Артур Конан Дойл
Знак четырех. Собака Баскервилей

© Л. Брилова, перевод, 2018

© С. Сухарев, перевод, 2018

© А. Ломаев, иллюстрация на обложке, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Знак четырех

Глава I
Наука дедукции

Шерлок Холмс взял с каминной полки пузырек, открыл изящный сафьяновый несессер и достал из него шприц для подкожных инъекций. Длинными, нервными и очень белыми пальцами насадил на шприц тонкую иглу и закатал левый рукав. Помедлив, задумчиво всмотрелся в свою мускулистую руку, до самого запястья испещренную бессчетными следами прежних уколов. Потом вонзил острие, вдавил до упора крохотный поршень и со вздохом глубокого удовлетворения откинулся на спинку кресла, обитого бархатом.

Трижды в день на протяжении многих месяцев я был свидетелем этой процедуры, но так и не смог с ней свыкнуться. Напротив, день ото дня это зрелище раздражало меня все больше, а по ночам я терзался угрызениями совести из-за того, что мне не хватало духу протестовать. Снова и снова я давал себе клятву выложить все, что у меня накипело на душе, однако холодный и бесстрастный вид моего компаньона не позволял даже и помыслить, будто в обращении с ним допустима хотя бы малейшая вольность. Я по опыту знал, сколь выдающимися способностями он наделен и каким властным характером обладает, а потому робел и терялся, не решаясь ему перечить.

Однако на этот раз – то ли благодаря выпитому за ланчем бургундскому, то ли в приливе особого раздражения, вызванного крайней невозмутимостью Холмса, я вдруг почувствовал, что терпению моему настал конец.

– Что сегодня, – вопросил я, – морфий или кокаин?

Холмс неспешно отвел глаза от раскрытой им старопечатной книги с готическим шрифтом:

– Кокаин. Семипроцентный. Хотите попробовать?

– Ни в коем случае! – резко ответил я. – Я еще не вполне окреп после афганской кампании. И не могу подвергать свой организм излишней нагрузке.

Видя мое возмущение, Холмс усмехнулся:

– Вероятно, Ватсон, вы правы. Допускаю, здоровью это на пользу не идет. Тем не менее я обнаружил: инъекции настолько мощно подстегивают и проясняют умственную деятельность, что побочное их воздействие совершенно несущественно.

– Но подумайте, Холмс, – с горячностью продолжал я, – какой ценой вы за это расплачиваетесь! Может быть, возбужденный мозг и начинает усиленно работать, но процесс этот ненормален и пагубен: он ведет к перерождению нервных тканей – и в итоге к непоправимому слабоумию. Вам ведь известно, какая плачевная реакция потом наступает. Право же, игра не стоит свеч. Годится ли ради минутного удовольствия рисковать утратой мощного ума, которым вы одарены? Помните, что я говорю с вами не только как приятель, но и как медик: я в некоторой мере отвечаю за состояние своего подопечного.

Обиды Холмс не выказал. Наоборот, сложил пальцы домиком и оперся локтями о ручки кресла, как заинтересованный собеседник.

– Мой ум, – произнес он, – бунтует против застоя. Дайте мне задачу, дайте работу, самую головоломную тайнопись, самый запутанный случай – и я буду чувствовать себя как рыба в воде. Тогда и смогу обходиться без искусственных стимуляторов. Но мне невыносима скука рутинного существования. Я жажду умственного подъема. Вот почему я избрал для себя именно такую профессию – или, вернее, создал ее, поскольку в мире я единственный.

– Единственный частный детектив? – поинтересовался я, вскинув брови.

– Единственный частный детектив-консультант, – ответил Холмс. – Я последний и высший апелляционный суд в области расследований. Когда Грегсон, Лестрейд или Этелни Джонс заходят в тупик – а это, между прочим, их нормальное состояние, – дело предлагают рассмотреть мне. Я изучаю данные как эксперт и выношу суждение специалиста. В подобных случаях я не притязаю на славу. Мое имя не упоминается ни в одной газете. Сама работа и удовольствие оттого, что нашлось поле для применения моих способностей, – вот главная моя награда. Но вы уже немного знакомы с моими методами работы по делу Джефферсона Хоупа.

– В самом деле, – подхватил я с воодушевлением. – Я был поражен, как никогда в жизни, и даже описал все это в небольшой брошюре под несколько причудливым названием «Этюд в багровых тонах».

Холмс грустно покачал головой:

– Я просмотрел эту брошюру. Откровенно говоря, не могу вас с ней поздравить. Детективное расследование представляет собой – или должно представлять – точную науку, и описывать его нужно холодно и без эмоций. Вы попытались внести в повествование романтические краски, а это все равно как если бы вы вставили в пятую теорему Евклида историю с любовными страстями и тайными побегами.

– Однако романтическая история там была, – возразил я. – Я не мог вольно обращаться с фактами.

– О некоторых фактах следует умолчать – или, по крайней мере, излагая их, соблюдать разумное чувство меры. В этом деле только одно заслуживало упоминания – занятное аналитическое рассуждение, идущее от последствий к причинам, благодаря которому мне и удалось разрешить загадку.

У меня вызвала досаду критика книги, которую я для того и написал, чтобы сделать приятное Холмсу. Признаюсь также, что меня раздражало его эгоистическое требование посвящать каждую строку моего сочинения исключительно его особому методу. За годы, проведенные на Бейкер-стрит, я не раз замечал, что под хладнокровной наставительной манерой моего компаньона таилась толика тщеславия. Впрочем, я ничего не ответил и продолжал, сидя на месте, поглаживать свою раненую ногу. Некогда ее пробила пуля из джезайла, и, хотя былая рана не мешала прогулкам, при каждой перемене погоды она начинала ныть.

– Недавно моя практика распространилась и на Континент, – сказал Холмс спустя некоторое время, набивая свою старую вересковую трубку. – На прошлой неделе у меня консультировался Франсуа ле Вийяр, который, как вам, вероятно, известно, с недавних пор выдвинулся в первые ряды французской детективной службы. Он обладает свойственной кельтам мгновенной интуицией, но ему недостает точных знаний, а без этого вершин искусства не достичь. Дело касалось завещания – и в определенном смысле представляло интерес. Я обратил его внимание на два сходных случая – в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году в Риге и в тысяча восемьсот семьдесят первом в Сент-Луисе. Это подсказало ему верное решение. Сегодня утром я получил письмо, в котором он выражает благодарность за содействие.

С этими словами Холмс перебросил мне смятый листок бумаги иностранного производства. Я пробежал его взглядом: изобильные выражения восторга были пересыпаны такими словами, как magnifiques[1], coup-de-maitres[2] и tour-de-force[3], – свидетельство пламенной благодарности француза.

– Он обращается, словно ученик к своему наставнику, – заметил я.

– Да, он переоценивает мою помощь, – небрежно бросил Холмс. – Ле Вийяр сам наделен незаурядными способностями. И обладает двумя из трех качеств, необходимых для идеального сыщика. Он умеет наблюдать и владеет искусством дедукции. Ему не хватает знаний, но время это поправит. Сейчас он переводит мои скромные труды на французский.

