала взмахивать косой…

– Если не ошибаюсь, Вы торгуете снадобьями? – спросил шериф, подняв голову. Потом встал и открыл окно.

– Именно так, – чопорно кивнул мистер Хендж.

– Чем обязан? – шериф сощурил глаза.

– Вы пьяны, – не совсем к месту заметил элегантный посетитель.

– Возможно, – кивнул Филипп.

– И Ваша одежда в крови, – вежливо напомнил Винсент.

– О, это так любезно с Вашей стороны, – ухмыльнулся Уордвик и принялся снимать рубашку. Но мешал злополучный пояс с сумочкой. Расстегнуть его к чёртовой матери!

– Не делай этого! – взмолился нежный голос внутри сумочки.

Винсент недоумённо покосился на шерифа и понял, где находится вещь, к которой он так долго стремился. Она служит этому ничтожеству и постепенно становится такой же глупой и жалкой, как он сам! Винсент решил посостязаться с ней в колдовстве. Кто сильнее: создатель или его создание? Вещь или человек?

Хендж мысленно прочёл первое заклинание. В комнате потемнело, разноцветные огоньки забегали по потолку. Но тут же сноп света вырвался из сумочки и с лёгкостью рассеял тьму.

– Это было просто, – улыбнулся Винсент, и вдруг его голова взорвалась болью от вонзившейся в мозг мысли:

– Даже очень просто, Винсент! Попробуй ещё раз! Ты не тронешь этого человека, потому что я сильнее тебя!

Винс последним усилием воли прочёл ещё одно заклинание, самое сильное из известных ему.

Шериф со сдавленным криком попятился к окну и выпал из него, перекинувшись через подоконник. Может, всё бы и обошлось, но здание участка опоясывала кольцом бетонная дорожка…

Винс облегчённо вздохнул. Дело сделано. «Душа ребёнка» будет принадлежать истинному хозяину!

Амалия

Винсент медленно спускался по лестнице. Он торжествовал. Соединив своё колдовское искусство с магической силой талисмана, Винс мог достичь необычайных высот. И эта минута была близка. Глаза Хенджа блестели. Он предвкушал великое будущее.

Тело Филиппа лежало на бетонной дорожке, раскинувшись, пояс держался на талии просто чудом. Винсент посмотрел по сторонам. Район словно вымер, хотя пару минут назад площадь была заполнена народом.

И вдруг Хендж издал сдавленный крик и рванулся к трупу шерифа с изрядной для его возраста прытью. На сумочку спикировала неизвестно откуда взявшаяся сова. Мощные когти вцепились в сокровище Винса, птица взмахнула роскошными крыльями и взмыла ввысь, унося «Душу ребёнка».

Хендж не верил своим глазам: его мечта уходила от него безвозвратно! Скоро кончится время, отведённое для магии талисмана, и Винс упустит единственный шанс стать властелином мира.

Сова описала широкий круг, её изумрудные глаза вспыхнули на фоне свинцовых туч. Молния рассекла надвое набухший дождём мрачный свод. Гроза продолжалась, а дождя не было. Винсу так захотелось живительной влаги. Он лишился сил, у него не осталось никаких желаний. Колдун сел на бетонную дорожку, обхватив голову дрожащими руками. Какой бесславный финал! О, этот проклятый городок, залитый безвинной кровью! Это всё, чего ты добился, ничтожный факир, поражённый манией величия!

Очередная молния ударила прямо в скрюченную фигуру в чёрном костюме…

Между тем сова влетела в дом на окраине городка. Эта птица знала, что принесла в своих когтях! Она положила сумочку шерифа на тумбочку у изголовья кровати, ударилась об пол и, разрастаясь в дрожащем свете молний, проникающем сквозь жалюзи, превратилась в величественную старуху, древнюю, как сама природа.

– Я помогу тебе, бедняжка, – пробормотала Амалия, подходя к кровати с чёрной фигуркой в руках.

