Дарья Прокопьева
Жемчужный Узел

Пролог

По озеру прошла рябь, раздался еле слышный плеск – это весла погрузились в воду. Подул ветер, зашуршала трава у берега, квакнула лягушка в ряске. И снова все стихло.

Намаявшийся с веслами Микула глубоко вдохнул стылый утренний воздух и потянулся за удочкой. Он давно не рыбачил, но тут не удержался – уж больно местные мужики нахваливали недавний улов. Еще ерунду говорили, конечно: мол, это им водяной помогает, и если ему гостинцев принести, то рыба сама в лодку разве что не запрыгивает. Микула на это кивал, но в бороду тихонько посмеивался – чепуха же, как есть!

Микула был серьезным городским купцом – не самым богатым, но и не бедствующим. Держал в городе лавку с парой помощников, но торговал большей частью в деревнях: возил туда красивые ткани для девиц на выданье да безделушки по мелочи, на заказ. Мог бусики привезти, мог – табакерку, на что уж у местного люда воображенья хватало. Хотя, если говорить о воображении, то его-то у мужиков было с избытком. Ишь, что про водяного придумали!

Микула покачал головой, вспоминая вчерашний разговор в трактире. За рюмочкой один из постоянных его покупателей, Войло, разболтался – уловом хвалился, да через слово своего водяного поминал:

– Я его видел, ей-богу, видел! Он же обычно как, не высовывается. Оставишь у воды краюшку хлеба или бусики те же, отвернешься – а их уже нет, как не было. Только по улову поймешь, водяной их забрал или русалка какая умыкнула.

Войло говорил важно, весомо, мужики по соседству кивали. Микула глядел на них и поражался – во что только этот темный люд не верит.

Войло меж тем продолжал:

– А тут я отвернуться не успел – или он сам поспешил, уж больно дар мой понравился, – не знаю, да только руку-то я увидел. Синюшную такую, большую, мужицкую, но с ногтями нестриженными. Высунулась, хватанула бусики и исчезла. А рыба прямо пошла, как подозвал кто – ну, вы улов-то видели.

Улов Микула и оценил. Потому-то сегодня ни свет ни заря поплелся к указанному озерцу. Доверия оно, прямо скажем, не внушало: водица мутная, даром что у левого берега раскинулась россыпь кувшинок. Если б не Войло, Микула ни в жизнь бы сюда за рыбой не отправился, но тут любопытство победило. Рассуждал он так: если рыбки не наловит, так хоть потом Войло пристыдит – нечего сказки за чистую монету выдавать.

И вот выплыл Микула на середину озера, червяка на крючок насадил, удочку закинул. Сел ждать. Поежился – утро стояло неприятное, стылое, тихое. Ни птичка не щебетала, ни лягушка больше не квакала. Даже ветер, и тот не дул. Неуютно тут было, и впрямь впору в водяного поверить.

– Ишь ты, Микула, извелся, а говорил – городской, – пожурил он сам себя. – Нет тут никаких водяных и не было никогда.

Словно в ответ на его мысли удочку потянуло вниз. Клюнуло! Микула весь подобрался, потащил рыбу на себя. А та будто и не сопротивлялась, чуть не выскочила из воды к нему в руки – он едва успел поймать.

Да так и ахнул: рыбеха оказалась очень тяжелой, и удержать ее было ой как не просто. Очутившись в лодке, она завертелась, норовя то ли перевернуть ее, то ли отхлестать Микулу по ногам мощным хвостом – он едва успел ударить рыбу по голове колотушкой, не свалившись при этом за борт. Оглушенный карась наконец успокоился и позволил себя рассмотреть – а был он диво как хорош. Микула аж загляделся и на большой внимательный глаз, и на крупную чешую. Тут еще и солнце выглянуло: в его лучах чешуйки блеснули так, что рыбка на мгновенье золотой показалась – хоть желанье загадывай!

– Вот, и никакого водяного уваживать не надо, – довольно пробормотал Микула, бросил рыбеху в ведро и закинул удочку снова.

На этот раз клева долго ждать не пришлось. Вниз потянуло резко и с невиданной силой, а Микула только обрадовался – рыба, поди, еще крупнее будет! Дернул удочку на себя, повел из стороны в сторону, но не тут-то было: на второй раз улов поддаваться не спешил, сопротивлялся, извивался, кидался из стороны в сторону, а с крючка не срывался, словно дразнил.

– Вот ты как! – возмутился Микула. Набычился, потащил что есть мочи. Леса натянулась, задрожала, загудела и…

…порвалась. Потерявший равновесие Микула тяжело рухнул на спину. Боль пронзила позвоночник, затылок – он ударился о край борта так, что в ушах зазвенело. Лишь когда звон стих, Микула смог приподняться, коснуться пальцами раны. И ощутить на затылке горячую, липкую кровь.

Солнце вдруг показалось невыносимо ярким. Микула зажмурился, ощупью нашел какую-то тряпку, зажал рану. Не переставая ругаться, проморгался, повернулся к удочке – надо ж выяснить, что с ней стряслось!

Да так и обомлел.

Из воды высунулся, облокотился о край лодки парнишка. На вид вроде обычный: кожа не синяя, когтей никаких нет, клыков вроде бы тоже. Но почему-то Микула даже не усомнился – перед ним был водяной. Это потом дошло, что у парнишки были немигающие рыбьи глаза, подернутые мертвецкой дымкой, а тогда показалось – аура от него исходит мистическая. Да еще и улыбался так, как ни один человек в жизни бы не сумел.

– Ну здравствуй, Микула.

Тот даже не удивился, что водяной знает его имя. Поразился только, что по-людски говорит: чуждость говора выдавала лишь странная «у» – водяной тянул ее необычно так, зазывно, будто на дно приглашал.

Претворять в жизнь Микулины страхи водяной не спешил. Плавал себе у лодки, смотрел снизу вверх ласково и выжидающе. Микула почему-то вспомнил тещу: та вот с точно таким же выражением его на ужины приглашала, а потом на них выспрашивала – сколько чего продал, сколько заработал, когда построит новую усадьбу для любимой женушки.

– Нет, ну это уже как-то невежливо, – протянул водяной, деланно нахмурившись. – Здороваться, Микула, в ответ надо.

– Здрасьте, – выдавил тот и, почувствовав, что колени начинают подгибаться, сам плюхнулся в лодку, на скамеечку.

Улыбка водяного стала шире. Захотелось снова вытереть лоб.

– Молодец, Микула. Вижу – хороший ты человек, вежливый. Забывчивый только. Чего в гости да без гостинцев приходишь? Это неправильно, не по-нашенски.

– Не по-вашенски? – переспросил Микула.

Водяной склонил голову набок, скривил брови. Цокнул языком:

– Ну чего ты, Микула, черту между нами проводишь? Мы все свои, на одной земле живем, из одного озера кормимся, – он бросил выразительный взгляд на лежавшую на дне лодки рыбину. – Нам не ссориться, а уважать друг друга надо. И традиции чтить общие.

Микула стиснул зубы – хотя, видит Бог-Отец, ему хотелось поставить парнишку на место. Но что-то остановило: то ли выжидательная усмешка, то ли угроза на дне бесцветных глаз. То ли чувство, что на самом деле водяной намного, намного старше, чем выглядит.

Но сомнение все же отразилось на Микуловом лице. Водяной помрачнел, и природа будто откликнулась. Солнечные лучи скрылись за серой марью, вокруг потемнело, от воды потянуло холодом. Где-то тихонько, протяжно завыл ветер. Микула вздрогнул, точно дуновение смерти коснулось его лица.

– Не надо, Микула, про хозяев плохо-то думать, – медленно, почти воркуя, проговорил водяной. – А то хозяева тоже могут… подумать.

Микула судорожно выдохнул, и из его рта повалил пар.

– Виноват! Исправлюсь, вот-те крест.

Рука потянулась перекреститься, но дрогнула на середине движения: водяной расхохотался. Зычный, булькающий смех прокатился над озером, и в такт ему отозвались лягушки – по звуку так добрый десяток.

Водоем внезапно наполнился жизнью. Поверхность озера пошла рябью, лепестки кувшинок колыхнулись, совсем рядом с лодкой выпрыгнула и лихо ушла под воду крупная рыба. Но вот водяной замолчал – и все стихло.

– Ты уж думай, Микула, перед кем креститься собрался.

Микула подумал – и охнул. Бог-Отец тоже бы не обрадовался, что его имя всуе перед нечистью поминают.

– То-то и оно, – водяной подмигнул. – Так что ты мне тут крестами не отмахивайся. Извиняться по-другому надо, Микула. Делом извиняться надо.

– Каким это делом?

– Полезным! – сказал как отрезал. – Отработай три года, и я тебя прощу.

Микула на мгновение дар речи потерял. Побледнел, посерел, замер.

– Не могу. Что хочешь проси, а этого – не могу. Семья у меня, их кормить надо. Не справятся же бабы! Они хрупкие, глупые: жена ни дня в жизни ничего не делала, дочка – тем более! Не ради меня, так ради них – попроси другого, чего угодно!

Он пожалел о сказанном в тот же миг, как слова вылетели изо рта. Каждая сказка учила не обещать исполнить любое желание, выполнить любое задание. Микула внутренне сжался – он понимал, что за этим последует.

– Семья, говоришь? – неожиданно заинтересовался водяной, так и прильнул к борту лодки. – И что, правда без тебя не проживут? И ты лишь за них просишь, не за себя?

– За них.

– Убеди меня. Расскажи о них.

Водяной прищурился. Микула замолчал, уставился на него.

– Н-ну… Марфа – это жена моя. Шестнадцать лет, почитай, женаты. Душа в душу. Ждет меня каждый раз из поездки, на шею кидается. Расспрашивает, как съездил, что видывал, чего привез. И в лицо еще всегда так заглядывает! Проверяет, как я, не приболел ли в дороге, не устал ли…

Микула покривил душой. Если жена и расспрашивала его о поездке, то только о прибыли, а в лицо заглядывала проверить – трезвым до нее муженек добрался или похмельным. Для подозрений у Марфы имелись все основания.

– И Лизавета! – отбросив мысль о строптивой супружнице, Микула ухватился за другую, приятную. – Лизавета – это ж мой солнечный лучик! Светлая, чудесная девочка… девушка! Ей семнадцать годков стукнуло, замуж давно пора! Вот, партию ей достойную подыскиваем, чтоб побогаче был, как княжну ее содержал, в шелка одевал, в шали укутывал…

– А отдай ее мне.

Микула застыл с открытым ртом, не договорив.

– Не в жены, конечно, – водяной махнул рукой, будто отгоняя глупую мысль. – В услужение. На три года, вместо себя.

Тишина воцарилась гробовая. Водяной ждал, Микула смотрел. Время застыло, а потом медленно, с усильем пошло. Водяной подтянулся, перегнулся через борт опасно накренившейся лодки.

– А чего? Ты же говорил – что угодно отдашь. Сам ты уйти не можешь, тебе семью кормить надо. А она семью не кормит, пользы в дом не приносит. Так хоть тебе да матери поможет, доброе дело сделает. Всем хорошо.

Хорошо, как же! Микула резко мотнул головой, и утихшая было боль вспыхнула с новой силой. Однако Микула был даже ей благодарен: боль отрезвила.

– Что угодно, но не родную дочь. – Пальцы его сжались в кулак. – Золото попроси, шелка, но не живого же человека!

– И во сколько ты оценишь три года собственной жизни?

Подвох в вопросе чуялся за версту. Нельзя было продешевить, но и жертвовать всем состоянием Микула был не готов. Не для того он трудился в поте лица, не для того кланялся в пол, не для того выбивался из крестьян в купцы, чтобы пасть из-за угроз какой-нибудь нечисти.

Микула подобрался, не обращая внимания на ноющую спину.

– Три года жизни ни за какое золото не купить. А за три года службы водяному больше десяти тысяч не дам.

Тучи над головою сгустились, небо заворчало, готовясь разразиться грозой.

– Дешево, Микула.

Кровь застыла в жилах, но не от сурового взгляда, не от холодного потустороннего голоса. Мощная волна перевернула лодку, и Микула оказался в воде. Она застила глаза, залилась в горло, стиснула грудь, заставив тело беспомощно дернуться. Сквозь зеленую муть он увидел лицо водяного, равнодушное, мертвое, потянулся к нему – ослабшая рука едва заметно приподнялась, но вместо мокрой рубахи схватила лишь воду.

Зато водяной до него дотянулся. Микула почувствовал, как невиданная сила дернула его вверх, а в следующий миг уже беспомощно цеплялся за край собственной лодки. Теперь водяной сидел на промокшей лавке и смотрел на купца сверху вниз.

– Сколько теперь?

Микула закашлялся, захрипел. Глаза его слезились, голова раскалывалась, биение сердца грохотом отдавалось в ушах. Теперь он знал единственно правильный ответ.

– Жизнь за жизнь, – выплюнул, ненавидя себя за это.

– Молодец, Микула, – водяной наклонился, снисходительно похлопал его по пальцам, отчаянно стиснувшим борт. – А теперь выбирай, чья.

Тот поднял голову, посмотрел озерному владыке в мальчишеское лицо. Водяной глядел в ответ спокойно, точно не угрожал только что Микуле смертью.

– Обещай, что с ней все будет в порядке.

– Она вернется к тебе в целости и сохранности. Если работать хорошо будет, глядишь, даже с подарками, – не глядя, водяной опустил пальцы в воду, а когда поднял, на них болталась нитка ровного, отборного жемчуга. – Вот тебе задаток.

Микула с отвращением скривился.

– Я не продаю свою дочь.

– Да, ты ее обмениваешь. – Водяной расплылся в неприятной, понимающей ухмылочке. – И это честная сделка, я готов даже скрепить ее рукопожатием. Для нас оно священней, чем для вас.

Микула посмотрел на протянутую руку, будто та в любой момент могла обернуться клинком. Когда он сжал ее, это ощущалось, как порез – только не на ладони, на сердце. Микула знал, что предает свою дочь, когда произнес:

– По рукам.

Водяной поднялся.

– Жду девицу через неделю – хватит же, чтобы туда и обратно доехать? А если опоздаешь хоть на час, я вас обоих заберу. С потрохами.

И он перешагнул через борт, окатив Микулу тучей брызг. Тот инстинктивно зажмурился, а когда открыл глаза, водяной уже исчез. Лишь нитка жемчуга лежала на дне лодки.

Глава 1

По лестнице прокатился ворох из юбок, рукавов и лент, и в гостиную с хохотом вывалились три растрепанные девицы. Две еще продолжали смеяться, когда третья резко остановилась и ткнула локотками сестер под дых. Те, закашлявшись, набросились на нее, но тут же замерли.

За ними, поджав губы и скрестив руки на груди, наблюдала невысокая женщина. Убедившись, что на нее обратили внимание, она медленно покачала головой:

– Так совершенно не пойдет. Где это видано… – тут женщина медленно двинулась вперед, обходя девиц по широкому кругу. – Где это видано, чтобы девушки на выданье, из уважаемой семьи, вели себя, как трактирные девки? Извольте объясниться перед матерью.

– Но маменька! – начала одна, подбоченившись и приготовившись спорить.

– Ох, маменька… – уставилась в пол вторая, явно пристыженная.

– Ой, маменька! – затараторила третья, выступив было вперед.

Женщина взмахнула рукой, мигом заставляя их замолчать.

– О Отец, у меня от вас голова раскалывается. – Она коснулась пальцами виска. – Нет бы взять пример с Лизаветы – вот же воспитанная, вежливая, спокойная девочка! А вы?! Обормотихи!

Только сейчас девицы заметили, что в холле они с матерью не одни. У стены, изо всех сил пытаясь слиться с ней, мялась еще одна девушка.

– Ой, Лизонька! – младшая сестра-тараторка шагнула ей навстречу.

Та смущенно улыбнулась, наматывая на палец белесую прядку.

– Вот, посмотрите! Никаких криков, грохота, топота! – загородила ее мать бойкой троицы. – Одно достоинство! Не удивлюсь, если отец выдаст ее замуж в следующем же сезоне! А с вами я точно намучаюсь…

Женщина сокрушенно вздохнула, и дочери тут же кинулись к ней, начали наперебой успокаивать и разубеждать. Лизавета вперила взгляд в пол, но изредка поглядывала на шумное семейство, кротко улыбаясь. Про себя она гадала, понимает ли господарыня Соловьева, что голосистостью и несговорчивым характером девушки пошли в нее.

– Так бы и наказала вас! – грозилась мать Александры, Наденьки и Маши с невероятной любовью и нежностью. – Вот взяла бы и никуда не отпустила! Но раз уж Лизавета пришла, не будем ее почем зря выпроваживать. Идите, так уж и быть.

Она махнула рукой, но стоило девицам радостно запрыгать, замерла и нахмурилась. И снова средней, Наденьке, пришлось осаживать сестер.

– Только попробуйте меня опозорить – под замок посажу! – когда девушки наконец замолчали, подняла палец Соловьева. – Ведите себя, как подобает купеческим, а не крестьянским дочкам! А ты, Лизаветонька, уж присмотри за ними.