– Ваши труды?

– А разве вы не знали? – с усмешкой спросил Холмс. – Да, я, грешным делом, написал несколько монографий. Все они касаются узких вопросов. Вот, к примеру, одна под названием «О различиях пепла от разных сортов табака». В ней я перечисляю сто сорок сортов пепла от сигар, папирос и трубок с приложением цветных иллюстраций. Эта тема постоянно всплывает в криминальных расследованиях и порой имеет чрезвычайную важность как ключ к разгадке. Если вы, к примеру, способны с уверенностью заявить, что некое убийство совершено человеком, который курил индийский лунках, это явным образом сужает область вашего поиска. Для опытного взгляда между черным пеплом трихинопольского табака и белым пушком «птичьего глаза» разница такая же, как между картофелем и капустой.

– У вас удивительный дар подмечать мельчайшие детали, – вставил я.

– Я придаю им важность. Вот моя монография об изучении следов, с заметками о снятии отпечатков при помощи гипса. А вот еще: небольшое занятное исследование о том, как профессия человека влияет на форму его руки, с приложением линотипических иллюстраций: ру`ки кровельщиков, матросов, пробочников, наборщиков, ткачей и гранильщиков бриллиантов. Для детектива, обладающего научным складом ума, этот вопрос представляет громадное практическое значение, особенно в делах, связанных с неопознанными трупами, или для выяснения прошлого преступников. Но я утомил вас рассказом о своем хобби.

– Ничуть, – горячо возразил я. – Все это мне очень интересно, особенно с тех пор, как я имел возможность наблюдать практическое применение вашего метода. Но вы только что говорили о наблюдении и дедукции. Наверняка одно в какой-то степени предполагает и другое.

– Да нет, вряд ли, – ответил Холмс, привольно раскинувшись в кресле и выпуская из трубки густые голубые клубы. – К примеру, наблюдение показывает, что нынешним утром вы посетили почту на Уигмор-стрит, а дедукция сообщает, что там вы отправили телеграмму.

– Верно! – воскликнул я. – Справедливо и то и другое. Но должен признаться, не понимаю, как вы об этом догадались. Сходить туда я решил неожиданно и никому об этом не говорил.

– Проще некуда, – отозвался Холмс, хмыкнув при виде моего удивления. – Все до нелепости ясно, и объяснение было бы излишним; впрочем, этот пример поможет провести границу между наблюдением и дедукцией. Наблюдение говорит, что на подошве ваших ботинок имеется красноватая глина. Как раз напротив почтовой конторы на Уигмор-стрит раскопали мостовую, выбросили наружу глину, и, если вы хотите попасть в контору, ее не миновать. Она имеет особый красноватый оттенок, который, насколько мне известно, по соседству нигде не встречается. Вот все, что касается наблюдения. Прочее – область дедукции.

– Но как с помощью дедукции вы узнали о телеграмме?

– Прежде всего, я знал, что писем вы не писали, поскольку все утро просидел напротив вас. Заметил также в открытом ящике вашего письменного стола несколько марок и пачку открыток. Стало быть, для чего вам отправляться на почту, как не для того, чтобы послать телеграмму? Устраните все прочие факторы, и то, что остается, должно быть истиной.

– В данном случае это действительно так, – ответил я, немного подумав. – Вы правы, дело более чем очевидно. Не сочтете ли вы меня назойливым, если я подвергну ваши теории более серьезному испытанию?

– Напротив, – ответил Холмс, – ваше предложение избавит меня от повторной дозы кокаина. Я с удовольствием рассмотрю любую задачу, которую вы мне предложите.

– Вы как-то заметили: редко бывает так, чтобы человек, который ежедневно пользуется каким-то предметом, не оставил на нем отпечаток своей личности – отпечаток настолько явный, что опытный наблюдатель сумеет извлечь из него выводы. Вот часы, которые недавно перешли в мою собственность. Не будете ли вы так добры высказать свое мнение о характере и привычках их прошлого обладателя?

Я передал Холмсу часы, внутренне посмеиваясь, поскольку мне казалось, что это испытание обречено на провал; я надеялся также проучить своего компаньона за назидательный тон, который он иногда себе позволял. Холмс взвесил часы на руке, пристально вгляделся в циферблат, открыл заднюю крышку, исследовал механизм сначала простым глазом, а затем с помощью сильной лупы. Я с трудом сдерживал улыбку, глядя на его удрученное лицо, когда он в конце концов захлопнул заднюю крышку часов и вернул их мне.

– Извлечь отсюда можно немногое. Часы недавно побывали у мастера в чистке, так что самых существенных деталей я лишен.

– Вы правы, – ответил я. – Прежде чем часы прислали мне, они побывали в чистке.

Втайне я обвинил Холмса в том, что он выставил самое неуклюжее и беспомощное оправдание своего провала. Что могли бы подсказать ему часы, не побывавшие в чистке?

– При всей скудости мои наблюдения все же оказались не совсем бесплодными, – заметил Холмс, глядя в потолок задумчиво-тусклыми глазами. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но я полагаю, что часы принадлежали вашему старшему брату, который унаследовал их от вашего отца.

– Вы, вне сомнения, определили это по инициалам «Г. В.» на задней крышке.

– Совершенно верно. Буква «В» обозначает вашу фамилию. Часам около полувека, инициалы выгравированы примерно тогда же – то есть заказчик принадлежал к поколению наших отцов. Драгоценности обычно переходят к старшему сыну, и, по всей вероятности, он носит то же имя, что и отец. Ваш отец, если я правильно помню, давно умер. Следовательно, часы перешли к вашему старшему брату.

– Да, пока все так, – подтвердил я. – Что-нибудь еще?

– Ваш брат был неряшлив, распущен и легкомыслен. Перспективы перед ним открывались неплохие, однако он упустил все шансы, жил в бедности, хотя изредка и преуспевал, наконец пристрастился к спиртному и умер. Вот все, что я мог выяснить.

Я вскочил с кресла и, прихрамывая, прошелся по комнате в крайнем расстройстве.

– Это недостойно вас, Холмс! Не могу поверить, что вы опустились до такого. Вы навели справки об истории моего несчастного брата и притворились, будто добыли эти сведения столь фантастическим образом. Я что, должен поверить, будто вы узнали обо всем этом, взглянув на его старые часы? Это жестоко с вашей стороны и, говоря откровенно, отдает шарлатанством.

– Дорогой доктор, – мягко отозвался Холмс, – прошу вас, примите мои извинения. Я рассматривал задачу абстрактно и совершенно забыл, как болезненны для вас эти воспоминания. Поверьте, я даже не подозревал о существовании вашего брата, пока вы не вручили мне эти часы.

– Тогда, бога ради, как вы обо всем узнали? Ваш рассказ точен до малейшей подробности.

– Мне попросту повезло. Признаться, я всего лишь взвесил вероятности. И вовсе не ожидал столь точного попадания.

– Так, значит, это не догадки?