Она откинула тонкую простынь, скрывающую фигуру на постели. Даже силы ада в омерзении отвернулись бы от картины, явившейся невозмутимому взору колдуньи. Покрытый ржавчиной ожогов полутруп, лишённый волос и кожи, – вот и всё, что осталось от Шелли.

Амалия, встревоженная долгим отсутствием девушки, сходила на кладбище и сама перенесла чуть живое создание домой. Мази, обладающие колдовской силой, лишь помогали поддерживать в Шелли слабый огонёк жизни.

Старуха уложила женщину в повозку и перевезла в город. Она чуяла: там происходит что-то важное и страшное. Но больше всего её волновал предмет, который привёз с собой Феликс. Амалия знала, что он может оживить мёртвого. И вот теперь «Душа ребёнка» была в её ладонях.

Амалия осторожно положила куколку на грудь Шелли. Та сразу открыла глаза, услышав внутри себя вкрадчивый голос:

– Проснись, милая! Я пришла, чтобы дать тебе жизнь!

Шелли поднялась и села на кровати. Но произошло то, чего больше всего боялась старая колдунья: девушка ожила, но красота её не восстановилась. На свет явился живой мертвец, на сгоревших губах которого дрожало одно слово: Феликс!

Амалия дрогнула, отступив.

– Феликс, я иду к тебе! – в исступлении шептало то, что раньше было Шелли.

«Душа ребёнка» скатилась с колен существа на пол и осталась лежать в пыли.

Шелли разжала скрюченные пальцы и увидела бесформенный комок воска. Ужасные раны на теле женщины отозвались сладкой болью: она хотела вернуть ласки любимого мужчины. Шелли двинулась мимо Амалии к выходу, вышла навстречу грозе и замерла возле самого порога. Мимо, пошатываясь, шёл тот, о ком она грезила в бреду!

– Феликс! – позвала Шелли. Он вздрогнул и обернулся. Отвращение на его лице сменилось непониманием, потом узнаванием. Вокруг постепенно собиралась толпа зевак. Шелли, забыв о том, что выглядит страшнее самой смерти, протянула к объекту своей любви обгоревшие руки. Комок воска выкатился из её ладони к ногам Феликса. Мужчина ощутил острую боль, которая потекла от груди вниз, превращаясь в желание, сильное и неодолимое.

Феликс быстро разделся и отбросил окровавленную одежду. Толпа ахнула, увидев, как красивый, хотя и израненный мужчина сжал в объятьях гниющее чудовище и принялся покрывать ожоги поцелуями.

Наконец пошёл дождь. Феликс не замечал холодных струй, хлещущих по обнажённой спине. Он жаждал одного: любить единственную женщину на Земле с нежным именем Шелли. Для него, приворожённого кровавым заклятьем, она оставалась красавицей с серебристыми русалочьими волосами…

Амалия подняла с пола чёрный талисман. Лёгкая дрожь прошла по телу, и взволнованный голос пронзил мозг:

– Ты одной крови с тем, кто создал меня, Амалия. Почему ты стоишь здесь, когда твой сын занимается любовью с этим чудовищем?

– Что? Мой сын? – не понимая, воскликнула колдунья.

– Посмотри сама, – поторопил её голос. Амалия подошла к окну. Внизу, не обращая внимания на любопытные взгляды зевак, черноволосый красавец с лёгким стоном вошёл в изуродованное тело Шелли. Колдунья вгляделась в полубезумное от страсти лицо молодого мужчины…

– О, Боже, прости меня за то, что я считала себя равной тебе! – Эти французские глаза, эти волосы, похожие на чёрный атлас… Только в роду Хендж встречалось столь изысканное сочетание!

В голове Амалии пронеслись картины тридцатилетней давности. Она отчётливо услышала голос Джеральда О’Рейли:

– Я ухожу, Амалия. Чтобы спасти сына. Он не должен узнать, что его мать – колдунья!