Последняя в ответ еле выдавила что-то, слишком смущенная тем, что ее ставят выше подруг. Те же не обратили внимания – сорвались с места, подхватили Лизавету под руки и едва ли не утащили из дома. Она, впрочем, не отставала: сделав пару шагов, сама подхватила юбки и бросилась за подругами вниз по улице, все быстрей и быстрей.

Мимо так и замелькали дома – сплошь двухэтажные, светлые, все как один с изящными балкончиками, прямоугольными окнами и украшенными лепниной пилястрами. Сестры Соловьевы жили в богатой части города, облюбованной семьями преуспевающих купцов первой и второй гильдий, где каждое здание было сродни произведению искусства. В прошлом Лизавета заглядывалась на них, но чем дольше была знакома с девушками, тем больше привыкала – теперь и вовсе не смотрела по сторонам, поспешая за ними.

Долго бежать не пришлось: пролетев меньше квартала, подруги остановились, запыхавшись. Маша не сдержалась и засмеялась, но тут же спрятала смех в кулачок:

– Ой, видела бы нас сейчас маменька!

Зрелище и впрямь было то еще: тонкая ткань платьев смялась там, где в него вцепились девичьи пальцы, на высоких лбах выступили капельки пота, прически растрепались. Понимая, что выглядит ничуть не лучше, Лизавета попыталась пальцами прибрать выбившиеся прядки. Ее примеру последовали и остальные, кроме легкомысленно махнувшей рукой Александры.

– Да не будет нам ничего. Думаете, маменька ни разу не видела, как мы бегаем, соседи не доносили? Даже если она нас и отругает, то быстро простит.

– Простит, – подтвердила Лизавета. – Сколько вас знаю, маменька вам всегда все с рук спускала. А я завидовала!

Тут она покривила душой: зависти в ней не хватило бы и на полчаши.

– Да брось, – отмахнулась Александра, лучше младших сестер распознававшая лесть. – Все мы знаем, что твой батюшка души в тебе не чает. Что там маменька говорила про следующий сезон?

Лизавета не ответила – слова Александры так удачно потонули в шуме проехавшего мимо ландо[1], что она поспешила притвориться, будто бы не расслышала. А тут как раз и Наденьке пришла в голову мысль:

– Давайте-ка, чтобы маменька совсем уж не огорчалась, наймем экипаж? Приедем в салон красиво, как купеческим дочкам положено, – негоже нам улицы топтать! Да и маменьке потом наверняка расскажут, как мы чинно-благородно явились…

– Эй, кучер! – Маша не дала сестре договорить: вскинула тонкую ручку, подзывая коляску.

Не прошло и пары мгновений, как все четверо уместились внутри и покатили в сторону торговой улицы. Как и многие другие девушки в этот день, они ехали обновить гардероб перед открытием сезона. Близился конец августа, знатные юноши возвращались домой, и поиск женихов продолжался уже не на уютных курортах, а на светских приемах.

– Так что же, Лизонька, там было-то насчет следующего сезона? – припомнила Александра, спрыгивая с подножки. – Про то, что отец тебя замуж выдать собрался?

Лизавета помедлила. Молча она спустилась, подала руку Маше, поправила и отряхнула юбку, начала искать в ридикюле мелочь для платы кучеру – и остановилась, когда Наденька протестующе замахала руками. Лизавета все-таки повернулась к Александре и с сожалением обнаружила, что та все еще с ожиданием на нее смотрит.

– Ну да, – вздохнула она наконец. – Батюшка решил, что пора подыскать удачную партию.

– А что же, и жених на примете есть? – подхватила ее под руку Наденька.

– Что?! Нет! – к щекам прилил жар.

– Ой, девочки, посмотрите, Лизонька-то покраснела! – развеселилась Маша.

А той только и хотелось, что провалиться под землю – или хотя бы скорее дойти до салона Румянцевой, куда они так стремились. От заветного спокойствия и горы тканей подруг отделяли лишь несколько шагов: кучер остановился прямо напротив входа. Но под разговоры о скором замужестве Лизавете показалось, что шли они вечность.

Внутри было неожиданно мало народу. Кроме четырех подруг заказывать платья пришли лишь пара юных барышень с маменьками – те неодобрительно покосились на хихикающих девиц. А вот сама хозяйка – модистка по фамилии Румянцева – встретила их радушно. Она поочередно чмокнула в щеки сначала Александру, затем Наденьку, Машу и скромно стоящую поодаль Лизавету.

– Смотрите, выбирайте, мои дорогие. Заказов пока немного, так что пошьем все в самый короткий срок. Если, конечно, фасон будет не слишком мудреный!

– О, но этого мы никак не можем обещать! – всплеснула руками Александра.

Но Румянцева лишь рассмеялась в ответ. Она-то знала, что эти девицы заказывают исключительно то, что считается модным в их обществе. А сейчас мода диктовала девушкам наряжаться в простые, светлые платья прямого кроя.

Будто в подтверждение ее мыслей подруги направились к тканям самых нежных оттенков. Отрезы зашуршали, зашелестели в их руках, перебираемые, извлекаемые на свет и изучаемые самым тщательным образом.

– Ах, Лизонька, смотри! – Александра выудила откуда-то жемчужно-белый муслин. – Тебе обязательно надо пошить платье из этой ткани! Она тебе так к лицу!

Легкомысленно набросив отрез на плечо Лизаветы, старшая из сестер тут же куда-то упорхнула. Лизавета же осталась наедине с нежнейшей тканью, высоким зеркалом и своими сомнениями.

– Я не очень уверена… – пробормотала она себе под нос, оборачивая отрез вокруг талии наподобие платья.

За спиной вихрем пронеслась Маша. Лизавета повернулась боком к своему отражению, придирчивым взглядом окинула фигуру: муслин струился вдоль тонкого силуэта, подчеркивая ее хрупкость. И не сказать, чтобы это было плохо – разве что из-за оттенка ткани Лизавета сама себе казалась болезненной.

– А тебе идет! – вернулась Маша, покрутилась вокруг и унеслась в противоположную сторону.

Лизавета нахмурилась. Подошла к зеркалу поближе, пристально вглядываясь в ничем не примечательное лицо. Может, дело вовсе не в ткани? Она всегда выглядела очень бледной со своими голубыми глазами, светлой кожей, льняными локонами – настолько, что незнакомые люди порой шепотом интересовались у батюшки о ее самочувствии.

– Еще думаешь? – удивилась вновь оказавшаяся рядом Александра. – Девочки, а ну-ка подойдите сюда! Скажите: нашей же Лизоньке диво как подходит!

Наденька вынырнула откуда-то из-за тканей, взъерошенная, но довольная. Оттого столь разительным было изменение в ее лице, когда улыбку сменили задумчиво поджатые губы. Внимательный, изучающий взгляд скользнул по Лизавете.

– А что же, неплохо! Если тебе нравится, то почему бы и нет!

– Но мне не то чтобы нравится… – задумчиво начала было Лизавета.

– Вот видишь! – не услышав, всплеснула руками Александра. – Всем девочкам нравится. Я слышала: Маша тоже сказала, что тебе все к лицу!

– Ну, если вы все трое уверены…

– Вы, что же, определились? – вдруг выглянула из-за ее плеча модистка.

Лизавета, вздрогнув, обернулась. На мгновение она задержала взгляд на лице Румянцевой, надеясь по его выражению понять, какое произвела на нее впечатление. Но что сударыня Румянцева умела, так это сохранять вежливую улыбку в любом положении. А тут еще и сестры, как назло, стояли над душой.

– Да, пожалуй, определилась, – отведя взгляд, кивнула Лизавета.

– Очень и очень славно, – просияла Румянцева. – А что же фасон? По последней моде: высокая талия, открытые плечи?

– Нет-нет! Открытые плечи мне еще рановато! – торопливо сказала Лизавета.

Модистка замерла. Лизавете даже показалось, что вот сейчас ее маска даст трещину – улыбка сменится удивленно приподнятой бровью, – но нет. Румянцева, пускай и с запозданием, кивнула:

– Как пожелаете, ваша степенность. Пройдемте снимем мерки.

Лизавета послушно проследовала за ней и поднялась на невысокий помост. Модистка закружила вокруг, лихо орудуя то иголками, то отрезами бумаги, то аршинной линейкой. Лизавете оставалось только лишний раз не шевелиться и терпеливо ждать.

Сестер рядом не было: они никак не могли сделать выбор. Точнее, Александра-то определилась, но остановилась, вопреки моде, на темном оттенке. Наденька ее отговаривала, а Маша подначивала, наблюдая за спором как за увлекательным спектаклем. Всех подробностей Лизавета не слышала, но по долетавшим до нее голосам понимала: угомонятся сестры еще нескоро. Разве что их остановит кто-то из других покупательниц – одна, вон, уже вся сжалась от негодования, того и гляди…

– Да хватит уже, мама!

Лизавета резко развернулась, задев модистку.

Крик заставил умолкнуть даже ее подруг. Все взоры обратились к дальнему углу магазина, где стояла юная девушка – на вид ровесница Лизаветы, уж точно не старше семнадцати лет. Она, гордо подняв подбородок, кричала на собственную мать:

– Только и говоришь, что о том, как мне нужно себя вести, что делать, что говорить, что думать, боже ж ты мой! – она топнула ножкой. – Надоело, надоело пуще пареной репы! Надоело наряжаться как все, надоело думать о других, надоело желать только замужества – да не хочу я замуж-то выходить! Я стихи писать хочу, я в столицу хочу, в поэтический клуб!

В сердцах девушка ударила по оказавшемуся под рукой манекену. С глухим стуком он рухнул, дорогая ткань смялась на полу, точно тряпка. Возмутительница спокойствия бросила на нее злой взгляд, будто это наряды были источником всех ее бед, и придавила шелк мыском туфли. Кто-то ахнул.

Звук пощечины – смачный, резкий – заставил Лизавету вздрогнуть. Мать девушки, в которой она с запозданием признала Софью Смирнову, тоже из купеческих отпрысков, склонилась и что-то прошипела на ухо дочери. А затем схватила ее за руку и вытащила из салона, да так резво, что едва не столкнулась с разинувшей рот Наденькой – той пришлось отшатнуться.

– Да что ж это такое, – пробормотала Румянцева так тихо, что услышала лишь Лизавета.

Голос модистки потонул в перешептываниях: благодаря Софье девицы и маменьки получили тему для сплетен на вечер вперед. Не каждый день услышишь, как благородная девушка позволяет себе повысить голос на собственную мать, да еще и публично.

– Прошу прощения за сей прискорбный инцидент.

Удивленная Лизавета перевела взгляд на Румянцеву, с чьих губ сорвались эти извинения.

– Почему вы извиняетесь? Ведь это не ваша вина.

Румянцева промолчала. Лизавета уже решила, что та не ответит, но модистка повернула голову, поглядела на то место, где совсем недавно стояла скандальная барышня, и тяжело уронила:

– Отчасти, может быть, и моя.

Некрасивая сцена в салоне не выходила из головы у Лизаветы остаток дня. Она размышляла о случившемся по пути домой и когда поднималась в свою комнату. Сняв капор и небрежно отбросив перчатки на край кровати, Лизавета упала на мягкую перину и уставилась в потолок, прислушиваясь к себе. Внутри бурлило раздражение.

«Зачем было устраивать сцену в таком месте? Выносить сор из избы. Это… неприлично. Да еще и по такому поводу».

Каждой девушке, равно как и каждому молодому человеку, родители указывали, как жить. Возмущаться из-за подобного было сродни задаваться вопросом, почему небо голубое: глупо и по-детски. Кричать в салоне тоже казалось детской выходкой, простительной лишь до определенного возраста. Не удивительно, что господарыня Смирнова не сдержалась, отвесила дочери пощечину – такое унижение для них обеих! А началось-то, поди, из-за ерунды: девице не понравился совет матери по поводу платья, фасона или чего-то еще.

– Сударыня, неужели вам нездоровится?

Увлеченная своими мыслями, Лизавета и не заметила, как открылась дверь. Настасья, верно, долго стучала, раз решилась заглянуть внутрь без разрешения. Несмотря на то что они росли вместе, обычно служанка себе такого не позволяла.

– Нет, – медленно, будто бы сонно покачала головой Лизавета, приподнимаясь на локтях, чтобы видеть верную горничную и столь же преданную подругу. – Устала маленько.

– Немудрено-с! – Поняв по поведению Лизаветы, что той приятны ее общество и беседа, Настасья шагнула в комнату и аккуратно притворила за собой дверь. – Вас, почитай, весь день не было.

– Мы с сестрами Соловьевыми несколько увлеклись, – Лизавета лукаво улыбнулась.

– И чем же? – послушно подыграла ей служанка.

Ей одной Лизавета могла рассказать обо всем, не боясь осуждения и пересудов. Она и рассказала – о скандале в салоне, о странных словах модистки и о том, что никак не может выкинуть случившееся из головы. Настасья внимательно слушала, кивала, в нужных местах удивленно качала головой.

– Надо же, – проговорила задумчиво, когда Лизавета кончила. – Я, конечно, слышала, что младшая Смирнова страдает от нервов…

– Неужели? – Лизавета, уже давно севшая на кровати, вскинула брови.

– Да. Уж простите, сударыня, я сама сплетни не жалую, а все ж с прислугой из прочих домов знаюсь и молчать их заставить не могу. Вот и долетают иногда разговоры всякие…

– И что ж говорят?

– Я уж всего не знаю, да неладно там что-то у Смирновых. Говорят, отец младшей партию удачную нашел, вроде бы и о помолвке сговорились, а она – ни в какую. Услышала новость и слегла с головными болями, все причитает: да как же так, я незнамо за кого пойду. А там не незнамо кто – младший Быстров, из тех самых! Все с нее в ужасе, никто ничего поделать не может…

Невольно подумалось о себе. Лизавета всегда знала, что ей предстоит выйти замуж за какого-нибудь купеческого сына, и что пару будет выбирать отец. Он твердил об этом с самого детства – еще умиляясь, как маленькая Лизавета играет в куклы, отец гладил ее по волосам и приговаривал: «Вот годков эдак десять пройдет – и с детишками своими так будешь играться. А муж твой вас холить и лелеять будет, уж я позабочусь, будете как у Бога-Отца за пазухой». Неудивительно, что всю жизнь это казалось чем-то самим собой разумеющимся: выйти замуж за того, кого выберет и одобрит отец. Разве что в романах и сказках было совсем иначе…

– С вами точно все в порядке? – Лизавета обратила взор на Настасью и увидела, что та обеспокоенно хмурится. – Вы как пришли, все будто в облаках витаете. Али влюбились?

– Глупости говоришь, – Лизавета лишь отмахнулась.

Про любовь она только читала, а в жизни ни разу не сталкивалась. Отец, правда, говорил, что маму больше жизни любил, – но что ж тогда второй раз женился, когда Лизавете и года еще не исполнилось?

– Может, и глупости. Вам, сударыня, виднее будет, – Настасья пожала плечами, ничуть не обидевшись, а Лизавета все равно устыдилась:

– Нет, не виднее. Прости, я просто не хочу об этом говорить.

Она устало вздохнула.

– Помоги мне переодеться. Время ужина уже близко.

– Как скажете, сударыня. – Настасья и сама, казалось, была рада сменить тему и взяться за дело. – Как вам волосы к вечеру уложить, помудренее?

– Нет, зачем же. Достаточно поправить слегка, а то растрепались.

Настасья с готовностью кивнула и потянулась за расческой. Лизавета опустилась на мягкий пуфик перед зеркалом и разрешила себе прикрыть глаза.

* * *

Будь ее воля, она сидела бы с закрытыми глазами и за ужином – все равно при свечах было видно не так уж много. Мачеха в сторону Лизаветы не смотрела, взгляд ее рассеянно скользил по столовой: то к окну, то к камину, то обратно к тарелке. Лизавета ковырялась в своей с откровенной скукой. Думалось о том, как много таких безликих вечеров ждут ее впереди, и изменится ли хоть что-то после маячившего впереди замужества.

Отвлечь Лизавету от тягостных мыслей смогла лишь хлопнувшая в прихожей дверь. От громкого звука она вздрогнула, выронила вилку – та со звоном упала на тарелку под недовольное цыканье мачехи. А следом раздался куда более громкий оклик:

– Что ж это меня никто не встречает?! Неужто забыли отца?!

– Стой, куда! – тут же вскричала мачеха.

Но Лизавета не слушала. Она вскочила из-за стола и побежала так, что юбки захлестали по ногам. Отец уже ждал, распахнув теплые объятия.

– Здравствуй, здравствуй, мой птенчик, – пробасил он, и Лизавета почувствовала, как в макушку уткнулся подбородок. – Вижу, соскучилась!

– Ты как? Как доехал? Голодный? – едва отстранившись, завалила его Лизавета вопросами. – Устал, поди! Давай я слуг снаряжу, чтоб воды тебе на ванну нагрели!

Она готова была снова сорваться с места, но отец удержал, сжал крепко-крепко предплечья:

– Постой, дай на тебя наглядеться!