– Нет-нет, гаданием я не занимаюсь. Отвратительная привычка, она губит логические способности. Вам все это представляется странным только потому, что вы не следите за ходом моей мысли и не замечаете мелких фактов, которые могут служить основой для далекоидущих выводов. Я начал с того, что ваш брат отличался небрежностью. Если вы приглядитесь к нижней части корпуса часов, то увидите, что он не только помят в двух местах, но и весь в царапинах. Это случается, если хозяин имеет привычку носить в том же кармане другие твердые предметы, вроде монет и ключей. Не требуется особой проницательности, чтобы предположить, что человеку, который столь небрежно обращается с часами стоимостью в пятьдесят гиней, наверняка свойственна беспечность. Не слишком натянутым будет и предположение, что человек, который унаследовал столь ценную вещь, имеет достаточно средств для жизни.

Я кивнул в знак того, что следую за ходом рассуждений Холмса.

– Среди владельцев ломбардов в Англии распространена такая привычка: если они берут часы в заклад, то острием иглы царапают номер билета на внутренней стороне крышки. Это удобней, чем наклейка, поскольку нет риска, что номер потеряется. С помощью лупы я увидел на внутренней стороне не менее четырех таких номеров. Вывод: ваш брат частенько бывал на мели. Следующий вывод: он знавал и благополучные времена, а иначе не мог бы выкупать заклад. Наконец, прошу вас взглянуть на внутреннюю крышку, где имеется отверстие для завода. Приглядитесь ко множеству царапин вокруг этого отверстия: они означают, что ключ соскальзывал. Мог ли трезвый человек проделать такие борозды? А вот у пьяницы часы всегда исцарапаны. Он заводит часы по вечерам и оставляет эти следы неверной рукой. Ну как, есть ли во всем этом что-нибудь таинственное?

– Все это ясно как белый день, – ответил я. – Сожалею, что несправедливо о вас судил. Мне нужно больше доверять вашим удивительным способностям. Скажите, а заняты ли вы сейчас каким-либо профессиональным расследованием?

– Не занят никаким. Отсюда и кокаин. Я не могу жить без умственной работы. Для чего же еще жить? Встаньте у окна. Что за нудный, унылый, бесполезный мир! Взгляните – желтый туман клубится по улице и окутывает бурые дома. Нет ничего более безнадежно прозаического и материального. К чему таланты, доктор, если негде их применить? Преступление банально, существование банально, и нет на свете ничего, кроме банальностей.

Я открыл рот, чтобы возразить на эту тираду, но тут раздался отрывистый стук в дверь. Вошла наша квартирная хозяйка с медным подносом, на котором лежала визитная карточка.

– Вас желает видеть молодая леди, сэр, – обратилась она к моему компаньону.

– Мисс Мэри Морстен, – прочитал Холмс. – Хм! Не припомню такого имени. Попросите юную леди войти, миссис Хадсон. Не уходите, доктор. Я бы предпочел, чтобы вы остались.

Глава II
Изложение дела

Мисс Морстен вошла в комнату уверенной походкой, сохраняя внешнее спокойствие. Это была светловолосая девушка небольшого роста, изящная, в безупречных перчатках, одетая с изысканным вкусом. Впрочем, ее костюм отличался простотой и скромностью, наводившими на мысль об ограниченных средствах. На ней было серовато-бежевое платье из простой шерсти, лишенное всякой отделки; шляпку без полей такого же тусклого оттенка, что и платье, оживляло только крохотное белое перышко, приделанное сбоку. Черты ее были не слишком правильными, кожа – не самой гладкой, но лицо выражало доброту и приязнь, а большие голубые глаза казались на редкость одухотворенными и исполненными дружелюбия. Я повидал женщин многих национальностей на трех континентах, однако ни разу не встречал лица, которое столь явно свидетельствовало бы о тонкой и отзывчивой натуре. Я не мог не заметить, что, когда она села на стул, предложенный ей Шерлоком Холмсом, и губы и руки ее дрожали, что выдавало сильнейшее внутреннее волнение.

– Я пришла к вам, мистер Холмс, – начала она, – потому что однажды вы помогли моей нанимательнице, миссис Сесил Форрестер, разрешить одно домашнее затруднение. Она не может забыть вашу доброту и ваше искусство.

– Миссис Сесил Форрестер… – задумчиво протянул Холмс. – Кажется, я когда-то оказал ей не слишком значительную услугу. Дело, насколько мне помнится, было крайне простым.

– Она так не считает. Во всяком случае, мое дело простым вы не назовете. Трудно даже вообразить ситуацию более странную и необъяснимую, чем та, в которой я очутилась.

Холмс потер руки, и глаза его заблестели. Он подался в своем кресле вперед, и его четкие ястребиные черты выразили предельную сосредоточенность.

– Излагайте, – предложил он властным, деловым тоном.

Я почувствовал неловкость и, сказав: «Уверен, вы меня извините», поднялся с кресла.

К моему удивлению, девушка протянула руку в перчатке со словами:

– Если ваш друг будет так добр задержаться, он сослужит мне неоценимую службу.

Я вернулся в кресло.

– Вкратце, – продолжала девушка, – факты таковы. Мой отец служил офицером в индийском полку и отослал меня на родину, когда я была еще ребенком. Мать умерла, и родственников в Англии у меня не было. Впрочем, меня поместили в хороший пансион в Эдинбурге, где я оставалась, пока мне не исполнилось семнадцать лет. В семьдесят восьмом году отец, тогда старший капитан полка, получил годовой отпуск и вернулся домой. Он телеграфировал из Лондона о благополучном прибытии и велел мне немедленно приехать, указав своим адресом отель «Лэнгем». Помню, слова его телеграммы дышали добротой и любовью. По прибытии в Лондон я направилась в «Лэнгем», и мне сообщили, что капитан Морстен числится их постояльцем, однако накануне вечером он ушел и до сих пор не вернулся. Я прождала весь день, не получив о нем никаких известий. Вечером по совету управляющего отелем я связалась с полицией, и наутро мы поместили объявление во всех газетах. Ответа мы не получили, и до нынешнего дня о моем несчастном отце ничего не известно. Он вернулся домой с сердцем, полным надежд, чтобы обрести покой и отдых, а вместо этого…

Девушка поднесла руку к горлу, и ее фразу оборвало глухое рыдание.

– Дата? – спросил Холмс, открывая записную книжку.

– Мой отец исчез третьего декабря тысяча восемьсот семьдесят восьмого года, почти десять лет тому назад.

– Его багаж?

– Остался в отеле. Среди вещей не нашлось ничего, что дало бы подсказку, где искать отца: одежда, книги, да еще немало экзотических диковинок с Андаманских островов. Отец служил офицером в части, которая несла охрану тюрьмы.

– У него были друзья в городе?

– Нам известен только один. Майор Шолто, который служил в том же Тридцать четвертом Бомбейском пехотном полку. Майор некоторое время назад вышел в отставку и жил в Аппер-Норвуде. Конечно же, мы с ним связались, но он даже не знал, что его однополчанин был в Лондоне.