Годовалый мальчик плакал на его руках. Этого младенца она ждала шестьдесят долгих лет. Сорок лет бесплодного брака мечтала она о сыне и, пытаясь вылечиться от бесплодия, научилась колдовству и знахарству. Но мальчика звали Ральфом. Значит, отец лишил сына имени, данного матерью.

– Чего ты ждёшь, женщина? Останови эту мерзость, – потребовал голос, разрывая болью голову Амалии.

– Да, я спасу моего мальчика! – слепо повторила Амалия, сбегая по лестнице со скоростью, завидной для девяностолетней старухи. – Не делай этого, Феликс! – закричала она, бросаясь к сыну. Тот обернулся. Амалия прочла в его взгляде досаду и разочарование. Он выставил перед собой руку, словно защищаясь от женщины, и с болью в голосе выдохнул:

– Прочь! Я люблю её и хочу обладать ею!

Толпа колыхнулась, послышались истерические возгласы. Некоторые принялись подражать примеру Феликса, хватая первых попавшихся под руку женщин. Волну безудержного возбуждения невозможно было остановить. Стоны и ругательства наполняли воздух. Сердце Бога, наверное, обливалось в этот миг кровавыми слезами по заблудшим душам, мечущимся во тьме.

Вечерело, дождь усиливался, косые струи били по крышам домов и разгорячённым телам людей, ледяной ветер свистел и плакал на улицах, возвещая о приближении чего-то страшного.

Амалия, изловчившись, сунула в руку Феликса чёрную куколку. Вмиг пелена спала с его глаз, он увидел то, что минуту назад составляло с ним единое целое, и содрогнулся от отвращения. Колдунья поблагодарила в душе силы, которые помогли ей вырвать сына из объятий живого трупа, куда она сама его толкнула.

Феликс отпрянул от Шелли, закрыв руками лицо и подставив осквернённое тело под очищающую влагу дождя. Шум падающей воды и вой ветра слились в единый гул, сквозь него слышались рыдания, смех и проклятья.

Город сошёл с ума! Амалия поняла, что началось всё с той минуты, когда приобрёл свою мистическую силу чёрный предмет с нежным именем «Душа ребёнка». И не её вина, что эта сила оказалась разрушительной и неуправляемой. Только теперь Амалия ощутила волны страха и жажды крови, исходящие от безобидной на вид вещицы, лежавшей на ладони Феликса.

Лицо отвергнутой Шелли, если можно так назвать обгоревшую маску, выражало отчаяние. Ведь он так любил её! Ведь он наслаждался ею! Бедняжка, она не понимала, во что пламя превратило её дивное белоснежное тело. Она видела лишь Феликса, в нём одном для неё сошёлся весь мир, а он… Дикий крик вырвался из его груди:

– Исчезни навсегда, дьявольское отродье! Сама смерть красивее тебя!

Шелли, раздавленная, уничтоженная, упала на колени и затряслась в беззвучных рыданиях. Она вспомнила всё! Торопливые жадные руки насильников, адскую боль и треск исчезающих в пламени волос…

– Будьте прокляты, убийцы, будь проклят весь ваш город! – страшно прохрипела Шелли, поднимая к небу выжженные глазницы. Руки её, шарящие по земле, нащупали маленький комочек воска. Она схватила его и бросилась в дом, туда, где горел камин, рассыпая золотистые искры.

Комната дышала миром и покоем, словно издеваясь над сошедшим с ума городом, упивающимся похотью и садизмом. Шелли повторила свои проклятья и швырнула в огонь податливый воск.

В это самое мгновение чёрная куколка выпала из пальцев Феликса, завертелась на месте и начала расплываться в воздухе, меняя форму на глазах. Из фигурки младенца возникало прекрасное тело обнажённой женщины с волосами цвета серебра и хрустальными глазами. Все замерли, зачарованные красотой создания, и никто не мог с уверенностью подтвердить, что это была настоящая женщина, а не очередное колдовское наваждение. Красавица озиралась по сторонам, силясь отождествить себя со своей новой физической сущностью.