Лизавета удивленно подняла голову. Отец смотрел на нее в ответ с непривычной нежностью. Конечно, такой взгляд не был редкостью, но теперь теплые чувства будто смешивались с какой-то… грустью?

– Все хорошо? – поинтересовалась Лизавета.

– Да, конечно! – он ответил слишком поспешно. – Просто не могу поверить, как же ты у меня выросла. Кажется, всего пару лет назад вот такая крошка по дому бегала, а теперь – девица на выданье! Каждый раз удивляюсь!

Смущенная, Лизавета заправила прядку за ухо. Она не знала, что на это ответить. Простое «я тебя тоже люблю» звучало слишком обыденно, привычно и никак не выражало все те чувства, что теснились в груди. Впрочем, отвечать и не пришлось.

– А с женой не желаете поздороваться? – мачеха возникла на пороге.

– Желаю, конечно, желаю! – напоследок сжав плечи Лизаветы, отец отстранился. – Я, вон, и подарочек тебе привез, да какой! Увидишь – будешь диву даваться! Такого в наших краях-то и не сыскать!

– Да прямо-таки не сыскать! Ты-то ведь тоже не за тридевять земель катался!

– А все же удивить тебя смогу. Да уж, так удивлю, что мало не покажется…

Так, то ли споря, то ли воркуя, они вместе вышли из прихожей, оставив Лизавету позади в легком недоумении. Право слово, отец вел себя очень странно! Мачеха же вела себя как всегда холодно и насмешливо – Лизавета порой даже задумывалась, так ли уж она любит отца. Или, может, любила когда-то, но чувства с годами угасли и любовь сменилась терпением?

Вздохнув, она направилась вслед за родителями. Те нашлись в гостиной: отец сел в любимое кресло, мачеха – прямо напротив. На столике между ними уже дымился изящный чайник, а рядом стояли две чашки, будто бы намекая – Лизавете здесь было не место.

– Дорогая, прости, но не могла бы ты дать нам с матерью минутку? – Заметив ее, отец повернулся, посмотрел извиняющимся взглядом. – Есть новости, которые я бы хотел обсудить только с ней.

– Да, конечно, – чувствуя себя еще более растерянной, Лизавета отступила.

Не так уж часто родители просили оставить их, чтобы обсудить свои дела. Порой ей вообще казалось, что у мачехи с отцом не осталось никаких тайн – такой простой, безыскусной была их жизнь. Мачеха целые дни проводила за чаепитиями и тем, что называла «обсуждением новостей» – иначе говоря, сплетнями. Отец жил работой: если не ездил куда-то с товаром, то запирался в конторе с бумагами о купле, продаже и займах.

Конечно, у обоих были постыдные увлечения – мачеха не считала зазорным провести вечерок за чтением бульварного романа, отец порой прикладывался к бутылке, но все это казалось сущими мелочами. И вот, нате вам, появились какие-то секреты!

Лизавета, пораженная и слегка возмущенная, позабыла об оставленном ужине. Она ушла наверх и вот уже несколько минут то ходила из одного угла своей комнаты в другой, то растерянно топталась на месте. Она мучилась непониманием, ожиданием и смутной надеждой на то, что в итоге ей расскажут о предмете тайного разговора. Хотя, может, лучше бы не рассказывали.

Растерянная пуще прежнего, Лизавета беспомощно села на кровать. Потом подскочила, зажгла стоявшие то тут, то там свечи. Комната наполнилась тусклым, неровным светом, от которого сомнения и подозрения Лизаветы только усилились.

– Нет, ну что может случиться! – забормотала она себе под нос. – Папенька ездил в деревню, отвозил товары… Может, его ограбили? Да нет, он выглядел целым и невредимым. А может, обманул кто? Расплатился фальшивыми деньгами, а папенька сразу и не понял… Хотя он столько уже в этом деле, наверняка его непросто обмануть. Но если рассчитались не деньгами, а драгоценностями? Впрочем, откуда драгоценности у деревенских…

Идеи кружили в ее голове, словно рой пчел, и скорее раздражали своим гудением, чем успокаивали. Надеясь утихомирить мысли, Лизавета подошла к окну, отворила створку. Снаружи пахнуло тяжелым, влажным, чуть сладковатым воздухом – собирался дождь.

Подумалось: может, позвать Настасью? Лизавета так и сделала, но заговорить о своих сомненьях в отце не смогла даже с верной служанкой. Та чувствовала, что дело неладно, пыталась расспрашивать, но, столкнувшись с неразговорчивостью барышни, умолкла. Вскоре Лизавета снова осталась одна – в темноте и расстроенных чувствах, безо всяких мыслей о сне.

Даже лежа в постели, она ждала, что вот сейчас раздастся стук, дверь откроется, отец сядет на край кровати и все объяснит. Но этого так и не произошло.

Глава 2

Наутро Лизавета сразу же поняла: что-то не так. Достаточно было зайти в столовую, где в полной тишине сидели родители, разделенные дубовым столом.

Обычно за завтраком они, пускай неловко, но разговаривали. Мачеха рассказывала, кому из знакомых сегодня нанесет визит; отец согласно мычал. Иногда они менялись – тогда отец с энтузиазмом планировал грядущий день, глубоко вдаваясь в дела, а мачеха натянуто улыбалась, безуспешно пытаясь притвориться, что ей это интересно. Тем не менее, в обеденной никогда не повисало тягостное молчание.

Однако сейчас над столом звенела натянутой струной тишина. Отец с мачехой не смотрели друг на друга: он делал вид, будто изучает новостной листок, она стучала вилкой по дну почти опустевшей тарелки. Размеренный стук действовал на нервы – Лизавета пробыла в комнате меньше минуты, а у нее уже заныло в висках.

– Доброе утро, – ощущая неуместность этих слов, все же промолвила она.

Мачеха что-то невнятно пробормотала. Отец с шумом вздохнул – на мгновение Лизавете показалось, что он ничего не ответит. Но нет: газета все-таки была сложена, и в Лизавету вперился внимательный и усталый взгляд.

– Присядь, – проговорил отец голосом, не сулящим ничего доброго.

Не послушаться было нельзя. Медленно ступая к своему месту за столом, Лизавета вспомнила все те ужасы, что прошлым вечером лезли в ее впечатлительную головку: и про грабеж, и про разорение, и про необходимость в скором замужестве. При мысли о последнем сердце екнуло особенно болезненно – это была единственная придуманная Лизаветой причина, по которой отец желал бы поговорить именно с ней.

Что разговор будет серьезным, читалось по его лицу – обычно живое и подвижное, сейчас оно застыло каменной маской, в которой за решимостью смутно угадывалось смятение. Нервничать заставляла и мачеха: если прежде беседы Лизаветы с отцом ее мало интересовали, то сейчас она внимательно поглядывала на них, сжав губы в тонкую нить.

– Нам нужно с тобой кое-что обсудить, – продолжал отец.

Недоброе предчувствие становилось все более острым.

– Когда я был в отъезде, произошло нечто… необычное, и я должен тебе об этом рассказать. Это случилось в последней деревне, которую я посетил, в Карасях – ты, может быть, помнишь, я как-то о ней упоминал…

Лизавета с трудом разбирала слова: в ушах шумело, сердце билось сильней и сильней. Теперь она знала – случилось нечто плохое. Отец, привыкший высказываться открыто и прямо, неспроста долго подступался к теме. Он замер, как перед погружением в прорубь.

– Так вот, я там кое-кого встретил…

– Да водяного он встретил, вот кого! – вилка в руке мачехи громко опустилась на стол, сама же она, наоборот, приосанилась, набычилась, глянула на отца исподлобья. – Точнее, твой дорогой батюшка так говорит. Верить ему или нет, сама уж решай.

Первая вспышка прошла: она шумно выдохнула, скрестила руки на груди и поерзала, основательнее усаживаясь на стуле. Лизавета удивленно моргнула – впервые она видела мачеху столь порывистой. И впервые та как будто призывала падчерицу себе в соратницы.

– Не так я хотел это сказать, но что уж, – отец прочистил горло. – Да, Лизаветка, я знаю, как это звучит. Я тоже не поверил, когда деревенские начали рассказывать о всякой нечисти, которая якобы водится в их озере. Но именно за это и поплатился, и теперь прошу тебя: воспринимай мои слова всерьез.

Все в его виде говорило о том, что это не шутка, но Лизавете невыносимо хотелось хихикнуть. Смешок будто щекотал горло изнутри, просился наружу, губы подрагивали, почти кривясь в улыбке.

– Лизавета, ты меня слышала?

Пытаясь сдержаться, она кашлянула. Кивнула.

За неимением лучшего, отец, похоже, принял это за согласие.

А после Лизавета услышала от него самый странный рассказ о путешествии, какой только можно вообразить. В нем было таинственное озеро, сами собой налетевшие тучи, злой водяной с лицом святого, беседа точно со страниц сказки и, да, по глупости данное обещание.

– Он просил отдать тебя в услужение, и я согласился. – С каждым словом отца, глаза Лизаветы становились все больше и больше, напоминая разлившиеся в половодье озера. – Согласился из страха, из глупости. Но у меня есть план.

Мачеха между тем становилась все мрачней. Тяжелый взгляд ее стрелял то в отца, то в саму Лизавету – как там падчерица, верит ли сказкам?

Лизавета и сама не знала, во что верить. Она привыкла, что отец всегда говорит прямо, честно, без обиняков, но прозвучавшая только что история меньше всего походила на правду. Если бы рассказывал кто-то другой, Лизавета решила бы: выдумал, захотел подшутить над наивной дурочкой. Но говорил-то отец!

– Попробуй мне поверить, – чувствуя ее колебания, произнес он доверительным тоном, – Я понимаю, что это непросто, но ты должна.

– Почему? – вопрос сорвался с губ почти случайно.

Она не была уверена, что хочет узнать. Почему отец рассказывает ей эти сказки? Почему выдает их за истину? Почему, если это все не шутка, не сон, не безумие, почему он заключил с водяным такой уговор?

– Если ты не будешь верить… – по-своему поняв вопрос, произнес отец. – Если ты не будешь верить, то можешь меня не послушать. А если ты не станешь меня слушаться, то я не смогу тебя спасти.

«От кого?» – чуть не спросила она, но вовремя прикусила язык.

А вот мачеха смолчать не смогла:

– Ты давай, договаривай! Скажи, что удумал!

Отец бросил на нее раздраженный взгляд. Мачеха сжала губы еще сильней, хотя мгновение назад Лизавете казалось, что это невозможно.

– Я хочу тебя спрятать. Мы уедем вдвоем в пригород, на постоялый двор – подальше от дома и от любых рек и озер…

– Потому что, конечно же, все водяные в округе знают адрес купцов Баулиных! – веско вставила мачеха.

Шумный вздох стал ей ответом. Отец медленно повернулся к супруге.

– Мне казалось, я говорил: крестьяне верят, что водяной должника где угодно найдет. Я слышал в деревне, как к нарушителям духи являлись, находили в дороге и на краю света. Стоит чистой воды коснуться…

– Ах, да, ты еще предлагаешь дочери воду не пить!

Лизавета наблюдала за их спором со все назревавшим ужасом. И нет, ее пугала не мысль о встрече с мифическим водяным – ее пугало, что отец искренне верил в то, о чем говорил.

– Стоит чистой воды коснуться, – с усилием повторил он, – и водяной нас найдет. А там пиши пропало: заберет он тебя, Лизонька, взыщет свой долг. Но вот если мы тридцать пять дней продержимся…

Мачеха фыркнула.

– Да пойми же ты, я не сам это выдумал! – не сдержавшись, отец стукнул кулаком по столу, тоненько задребезжала посуда. – Я тоже не слушал, ясно? Когда мне сказали водяного задобрить, решил, что то ерунда, деревенские сказки. Встреча с водяным заставила меня поверить. Заставила слушать.

Похоже, отец обдумывал это всю дорогу домой. Как всегда, он все решил сам, а Лизавету, по-видимому, спрашивал так, для приличия. Даже желай она возразить, язык бы не повернулся: Лизавета мигом представила, каким ошарашенным, расстроенным тут же станет лицо отца, и сердце ее сжалось. Однако она попыталась хоть немного, но переменить его волю:

– Но зачем для этого уезжать? – Лизавета правда не понимала. – Рек и морей у нас поблизости нет, пить квас вместо воды где угодно можно…

– Ты что же, дуреха, ему поверила?! – мачеха перебила ее, всплеснув руками. – Вот же ж: куда отец, туда и дочь! А всегда казалась благоразумной!

Лизавета растерянно посмотрела на мачеху: прежде та не выказывала особого уважения к падчерице. Даже жаль, что нельзя увести ее в сторонку и объяснить: мол, нет, не поверила, но и сказать об этом не в силах.

– Цыц! – вместо Лизаветы мачеху осадил отец. – Говори, что хочешь, а Лизаветку дурой не называй. Она, может, посмышленее некоторых будет. Отца, вон, слушать умеет, вопросы верные задает…

Мачеха скривилась и отвернулась.

– Почему, говоришь, дома остаться не можем? – отец обратил взор на Лизавету. – Да чтоб вопросы лишние не задавали ни соседи, ни слуги. Если ты внезапно в доме запрешься, сама понимаешь, какие слухи по городу пойдут… К тому же на постоялом дворе искушений поменьше будет: там никакая служанка не сжалится, крынку воды в комнатку не пронесет.

Тут же представилась Настасья – могла бы она пойти поперек хозяина? Все же Лизавета считала ее не только служанкой, но и верной подругой.

– Ты на слуг-то не наговаривай, – от мыслей отвлек голос мачехи. – Я их нанимала и за каждого могу поручиться. Хотя они-то по деревням не ездят, в дурные байки не верят…

Этот спор был Лизавете знаком.

Мачеха верила, что зажиточный купец вроде отца должен не по селам разъезжать, а управлять предприятьем из города. Расширять влияние, заключать договоры и сделки, налаживать связи на светских приемах, а не «с мужиками якшаться». Отец же, хоть и открыл пару лавок, нанял сидельцев и разослал иных работников по деревням, но часть сел упорно оставлял за собой. Сам он объяснял это тем, что к деревенским особый подход нужен, но Лизавета подозревала: отец просто свое дело очень любил и не мог представить, как можно сидеть на месте и монеты подсчитывать.

– Что с тобой не так, женщина? Я говорю: дочь наша в опасности, ее забрать невесть куда могут. А ты слуг защищаешь да старое поминаешь, тьфу!

– Не заберут ее никуда, потому что это бред умалишенного! – мачеха закатила глаза. – Я тебе об этом вчера сказала и сегодня скажу, раз с первого раза не доходит!

– Это до тебя с первого раза не доходит. А до Лизаветы дошло: вон, сидит притихшая. Уж она-то поняла, что о серьезных вещах речь идет!

Взоры раздраженных родителей обратились прямо к ней. Отец смотрел с мрачной уверенностью, мачеха – с терпеливым ожиданием: мол, давай, скажи батюшке правду.

Лизавета думала только о том, как бы провалиться сквозь землю.

– Ну? – кивнула мачеха.

Отец ничего не говорил, и от этого молчания становилось лишь хуже. Лизавета чувствовала себя беспомощной. Да, она была полностью на стороне мачехи, но как сказать об этом?

Лизавета не могла разочаровать отца, всю жизнь окружавшего ее любовью, заботой. Это отец, возвращаясь из долгих поездок, сразу же бежал к ней в спаленку, чтобы рассказать подслушанную у деревенских сказку. Это отец, когда она подросла, привозил гостинцы: необычные поделки, свистульки, игрушки и сладости. Это отец всегда, даже в минуты усталости после дороги, первым делом спрашивал о ее делах – и не дежурно, как мачеха, а с живым интересом.

Отец всегда служил для нее примером, был главным, кто беспокоился о ее благополучии. Лизавета не могла выступить против него.

– Я думаю, батюшка прав.

Удивленное выражение на лице мачехи быстро сменилось пониманием, а следом разочарованием. Не выдержав ее взгляда Лизавета потупилась, принялась с преувеличенным вниманием рассматривать собственные колени, теребить ткань белоснежной юбки.

– Вот оно как, – услышала она голос мачехи, но так к ней и не повернулась. – Ну-ну. Езжай со своим отцом в Тмутаракань, поживи там в грязи, подожди своего водяного. Посмотрю я на вас, когда вернетесь.

Стул со скрипом проехался по полу. Мачеха решительно встала, окинула их презрительным взглядом и, величаво вздернув подбородок, медленно вышла из комнаты. Даже дверью не хлопнула – все с пугающим, ледяным достоинством.

– Эх, – выдохнул отец, для которого споры с мачехой всегда были непростым делом. – Ничего, до нашего возвращения отойдет.

«Надеюсь», – не произнес он, но Лизавета все же услышала это слово в затянувшейся паузе, увидела в затравленном взгляде, который отец бросил на дверь. Лизавета и сама с тоской покосилась в ту сторону, куда ушла мачеха. Про себя она гадала, верное ли решение приняла.

* * *

Неверное.