– Удивительный случай, – заметил Холмс.

– Я еще не дошла до самого удивительного. Лет шесть тому назад, а точнее, четвертого мая тысяча восемьсот восемьдесят второго года в «Таймс» появилось объявление, где запрашивали адрес мисс Мэри Морстен и заявляли, что ответить – в ее интересах. Ни имени, ни адреса не прилагалось. В то время я только что поселилась в семействе миссис Сесил Форрестер в качестве гувернантки. По ее совету я поместила в газетной колонке для объявлений свой адрес. В тот же день мне пришла по почте небольшая картонная коробка, в которой я обнаружила очень крупную яркую жемчужину. Никакой записки не прилагалось. С тех пор каждый год именно в этот день неизменно появляется похожая коробка с такой же жем-чужиной – и никакого указания на отправителя. Знатоки сочли жемчужины редкими и весьма ценными. Вы можете убедиться, что они действительно очень красивы.

С этими словами мисс Морстен открыла плоскую коробочку и показала мне шесть чудеснейших жемчужин, каких прежде я в жизни не видел.

– Ваш рассказ чрезвычайно интересен, – произнес Шерлок Холмс. – С вами еще что-нибудь произошло?

– Да, не далее как сегодня, поэтому я и обратилась к вам. Утром я получила вот это письмо и прошу вас его прочитать.

– Благодарю вас, – сказал Холмс. – Передайте, пожалуйста, и конверт. Почтовый штемпель: Лондон, Юго-Запад, дата – седьмое сентября. Гм! Отпечаток большого пальца на уголке – вероятно, почтальона. Бумага высшего качества. Конверт – шесть пенсов за пачку. Отправитель разборчив в выборе канцелярских принадлежностей. Адрес отсутствует. «Будьте сегодня в семь часов вечера у третьей колонны слева возле театра „Лицеум“. Если вы мне не доверяете, приведите с собой двух друзей. С вами обошлись несправедливо, это необходимо исправить. Полицию не привлекайте. Если позовете, все пойдет прахом. Ваш неизвестный друг». Что ж, действительно превосходная загадка. Как вы намерены поступить, мисс Морстен?

– Именно этот вопрос я и хотела вам задать.

– Тогда мы непременно отправимся вместе. Мы с вами – и да, конечно же, доктор Ватсон. Он именно тот человек, который нам нужен. Ваш корреспондент упоминает двух друзей. Мы с доктором Ватсоном сотрудничали и раньше.

– А доктор Ватсон согласен пойти? – спросила мисс Морстен с умоляющим видом.

– Буду горд и счастлив, – горячо заверил я, – если смогу быть хоть чем-то полезен.

– Вы оба очень добры, – отозвалась мисс Морстен. – Я вела уединенную жизнь, и у меня нет друзей, к которым я могла бы обратиться. Если я приду в шесть, это будет вовремя?

– Ни в коем случае не опаздывайте, – предупредил Холмс. – Впрочем, вот еще что. Почерк на конверте тот же самый, что и на посылках с жемчужинами?

– У меня с собой образцы, – ответила мисс Морстен, протягивая шесть бумажных листков.

– Вы, несомненно, образцовый клиент. У вас верная интуиция. Давайте-ка посмотрим. – Холмс разложил листки на столе и стал внимательно их сравнивать. – Почерк изменен, за исключением письма, однако автор, вне всякого сомнения, один и тот же. Взгляните, как тут и там пробивается греческое «е», и обратите внимание на завиток-хвостик в букве «ц». Эти буквы, бесспорно, выведены одной и той же рукой. Не хочу внушать вам напрасные надежды, мисс Морстен, но есть ли хоть какое-нибудь сходство между этим почерком и почерком вашего отца?

– Ни малейшего.

– Я так и думал. Итак, мы ждем вас к шести. Позвольте мне оставить эти бумаги у себя. Я над ними еще подумаю. Сейчас только половина четвертого. Тогда au revoir![4]

– Au revoir! – повторила наша гостья.

Она окинула нас ясным, приязненным взглядом, спрятала на груди коробочку с жемчужинами и поспешила уйти. Стоя у окна, я наблюдал, как она быстро идет по улице, пока ее скромная шляпка с белым перышком не затерялась в серой толпе.

– Какая привлекательная женщина! – воскликнул я, оборачиваясь к своему компаньону.

Холмс снова разжег трубку и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.

– Привлекательная? – вяло отозвался он. – Я что-то не заметил.

– Да вы и вправду автомат, вычислительная машина! – бросил я. – Временами в вас появляется что-то совершенно нечеловеческое.

Холмс мягко улыбнулся:

– Чрезвычайно важно, чтобы ничьи личные качества не влияли на ваши суждения. Клиент для меня – это простая единица, один из факторов задачи. Эмоции враждебны ясности рассудка. Уверяю вас, самая очаровательная женщина из всех, кого я знал, была повешена за то, что отравила трех маленьких детей ради страховки, а самый отталкивающий тип из числа моих знакомых – филантроп, который потратил чуть ли не четверть миллиона на лондонских бедняков.

– Но в этом случае…

– Исключений я не делаю. Исключения опровергают правила. Вам случалось когда-нибудь изучать характер по почерку? О чем вам говорит эта беглая надпись?

– Почерк разборчивый и правильный, – ответил я. – Писал человек деловой и твердый характером.

Холмс покачал головой:

– Посмотрите на эти буквы «е». Петелька на них такая крохотная, что их можно принять за часть буквы «и». У человека с твердым характером всегда видна разница между «е» и «и», даже если он пишет очень неразборчиво. Буква «т» везде разная, а заглавные буквы указывают на чувство собственного достоинства. Я сейчас ухожу. Мне нужно навести кое-какие справки. Позвольте вам порекомендовать эту книгу, весьма и весьма замечательную. Это «Мученичество человека» Уинвуда Рида. Вернусь через час.

Я сидел у окна с книгой в руке, но мысли мои блуждали вдалеке от смелых выкладок автора. В мыслях я возвращался к нашей недавней гостье, вспоминал ее улыбку, глубокий грудной голос, странную тайну, что вторглась в ее жизнь. Если ей было семнадцать, когда исчез ее отец, сейчас ей должно быть двадцать семь: прекрасный возраст, когда юность растеряла свою самоуверенность и приобретенный опыт слегка ее отрезвил. Так я сидел и размышлял, пока в голову мне не полезли такие опасные мысли, что я поспешил к письменному столу и всецело погрузился в свежий трактат о патологии. Как может армейский хирург с убогим здоровьем и еще более убогим банковским счетом даже помышлять о таких вещах? Мисс Морстен – всего лишь простая единица, один из факторов, и ничего больше. Если мое будущее беспросветно, то уж лучше встретить его, как подобает мужчине, а не пытаться разогнать мрак блуждающими огоньками фантазии.

Глава III
В поисках решения

Холмс вернулся в половине шестого. Он был бодр, энергичен и в превосходном расположении духа: такое настроение обычно наступало у него после приступов мрачнейшей депрессии.