Никто не заметил, как земля задрожала под ногами, издавая утробный рык. Огромная трещина разверзлась там, где столпились изумлённые люди. Страшный грохот и вопль слились воедино, и тьма пала на городок…

Амалия бросилась к Феликсу, который, выронив талисман, начал падать с искажённым страданием лицом, поэтому она не заметила рождения чудесной красавицы. Два шага отделяли её от сына, когда земля задрожала, освобождаясь от грешной ноши и принимая в свои пылающие недра целый город. Два шага отделяли её и от страшной смерти в трещине, которая быстро закрывалась, хороня в себе людей, дома, машины…

Схватив сына за руку, она попыталась вытащить его из пылающей бездны и потеряла сознание в тот миг, когда почувствовала, что кто-то ей помогает…

Амалия очнулась. Перед ней лежала пустошь. Идеально гладкое место, ни камешка, ни кустика… Леденящий ужас сдавил её сердце. Она вспомнила непогоду и землетрясение, а теперь тишина стояла над миром, и огромные звёзды холодно сияли на аметистовом небосклоне.

– Жизнь прошла, всё уничтожено, – одними губами произнесла старая колдунья. Болело старое сердце, усталость не давала встать. Амалия лежала и ждала смерти как избавления.

До её ушей донёсся слабый стон. Значит, кто-то жив, кому-то требуется помощь? Амалия нашла в себе силы обернуться.

Помощь не требовалась. На земле, тесно прижавшись друг к другу, лежали Феликс и Шелли. В неё превратилась «Душа ребёнка», ведь именно она была для Феликса самой прекрасной и единственно желанной женщиной на Земле.

Амалия отвернулась и медленно вошла в маленький дом на окраине исчезнувшего городка. В камине по-прежнему горел огонь, согревая душу бесконечно усталой старой женщины…

Алена Васильева (Шахалова)
Санкт-Петербург
Короткий контракт

День с самого начала выходил каким-то сумбурным и раздражающим. Сначала оказалось, что заначенная на завтрак ароматная булочка с корицей покрылась плесенью. Потом двери автобуса закрылись перед самым носом. Завершая картину, отсыревшие от нудной весенней мороси туфли до крови стёрли обе пятки, попутно разорвав тонкий капрон и пустив по нему сложносочинённые стрелки.

Прихрамывая одновременно на обе ноги, Марина доковыляла до офиса. Тяжело выдохнув, вытянулась в кресле. Почти не опоздала.

Вообще-то можно было не мчаться изо всех сил пешком, а подождать другой транспорт. Руководство в компании понимающее, а девушка у них на хорошем счету: клиентам не хамит, на больничный не ходит, работает на совесть.

Но привитая с детства патологическая ответственность уже не в первый раз играла с ней злую шутку. Именно она делала Марину незаменимым работником. И именно она сулила покупку новых колготок и стратегического запаса пластырей.

Выведенная на панель задач оповещалка почты уже настойчиво мигала новыми сообщениями. Целых шестнадцать. Брр.

Клиентам, заказывающим цветокоррекцию сделанных на телефон свадебных фото или ретушь второго подбородка любимой свекрови, невдомёк, что рабочий день начинается в девять и заканчивается в семь. Они присылают правки и в полночь, и в пять утра, искренне возмущаясь, когда не получают моментального ответа.

Многие, конечно, живут в других часовых поясах. Но сайт ведь работает по Москве! И это написано большими буквами на главной странице.

Впрочем, Марина сама была частично виновата в избалованности заказчиков. Чтобы избежать вала утренних правок, она нередко продолжала работу за домашним компом, так что постоянники привыкли видеть её в сети почти круглосуточно.

Похоже, у них день тоже не задался. Сегодня общее фоновое настроение можно было описать как хамовато-раздражённое. Даже лапочка Олег, который всегда пел длинные дифирамбы её виртуозному владению фотошопом, прислал длинную «простыню», которую коротко можно было описать как «я недоволен, вы в этот раз совсем не старались».

Абсолютное враньё, кстати. Старалась, да ещё как, убирая с лица модели свежевыдавленные угри и зелёные паразитные оттенки яркой листвы.