К такому выводу Лизавета пришла через два с лишком дня, которые провела на затрапезном постоялом дворе без возможности нормально умыться, поговорить с подругами, прогуляться по городу и вообще сделать хоть что-то, а не сидеть безвылазно в тесной комнатке на втором этаже.

Все было ужасно. Как назло, царила невероятная жара. Снаружи пекло яркое солнце – не августовское, а будто июльское, беспощадное. Чтобы укрыться от его безжалостных лучей, приходилось все время находиться в четырех стенах, но и там было не легче: да, голову не припекало, но дышать было нечем. Воздух стал тяжелым, густым – казалось, что вдыхаешь не его, а какой-то кисель.

Лизавета чувствовала себя сонной мухой. Она не могла думать, не могла дышать, не могла шевелиться. Пока светило солнце, она пряталась в своей спальне, тщетно пыталась вышивать и читать, а на деле – беспомощно глядела то в потолок, то на пейзаж за окном, который за прошедшее с приезда время надоел до зубовного скрежета.

Но это можно было бы пережить, если бы пот не лил ручьем. Боясь водяного, отец запрещал Лизавете даже нормально умыться. Волосы ее превратились в колтун, кожа все время казалась липкой, смотреть на свое отражение – даже мельком, в окне – становилось невыносимым. Лизавета начала испытывать отвращение к своему телу, не могла даже заставить себя коснуться лица.

Со второго же дня она принялась считать часы до великого избавления. Хотя к непреходящему желанию вернуться домой примешивался стыд: Лизавета представляла, как скривится лицо мачехи, когда та увидит их после путешествия. Лизавета почти ощущала ее взгляд, снисходительный, нарочито медленно скользящий от всклокоченной макушки до испачканных в дорожной грязи туфель, слышала довольный смешок. И ведь мачеха имела на этот смешок полное право: она оказалась права.

Водяного не было, Лизавета знала это с самого начала. Чего она не знала, так это что одержимый идеей о нечистой силе отец будет коршуном следить за ней, не спуская глаз. Он и до этого уделял Лизавете куда больше внимания, чем отцы и даже маменьки других девушек, но сейчас это превратилось в кошмар. Она не могла и шагу ступить без его ведома, обязана была или постоянно сидеть в своей комнате, или отчитываться о желании даже просто пройтись по коридору. И пускай отец приглядывал за ней исключительно из благих побуждений, к концу второго дня эта забота не вызывала в Лизавете ничего, кроме раздражения.

В результате она заперлась в спальне и с самого утра притворялась спящей. Когда отец стучал, Лизавета что-то невразумительно мычала и говорила, что безмерно устала. До сих пор он смиренно уходил, довольный хотя бы тем, что дочь остается за закрытыми дверями, но Лизавета была уверена: еще раз, другой – и он ворвется внутрь, думая, что ее либо прокляли, либо подменили.

Мучения, перенесенные в этом странном путешествии, не поколебали веры отца в водяного. Наоборот, он стал более нервным, подозрительным. Когда они вместе спускались, чтобы отужинать, он волком смотрел на других постояльцев, будто подозревал в них приспешников нечисти. Постояльцы отвечали тем же, и вот уже Лизавета сама не желала выходить наружу – вчера даже согласилась, чтобы отец сходил один, а ей потом принес на подносе всяческой снеди. Он был доволен таким исходом, считая, что оставляет ее в безопасности.

Но добровольное заключение возымело обратный эффект. В обычно кроткой Лизавете проснулся дух противоречия. Пока он проявлялся лишь в запертой изнутри двери, но краем сознания она уже чувствовала, как подступает другая затея – еще более смелая, дерзкая.

Она задумала сбежать.

Ненадолго и недалеко – на большее Лизавете не хватило бы смелости. Но она мечтала о свежем воздухе, о чистой воде, о подлинном одиночестве и спокойствии, которое обычно находила в своей спаленке в отцовском доме. Со временем мечта эта превратилась в непрекращающийся мысленный зуд: стоило прикрыть глаза, на мгновение отдаться раздумьям – и Лизавета представляла себя снаружи, на крыльце у входа или в небольшом дворике рядом, дышащей полной грудью, умывающейся ледяной колодезною водою.

План созрел быстро. Отец, не отходивший от нее днем, вечером быстро проваливался в сон. Сквозь тонкие стены Лизавета слышала его зычный, раскатистый храп – будто гром гремел вдалеке. Она не сомневалась: за таким храпом и не услышишь, как тихонечко заскрипит соседняя дверца, как проскользнет кто-то мимо комнаты, как сбежит по ступеням.

Одно останавливало Лизавету – нежелание предавать отца. А ведь это она и собиралась сделать сейчас, лежа на узкой кровати на забытом Богом постоялом дворе и бессмысленно пялясь в щербатый потолок, будто надеясь, что трещинки в нем начнут складываться в какие-то знаки.

Знаков не было. Храп не прекращался.

И Лизавета не выдержала. Она вскочила с постели и заметалась в поисках шали. Та отыскалась в дорожном сундучке, куда Лизавета бросила ее в сердцах, узнав, что во время их «пряток» ей запрещено даже выйти на улицу. Теперь шаль пригодилась. Завернувшись в нее покрепче – жара жарой, а ночью дул прохладный ветерок и вовсю жужжали комары, – Лизавета, стараясь не думать о том, что делает, медленно открыла дверь. Та протяжно заскрипела.

Лизавета застыла. На долгое, мучительное мгновение повисла тишина.

Но вот в коридор опять прорвался размеренный храп. Лизавета выдохнула – когда только успела задержать дыхание? – и осторожно скользнула наружу. Половицы молчали под ее ногами.

Шаг, еще шаг. На лестнице Лизавета ускорилась, в полупустой трапезной внизу – почти побежала, преследуемая взглядами засидевшихся допоздна незнакомцев. Возможно, они думали, что она бежала от них, ей же казалось – она бежит от самой себя. От тихой, послушной девочки, чей страх обидеть отца завел ее невесть куда, в это неприятное, ужасное место. Как она хотела вернуться в прошлое и отказаться следовать за ним!

Входная дверь распахнулась. Лизавета перешагнула порог, вдыхая воздух полной грудью, и… закашлялась.

Ветра не было – были лишь жара и пыль, оседающая на коже. Но даже они оказались в радость Лизавете, больше двух дней проведшей в вынужденном заключении. Здесь, на пороге постоялого двора, в алом свете почти скрывшегося за горизонтом солнца она почувствовала себя такой свободной, какой не была даже дома, в городе.

Нарушать запреты оказалось очень, очень приятно.

Она с жадностью огляделась, чувствуя непривычную радость от возможности видеть хоть что-то, кроме четырех стен, будь то коновязь, конюшня или задремавший поодаль мальчишка с соломинкой во рту. Взгляд Лизаветы ненадолго задерживался на всем, куда падал: на кривой дороге и обрамлявших ее редких деревьях, на темных окнах приземистого постоялого двора и не до конца закрытой двери, из-за которой доносились голоса. В свежих впечатлениях она нуждалась едва ли не больше, чем в свежем воздухе, и теперь хваталась за них с жаждой заблудившегося в пустыне.

Ее привлекало и широкое крыльцо, и потемневшие резные перила, и верстовой столб у самого входа. Даже заботливо поставленное у коновязи корыто для лошадей Лизавете хотелось рассматривать – так красиво играли последние лучи солнца в его мирных водах!

– Лизавета! – она услышала крик отца, но даже не вздрогнула.

Краем сознания удивилась: почему она не подпрыгнула от неожиданности, почему не кинулась оправдываться? Такое равнодушие к отцовскому голосу было ей не свойственно, и все же она даже не подняла голову. Взгляд Лизаветы был прикован к воде, такой студеной, чистой и вкусной!

Она не задавалась вопросом, откуда знает, насколько свежа водица. Лизавета видела, чувствовала, как приятно будет опустить руки в корыто, плеснуть водой в лицо, быстро собрать капли с губ. Одной этой мысли было достаточно, чтобы колени подогнулись. Манящая гладь отразила ее зачарованное лицо.

– Лизавета! – крик повторился уже совсем близко, но она не слушала.

Тонкие пальцы коснулись воды.

Глава 3

Лизавета вскочила с живостью, невиданной в последние три дня. Грудь ее тяжело вздымалась, будто от изматывающего бега, сердце неистово стучало, а руки мелко дрожали. Она была в ужасе: считанные мгновения, одно прикосновение к воде, и вот она уже в чужом, незнакомом, пугающем месте.

Было темно, вблизи не виднелось ни единого фонаря, ни одного подсвеченного окна. Единственным источником света была луна: круглая, белая, она равнодушно взирала на оказавшуюся невесть где Лизавету.

Та мелко задрожала, схватила себя за плечи. Ей было не холодно – страшно. В висках барабаном стучало: водяные существуют; отец не сошел с ума; она обещана какой-то озерной твари.

Последняя мысль заставила Лизавету поспешно отступить от кромки поросшего кувшинками озера. И тут же подскочить с перепугу – спины что-то коснулось!

Это всего лишь высокая трава. Заполошное сердце вновь начало успокаиваться, Лизавета задышала ровнее. Ей нужно было что-то решать, что-то делать. Как там говорил об этом месте отец?

Вспомнить она не успела – трава перед ней зашуршала. Лизавета замерла, широко распахнув глаза и боясь даже моргнуть. Шорох повторился, потом еще раз. Тот, кто притаился в зарослях, смотрел на нее прямо сейчас. Лизавета сама не знала, чего хочет: чтобы он высунулся наружу или ушел, так и не показавшись.

– Кто там? – не выдержав нового шороха, она все же спросила – голос зазвучал тоненько, высоко.

На этот раз трава зашумела сильнее, зашевелилась… а затем раздвинулась, явив Лизавете чью-то кудрявую макушку. Ее обладатель невнятно пробухтел, выпутываясь из зарослей, неловко подпрыгнул, зацепившись за что-то, и, наконец, выпрямился.

Мальчишка.

С пару мгновений они стояли, беззастенчиво разглядывая друг друга. Лизавета оглядела простую одежду, застрявшую в волосах травинку, хитрый прищур. Первое впечатление оказалось обманчивым: тот, кого она в мыслях назвала мальчишкой, в действительности выглядел скорее ее ровесником. Перепутала же Лизавета из-за роста – паренек был едва ли выше нее.

– Ты кто? – он заговорил первым, задиристо поднял подбородок.

Лизавета могла бы оскорбиться его фамильярности, но бояться и оскорбляться одновременно оказалось решительно невозможно – все силы уходили на то, чтобы трястись, как листок на ветру.

– Я Лад, – не дождавшись ответа, паренек сам протянул руку. – Точнее, Ладимир, но так мне не очень нравится.

Он улыбнулся, вполне дружелюбно. Лизавета растерянно перевела взгляд с обезоруживающей улыбки на его руку: паренек – Лад, мысленно поправилась она, – совсем не казался опасным. Он был похож скорее на деревенского простачка, чем на коварного водяного.

«Может, сын какого-то конюха или кузнеца», – решила Лизавета и наконец-то пожала протянутую ладонь.

– Лизавета, – на этот раз ее голос дрожал не так сильно.

Рука у Лада оказалась теплой, чуть грубой от мелких мозолей, а главное – вполне человеческой. От одной мысли об этом Лизавета улыбнулась уже куда более искренне.

– Очень приятно, – просиял в ответ Лад. – Тебя каким ветром сюда занесло?

Он вытянул шею, принялся озираться по сторонам. Пропавшее было с его лица удивление снова вернулось, меж бровями пролегла складка.

– А где лодка? И кто тебя сюда привез? Обычно к нам только Добрыня доезжает, ну или рыбака какого занесет – в кувшинках рыбы немало ловится…

Лад болтал без умолку, а Лизавета все больше приходила в себя. Поначалу она думала, что водяной перенес ее в свое царство, но нет. Деревня, судя по словам Лада, располагалась на другом берегу за редким леском, а к воде местные приходили исключительно по надобности.

– Э-э-эй! – Лад, замолчавший, похоже, не одно мгновенье назад, помахал перед лицом Лизаветы рукой. – В какие тебя облака унесло?

– Я… – начала было она, но тут же умолкла.

Лад ждал ответа, однако говорить правду было опасно. Лизавета уже не подозревала его в дружбе с нечистью, но прекрасно помнила, что подумала, когда про эту самую нечисть завел разговор ее отец. Никто в здравом уме не поверит в историю про водяного, который махом переносит девиц через полстраны.

– Я не помню, – не придумав ничего лучше, соврала она.

– Не помнишь? – Лад склонил голову набок.

– Я… – она запнулась, но заминку легко было принять за растерянность. – Я просто вдруг оказалась здесь, и не могу вспомнить, как. На чем приехала? Кто меня привел? Я ничего не понимаю…

Последнее было правдой. Голова Лизаветы готова была разболеться от мучивших ее вопросов: неужели водяные и впрямь существуют? Как они скрывались все это время? И где один конкретный водяной скрывается прямо сейчас? Почему он привел Лизавету на озеро, но не встретился с ней? Чего он хочет? Когда и что потребует?

Лизавета крепче обняла себя за плечи. И удивленно подняла голову, когда в ответ на ее ложь Лад неожиданно уверенно кивнул.

– Такое бывает. Я слышал, как люди теряли память от всяческих потрясений. Правда, обычно такое случается с вояками, а не с красивыми девушками, но кто знает, что ты там перед этим увидела… – Он задумчиво почесал макушку, взлохматив кудри сильнее. – Знаешь, что нужно сделать?

– Что? – Лизавета глядела на него во все глаза, не веря, что он принял ее слова за чистую монету и ни на секунду не усомнился.

– Успокоиться. И нет лучше способа, чем выпить ромашки. Пойдем!

Лад решительно протянул Лизавете руку. Но она соглашаться не спешила.

– Куда ты хочешь меня отвести?

– Домой, – просто ответил Лад, будто это само собой разумелось. – У нас изба рядом, идти всего ничего. Вон, посмотри, дымок вьется!

Лизавета подняла взгляд: если всмотреться, над деревьями на фоне темного неба и впрямь можно было увидеть струйку поднимающегося в небо серого дыма. Но пускай он и подтверждал слова Лада, она все еще терзалась сомнениями.

– У кого – у нас?

– У меня, Ольги и Инги.

– Они твои сестры?

– Не совсем. – Он поморщился, впервые с момента их встречи отвел в сторону взгляд. – Мы, в общем-то, сироты. От разных родителей. Ольга самая старшая – когда ее родители умерли, она нашла этот дом, он тут брошенный стоял. Ну, она и поселилась. Потом взяла к себе меня, а следом и Ингу.

Сердце у Лизаветы сжалось. По интонациям, взгляду, глухому голосу она чувствовала – Лад говорил правду. И теперь стыдила себя за то, что разбередила его душу.

– Сейчас там только Ольга. Она с виду может показаться строгой, но это потому, что она нам мать заменила, а мы с Ингой всегда были шкодливыми. В общем, ты ее не пугайся, если она сурово себя вести будет. Так-то она хорошая, – на губах Лада промелькнула теплая улыбка. – Так что, идем?

На этот раз Лизавета кивнула и, не задумываясь, полезла в заросли, из которых совсем недавно свалился на ее голову Лад. Сейчас он аккуратно прокладывал путь, придерживая ветви, чтобы те не ударили Лизавету по лицу и рукам.

– Вот, выбирайся, – первым выйдя на свет, Лад обернулся помочь.

Но назойливая ветка все же зацепилась за платье. Лизавета неуклюже дернула рукой, услышала звук рвущейся ткани, чертыхнулась – тут же захотелось стукнуть себя по губам. Она стыдливо поглядела на Лада, но тот будто и не заметил: просто подошел и помог выпутаться. Даже сам извинялся – за то, что повел такими заросшими тропами. Лизавета махнула рукой, хотя на деле и впрямь предпочла бы более простой путь. Но было поздно, и предстать пред очами Инги и Ольги придется как есть: в порванном платье да с растрепавшейся косой.

Будто в ответ на Лизаветины мысли дверь стоявшей поодаль избы широко распахнулась. На крыльцо вышла высокая светловолосая женщина в сарафане, в руках у которой было по большому ведру. Они слегка покачивались, пока она спускалась по деревянной лестнице – та вела практически к самому берегу.

– Ольга! – завопил Лад, замахал руками.

Женщина обернулась медленно, без особого удивления. Лизавете показалось, что сейчас она что-нибудь крикнет в ответ, но Ольга промолчала. Вместо этого женщина поставила ведра на землю и широким шагом двинулась в их сторону. Выглядела она при этом и впрямь пугающе: будто собиралась устроить взбучку и Ладу, и неудачно попавшей под руку Лизавете.

– Ну сколько раз я просила тебя так не шуметь? – неожиданно тихо и устало спросила Ольга. – Ладно я – ты бы девочку пожалел. Вон, как она на тебя смотрит.

Лизавета быстро отвела от Лада взгляд. Она не была уверена, что там заметила Ольга, но испугалась и устыдилась – так, на всякий случай.

– Меня Ольгой зовут, – та протянула руку, такую же теплую и немного мозолистую, как у Лада. – А тебя?