– Ничего особо загадочного в этой истории нет, – сказал он, взявшись за чашку чая, которую я для него налил. – Факты, по-видимому, допускают только одно объяснение.

– Что? Вы уже нашли разгадку?

– Ну, не то чтобы, однако я обнаружил один многообещающий факт, вот и все. Но уж очень многообещающий. Ему еще предстоит обрасти подробностями. Я только что пролистал подшивку «Таймс» и выяснил, что майор Шолто из Аппер-Норвуда, служивший в Тридцать четвертом Бомбейском пехотном полку, скончался двадцать восьмого апреля тысяча восемьсот восемьдесят второго года.

– Холмс, возможно, я туповат, но не понимаю, что же этот факт обещает.

– Разве? Вы меня удивляете. Тогда задумайтесь вот над чем. Капитан Морстен исчезает. Единственный человек в Лондоне, которого он мог навестить, – это майор Шолто. Майор Шолто отрицает, что слышал о прибытии капитана Морстена в Лондон. Спустя четыре года Шолто умирает. Через неделю после его смерти дочь капитана Морстена получает ценный подарок, который повторяется из года в год, а сейчас приходит письмо, где она именуется несправедливо обиженной. О какой несправедливости может идти речь, как не о том, что она лишилась отца? И почему подарки начали поступать сразу после смерти Шолто? Не значит ли это, что наследнику Шолто известна некая тайна – и он желает как-то возместить ущерб? У вас есть теория, более отвечающая фактам?

– Но что за странный способ вознаграждения? И как странно он обставлен! К тому же почему наследнику Шолто вздумалось написать письмо именно сейчас, а не шесть лет назад? Опять-таки, в письме говорится, что с девушкой нужно поступить по справедливости. Что за справедливость? Вряд ли стоит предполагать, что ее отец все еще жив. Но какой еще вред могли ей причинить, вам неизвестно.

– Да, трудности имеются, это несомненно, – задумчиво произнес Шерлок Холмс. – Наша сегодняшняя экспедиция полностью их разрешит. А вот и кэб, мисс Морстен уже здесь. Вы готовы? Спускаемся вниз, пошел седьмой час.

Я надел шляпу, взял самую увесистую трость и заметил, что Холмс вынул из ящика письменного стола револьвер и сунул его себе в карман. Ясно было, что нашу вечернюю прогулку он считает весьма серьезным делом.

Мисс Морстен была закутана в темный плащ, ее бледное лицо выражало спокойствие, но она не была бы женщиной, если бы не волновалась перед нашим странным предприятием. Впрочем, она полностью владела собой и с готовностью отвечала на новые вопросы Шерлока Холмса.

– Майор Шолто был очень близким другом моего папы. В письмах отец постоянно его упоминал. Они с отцом состояли в войсковой команде на Андаманских островах, поэтому много времени проводили вместе. Между прочим, в письменном столе отца нашли любопытный документ, никому не понятный. Не думаю, что эта бумага имеет хоть какую-то важность, но я подумала, что вам захочется на нее взглянуть, и взяла этот листок с собой. Вот он.

Холмс осторожно развернул листок и разгладил его на коленях. Затем самым тщательным образом изучил листок с помощью двухлинзовой лупы.

– Бумага произведена в Индии, – проговорил он. – Когда-то листок был приколот к доске. Похоже на план части обширного здания с многочисленными залами, коридорами и переходами. Есть небольшой крестик, нанесенный красными чернилами, а над ним надпись «3.37 с левой стороны» выцветшим карандашом. В левом углу – странный иероглиф, похожий на четыре расположенных в линию креста, перекладины которых соприкасаются. Сбоку выведено очень корявыми и неуклюжими буквами: «Знак четырех – Джонатан Смолл, Мохаммед Сингх, Абдулла Хан, Дост Акбар». Да, признаюсь, не понимаю, какое все это имеет к делу отношение. Однако ясно, что документ важный. Его бережно хранили в записной книжке, поскольку обе стороны совершенно чистые.

– Да, мы нашли эту бумагу в записной книжке отца.

– Что ж, берегите этот документ, мисс Морстен, он может оказаться для нас очень полезным. Подозреваю, что это дело гораздо сложнее и запутаннее, чем я поначалу предполагал. Я должен пересмотреть свои соображения.

Холмс откинулся на спинку сиденья, и, судя по его нахмуренным бровям и отсутствующему взгляду, предался напряженным раздумьям. Мы с мисс Морстен шепотом переговаривались о нашей экспедиции и о ее возможном исходе. Но Холмс сохранял непроницаемый вид до самого конца поездки.

Стоял сентябрьский вечер: семи часов еще не пробило, но день выдался хмурым, и над огромным городом навис плотный, сочащийся влагой туман. Грязные тучи мрачно нависали над грязными улицами. На Стрэнде фонари – туманные пятна рассеянного света – отбрасывали слабый круговой отблеск на скользкую мостовую. Витрины магазинов лили желтое свечение на густой от сырости воздух и заполненную толпой улицу. Мне чудилось что-то зловещее и призрачное в бесконечном потоке лиц, мелькавших в этих узких желтых полосах, – лиц печальных и радостных, изнуренных и веселых. Как и весь человеческий род, они переносились из мрака в свет и вновь во тьму. Я не слишком впечатлителен, но этот тягостный унылый вечер и странное задание, за которое мы взялись, тревожили и угнетали меня. Глядя на мисс Морстен, я догадывался, что она переживает точно то же. Один только Холмс был совершенно невосприимчив к мелким помехам из внешнего мира. Он держал на колене открытый блокнот и время от времени при свете карманного фонарика заносил туда какие-то цифры и пометки.

У бокового входа в театр «Лицеум» уже собралось много народу. Перед фасадом грохотал непрерывный поток карет и хэнсомов, освобождавшихся от груза: мужчин в накрахмаленных рубашках и женщин в шалях и бриллиантах. Не успели мы достичь третьей колонны, где было назначено наше свидание, как к нам обратился невысокий, смуглый и бойкий человек в одежде кучера.

– Вы сопровождаете мисс Морстен? – спросил он.

– Я мисс Морстен, а эти два джентльмена мои друзья, – ответила она.

Он устремил на нас вопросительный и насквозь пронизывающий взгляд.

– Простите, мисс, – произнес он настойчивым тоном, – но я вынужден взять с вас клятву, что никто из ваших спутников не служит в полиции.

– Ручаюсь вам в этом, – подтвердила мисс Морстен.

Незнакомец пронзительно свистнул. Уличный мальчишка подвел к нам кэб и отворил дверцу. Встретивший нас человек забрался на место кучера, а мы заняли места внутри. Не успели мы там устроиться, как возчик хлестнул лошадь и мы с бешеной скоростью понеслись по туманным улицам.