Конечно же, все хотели правки незамедлительно, так что подняться из-за монитора Марина смогла только часа в четыре. К тому времени наворачивающиеся на глаза слёзы обиды чередовались с приступами бессильной ярости. Даже то, что Олег написал многословное извинение (видите ли, не в той программе открыл фотки), не спасло ситуацию. Тем более две трети его заказа уже были переделаны почти с нуля.

Вообще-то девушке очень нравилась эта работа. Но в такие неудачные дни хотелось лезть на стены. Да ещё дождь тоскливо вымачивал улицы вторую неделю без перерыва. Питер, что поделать…

Сбросив под столом туфли, ретушер вдохнула малиновый аромат любимого чая. Раз, другой. Кажется, жизнь начала налаживаться.

В этот момент резко пиликнула почта, и девушка, вздрогнув от неожиданности, плеснула на руку кипятком. Кое-как пристроив чашку подальше от края, она опустила голову на руки. Очень хотелось поплакать, но глаза так и оставались сухими.

Безысходность. Безнадёга. Тоска.

Как хотелось бы не зависеть настолько сильно от зарплаты и заказчиков! Иметь возможность сесть на поезд в первом понравившемся направлении и уехать, не таща с собой ничего из прошлой жизни!!!

На время или навсегда. Как захочется.

В такие моменты Марина начинала самозабвенно играть в лотерею. Не то чтобы она спускала на это много денег: лишних попросту не было. Но два, три, а то и четыре билета дарили временную надежду. И долгое разочарование.

«Как выиграть? Как выиграть наверняка? – вертелось у неё в голове. – Купить, что ли, хрустальный шар и попробовать увидеть заветные числа в нём?»

Хрустальный шар…

Как-то сами собой мысли потекли в русло эзотерики и добрались до вызова тёмных сущностей. Девушка невесело усмехнулась: «Докатилась». Но терять, казалось, было уже нечего. Возможно, ситуацию помог бы разрешить отпуск. Но зарплата зависела только от количества выполненных заказов. Так что отдых оставался почти такой же абстракцией, как и выигрыш большой суммы денег.

Кое-как разобравшись с текущими правками, жертва рутины принялась гуглить тематические форумы. Уже к концу рабочего дня с популярного китайского сайта ехало всё необходимое, кроме кошачьей шерсти и волос девственницы. Впрочем, и то и другое можно было достать ближе к делу.

* * *

Лето неуверенно вступало в свои права. Почти просохли парки, запахло тополями. Начало появляться солнце, и от апрельской депрессии осталась только смутная саднящая тень где-то на грани сознания.

Марина почти забыла о своём интересе к потустороннему, когда, выгребая из почтового ящика накопившуюся за месяц макулатуру, обнаружила аж четыре уведомления. Нужные ингредиенты для вызова демона пришли удивительно слаженно и были готовы к выдаче.

Пару недель коробочки так и лежали на комоде нераспечатанными. В сквериках вовсю цвели одуванчики, а окна уже не приходилось закрывать на ночь, чтобы не замёрзнуть.

Приехала погостить подруга из Череповца.

Анна была постарше: зимой ей исполнилось тридцать восемь. В погожие июньские деньки она решила вывезти свою дочь-выпускницу посмотреть Петербург и исподволь – его многочисленные университеты.

– Тёть Марин, постриги меня, а? Ты же хорошо умеешь! – попросила малявка. Вымахавшая, впрочем, уже во вполне привлекательную девушку.

«Волосы девственницы», – невзначай всплыло в голове у хозяйки дома. Отказывать не стала. Ну чего бы уже и не попробовать, раз всё так складывается?

* * *

В июле снова зарядили дожди. Серая пелена нагоняла тоску и подходящее вдохновение для мрачного ритуала.

Выбрав самое тёмное время в ночь с субботы на воскресенье, Марина нарисовала на кальке магическую фигуру, зажгла свечи и разложила сомнительные прибамбасы китайского производства согласно инструкции.