– Лизаветой. Я…

– Я нашел ее на берегу озера, вон там, – Лад махнул рукой на помятые кусты. – Говорит, не помнит, как тут оказалась, представляешь?

– Прямо-таки ничего? – Ольга прищурилась.

– Ничего, – Лизавета постаралась, чтобы в ее голосе звучали горечь и сожаление. – Мы были с отцом на каком-то постоялом дворе, заехали туда пару дней назад, но как мы оттуда уезжали, куда он делся…

Она покачала головой, опустила взгляд. Лизавета надеялась, что это спишут на огорчение, смятение чувств – отчасти оно так и было.

Но, с другой стороны, она просто не хотела смотреть в глаза Ольге, которая выглядела не такой доверчивой и радушной, как Лад.

– Давай ей поможем, а? – руки Лада вдруг опустились Лизавете на плечи. – Думаю, ей надо немного отдохнуть, выпить ромашки, выспаться… Если хочешь, я ее в деревню к Добрыне отвезу!

Лизавета дернулась, хотела спросить, что за Добрыня, но Ольга ее опередила:

– Нет.

Лад вскинулся, готовый ей возражать.

– Но не можем же мы ее бросить!

– Не можем, но и на ночь глядючи плыть через все озеро… – Ольга покачала головой, всем своим видом показывая, что думает по этому поводу. – Пускай лучше в доме переночует. Как раз место освободилось: Инга сегодня осталась в деревне.

Она развернулась и решительно двинулась обратно к дому.

На середине пути оглянулась:

– И чего стоите?

Лизавета поспешила следом. Лад отставать не стал.

* * *

В избе оказалось тепло и уютно. Пробравшись через темные сени, заваленные домашней утварью, они вышли в комнату, бо́льшую часть которой занимала крашенная белым печь. Подле разместился тяжелый деревянный стол с длинными лавками по обе стороны, на котором стояли несколько свечей, вместо подсвечников помещенные на потертые, с застывшими каплями воска блюдца.

Ольга кивнула Лизавете на скамью, и та села, оглядываясь.

Подле печи обнаружился невысокий массивный сундук, сверху прикрытый лоскутным одеяльцем. Под потолком прямо над ним висела перекинутая через широкую балку чистая белая скатерть: сам стол был не покрыт.

Всевозможные миски да горшки аккуратно расставлены на полавочнике[2]. Холодные полы накрыли ткаными ковриками, лавки – тоже. Ткацкий станок притулился тут же, в глубине комнаты, втиснулся между столом и дальней стеной. Судя по натянутым на остовы нитям, за ним совсем недавно кто-то работал. Скорее всего, Ольга.

Сейчас она суетилась у печи, громыхала посудой. Лад не вмешивался, сидел напротив Лизаветы и почему-то молчал. Впрочем, спокойствие и неподвижность были ему, похоже, не свойственны: он то и дело ерзал, теребил выбившуюся из покрывала на лавке нитку, барабанил пальцами по краю стола. Ольга изредка зыркала на него из угла, но осадить не спешила.

– Так, эм… что это за место? – первой молчание решилась нарушить Лизавета: безвестность для нее была мукой.

– Озеро? – не понял Лад.

– Озеро, деревня. Я не знаю, что тут у вас.

– А, ну озеро называется Караси, потому что тут водятся караси, – он усмехнулся. – И деревня называется Караси, потому что стоит на озере Караси. Как видишь, воображением здешний люд не отличается.

Лизавета не ответила – она вспоминала. Ей казалось, отец упоминал название деревни. Он вообще любил рассказывать о работе, делиться событиями. Всегда уточнял, где его хорошо принимают, куда лучше ехать самому, а не отправлять кого-нибудь из помощников. Но была ли среди этих мест деревенька Караси?

– Держи, – появилась Ольга, в каждой руке по исходящей паром кружке.

Лизавета поблагодарила, пригубила осторожно. Отвар оказался слегка сладковатым, непривычным на вкус, но пить можно. Только очень горячо.

Посидели. Лизавета и Ольга медленно пили ромашковый отвар, вдыхая теплый аромат трав, Лад глядел в никуда, болтая ногами и насвистывая под нос простецкую мелодию снова и снова. На третий круг Лизавета поймала себя на том, что тихонько притоптывает в такт.

– Лад, – вдруг протянула Ольга.

Свист прекратился.

– А не растопить ли нам баню? Думаю, наша гостья была бы за это благодарна.

Это был не вопрос, но Лизавета кивнула. За всеми волнениями она напрочь забыла, как выглядит, и сейчас осознание собственной несуразности навалилось на нее неожиданным грузом. Вмиг засмущавшись, Лизавета поддернула шаль, прикрывая помятое платье.

– Полноте, – заметила ее жест Ольга. – Мы все понимаем: похоже, ты проделала долгий путь. Не всякий с дороги выглядел бы так достойно.

Она вновь повернулась к Ладу:

– Так что насчет бани?

Тот как будто не хотел уходить: мялся, переводил взгляд с Ольги на Лизавету. Но, не найдя повода задержаться, дернул плечом.

– Будет исполнено! – Из комнаты выскочил быстро, словно надеясь так же быстро вернуться. А через мгновение Лизавета поняла, почему он так не хотел оставлять ее с Ольгой наедине.

Стоило Ладу выйти, как та преобразилась. И без того прямая спина словно застыла, внимательный взгляд стал пристальным, даже пронзительным. Ольга с шумом отодвинула кружку, положила подбородок на сомкнутые в замок руки и посмотрела на Лизавету так, что у нее комок встал в горле. Она с трудом сглотнула.

– Итак, девочка, – даже голос Ольги стал другим: глубже, громче, суровее. – Теперь, когда нам никто не мешает, расскажи-ка мне, как ты на самом деле сюда попала.

Сердце Лизаветы зашлось, точно у перепуганной птички.

– Я не понимаю…

Ольга улыбнулась так, что Лизавета не смогла договорить. Ей показалось, та видит ее насквозь, словно у Лизаветы на коже написана правда. Может, и впрямь написана: предательским румянцем, мурашками, пробежавшими по предплечьям.

– Вы не поверите мне, – покачала она головой, пряча лицо за кружкой.

– Ты даже не представляешь, во что я могу поверить.

Лизавета беспомощно обернулась, посмотрела на дверь, но, конечно, Лад не мог вернуться так скоро. А если бы и пришел, чем бы он помог? Наверняка бы тоже захотел узнать правду, а после долго смеялся бы и называл сказочницей, как мачеха называла совсем недавно ее отца.

– Я правда не знаю, как здесь оказалась.

– И нет никаких догадок? – Снова эта улыбка.

Скрепя сердце, Лизавета кивнула.

– Есть.

И рассказала все как на духу. Про невыносимый постоялый двор и стоявшую на дворе жару, про запретившего выходить наружу отца и свой побег, про манящую студеную воду и загадочное перемещение, случившееся, стоило к этой воде прикоснуться.

– А почему, говоришь, твой папенька вообще тебя увез?

До последнего Лизавета пыталась это скрыть, хотя понимала, что бесполезно. Без слов о водяном к ее рассказу оставалось слишком много вопросов, начиная с самого главного, который озвучила Ольга.

– Этому вы точно не поверите, – повторила Лизавета.

«Попробуй», – ответил ей внимательный взгляд.

Ольга и впрямь удивила ее. Упоминание водяного не вызвало изумления – женщина лишь нахмурилась, чуть поджала и без того тонкие губы. Когда же Лизавета дошла до сделки, перевернувшей всю ее жизнь, задумчиво протянула:

– Ясно… Занятная же история с тобой приключилась, маленькая купчиха.

«Занятная – не то слово», – подумала Лизавета, вновь отпивая ромашкового отвара. То ли он подействовал, то ли сказалась усталость, но она почти перестала беспокоиться. Да и что еще могло случиться сегодня? Разве что водяной вдруг появится перед ними, но пока вернулся лишь Лад.

– Все готово, – проговорил он, входя в комнату.

– Прекрасно. – Ольга перевела свой проницательный взгляд уже на него и, не отрываясь от Лада, поинтересовалась у Лизаветы: – Ты не против, если мы не будем тебя провожать? Найдешься?

– Наверное…

– Выйди из дома и обойди его слева, баню ты не пропустишь. Только загляни перед этим вон в тот сундук, да возьми одежду, какая глянется.

– Может, я все-таки… – начал было Лад.

– Нет, – прервала его Ольга, и ласковый голос ее показался Лизавете пугающим. – Нам с тобой надо кое-что обсудить, а девочке – побыть одной и обдумать все, что с ней приключилось.

Согласия Лизаветы явно никто не спрашивал, да и ей самой вдруг расхотелось оставаться в избе. С неожиданной для своей усталости прыткостью она подошла к запримеченному ранее сундуку, со второго раза откинула тяжелую крышку. Торопясь, Лизавета не стала ничего выбирать – вытащила первую же рубаху и сарафан, наспех поблагодарила и выскочила из дома.

Лишь на крыльце она остановилась перевести дух и обернулась, чтобы посмотреть на обычную с виду крестьянскую избушку. Но как бы просто изба ни выглядела, внутри нее точно было что-то не так.

Глава 4

Несмотря на странных хозяев дома, приютившего Лизавету, ночь в его стенах оказалась не в пример приятней тех, что она провела на постоялом дворе.

Проснувшись от лучей солнца, вольно прогуливавшихся по ее лицу, Лизавета с удовольствием потянулась и сладко-сладко зевнула. Она чувствовала себя так, словно заново родилась: чистой, свежей, бодрой и – в чем ей было неловко признаваться даже себе – полностью довольной жизнью. Если дома Настасье частенько приходилось будить хозяйку по утрам, то тут Лизавета запросто встала сама и оделась без чьей-либо помощи: натянула отложенную с вечера длинную рубаху, а поверх – простецкий сарафан из темно-зеленой ткани. Подпоясалась цветастым поясом: хоть какой-то способ напомнить, что под бесформенными одеждами скрывается девичья фигура.

Убрав волосы в косу и сунув ноги в туфельки – единственное, что осталось от ее собственного наряда, – Лизавета на мгновение замялась у шторки-простыни, отделявшей ее лавку от остальной избы. Она помнила вчерашний разговор с Ольгой, до странного спокойно отнесшейся к рассказам о водяных и чудесных перемещениях, и задумалась, как теперь с той общаться. Стоило ли ждать подвоха? Нужно ли скрывать от Лада, о чем они говорили вечером, или Ольга сама ему рассказала? Лизавета терялась в догадках.

В доме, как оказалось, уже кипела жизнь. Ольга крутилась у печки, платье так и шуршало. Лада не было видно, зато за столом, с ногами забравшись на лавку, сидела прелестнейшая девушка с длинными белоснежными волосами.

На звук шагов девушка – на вид ей можно было дать лет пятнадцать – подняла голову и приветственно махнула рукой, в которой держала щедро смазанную маслом булку. Ольга заметила движение: почти сразу она обернулась, встретившись взглядом Лизаветой. Губ Ольги коснулась улыбка, но не радостная, а будто сочувственная.

– Доброе утро.

– Доброе, – смутившись, Лизавета уставилась в пол.

– Доброе! – звонко раздалось со стороны стола.

Бодро топая по полу, девушка подошла и протянула руку: худенькую, с остро выступившей косточкой на запястье.

– Я Инга.

Лизавета подняла голову, чтобы разглядеть вторую названную сестру Лада, и нахмурилась.

Внешность Инги была странной. Слишком светлая кожа, белые волосы, но поразительнее всего – глаза. Их можно было назвать светло-серыми, вот только они казались слишком светлыми. Живую радужку словно подернуло туманом, молочной дымкой.

– Она еще не видела нас при свете, – Ольга быстро глянула в сторону Инги.

«Нас?» – Лизавета перевела взгляд на Ольгу. В свете лучины прошлым вечером Лизавета не заметила, что у той были такие же бесцветные волосы и слишком уж тусклые глаза.

– Мы похожи… Может быть, мы сестры, – произнесла Ольга с понимающей улыбкой. – Но точно не знаем, обе сироты и обе появились на свет в одном месте, а тут еще такая внешность…

– Ты привыкнешь, – ободряюще улыбнулась Инга. – А теперь давай-ка, пожми мне руку.

Она помахала прямо перед носом растерянной Лизаветы и вновь протянула руку. Ладонь у Инги оказалась прохладной, словно девушка недавно вернулась с улицы.

– Так-то лучше. Пойдем завтракать.

Инга усадила Лизавету за стол. Если сравнивать с завтраками в купеческом доме, он был накрыт скудно, но еды хватало: тут был и свежий, еще теплый хлеб, и масло, и даже плошка с медом.

– Бери, не стесняйся. – Инга села напротив, положила голову на сомкнутые в замок руки и беззастенчиво уставилась на гостью.

Этот жест напомнил Лизавете поведение Ольги прошедшим вечером, вот только Инга, похоже, не собиралась задавать никаких вопросов. Тем не менее, их повадки заставляли поверить, что они и впрямь могут быть родными сестрами.

– Сейчас я тебе ромашки принесу!

Лизавета не знала, поняла ли Инга, что ей неловко есть под пристальным взглядом, или ушла по другим причинам, но была благодарна за это. Оставшись за столом одна, она спокойно намазала на хлеб приличный слой масла, откусила – и в блаженстве прикрыла глаза. Лизавета и не думала, что за ночь можно так проголодаться!

– Хлеб Ольга пекла. – Инга снова плюхнулась на лавку напротив, опустила на стол горячую кружку. – Это она умеет!

– Очень вкусно, спасибо! – не преминула поблагодарить Лизавета.

Ольга, все еще занятая чем-то у печки, махнула рукой: ничего, мол, особенного, не отвлекай. Лизавета послушно умолкла – да и не с руки ей было есть и разговаривать одновременно.

Наблюдать за ней Инге, по-видимому, вскоре наскучило, и она выскользнула на улицу. В доме повисла тишина – только звенела посуда в руках Ольги. Пока та была занята, Лизавета не чувствовала скованности. На нее не обращали внимания, так что девушка спокойно позавтракала, поглазела по сторонам. Наконец, поняв, что при свете дня не увидит ничего нового, робко подала голос:

– Извините…

– М-м-м? – раздалось с другого конца дома.

– Я хотела узнать, где сейчас Лад.

Ответ Ольги потонул в грохоте. Лизавета хотела уже подойти и узнать, не нужна ли помощь, но все стихло – и вот уже Ольга появилась из-за печи с чашкой в руках, села за стол, окунула в плошку с медом деревянную ложку. Она молчала, пока мед медленно стекал в кружку, но заговорила, стоило упасть последней капле:

– Во дворе. Он не любит сидеть в четырех стенах, как и Инга. Что ж, не могу их в этом винить.

– Вы простите меня, если?..

– Да, конечно, иди, – Ольга не дала договорить.

Похоже, общество Лизаветы тоже было для нее в тягость. Лизавета, впрочем, этому только порадовалась – лишний раз вести откровенные разговоры с Ольгой ей не хотелось.

Лад и впрямь был снаружи: сидел на лодочной пристани напротив дома. Изба стояла почти на самом берегу озера, отрезанная от всего остального мира – где водой, где зарослями высокой травы и кустарника, где густым лесом. Похоже, единственным способом добраться сюда была лодка, сейчас мерно покачивающаяся на мягких волнах.

– Доброе утро, – помявшись, Лизавета приблизилась к Ладу.

Он посмотрел на нее снизу вверх, улыбнулся тепло, как старому другу.

– О, проснулась! Как отдохнула?

– Хорошо. Это была на удивление спокойная ночь.

– Я рад, – Лад просиял, словно спокойный сон Лизаветы и впрямь мог его осчастливить. Но тут же отвлекся: встряхнул в кулаке горсть мелких камешков, выбрал один, примерился и бросил в озеро. Тот два раза скакнул по воде и исчез, оставив после себя тонкие круги.

– А где Инга? – не зная, о чем говорить, спросила Лизавета.

– А? Пошла прогуляться.

Лизавета бросила взгляд сначала на кривой кустарник, затем – на темноту под кронами деревьев, стеной стоявших за домом.

– Да ты не думай, тут в округе бояться нечего. Мы оба здесь выросли, знаем каждую травинку, каждую кочку. Заблудиться – это еще постараться надо! – Лад словно прочел Лизаветины мысли.

– Ну, раз уж ты так говоришь…

– Ага. Во всем, что касается здешнего озера, ты можешь полностью мне довериться. Ты, кстати, готова? Если да, я тебя мигом в деревню довезу.

– Зачем? – слово вырвалось прежде, чем Лизавета успела подумать.

Вопрос и впрямь был глупый – Лизавета поняла это по взгляду Лада.

– Так твой отец, поди, там тебя искать будет. Будет лучше, если ты дождешься его на постоялом дворе – там-то скорее найдетесь.

При упоминании о постоялом дворе Лизавета невольно скривилась. Лад коротко, беззлобно рассмеялся:

– Да не-е-ет. Все не так плохо. У нас трактир с комнатами держит Добрыня, мировой мужик! У него все чистенько, аккуратно, а жена как готовит! Тебе понравится.