Ситуация была странная. Мы направлялись неизвестно куда, неизвестно зачем. Либо это приглашение было от начала до конца розыгрышем, что совершенно исключалось, – либо имелись все основания полагать, что наше путешествие сулит какие-то важные открытия. Мисс Морстен, как всегда, держалась собранно и решительно. Я пытался подбодрить и развлечь ее воспоминаниями о своих приключениях в Афганистане, но, по правде говоря, был так взволнован и меня разбирало такое любопытство насчет цели нашего путешествия, что мои рассказы были не слишком связными. И по сей день мисс Морстен утверждает, будто я поведал ей волнующую историю о том, как среди ночи в мою палатку сунулся мушкет и я выстрелил в него из двуствольного тигренка. На первых порах я еще представлял, в какую сторону мы движемся, но из-за скорости и тумана (к тому же Лондон мне был знаком плохо) потерял ориентацию. Я уже ничего не понимал, кроме того, что путь нам предстоял, по всей видимости, далекий. Впрочем, Шерлока Холмса было не так просто сбить с толку: пока кэб с грохотом проносился по площадям, нырял и выныривал по извилистым переулкам, мой друг бормотал:

– Рочестер-Роу, а вот и Винсент-Сквер, сейчас выезжаем на Воксхолл-Бридж-роуд. Похоже, направляемся в саррейскую сторону – да, я так и думал. Сейчас мы на мосту – видно, как блестит река.

В самом деле, мы мельком увидели полоску Темзы, где фонари отражались на широкой глади, но наш кэб мчался дальше и вскоре углубился в лабиринт улиц на другом берегу.

– Вордсворт-роуд, – продолжал мой компаньон, – Прайори-роуд, Ларкхолл-лейн, Стокуэлл-Плейс, Роберт-стрит, Колдхарбор-лейн. Кажется, мы попадем не в самые фешенебельные районы.

Действительно, мы достигли сомнительной и мрачной местности. Длинные ряды унылых кирпичных домов оживляли только резкий свет и мишурное сияние пивных на углах. Дальше следовала череда двухэтажных вилл с миниатюрными палисадниками, а затем опять нескончаемые ряды новых кирпичных строений – чудовищных щупалец, которые гигантский город запускает в сельскую местность. Наконец кэб подъехал к третьему дому в очередном ряду. Все эти дома пустовали; тот, у которого мы остановились, так же окутывала темнота, как и соседние, и только один-единственный огонек мерцал в кухонном окне. На наш стук, однако, дверь немедленно распахнулась, и перед нами предстал слуга-индиец в желтом тюрбане и белой свободной одежде с желтым поясом. Эта восточная фигура выглядела до странности неуместной в обычном дверном проеме третьеразрядного загородного жилого дома.

– Сахиб ожидает вас, – произнес он, и при этих словах откуда-то из внутренних помещений донесся резкий писклявый голос:

– Веди их ко мне, хидмутгар, – веди их прямо ко мне!

Глава IV
Рассказ лысого человечка

Мы последовали за индийцем по слабо освещенному мрачному коридору, почти без мебели. У одной из дверей по правую руку наш проводник остановился и распахнул ее. Нас залил поток желтого света, в центре которого стоял человечек с очень большой вытянутой головой. Ее обрамляла рыжая щетина, и голая сверкающая макушка выглядывала из нее, подобно горной вершине из окружения елей. Он стоял, сплетая пальцы; лицо, то улыбчивое, то хмурое, непрерывно дергалось, ни на секунду не оставаясь в покое. Природа наделила его отвисшей губой, чересчур обнажавшей ряд желтоватых неправильных зубов, которые он тщетно пытался скрыть, постоянно проводя ладонью по нижней части лица. Несмотря на слишком заметную лысину, он производил впечатление молодого человека: как оказалось, ему шел всего лишь тридцатый год.

– К вашим услугам, мисс Морстен, – повторял он тонким высоким голосом, – к вашим услугам, джентльмены. Прошу, войдите в мое скромное обиталище. Мой кабинет невелик, мисс, зато устроен по моему вкусу. Оазис искусства в дикой пустыне Южного Лондона.

Мы были поражены видом комнаты, куда он нас пригласил. В этом жалком доме она выглядела столь же неуместной, как чистейшей воды бриллиант в оправе из меди. Стены украшали богатые гобелены и завесы из ярчайших тканей, а между ними там и сям виднелись картины в дорогих рамах и восточные вазы. Ковер в янтарных с черным тонах был таким толстым и мягким, что ноги приятно в нем утопали, словно во мху. Две брошенные поодаль громадные тигровые шкуры усиливали впечатление восточной роскоши – так же как и большой кальян, стоявший на подстилке в углу. В центре комнаты на почти невидимой золотой нити был подвешен серебряный голубь – лампа, наполнявшая воздух тонким нежным благоуханием.

– Мистер Таддеус Шолто, – произнес коротышка, по-прежнему подергиваясь и улыбаясь. – Так меня зовут. Вы, разумеется, мисс Морстен. А эти джентльмены…

– Это мистер Шерлок Холмс, а это доктор Ватсон.

– Вы доктор, ах, вот как! – взволновался хозяин. – У вас есть с собой стетоскоп? Могу я попросить вас о небольшом одолжении? Будьте так добры, выслушайте мой митральный клапан. Аортальный опасений не внушает, но мне бы хотелось узнать ваше мнение о митральном клапане.

Я выслушал его сердце, как он просил, однако не нашел никаких нарушений, если не считать того, что пациент был дико перепуган и трясся с головы до пят.

– Сердце у вас в норме, – сказал я, – вам не о чем беспокоиться.

– Простите мою тревогу, мисс Морстен, – бодро заметил он. – Я великий страдалец и давно не доверял этому клапану. Счастлив узнать, что подозрения оказались беспочвенными. Если бы ваш отец, мисс Морстен, не перетруждал свое сердце, он был бы жив и по сей день.

Я чуть не влепил ему пощечину, настолько разъярил он меня своим бездушным и бесцеремонным прикосновением к столь деликатной теме. Мисс Морстен опустилась на стул и побледнела так, что даже губы сделались белыми.

– Я сердцем чуяла, что мой отец умер, – выдохнула она.

– Я могу рассказать все, от и до, – продолжал хозяин, – и, что еще важнее, могу восстановить справедливость по отношению к вам; более того, я и намерен так поступить, что бы ни говорил мой брат Бартоломью. Я очень рад видеть здесь ваших друзей – не только телохранителей, но и свидетелей того, что я собираюсь сказать и сделать. Мы втроем сможем смело выступить против Бартоломью. Но только давайте обойдемся без посторонних – без полиции, без чиновников. Мы сумеем все превосходно уладить между собой, без всякого вмешательства. Для Бартоломью огласка была бы досаднее всего.

Он сел на низкую кушетку и, щурясь, вопросительно вгляделся в нас близорукими и водянистыми голубыми глазами.

– Могу вас заверить, – заявил Холмс, – что все сказанное вами дальше меня не пойдет.

Я кивнул в знак согласия.

– Отлично, отлично! – воскликнул Шолто. – Могу я предложить вам бокал кьянти, мисс Морстен? Или токайского? Других вин я не держу. Открыть бутылку? Нет? Что ж, тогда, надеюсь, вы не станете возражать против табачного дыма, против мягкого бальзамического аромата восточного табака. Я немного взволнован, а ничто не успокаивает лучше кальяна.