Над крышами домов бушевала гроза. Деревья сгибало чуть ли не пополам. Кот забился под кровать и неодобрительно зыркал оттуда на непривычный антураж. Посмеиваясь над собой, девушка развернула длинную распечатку с заклинанием, ещё раз пробежалась по ней глазами, чтобы не сбиться, и приступила к чтению.

Когда со звучанием последнего слова пламя свечей дёрнулось и вытянулось до потолка, она в первый момент даже не осознала происходящего. В следующую секунду озарение заставило её заледенеть. Ноги подкосились, по ладоням побежали мурашки. Девушка дёрнулась, собираясь нарушить сложную схему, но замерла. Она не знала, остановит ли это ритуал или вообще выведет его из-под контроля.

Читая про вызов, она настолько мало верила в реальный результат, что как-то не предусмотрела путей отступления.

А в центре намалёванной шариковой ручкой многолучевой звёзды уже клубилась темнота.

Обливаясь холодным потом и еле дыша, Марина пыталась собраться с мыслями. В принципе, демона можно отправить обратно, ни о чём с ним не договариваясь. Эта часть в распечатке присутствовала.

Да, точно. Так и надо поступить.

Извиниться за беспокойство, отправить тварь домой, а потом срочно откопать в шкатулке свой освящённый детский крестик, сбегать в церковь, рассовать ладан по всем углам дома…

Тьма рассеялась, как по щелчку пальцев, и глазам Марины предстал молодой мужчина приятной наружности, в джинсах и белых кроссовках. Из демонического на нём была только футболка с небольшой пентаграммой на нагрудном кармане. Как логотип у какого-нибудь интернет-настройщика.

– Здравствуйте, – он обаятельно улыбнулся. – Чем могу помочь?

– Н-ничем, – кое-как выдавила Марина. – Всё уже в порядке. Извините за беспокойство.

Демон пробежался глазами по комнате, скептически хмыкнул. Его улыбка из дежурной стала снисходительной, и он присел на корточки, почти сравнявшись по росту с так и оставшейся на полу девушкой. Доверительно заглянул ей в глаза.

– Слушайте, – проникновенно начал он, – я знаю, что про нас рассказывают всякие страсти. Но мы всегда совершенно искренне пытаемся помочь людям, попавшим в беду. Даже вопреки дремучим средневековым суевериям.

– В обмен на душу? – подозрительно спросила та. Перебивать вежливого «менеджера» было неудобно, но она совершенно ясно помнила совет: не вступать в длительный диалог.

Полночный гость заливисто расхохотался.

– Ну, можно, конечно, и так. Но мы уже очень давно принимаем альтернативные способы оплаты. У нас, знаете ли, дефицита душ не наблюдается.

– Кредитки? – неуверенно фыркнула девушка.

– Нет. Конечно, нет… Эмоции.

– Это как? – не удержалась от вопроса горе-заклинательница. – Я должна буду отдать вам все свои ощущения? И остаться без них?

– Ещё чего! – отмахнулся молодой человек. – Мы же не звери какие-то! Нам нужны яркие переживания, но отбирать их у вас никто не вправе и не в силах. Вот пример классической сделки: я даю вам то, что вы захотите, после того, как вы проходите через все свои страхи. Переживаете их в полной мере. Естественно, в любой момент вы можете прервать сеанс, выбрав иную форму оплаты. Ну, ту же душу.

– Но ведь страхи могут и убить… – неуверенно пробормотала Марина. Предложенный вариант здорово заинтересовал. В силе своего характера она почти не сомневалась.

– Ни в коем случае! – возмутился демон. – Все ситуации моделируются только в сознании подопечного. И мы очень тщательно следим за его состоянием! Поверьте, человеческая медицина на фоне наших возможностей – не больше чем смоченный слюной подорожник!

– Я правильно понимаю, что в обмен на выполнение своего самого заветного желания я должна просто посмотреть набор кошмарных снов? – Руки девушки уже почти перестали дрожать, а в сердце затеплилась надежда на благополучный исход. Более того – на исполнение мечты!