– Но у меня совсем нет денег…

– Об этом не волнуйся. С Добрыней я договориться сумею.

Уверенность в его голосе смягчила Лизаветины сомнения. Она вообще на удивление быстро доверилась Ладу, хотя тот и был малознакомым крестьянским мальчишкой, на уме у которого могло быть все что угодно. Лизавета понимала это, но почему-то, ни секунды не задумываясь, вложила свои пальцы в его ладонь.

Лад управлялся с лодкой так, что становилось ясно: преодолевать озеро ему приходится каждый день, и не по одному разу. На другом берегу они оказались, по ощущениям, через считанные минуты. Весла царапнули дно, и Лад, отложив их в сторону, лихо перепрыгнул через борт. От прыжка разлетелись брызги, несколько капель упали Лизавете на юбку.

Открывшийся берег походил и в то же время отличался от того, где стояла изба Лада, Инги и Ольги. Здесь тоже был лес, но поредевший от тесного соседства с людьми. Кувшинок и непроходимых зарослей не оказалось. От воды можно было беспрепятственно добраться до лесной поросли, и дальше, по широкой, протоптанной тропе, в деревню.

Лизавета весь их короткий путь оглядывалась по сторонам и подмечала следы человеческой жизни: там от дерева остался лишь низкий пенек, тут к ветке привязана выцветшая, когда-то красная лента, здесь кто-то зацепился-таки за колючку и оставил кусок светлой рубахи. Чем ближе они подходили к деревне, тем больше становилось таких примет. Так что Лизавета не удивилась, когда они вышли из леса.

– Добро пожаловать в Караси. – Лад остановился, похоже, давая ей насладиться видом.

«Насладиться», впрочем, было не очень подходящим словом. После города Караси выглядели удручающе. В деревне не было привычных Лизавете двухэтажных домов – все сплошь приземистые избушки. Не было здесь и цветных стен, и красивых фронтонов, даже кружевными наличниками окна украшали не все.

«Не деревня, а унылое марево», – с тоской подумала Лизавета.

– Нам вон туда, – Лад ткнул пальцем чуть влево.

Там стоял, похоже, самый большой дом в Карасях. Тоже одноэтажный, но длинный, да еще и с пристройкой – для лошадей. Уже благодаря этому можно догадаться, что то был постоялый двор.

Лад придержал дверь, пропуская ее вперед – в темное, теплое помещение. Окон не хватало, чтобы осветить большой зал, лучины тоже плохо справлялись. Несмотря на ясное утро, внутри царил полумрак, лица редких гостей едва угадывались, равно как и кушанья в их тарелках. Лизавета невольно подумала, что так и было задумано, чтобы скрыть не самые лучшие блюда.

– Не стой на пороге. – Лад ткнул ее промеж лопаток, заставляя пройти дальше.

На мгновение показалось, что все взгляды прикованы к ней. Стало неуютно: Лизавета не могла рассмотреть выражения лиц, но сразу надумала, что они были неодобрительными, недовольными.

Лад же будто не замечал косых взглядов. Он пронесся через зал прямо к стойке, за которой стоял дородный, высокий мужчина с бородой, напоминавшей по форме топор. Тот как раз наливал что-то в огромную кружку, когда Лад резко остановился и громко хлопнул по столешнице. Мужчина вздрогнул – напиток расплескался.

– Ты какого… тут творишь?! – не стесняясь в выражениях, возмутился он.

– И тебе не хворать, Добрыня, – совершенно не испугавшись грозного окрика, легкомысленно улыбнулся Лад. – Позволь тебя кое с кем познакомить. Лизавета… Лизавета, чего ты там стоишь, иди сюда!

Опомнившись, та быстро подошла.

– Вот, это Лизавета.

– Оч-чень приятно, – она запнулась под суровым взглядом.

– И мне, – пробормотал в ответ Добрыня и сразу же перевел взгляд на Лада. – И чего тебе надо?

– Комнату, – по-прежнему не обращая внимания на явное недовольство собеседника, отвечал тот. – Для вот этой прелестной девы в беде. Она правда попала в очень неприятную ситуацию: очнулась на озере, а ничегошеньки не помнит. Говорит, была с батюшкой на каком-то постоялом дворе, а потом – все, не память, а дырка от бублика. Как сюда приехала, с кем, где ее отец, не имеет ни малейшего понятия.

– Досадно, – только тут Добрыня по-настоящему внимательно посмотрел на Лизавету. Она внутренне сжалась под его взглядом, но внешне страха не показала – или, по крайней мере, попыталась. – Как, говоришь, звать?

– Лизавета, – уже без запинки откликнулась та.

– Добрыня. – Он вытер руки о фартук и протянул одну для рукопожатия.

Маленькая ручка Лизаветы в ладони Добрыни почти утонула.

– И что, говоришь, вообще ничего не помнишь?

Она покачала головой.

– Но помнишь, как тебя звать-то, – отметил Добрыня. – А отец кто?

– Купец. Микула Баулин его зовут – может быть, знаете?

– Микула?! – оказалось, что Добрыня тоже может быть очень громким. – Отчего ж не знать! Почитай, с неделю назад от нас уехал, совсем недавно виделись. Так ты ж его дочка, что ли?

– Угу, – кивнула Лизавета.

– Так чего сразу не сказала? Дочке-то Микулы мы завсегда поможем – человек он хороший. Вещицы полезные нам находит, цену не заламывает. Ради такого дела можно тебе и бесплатно комнатку найти. Тем более, скажу по секрету, у нас сейчас больше половины свободны. Что поделать, Караси – не бог весть какой перевалочный пункт.

Последние две фразы Добрыня проговорил тихо, перегнувшись через стойку. Лизавета растерянно улыбнулась, про себя поражаясь, как, оказывается, отца здесь… ну, не любили если, то уважали.

– Так, подожди, а как вы с этим-то познакомились?

«Этот» мученически закатил глаза.

– На озере я ее встретил. Говорю же, она там очнулась, сидит, ничего не помнит. Как я мог мимо пройти?

– Правильно, не мог, – важно согласился Добрыня и вновь повернулся к Лизавете. – А отец-то твой сейчас где?

– Наверное, на том постоялом дворе, где мы были. Но я название не помню, только морду медведя на вывеске.

– Медведя? Так это, наверное, «Медвежий угол» был. Он как раз на пути из города к нам лежит, дня три оттуда досюда. Если твой батька знает, где ты, то за этот срок до нас и доберется. Как думаешь, знает?

Лизавета не сомневалась, что знает. Но сказать об этом Добрыне не могла, иначе бы пришлось объясняться.

– Не уверена. Я вообще не понимаю, как тут оказалась.

Последнее было правдой и, возможно, Добрыня это почувствовал. По крайней мере, именно после этих слов он поглядел на Лизавету с особенным сочувствием.

– Ох, девка… Ладно, давай тогда так сделаем: ты у нас на эти три, а лучше на четыре денька останешься. Поживешь, батьку своего подождешь. Приедет – хорошо, порадуемся. Не приедет – мы тебя в город к нему и мамке отправим. Мы же у тракта стоим, ямщики тут не редкость. Подсадим тебя к кому-нибудь, а?

Мысль была хорошая, о чем Лизавета тут же и заявила. Добрыня довольно улыбнулся, потер седую бороду.

– Ну, вот и хорошо. Ты-то доволен?

– Доволен, – согласился Лад, до сих пор молчаливо следивший за их беседой. И тут же расплылся в хитрой улыбке: – Я это предложить и хотел, чего мне огорчаться?

Было очевидно, что Лад беззастенчиво врал. Он быстро увернулся от подзатыльника, который чуть не отвесил ему Добрыня, и на всякий случай отбежал на середину зала – гоняться за ним хозяину явно было не с руки. Так и случилось: Добрыня что-то проворчал да вернулся к напиткам.

– Эй, Лиза! – кликнул Лад, и Лизавета поморщилась: так ее никто не называл. – Я тогда завтра загляну, посмотрю, как ты тут. Как бы этот старикан тебе самую плохую комнату не дал.

– А чего ж ты завтра проверять собрался? – вскинулся Добрыня. – Ты сегодня проверь. Вот подойди-ка поближе, я тебе все покажу!

Лад благоразумно подходить не стал, махнул Лизавете издалека – и был таков. Ей же осталось глупо пялиться на закрывшуюся дверь и гадать, что будет дальше.

Размышлять над этим долго не пришлось. Добрыня медленно вышел из-за стойки и, жестом поманив Лизавету, потопал к дальнему концу зала. Там был проход в узкий, темный коридор с одинаковыми дверями. Они прошли мимо нескольких и, наконец, у четвертой остановились. Добрыня достал из кармана фартука массивную связку ключей, отцепил один и протянул ей.

– Вот, твоя комната будет. Не хоромы, конечно, но уж что есть.

– Я уверена, она замечательная, – улыбнулась Лизавета. – Спасибо.

Она действительно была благодарна: за крышу над головой, радушный прием и добрые слова об отце, которого любила, несмотря на случившееся. Здесь, в этом неуютном коридоре, стоя рядом с возвышающимся над ней Добрыней, Лизавета и впрямь поверила, что все может закончиться хорошо.

Добрыня мягко улыбнулся.

– Да не за что. Ты, как обустроишься, приходи. Накормим еще.

Лизавета проводила взглядом его грузную фигуру и лишь затем вставила ключ в замочную скважину. Повернулся он легко, с громким щелчком: пускай двор и выглядел небогато, но за порядком тут явно следили. Лизавета улыбнулась, представив, как Добрыня по утрам смазывает петли, подметает полы и смахивает пыль, и сильнее толкнула дверь.

Как она и предчувствовала, комната была обставлена бедно. У одной стены – узкая кровать, у другой – небольшой, чуть облупившийся шкаф. Был еще стол, на котором кто-то предусмотрительно оставил чернильницу, заточенное перо и пару листов бумаги. Правда, чернила в баночке давно и безнадежно засохли.

Лизавета тяжело опустилась на кровать. Та сильно прогнулась под ее весом, но не скрипнула. Лизавета прикрыла глаза. Спать не хотелось – еще бы, она едва встала! – но хотелось погрузиться в себя, понять, что с ней происходит. Стоило смежить веки, и под ними замелькали образы: испуганный окрик отца, улыбчивый Лад, хмурая Ольга, суровый только на вид Добрыня – и водяной. Конечно, нечисти Лизавета не встречала, но в воображении живо явился толстый старикан с длинной бородой, круглым носом и пронизывающим взглядом неприятных, маленьких глаз. И как отец мог ее такому отдать?

Глава 5

– Быстро ты! – заметил Добрыня, когда Лизавета вновь показалась в трапезной.

Его звучный голос снова привлек к ней внимание. Проходя между столиками, она ощутила на себе изучающие взгляды.

Один мужичок – Лизавета заметила изношенные сапоги да мятую рубаху – смотрел ей вслед, пока она не подошла к Добрыне.

Только рядом с ним Лизавета чувствовала себя спокойно. Добрыня знал ее отца и в чем-то даже был на него похож: такой же высокий, широкоплечий, могучий, но вместе с тем отзывчивый и добрый. От него веяло спокойствием, и это чувство словно распространилось на Лизавету.

Она попросила у Добрыни холодной воды: жара царила невыносимая.

– Да, душновато тут у нас, – Добрыня поправил ворот рубахи. – Ты б сходила на улицу: там всяко посвежее будет, легче задышится.

Он был прав, однако это Лизавету не убедило. Она понимала, что снаружи останется совсем одна в чужом месте, в окружении незнакомых людей.

– Можно мне просто еще воды?

Добрыня, пожав плечами, заново наполнил стакан. Однако вода лишь утоляла жажду, но не остужала. Лизавета почувствовала, как по спине стекает капелька пота, и обреченно вздохнула.

– Хотя, пожалуй, вы правы. Пойду подышу.

Добрыня кивнул и продолжил протирать стаканы, ровной шеренгой расставленные перед ним.

Снаружи, несмотря на высоко стоявшее солнце, и впрямь стало легче. Палило нещадно, но спасали порывы ветра – легкого и прохладного. Остановившись на крыльце трактира, Лизавета с удовольствием вдохнула полной грудью… и поперхнулась от неожиданности.

– Эй, красавица! – окликнул ее незнакомый мужчина.

Она попыталась притвориться, что не понимает, к ней ли он обращается. Деланно принялась озираться по сторонам, отступила в тень.

– Да куда ж ты, давай потолкуем!

– Нет, спасибо. – Голос подвел: слова эти Лизавета почти просипела.

– Вежливая какая – прямо видно, шо городская. Расскажи, как там в городе живется? Говорят, ярмарка у вас давеча большая была? У нас купцы останавливались, в трактире не продохнуть было! Оно хоть того стоило?

Он подошел ближе, встал у крыльца. Теперь мужчину и Лизавету отделяла лишь пара шагов, и до нее долетел запах хмеля. Сердце забилось быстрее: пьяницы всегда пугали девушку – казалось, в своем забытьи они способны на что угодно.

– Ага, – пробормотала Лизавета, нащупывая дверь.

– Э, ты куда собралась! – Попытка побега не осталась незамеченной.

Обиженный мужчина шагнул на крыльцо. Лизавета внутренне сжалась, борясь с желанием зажмуриться. Вдруг показалось, что незнакомец сейчас подскочит к ней, схватит за запястье. Краски мигом схлынули с лица, мурашки пробежали по телу.

– Эй, милсдарь[3]!

Пропойца даже не сразу понял, что обращаются к нему.

– Мужик, я к тебе обращаюсь!

Лизавета и ее преследователь повернули головы одновременно.

На дороге стоял мужчина, явно не местный: выдавал мешок за спиной. Выглядел он при этом пускай и бедно, но опрятно – и точно был трезвым, что Лизавету сразу успокоило.

– Это постоялый двор?

– Ну да, – пропойца, помедлив, кивнул.

– Благодарствую.

Путешественник поправил мешок на плече и двинулся вверх по ступенькам. Походя, оттеснил нетрезвого мужичка в сторону, кивнул Лизавете – она нерешительно улыбнулась в ответ.

Но улыбка быстро сползла с лица, когда мужчина шлепнул ее пониже спины. Щеки Лизаветы мгновенно вспыхнули, жар разлился по телу. Она понимала, что нужно развернуться и осадить наглеца, но с мгновение не могла пошевелить и пальцем – и этого хватило чтобы он, ухмыльнувшись, переступил порог. Лизавета снова осталась с пьяницей наедине.

Она слышала – тот пытался что-то сказать. Но, видит Бог, у нее не было сил слушать. Ведомая неуместным, но все же накатившим стыдом, Лизавета кинулась вниз по лестнице: ей хотелось оказаться как можно дальше от пьянчуги и наглеца, от постояльцев двора и Добрыни. Она знала – увидев ее, тот примется расспрашивать, окружит душащей заботой, в то время как сама Лизавета мечтала лишь остаться в одиночестве, вне деревни, где чувствовала себя чужой, неуместной и лишней.

Пропойца не успел ее остановить – Лизавета пронеслась мимо, лишь задев ненароком его плечо.

– Извините! – пискнула она, не обернувшись, и продолжила бежать дальше: через деревню, на лесную тропку, в тень редких деревьев.

Ей хотелось оказаться вдали от слишком пристальных взглядов. Лучше всего, конечно же, дома, в своей уютной спаленке на втором этаже. Но за неимением большего хватило и просеки, успокаивающей и пустынной, если не считать щебечущих в кронах деревьев птиц.

Только здесь Лизавета перевела дух. Осторожно выглянула из-за укрывшего ее дерева, чтобы убедиться: никто и не подумал за ней гнаться. Деревня продолжала жить своей жизнью, не заметив ни появления, ни побега потерянной городской девчонки.

И все же для Лизаветы деревушка отныне изменилась. Она и прежде казалась неприятной: грязной, неухоженной по сравнению с домами, к которым привыкла купеческая дочка. Но теперь Лизавета также знала, что в границах этого поселения не стоит ждать привычной вежливости, галантности. Да, любой мужчина мог оказаться таким добряком, как Добрыня. Но мог и распустить руки, как этот…

Лизавету передернуло от одного только воспоминания. Нет, она решительно не хотела возвращаться обратно! Может, поговорить с Ладом и Ольгой, попроситься провести еще ночь в их избушке?

Ноги будто сами понесли ее, стоило только подумать об озере. Но объяснялось ли ее желание оказаться там лишь тем случаем, что произошел у трактира? Или Лизавета подспудно ощущала действие договора, что ее отец заключил с водяным?

Она старалась не думать об этом, а озеро словно манило. Вблизи и при свете дня оно выглядело ничуть не зловещим. Уютно шуршали листвой склонившиеся над водой деревья, чирикали и прыгали с ветви на ветвь птички. Солнце играло с бликами на спокойной глади – ее не тревожили ни рыбки, ни мальки, лишь стрекозы летали над самой поверхностью.