Он приладил трубку к большому сосуду, и дым весело забулькал сквозь розовую воду. Мы сидели полукругом, склонив головы и опираясь подбородками на ладони, пока этот странный подергивающийся человечек с круглой сверкающей макушкой, сидя в центре, судорожно выпускал изо рта клубы дыма.

– Когда я решился обратиться к вам, – заговорил Шолто, – то мог бы дать свой адрес, но опасался, что вы пренебрежете моей просьбой и приведете с собой нежелательных лиц. Поэтому я взял на себя смелость назначить свидание так, чтобы сперва на вас поглядел Уильямс, мой слуга. Я полностью доверяю его благоразумию и дал приказ, если что-то ему не понравится, тут же все отменить. Прошу прощения за эти предосторожности, но я человек необщительный и, не побоюсь этого слова, утонченный, а на свете нет ничего более неэстетичного, чем полицейский. У меня врожденная неприязнь ко всем формам грубого материализма, я редко общаюсь с грубой толпою. Живу, как видите, в атмосфере элегантности. Могу назвать себя покровителем искусств. Это моя слабость. Вот этот пейзаж на стене – подлинный Коро, и хотя знаток, не исключено, усомнится в подлинности полотна Сальватора Розы, но относительно этой картины Бугро двух мнений быть не может. Я неравнодушен к современной французской школе.

– Простите меня, мистер Шолто, – заговорила мисс Морстен, – но я приехала сюда по вашей просьбе – выслушать то, что вы желаете сообщить. Уже очень поздно, и мне бы хотелось, чтобы наш разговор был как можно короче.

– Так или иначе, какое-то время он займет, – ответил Шолто. – Мы непременно должны отправиться в Норвуд для встречи с братом Бартоломью. Мы поедем все вместе и попытаемся взять над ним верх. Он очень сердит на меня за то, что я повел дело так, как считаю правильным. Вчера вечером мы с ним изрядно повздорили. Вы не представляете, каким ужасным человеком он бывает, когда злится.

– Но если нам нужно отправиться в Норвуд, то лучше, наверное, поторопиться, – вставил я.

Шолто так зашелся смехом, что у него даже покраснели уши.

– Вряд ли это получится. Даже не знаю, что он скажет, если я приведу вас так неожиданно. Нет, я должен вас подготовить – пояснить, какие у нас с ним отношения. Прежде всего должен признаться, что в этой истории много такого, чего я сам не понимаю. Могу только изложить то, что знаю сам.

Мой отец – как вы уже догадались, майор Джон Шолто – служил в Индии. Одиннадцать лет тому назад он вышел в отставку и поселился в Пондишерри-Лодж в Аппер-Норвуде. В Индии он преуспел и привез с собой немалую сумму денег, обширную и ценную коллекцию редкостей, а также целый штат слуг-туземцев. Располагая таким богатством, он купил дом и зажил в настоящей роскоши. Кроме меня и моего брата-близнеца Бартоломью, детей у него не было.

Очень хорошо помню шумиху, вызванную исчезновением капитана Морстена. Мы читали подробности в газетах и, поскольку знали, что капитан был другом отца, много обсуждали это происшествие в его присутствии. Нередко он вместе с нами строил предположения, что же могло произойти. Ни на минуту мы не подозревали, что за тайну он хранил у себя в груди: ведь он, единственный на свете, знал о судьбе Артура Морстена.

Впрочем, мы догадывались, что над отцом нависла некая угроза и что он в опасности. Он очень боялся выходить один и всегда держал в Пондишерри-Лодж двух привратников из числа профессиональных боксеров. Один из них – Уильямс, который доставил вас сюда; когда-то он был чемпионом Англии в легком весе. Отец никогда не говорил нам, чего именно боится, однако он питал нескрываемую неприязнь к людям с деревянной ногой. Однажды он разрядил револьвер в человека на деревяшке, который оказался безобидным торговцем, собиравшим заказы. Нам пришлось заплатить большую сумму, чтобы замять дело. Мы с братом считали это просто отцовской причудой, однако последующие события заставили нас изменить свое мнение.

В начале восемьдесят второго года отец получил из Индии письмо, которое громом его поразило. Он распечатал конверт за завтраком – и едва не лишился чувств. С того дня и до самой смерти отец неуклонно хирел. О содержании письма мы так ничего и не узнали, но, когда отец держал его в руках, я видел, что оно короткое и написано каракулями. Наш отец долгое время страдал от увеличения селезенки, но с того дня состояние его стремительно ухудшалось, и в конце апреля нам сообщили, что он безнадежен и желает с нами проститься.

Когда мы вошли в спальню, отец лежал, обложенный подушками, и тяжело дышал. Он попросил нас запереть дверь и встать по обе стороны постели. Потом, взяв нас за руки, произнес целую речь, хотя голос его прерывался волнением и болью. Попытаюсь передать вам его собственные слова:

«В эту последнюю минуту мою душу тяготит только одно – то, как я обошелся с бедной сиротой, дочерью Морстена. Проклятая жадность – неодолимый грех, который преследовал меня всю жизнь. Потому-то я и утаил от нее сокровища, по крайней мере половина которых принадлежит ей. Но и сам я не воспользовался ими – такой тупой и слепой бывает алчность. Превыше всего я дорожил сознанием, что обладаю богатством. Сама мысль о том, что нужно им с кем-то делиться, была невыносима. Видите эти четки, унизанные жемчужинами, рядом с пузырьком хинина? Даже с ними я не мог расстаться, хотя и вынул их, чтобы послать дочери Морстена. Дети мои, поделитесь с ней сокровищами Агры по справедливости. Но не посылайте ей ничего, даже эти четки, пока я жив. Бывает же так, что встают здоровыми и со смертного одра.

Расскажу вам, как умер Морстен. Он многие годы страдал болезнью сердца и всячески это скрывал. О ней знал только я один. В Индии, благодаря удивительному стечению обстоятельств, у нас в руках оказалось огромное богатство. Я перевез сокровища в Англию, и тем же вечером, когда Морстен вернулся на родину, он явился ко мне за своей долей. Со станции Морстен пришел пешком, в дом его впустил мой преданный слуга Лал Чаудар, ныне покойный. Мы с Морстеном заспорили, как делить клад, между нами завязалась перепалка. Морстен в порыве гнева вскочил с кресла, как вдруг схватился за грудь, изменился в лице и упал навзничь, ударившись головой о край ларца с сокровищами. Когда я над ним наклонился, то с ужасом увидел, что он мертв.

Я долго просидел в полном оцепенении, не зная, что делать. Первым порывом было, конечно, позвать на помощь, но я сознавал, что меня неминуемо обвинят в убийстве. Смерть во время ссоры, рана на голове – все это неопровержимые улики против меня. К тому же официальное расследование невозможно было провести, не раскрыв кое-каких подробностей относительно сокровища, которые мне особенно хотелось хранить в тайне. Капитан упомянул, что никому не сообщал, куда отправляется. И мне было совершенно незачем ставить кого-то об этом в известность.