– Совершенно верно!

– Ну и договор у вас, конечно, на трёх сотнях страниц мелким шрифтом? – Где-то определённо должен был быть подвох.

– Да нет… Вот, можете посмотреть. – Изящным движением адский менеджер достал прямо из воздуха одну-единственную страничку. Текст, правда, был напечатан с двух сторон, но крупным разборчивым шрифтом и без всяких сносок.

Помимо привычных канцеляризмов в стиле «я, такой-то, нижеподписавшийся», текст договора был предельно краток и ясен. В обмен на обозначенную услугу (пара пустых строк для заполнения) заказчик предоставляет представителю исполнителя набор негативных эмоций посредством теоретического переживания собственных страхов в порядке, установленном исполнителем. Опасность для жизни заказчика полностью исключается. В любой момент испытания заказчик вправе изменить способ оплаты на альтернативный (пустые строки для заполнения).

– А… м-м-м… что вы можете предложить в качестве альтернативной оплаты? Ну, кроме продажи души? – спросила Марина, дважды перечитав коротенький текст.

– Сейчас свяжусь с руководством, попробую выбить для вас оптимальные условия. Подождёте минутку? – снова заулыбался гость.

Дождавшись неуверенного кивка, он повернулся к девушке спиной и тихонько заговорил в самую обыкновенную гарнитуру, прицепленную на ухо. До ретушера долетали только обрывки фраз: «да-да, хорошо бы пойти на некоторые уступки», «ну, она же в первый раз!», «может быть, можем ещё что-то предложить?», «ну, хотя бы…», «хорошо, спасибо!»

Повернулся он несколько сконфуженный.

– Знаете, у нас сейчас сезон… Поэтому альтернатив страхам только две: классический вариант с душой и десятилетний контракт на жертвоприношения. Вы можете каждый месяц посвящать Боссу жизни трёх котят и одного человеческого младенца.

Марина обалдело уставилась на него, не веря своим ушам. Последнее заявление совсем не вязалось с безобидной внешностью говорившего.

– Мне это тоже не нравится, – печально развёл руками менеджер. – Но это всё, что я смог согласовать на сегодня. Извините. Можете попробовать обратиться к нам в феврале… Но гарантий, конечно, никаких. К тому же я не знаю, кого к вам пришлют в следующий раз. У нас, к сожалению, не все специалисты… кхм… клиентоориентированные.

– Да нет. Давайте, наверно, сейчас. – Заклинательница представила в своей комнате гигантскую фигуру пышущего огнём Вельзевула. – Только сначала расскажите мне ещё про страхи. Я всё никак не могу решиться. Сколько их будет? И какие?

– Представьте максимально реалистичный сон. В нём всё кажется настоящим. Вы не помните о том, что кошмар можно прекратить, а переживаете его до самого конца. В перерывах «выныриваете» и можете попросить о смене оплаты. Я всё время буду рядом. Что касается конкретики – тут всё зависит от сознания. Я же не знаю, что вас пугает. Обычно это смерть, болезни, насекомые. Всякое такое.

«Выныриваете».

Марина подумала, что не так уж это ужасно. Пережив очередной страх, оставив его позади, уже гораздо легче побороть собственную слабость и не остаться без души. Жертвоприношения она сразу же отмела как неприемлемые.

– Но мне не будет ничего угрожать? – ещё раз уточнила она.

– Не будет. Страх, не более того.

– Ладно, давайте заполнять. Кровью?

– Да нет, вот, держите ручку. – В руках демона появился красивый золотой паркер. Чернила, впрочем, оказались красными. – Дань традиции, – пожал плечами пришелец из ада.

* * *

Марина потёрла глаза рукой. От долгого сидения перед монитором они словно наполнились песком. Голова нещадно ныла с самого утра. Да ещё и дурацкая навязчивая слабость…

Может, простудилась? Или отравилась… Хотя чем бы?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.