Лизавета спустилась к воде. Наклонившись, дотронулась кончиком пальца – и от касания тут же разбежались круги. Вода оказалась приятно прохладной, словно не успела прогреться к полудню. Подумав, Лизавета опустила в нее всю ладонь, смочила липкую после бега шею. Ах, как хорошо было бы сейчас разуться, сесть на траву поверх мягкого покрывала и задушевно поболтать с кем-нибудь – да хоть бы и с Ладом!

Лизавета не проговаривала этого даже про себя, но Лад умудрился ей понравиться. Рядом с ним, казалось, она может говорить что хочет и вести себя как угодно. Вероятно, это объяснялось его происхождением – с аристократами и разыгрывающими их купцами приходилось постоянно держать лицо, а с деревенским мальчишкой это было ни к чему. Но, с другой стороны, Ольга заставляла Лизавету трепетать от ужаса, а Лад… Растерянный, взлохмаченный, с травой в волосах, он заставлял ее улыбаться даже сейчас, когда был рядом лишь в ее воображении.

Вода перед Лизаветой вдруг пошла рябью, внизу скользнула большая тень. Лизавета отпрянула. Заполошное сердце попыталось выскочить из груди, внутренний голос кричал о том, что лучше убираться подобру-поздорову, но ступни будто приросли к берегу, а вскоре убегать стало поздно.

Водная гладь взорвалась брызгами. Холодные капли упали на юбку Лизаветы, на песок перед ней. Кто-то выпрямился, стоя по колено в воде, по-собачьи отряхнул волосы… и замер, увидев девушку у края озера.

– Лизавета?

Перед ней мокрый, растерянный, с расчерченным каплями лицом и прилипшими ко лбу кудрями стоял Лад: правду говорят, мол, помяни черта! Ошалевшая, Лизавета не сразу сообразила, что беззастенчиво рассматривает его. Только когда взгляд опустился на мокрую рубашку, прилипшую к коже, она ойкнула и быстро отвернулась.

Вместе с этим движением отмер и Лад: отер ладонью лицо, оттянул потяжелевшую от воды рубашку, медленно вышел на сушу. Краем глаза Лизавета заметила, что он был полностью одет.

Лодки поблизости, конечно же, не было.

– Что ты здесь делаешь?

– Как ты здесь оказался?

Они заговорили одновременно – и одновременно же замолчали. Давать ответ не хотелось: Лизавета не привыкла врать, а при мысли о том, чтобы сказать правду, внутри холодело. Лад тоже не спешил откровенничать, наоборот – махнул рукой, мол, давай уж, ты первая.

– Мне не сиделось в деревне, – в какой-то мере это была правда. – А ты здесь откуда?

– Приплыл. – Лад пожал плечами так, будто это все объясняло.

– И где лодка? – вопрос вырвался быстрее, чем Лизавета подумала: лучше не продолжать.

Однако ее слова Лада не смутили.

– Там, в траве, – он неопределенно ткнул пальцем куда-то вправо. – Я хотел на кувшинки посмотреть, не отцвели ли, да свесился неудачно, вот и…

Лад развел руками, молча указывая на промокшую насквозь одежду.

– Лодку там же и бросил: она перевернулась, я потом попрошу кого-нибудь помочь, к берегу ее оттащить. Высохнет – и будет в порядке. Потом, может, тебя еще к кувшинкам скатаю: на другом берегу ими все усыпано, дико красиво!

– Я, пожалуй, воздержусь. – Лизавета покосилась в его сторону и, помедлив, призналась: – Не особо умею плавать.

Ей снова стало неловко. Городская жительница, «маленькая купчиха», она не вписывалась в местную жизнь.

– Не против, если я присяду?

А вот Лад, похоже, не чувствовал себя смущенным: и думать забыв о кувшинках, он плюхнулся прямо на песок, скрестил ноги. Лизавета посмотрела сверху вниз, поражаясь его непосредственности. Он ведь прекрасно знал: песок прилипнет к мокрой одежде, забьется в обувь, сам он после этого будет выглядеть неряшливо и глупо – и все же Лада, казалось, это совершенно не волновало.

– Ты тоже садись! – он постучал ладонью рядом с собой.

Минуту назад Лизавета бы отказалась. Сейчас же, подобрав юбку, аккуратно присела. Песок, согретый дружелюбным солнцем, оказался приятным и теплым. Но жарко не было: от воды тянуло прохладой, ветерок вблизи нее стал только свежее. Вдохнув его поглубже, Лизавета осторожно позволила себе улыбнуться. Пожалуй, что-то было в том, чтобы так сидеть на земле и смотреть на озеро.

– Насчет кувшинок не передумала? – заметив перемену в Лизавете, шепотом спросил Лад.

Она покачала головой: глазеть на цветы, рискуя оказаться в воде, она была не готова. Но внутренний голос негромко добавил: «Пока», – а Лад усмехнулся, будто услышал.

* * *

И время понеслось, словно кто-то, придерживавший секундную стрелку, неожиданно ее отпустил. Лизавета не заметила, как пролетели без малого три дня – столь богатыми на впечатления они были. Закрывая глаза под вечер, она засыпала почти мгновенно, и под смеженными веками мелькали, словно брызги красок, события прошедших часов.

Постеснявшись рассказывать Ладу правду, Лизавета все же осталась жить на постоялом дворе, но это ее почти не тяготило. Ранним утром она, спешно позавтракав, убегала на озеро, а возвращалась, лишь когда солнце расцвечивало окрестности желтым и алым. Ей успешно удавалось избегать Неждана – так звали того постояльца, воспоминания о котором неизменно вызывали у Лизаветы неловкость и стыд.

Кроме того, Лизавета была рада избегать встреч с супругой Добрыни, Любавой. По непонятным причинам та с подозрением относилась к Ладу и, узнав, что девушка планирует с ним увидеться, тут же нагружала ее работой – вмиг оказывалось, что нужна помощь на кухне или необходимо куда-то сбегать. Отказаться у Лизаветы никогда не хватало духу, так что приходилось отправляться по поручениям, а уже потом бежать на обещанную встречу, недоумевая, с чего же Любава так взъелась на Лада. И ведь в остальном-то она была чудеснейшей, заботливой женщиной – из тех, что готовы вместить в своем сердце весь мир!

В часы, проведенные без Лада, Лизавета становилась задумчивой и притихшей – она ни с кем не делилась тем, что корила себя за отсутствие тоски по отцу. Но стоило Ладу появиться на пороге, как на ее лице расцветала улыбка. Когда на второй день пополудни Лад вбежал на постоялый двор, схватил Лизавету за запястье и практически вытащил из-за стола, даже окрик Любавы не смог их остановить. Лизавета лишь крикнула, что поможет, когда вернется, и была такова.

Лад каждый раз придумывал что-то новое, чтобы увлечь ее. В тот день, когда он по неуклюжести искупался в одежде, Лад отвел ее к детям, игравшим на одном из подворий. При виде них один из мальчишек подпрыгнул от радости:

– Лад!

Не прошло и мгновения, как они оказались в кругу ребятни. Дети тянулись к Ладу, каждый норовил о чем-то спросить, уговаривал присоединиться к игре. На Лизавету они поглядывали одновременно с опаской и любопытством, но без враждебности. А вот ей мигом захотелось кое-кого огреть, когда он спросил:

– Пустите новенькую поиграть?

– Что? – она резко повернулась к Ладу.

– Да ладно тебе, это всего лишь салки. Знай себе, бегай да ребятню лови. Можешь даже сначала зайцем побегать, я ловить буду, а ты пока разберешься, что к чему.

– Но…

– Кто хочет, чтобы наша гостья поиграла?

Дети приняли задумку с пугающим восторгом. Потом Лизавета думала: они просто сразу поняли, что с ее приходом игра для них упростится. И были правы – у Лизаветы не получалось ни убегать, ни уворачиваться, ни ловить. Ей попадался только Лад, но Лизавета была уверена, что он поддавался: и то лишь для того, чтобы схватить ее в следующий раз.

Столько раз, как в тот день, Лизавету еще не трогали. Лад легко касался ее руки, когда она пыталась притаиться за деревом. Хлопал по спине, когда она убегала, нервно кидаясь из стороны в сторону. А один раз даже обхватил поперек поясницы, оторвал от земли, заставив завизжать самым неприличным образом – и раскраснеться далеко не от бега или усталости.

Да, в присутствии Лада Лизавета постоянно краснела.

Она чувствовала, как сердце начинало биться быстрее, пока Лад увлеченно рассказывал уставшим детям сказку о хитрой лисице и доверчивом волке. Или когда он провожал ее на постоялый двор – и останавливал на пороге, чтобы убрать зацепившийся за растрепанные волосы лепесток. Лизавета осознала, что начала в него влюбляться, когда ближе к полудню Лад приходил как будто к Добрыне, но на самом деле, конечно же, к ней.

– Ты умеешь кататься на лошадях?

– Там на опушке такая цветочная поляна! Давай покажу?

– А пошли смотреть на лисиц? Они безобидные, честно!

Все начиналось с вопросов, на которые Лизавета не могла ответить отказом. И вот она, забыв обо всех правилах приличия, босая ступала в воду, собирала полевые цветы и безуспешно пыталась сплести из них венок, кралась меж деревьев, чтобы разглядеть мелькнувший в кустах пушистый хвост, и сама кричала, тыча пальцем куда-то наверх:

– Смотри, белка!

Ей казалось, в такие моменты Лад глядел на нее по-особенному. С ним не нужно было сдерживаться – когда она громко смеялась, Лад не закатывал глаза, а смеялся в ответ.

«Интересно, вот так выглядит настоящая любовь? – размышляла она вечером третьего дня, рассеянно накручивая на палец хвостик от длинной косы. – Ты постоянно улыбаешься, краснеешь, хочешь меняться… и радуешься как ребенок, когда он приглашает тебя на праздник?»

– Вечером у озера будут гулянья, пойдем?

Кто же знал, что такой невинный вопрос заставит сердце восторженно забиться, а щеки – наливаться краской?

Лизавета даже не смогла нормально ответить – только кивнуть, промямлить что-то про спешку и ускользнуть, стараясь не бежать вприпрыжку. Правда, под взглядом все понимающей Любавы прыти у нее поубавилось: трактирщица смотрела, будто наблюдала за скоротечной, безнадежной любовью, и Лизавета вспоминала, что это действительно так. Ей ведь придется вскоре уехать, оставить полную забот и забав жизнь, чтобы вернуться к прежнему укладу, который теперь казался бессмысленным и тусклым.

Глава 6

Костер Лизавета заметила еще до того, как вышла на поляну. Сухие ветки потрескивали в огне, ветер нес недолговечные искры, отсветы алого пламени бросали вокруг причудливые дрожащие тени.

А еще был жар – зовущий, ждущий и жгучий, ощутимый даже издалека. Воздух становился горячее с каждым шагом. Сначала он окутывал, нежил, как вода в теплой ванне. Потом – жег, будто предостерегая, советуя: «Стой, не ходи».

Лизавета послушалась, остановилась у кромки леса, ослепшая от яркого пламени. Глаза привыкали постепенно. Вот она отвела руку от лица, прищурилась, а после – распахнула глаза и широко разинула рот. Перед ней вздымался костер высотой в два человеческих роста, а то и больше.

– Ты пришла! – услышала она радостный крик.

Одна из теней, стоявших подле огня, приблизилась к ней. Лизавета моргнула – напротив стоял Лад, улыбающийся своей раздражающе счастливой улыбкой.

– Я не был уверен, что ты появишься, – обезоруживающе признался он. – Но поверь, оно того стоит.

Она хотела было ответить, но не смогла отвести взгляд от огня.

Лад обернулся.

– А, да, мы немного переборщили, – рассмеялся он смущенно. – Но ты не волнуйся, сейчас костер поутихнет. Мы же не хотим все сжечь.

Последние слова Лада едва не заглушил ветер, вдруг взвывший над кромкой грозно зашелестевших деревьев, всколыхнувший пламя. Со стороны костра послышался дружный вздох, несколько человек отшатнулись. Лад даже не обернулся, наоборот – запрокинул голову, глянул куда-то на кроны, сощурился.

– Вот паршивец! – Лизавета непонимающе обернулась, но позади никого не увидела. Лад легкомысленно отмахнулся: – А, это я ветру. Не дает огню угомониться…

Новый порыв пронесся над лесом, пощекотал листья.

– Сейчас утихнет. Пошли поближе.

Не дожидаясь разрешения, Лад взял Лизавету за запястье. Она почти не сопротивлялась, позволила увести себя к огню, к гомонящим людям, к ароматам снеди.

– Лизавета, – Ольга, как всегда сдержанная и строгая, кивнула в знак приветствия.

Они не разговаривали с того дня, как Лизавета впервые оказалась на озере. Казалось бы, ночные откровения о водяном должны были сблизить их, однако этого не случилось. Ольга не искала новых встреч, не задавала вопросов, а Лизавета никак не могла попасть в их отрезанную от мира избу без приглашения.

Не зная теперь, как вести себя, она лишь вежливо улыбнулась. Ольга перевела взгляд на Лада, в глазах ее читался вопрос. Лизавета заметила, как Лад едва заметно кивнул.

– А где Инга? – перекрикивая шум голосов, спросил он.

– Пошла за яблоками, – Ольга махнула рукой в ту сторону, куда, по-видимому, отправилась девушка.

Но жест остановился на середине. Замерев, Ольга перевела взгляд на Лизавету, протянула:

– Она же на троих принесет… Прости, мы не знали, что ты тоже придешь. Пойду ее догоню, заодно донести помогу. А то зная ее ловкость…

Ольга неодобрительно покачала головой, но договаривать не стала. Вместо этого уверенно шагнула, вклинившись в многоголосую толпу.

– Инга довольно неуклюжая, – объяснил Лад.

Чтобы Лизавета расслышала, он склонился к самому ее уху. Она коротко вздрогнула от обжигающего дыхания.

– Но лучше ей об этом не говорить, а то кинется еще доказывать обратное… Она как-то раз на крышу сарая забралась – такое было!

Пламя костра, как и обещал Лад, постепенно утихло. Огонь стал спокойнее, будто прирученный зверь. Задышалось свободнее, легче – но ненадолго: народу становилось все больше, толпа сжималась теснее.

Лизавета узнавала некоторые лица, виденные на постоялом дворе. Мужчина, который каждый вечер заказывал себе кружку крепкого напитка – и уходил, едва ее опустошив. С другой стороны стояла девица, заглянувшая этим утром: Лизавета запомнила ее, потому что та очень быстро пронеслась через зал.

Переведя взгляд дальше, Лизавета невольно поморщилась: здесь был и Неждан. Слава Отцу, он не глазел по сторонам и не обращал на нее внимания, а болтал с какой-то девчушкой, неприлично близко склонившись к ее лицу. Как убедилась Лизавета, Неждан не знал меры с любыми девицами – не только с ней. Хотя ей доставалось больше прочих: пускай при Добрыне с Любавой он шутить не спешил, стоило им уйти – одаривал Лизавету липким вниманием. Руки больше не распускал, однако хватало и слов, которые он почему-то считал приятными.

– О, а это ж Добрыня! – Лад закрыл Неждана рукой, ткнул пальцем куда-то влево. – Хочешь подойти?

Она не успела ответить: к ним протиснулась Ольга. В каждой руке у нее было по палочке с яблоком, ярко-красным и блестящим от меда.

– Вот, держи, – протянула она одно Лизавете. – Только осторожно: горячее.

Вслед за Ольгой показалась и Инга, дружелюбно махнула рукой с зажатым в ней яблоком. Мед от резкого движения капнул ей на руку – Инга, недолго думая, слизнула его. А следом вгрызлась в яблоко с таким аппетитом, что у Лизаветы рот невольно заполнился слюной.

– Эй, мое отдай! – Похоже, Ладу аппетит Инги не очень понравился.

Впрочем, та на чужое лакомство не претендовала. Не глядя, она сунула Ладу яблоко и покосилась на Лизавету:

– Ты свое-то ешь. Остынет – не так вкусно будет.

Лизавета послушалась – и глаза ее распахнулись от изумления. Губы обжег приторный мед. На зубах скрипнула кожица яблока: кислота ее смешалась с тяжелой сладостью, оттеняя и дополняя. И тут же сменилась вкусом теплого яблочного сока, сахарного, но в меру, как требовалось. Лизавета сглотнула.

– Ага! – Инга, конечно, заметила, что угощение понравилось.

– Что, стоило сюда прийти? – Лад легко ткнул Лизавету локтем. – То ли еще будет!

Будто вторя его словам, народ пришел в движение. По собравшимся, как по воде, прошла легкая рябь. Вскоре она превратилась в волну: толпа отхлынула от костра, заставляя Лизавету отступить и вместе с тем с любопытством вытянуть шею, гадая, что же произошло. Как назло, ничегошеньки не было видно.

– Сейчас хоровод будет, – подсказал Лад. – Пошли?

Лизавета покачала головой. Не то чтобы она не хотела присоединиться – скорее, боялась. Она ведь никогда не танцевала в хороводе: могла пойти не в ту сторону, запнуться, налететь на кого-нибудь…

Но Ладу, похоже, не было дела до ее сомнений. Он взял Лизавету за руку:

– По-о-шли-и-и!

– А куда яблоко девать? – нашлась с ответом Лизавета, внутренне радуясь: обошлось!

Но не тут-то было. Лад фыркнул, вырвал у нее палочку, сунул Инге. Наказал: «Не доедай, мы вернемся!» – и потянул Лизавету изо всех сил: показалось, сейчас руку выдернет!

Сопротивляться сил не хватило, и спустя мгновение Лизавета вдруг оказалась частью кольца. Слева от нее стоял Лад, справа – незнакомая девушка, на вид младше на пару лет. Не задумываясь, она сжала Лизаветины пальцы, согрела в теплой ладони.

И заиграла музыка.

Хоровод двинулся в такт затянувшейся песне, медленно и величаво. Лизавета принялась озираться по сторонам, проверяя, правильно ли все делает, но ошибиться было трудно. Они просто шли, спокойно, слушая музыку. Вот только та постепенно, почти незаметно, ускорялась.

Шаг становился все быстрее, быстрее и быстрее – Лизавета едва не потеряла темп, запнулась, но Лад удержал ее, уверенно повел следом. Она сама не заметила, как побежала. Юбка развевалась, хлопала по ногам, в ушах трещал костер и пел ветер. Звуки природы слились с голосами – сама земля будто вторила им, гудя под ногами. Или то ступни гудели с непривычки, от боли?

Вдруг песня взвилась над костром особенно звонко – и стихла. А Лизавета не успела вовремя остановиться.

Рука бежавшей позади девчушки выскользнула из пальцев. Лизавета со всей дури налетела на Лада, чуть не упала, вцепившись в его рубаху. Покраснела так, что загорелись щеки.

– Прости.

– Да ничего страшного! Смотри, – Лад кивнул куда-то, и Лизавета проследила за его взглядом. Там, на другом конце хоровода, другой девушке помогали подняться. – Всегда кто-нибудь не успевает. Ты еще молодец, устояла.

– Это ты меня удержал.

– Ой, да ладно тебе, – смешно поморщился Лад. – Лучше гляди.

От круга кто-то отделился, вышел почти в самый центр, к огню. Музыканты снова ударили по струнам – и незнакомец затанцевал, в одиночку, лихо приседая, взмахивая ногами в такт песне. А потом его сменил другой, третий, к нему присоединился четвертый, они пытались переплясать друг друга, затем появились еще двое, и еще, и еще… Откуда-то в руке Лизаветы вновь оказалось яблоко, и она сама не заметила, как начала хрустеть, во все глаза глядя на танцующих.

Постепенно музыка замедлялась. В центр круга стали выходить пары, но уже не соревнующихся, а будто влюбленных. Они кружились, сцепляли и расцепляли пальцы, призывно покачивались, приближались и отдалялись, словно заигрывали друг с другом. Лизавете стало неловко от этого зрелища, захотелось отвести взгляд.

– Хочешь, еще потанцуем? – вдруг спросил Лад.

Лизавета порадовалась, что он смотрел не на нее, а на пламя.

– Нет-нет-нет, что ты, – решительно покачала головой, на этот раз готовая вцепиться в траву, но не выйти к танцорам. – Там я точно опозорюсь!

– А мы не там. Идем.

Она сама не знала, зачем послушалась.

* * *

Лад отвел ее на опушку леса, отделявшего праздничную поляну от спящей деревни. Здесь было прохладнее, тише, спокойнее. Люди остались позади: восторженно наблюдали за танцами, ловили ртом плававшие в бочонке яблоки, разжигали малые костры и готовились через них прыгать. В их с Ладом сторону никто не смотрел.

– Как там у вас, в городе, танцуют? Я даю тебе правую руку, а левую кладу вот сюда? – Лад выглядел задумчиво, как ребенок, рассуждающий перед домашним учителем.

– Правильно, – улыбнулась Лизавета, мысленно удивляясь: откуда деревенский парнишка знает, какую позицию принимать в вальсе?

А это был именно вальс. Лад хмурился, шевелил губами, считал шаги – танец выходил осторожный, медленный, совсем не похожий на веселье, развернувшееся возле костра. Но каким-то загадочным образом происходившее здесь заставляло Лизавету улыбаться куда шире.

Как-то незаметно Лад перестал следить за ритмом, а Лизавета почему-то решила не поправлять. Она вообще позабыла о правилах: вот темп замедлился, расстояние стало меньше – Лизавета уже чувствовала тепло чужого дыхания на щеке. Дома после такого зашуршали бы сплетни, а здесь подобная близость казалась обычной. У костра еще и не так отплясывали!

Танец постепенно уводил их все дальше и дальше – от веселого треска огня, от шумной толпы, от музыки и от самого праздника. Спину Лизаветы мягко задевали ветви деревьев, которые они с Ладом огибали. Вот какой-то куст лизнул голые щиколотки, вот мягкая притоптанная трава сменилась другой, более жесткой.

Музыки почти не было слышно. Ее постепенно заменял шелест листвы, стрекот кузнечиков, мерный стук сердца Лада. Лизавета сама не заметила, как положила голову на его плечо, как прикрыла глаза, как позволила сомкнуться его теплым объятиям. Удивительно, сколь спокойно может быть в руках человека, которого знаешь всего три дня! И как неуютно может быть с людьми, с которыми выросла.

– Лизавета, – шепот Лада согрел ее ухо, пощекотал кожу дыханием.

Отвечать не хотелось. Казалось, человеческий голос нарушит магию этого места и времени, превратит медленный танец во что-то неловкое, недопустимое. Лизавета недовольно, еле слышно хмыкнула. Но Лада это не удовлетворило.

– Боюсь, нам все-таки надо поговорить, – чуть громче сказал он. – Это важно.

Она тягостно вздохнула. Что могло быть важнее этого чувства, которое теплилось сейчас у нее в сердце?

– Я должен тебе признаться. – Голос Лада стал еще громче, не обращать внимания на него стало сложнее, хотя видит Бог: Лизавета пыталась. – Ты оказалась здесь из-за меня.

Лизавета нахмурилась, не понимая, что он имеет в виду.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю, что это я виноват в твоем появлении здесь.

Наконец, она оторвала щеку от его плеча, открыла глаза. Лад смотрел серьезно, практически мрачно. В груди у Лизаветы кольнуло от неприятного предчувствия.

– Я знаю, что ты привел меня сюда. – Морщинка меж ее бровей углубилась, но на губах еще держалась улыбка. – И благодарна тебе за это. Признаюсь, поначалу я не думала, что тут будет весело, но рада, что ты показал мне, что это не так. Все было волшебно.

– Да. – Он почему-то печально улыбнулся, а затем протянул руку и нежно убрал выбившуюся из ее косы прядку. – И поэтому мне жаль, что я вынужден все испортить.

Лад ослабил объятия, и Лизавета сразу почувствовала холод. Как странно: она и не заметила, когда теплый вечер успел обернуться прохладной ночью, когда перестал согревать оставшийся позади костер. Лизавета чувствовала себя будто околдованной – и лишь сейчас колдовство медленно спадало с нее, подобно вуали.

– Я виноват в том, что ты оказалась здесь: на этом озере, в этой деревне. Это я привел тебя сюда. Я – тот водяной, который заключил сделку с твоим отцом.

Лизавета удивленно уставилась на Лада: что за чепуху он несет?

Но укол предчувствия в груди уже превращался в холод печального понимания. Хотя она пыталась сопротивляться, думала, что ошиблась в Ладе – похоже, он оказался всего лишь глупым мальчишкой. Он просто решил подшутить над ней, назваться водяным, посмотреть на ее испуг, посмеяться, чтобы потом долго краснеть и извиняться. А когда извинения будут приняты, – снова танцевать вот так, под луной!

– Это правда, – видя ее смятение, проговорил Лад. – Ты ведь и сама знаешь, что правда. Наверняка думала: как странно, что водяной притащил тебя на озеро, но так и не появился, чтобы заявить свои права.

Он говорил, а глаза Лизаветы распахивались все шире. В ушах зашумело так, что она почти не различала слова, виски ныли от боли. Но в душе еще теплилась последняя надежда – может, ему все рассказала Ольга?

– Лизавета, – произнес он, и снова ее имя в его устах вызвало мурашки, но уже другие. – Посмотри, на чем ты стоишь.

– Что?

Она не договорила: вздрогнула, охнула и тут же почувствовала, как подогнулись колени. Лад подхватил ее, и как бы Лизавета ни хотела, чтобы он к ней больше не прикасался, все же с силой вцепилась в его плечи. Потому что у нее под ногами оказалась вода, и дна под ней было не разглядеть.

– Это… но как?

– Магия, – улыбнулся он, но в улыбке не отразилось прежнее веселье. – Я ведь уже сказал тебе, что я – водяной.

И тут осознание ударило по ней с силой грома, обрушившего небо. Лизавета разжала пальцы, спешно выпуталась из непрошенных объятий, едва ли не оттолкнула Лада… Но он удержал, вцепившись в ее предплечья.

– Тебе лучше не отпускать меня. Я – единственное, что держит тебя на воде.

Она с ужасом, граничащим с отвращением, поглядела на его пальцы. Они больше не казались теплыми – лишь обжигали. Хотелось вырваться, избавиться от прикосновения, от взгляда, от самого воспоминания об этом… Да его даже человеком назвать нельзя!

– Стой на месте, – голос Лада вдруг стал другим, твердым, слова посыпались, словно градины. – Ты утонешь, если я тебя отпущу.

Лизавета послушно замерла, хотя казалось – заледенела. Она боялась двигаться, боялась дышать и только думала, как бы скорее убежать, вернуться домой, спрятаться вместе с отцом от всего странного и немыслимого…

– Успокойся. Я не собираюсь тебя убивать, или есть, или что ты себе там надумала. Мне просто нужно с тобой поговорить, а это единственное место, где ты не сможешь от меня сбежать.

– Поговорить о чем?

– О том, что будет дальше.

Но она и так знала, что за этим последует. Будут три года заключения, три года издевательств и грязной работы, три года без белого света, глубоко под водой, в царстве водяных, русалок и прочей нечисти с холодными, неживыми глазами.

– Ты могла бы уйти. – Лизавета, удивленная, подняла голову. – Но ничем хорошим для твоего отца это не обернется.

Забрезжившая было надежда сменилась тихой досадой.

– Я знаю, – прошептала она. – Отец рассказал мне все: как не поверил байкам, как не оставил водяному… не оставил тебе подарок, как ты затребовал его дочь в услужение, как он хотел отказаться, а ты чуть его не утопил. Ни к чему повторять все это.

– А он сказал, что сначала я предложил ему самому остаться?

«Нет». Лизавета не произнесла ответ вслух, но он, должно быть, отразился в ее глазах – расширившихся не то от изумления, не то от ужаса. Она хотела бы, чтобы губы водяного исказила злая усмешка, чтобы взгляд забегал, выдавая явную ложь. Но Лад смотрел на нее спокойно, даже с жалостью. Похоже, он не врал.

– Мне важно, чтобы ты понимала, по чьей вине оказалась здесь. Меня нельзя назвать хорошим человеком, да и не человек я вовсе. Но это не я отправил тебя на озеро, не я связал тебя с Навью. У твоего отца был выбор, и он его сделал.

Лизавета едва видела Лада сквозь слезы. Вырвав из его хватки руку, она решительно отерла лицо, выпрямилась, вздернула подбородок. Но Лад смотрел на нее все так же мягко.

– Мне правда очень жаль, что так вышло, – проговорил он. – Я думаю, теперь мне лучше оставить тебя. Скажи Инге, когда будешь готова окончить этот разговор.

И он отпустил ее.

Лизавета ахнула, замерла на мгновение, сделала несколько быстрых шагов Ладу вслед, пытаясь ухватиться хотя бы за край рубахи, чувствуя, как падает в воду… и лишь потом поняла, что гладь воды так и осталась твердой, словно обычная дорога – лишь рябь шла по озеру там, где ступала нога.

– Ты соврал! – в порыве изумления, обиды и злости выкрикнула Лизавета Ладу в спину.

Он обернулся через плечо.

– Я уже говорил: мне надо было как-то тебя удержать.

Глава 7

Лизавета захлопнула дверь комнаты за своей спиной. Она тяжело дышала, руки тряслись, на лбу выступила испарина. В глазах застыл ужас – все встало на свои места, но получившаяся картина Лизавете не нравилась.

И ведь она это допустила. Достаточно было встретить милого мальчика, который пару раз очаровательно ей улыбнулся, и Лизавета забыла о необычных обстоятельствах своего появления в деревне, перестала обращать внимание на всякие странности и всерьез поверила, что это маленькое приключение закончится хорошо. Конечно, ведь в сказках нечисть так легко отступается от своих притязаний!

В груди защемило, воздуха не хватало. Лизавета с усилием оттолкнулась от двери и заставила себя двигаться: подойти к окну, плотно задернуть шторы – все, лишь бы не видеть отсветов праздничного костра вдалеке. Ей хотелось побыть одной. Спрятаться на неделю, а лучше на две, пережить эти минуты страха, грусти и стыда от того, что она так легко поверила Ладу!

Все ведь было прямо перед глазами. Он появился на озере в тот же момент, что и она. Он жил на отшибе, вдали от деревни. Черт побери, она даже видела, как он выходит из озера в одежде – и поверила, что он просто упал!

Лизавета беспомощно застонала, закрыв лицо руками. Провалиться под землю сейчас было бы просто отлично.

Ей некуда бежать. Лад сказал: если она нарушит договор, отец будет страдать. Хотя определенной доли расплаты за содеянное он точно заслужил.

– Проклятье, проклятье! – в попытке хоть как-то выпустить бушующие чувства Лизавета ударила кулаком по стене. Рука заболела, на душе легче не стало, и даже наоборот: стоило мимоходом пожелать зла отцу, и она уже корила себя за это.

Но, видит Бог, он тоже был в этом виноват. Он ведь всегда так делал: принимал за Лизавету решения. Обычно ее это устраивало, ведь отец делал все для ее же блага, но сейчас… Интересно, о чем он думал, превращая дочь в пункт в мистическом договоре?

В дверь постучали. Лизавета выпрямилась и ощутимо напряглась.

«Если это Лад…» – подумала было она, но оборвала себя, не зная, как закончить мысль. Глупая девчонка ничего не могла противопоставить столетней твари, или сколько они там живут!

– Лизавета? – раздался приглушенный голос Добрыни.

Зря он пришел. До этого момента Лизавете не приходило в голову, что трактирщик наверняка был замешан в происходящем, равно как и его жена. Поэтому Любава так относилась к Ладу – понимала, к чему все идет?

– Лизавета, с тобой все в порядке? Я видел, как ты бежала…

Вихрь чувств заставил ее подойти и распахнуть дверь, показаться Добрыне, наплевав на растрепанные волосы и заплаканное лицо.

– Вы знали? – обрушилась она на растерянного трактирщика.

– Что?

О, каким бы удивленным ни звучал его голос, Лизавета поняла: он снова собирался соврать. На секунду, даже на долю секунды на лице Добрыни промелькнуло не изумление, а испуг.

– Вы знали, – кивнула она и закрыла дверь перед его носом.

Правила приличия? К водяному правила приличия!

Добрыня ушел. Лизавету в тот вечер больше никто не трогал.

Гнев ее без сторонних вмешательств постепенно сошел на нет, сменившись обидой и тоской. Свернувшись клубочком на кровати, она обняла себя, погладила по плечам, пытаясь представить, что это делает кто-то другой. Но кто? Отец продал ее водяному, Лад оказался предателем, Добрыня с Любавой пусть и не лгали, но утаивали истину. Мама давно была мертва.

Лизавета осталась одна, и только она могла себе помочь.

С этой мыслью Лизавета уснула и с ней же встретила следующий день. Стоя у окна и глядя на занимающийся рассвет, она размышляла, что может сделать, и вновь и вновь приходила лишь к двум возможностям.

Первая – остаться жить в Карасях, переждать следующие три года. Вторая – взять все в свои руки и попытаться выбраться отсюда как можно раньше.

Еще вчера она предпочла бы первый вариант. Лизавета почти не сомневалась, что, ведомые чувством вины, Добрыня и Любава согласятся приютить ее даже на такой долгий срок. Лад тоже вряд ли будет настаивать на том, чтобы она стала его прислужницей, как было сказано в их с отцом договоре.

Вот только выбрать первый вариант было лицемерием. Лизавете пришлось бы три года притворяться, что все нормально: она не так уж обижена на Добрыню, не сердится на отца, чудесно чувствует себя в деревне на краю света без своих подруг и привычных вещей, без возможности прогуляться по городу и посетить какой-нибудь захудалый прием или бал…

Но она не хотела носить маску – не здесь, не с этими людьми или нелюдями. А еще она не хотела сдаваться и просто ждать: да она сойдет с ума!

Так что, если подумать, никаких двух вариантов у Лизаветы не было. Она сделает все, чтобы выбраться из проклятых Карасей раньше назначенного срока.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Щегольской экипаж с откидным верхом.

Вернуться

2

Полка над лавками, непрерывно огибающая стены в избе.

Вернуться

3

Милый государь.

Вернуться