Я все еще предавался раздумьям, когда, подняв глаза, увидел в дверном проеме своего слугу Лала Чаудара. Он бесшумно скользнул в комнату и запер дверь на засов. „Не бойтесь, сахиб, никто не узнает, что вы убили его. Давайте его спрячем, и дело с концом“. – „Я его не убивал“, – запротестовал я. Лал Чаудар покачал головой и улыбнулся. „Я все слышал, сахиб, – сказал он, – я слышал, как вы ссоритесь, я слышал удар, но на моих устах печать молчания. В доме все спят. Давайте вместе унесем его“. Слова Лала Чаудара придали мне решимости. Если мой собственный слуга не верит в мою невиновность, смогу ли я убедить двенадцать безмозглых торговцев на скамье присяжных? В ту же ночь мы с Лалом Чаударом избавились от тела, и несколько дней лондонские газеты только и делали, что обсуждали таинственное исчезновение капитана Морстена. Вы видите, что все это вряд ли можно поставить мне в вину. Я виновен только в том, что мы спрятали не только тело, но и сокровища. Я присвоил долю Морстена, поэтому мне хочется, чтобы вы вернули дочери Морстена долю, которая ей причитается. Наклонитесь пониже и слушайте. Сокровища спрятаны…»

Но тут чудовищная гримаса преобразила лицо отца, глаза его дико выкатились, нижняя челюсть отвалилась, и он завопил голосом, который мне никогда не забыть: «Прогоните его! Ради бога, прогоните!» Мы проследили за взглядом отца и обернулись к окну. Из темноты на нас смотрело чье-то лицо, белел прижатый к стеклу кончик носа. Виднелась запущенная борода, горевшие злобой глаза источали лютую ненависть. Мы с братом кинулись к окну, но человек исчез. Когда мы вернулись к отцу, его голова поникла, сердце перестало биться.

Той ночью мы обыскали сад, но не обнаружили никаких следов постороннего, кроме единственного отпечатка ноги на цветочной клумбе под окном. Если бы не этот отпечаток, можно было вообразить, будто свирепое лицо нам почудилось. Вскоре, однако, появилось еще одно, более убедительное доказательство, что вокруг нас плетется какая-то тайная сеть. Утром окно в комнате моего отца нашли распахнутым, шкафы и ящики стола были перерыты, а к груди отца прикреплен клочок бумаги с нацарапанными на нем словами: «Знак четырех». Что означала эта фраза, кем мог быть наш тайный визитер, мы так и не узнали. Из вещей отца ничего не пропало, хотя все в комнате было перевернуто вверх дном. Мы с братом, естественно, связали это происшествие со страхами, которые всю жизнь преследовали отца, но все случившееся по-прежнему остается для нас совершенной загадкой.

Шолто умолк, чтобы снова разжечь свой кальян, и несколько минут задумчиво пускал клубы дыма. До того мы все сидели недвижно, погруженные в его необычайный рассказ. Когда Шолто коротко описал смерть отца, мисс Морстен смертельно побледнела, и я начал опасаться, что она упадет в обморок. Впрочем, она овладела собой, выпив стакан воды, который я налил ей из венецианского графина, стоявшего на боковом столике. Шерлок Холмс с отсутствующим видом откинулся на спинку кресла, прикрыв заблестевшие глаза. Глядя на него, я вспомнил, как не далее чем сегодня он горько жаловался на банальность существования. Наконец-то перед ним встала загадка, для решения которой понадобится вся его проницательность. Мистер Таддеус Шолто оглядывал нас с явной гордостью за то, что сумел так поразить своих слушателей. Затем, перемежая слова затяжками из своей громадной трубки, продолжил:

– Вы можете представить, как взволновали нас с братом слова отца о сокровище. Неделями и месяцами мы перекапывали сад из конца в конец и ничего не находили. Нас сводила с ума мысль, что указание на тайник уже было готово сорваться с его губ, но этому помешала смерть. О размерах пропавшего богатства можно было судить по четкам, которые он нам показал. Относительно этих четок у нас с Бартоломью завязался спор. Жемчужины явно обладали большой ценностью, и ему не хотелось с ними расставаться: говоря между нами, друзья, брат отчасти унаследовал отцовский изъян. К тому же он считал, что, если мы отдадим четки, сплетни навлекут на нас беду. Все, что я смог, – это убедить его узнать адрес мисс Морстен и посылать ей через определенный промежуток времени по одной жемчужине, чтобы она, по крайней мере, не бедствовала.

– Благородная мысль! – горячо вставила наша спутница. – Вы поступили очень великодушно.

Шолто протестующе махнул рукой:

– Мы временно распоряжались вашим имуществом. Именно так я это вижу, хотя Бартоломью не совсем со мной соглашался. У нас самих денег сколько угодно, большего я и не желаю. Кроме того, было бы проявлением дурного вкуса обойтись с молодой леди так низко. «Le mauvais gout mene au crime»[5]. Французы очень изящно выражают подобные мысли. Наши разногласия с братом по этому поводу зашли так далеко, что я счел наилучшим поселиться отдельно от него. Поэтому я и покинул Пондишерри-Лодж, забрав с собой старого слугу-индийца и Уильямса. Однако вчера я узнал, что произошло событие необычайной важности. Сокровища были обнаружены. Я немедленно связался с мисс Морстен, и нам остается только отправиться в Норвуд, чтобы потребовать нашу долю. Вчера вечером я объяснился с братом Бартоломью, так что мы будем визитерами ожидаемыми, хотя и не слишком желанными.

Мистер Таддеус Шолто умолк, продолжая ерзать на своем роскошном канапе. Мы сохраняли молчание, размышляя над новым оборотом, который приняло это таинственное дело. Холмс первым вскочил на ноги.

– Сэр, от начала до конца вы поступали совершенно правильно, – произнес он. – Возможно, мы сумеем прояснить то, что до сих пор было непонятно, и тем частично вам отплатим. Но, как только что заметила мисс Морстен, уже поздно, и нам лучше приняться за дело не откладывая.

Наш новый знакомец аккуратнейшим образом свернул трубку кальяна и достал из-за занавески очень длинное пальто, отделанное тесьмой, с воротником и манжетами из каракуля. Несмотря на ночную духоту, он плотно застегнулся на все пуговицы и докончил свой наряд кроличьим треухом с висячими ушами, так что на виду осталась только его подвижная и остренькая физиономия.

– Здоровье у меня хрупкое, – заметил он, ведя нас за собой по коридору. – Я вынужден его беречь.

Кэб ожидал нас за оградой, и маршрут, очевидно, был заранее определен, поскольку кучер сразу пустил лошадей с места во весь опор. Таддеус Шолто говорил непрерывно, и грохот колес не мог заглушить его тонкий голос:

– Бартоломью очень умен. Как, по-вашему, он обнаружил, где находится сокровище? Пришел к выводу, что оно внутри дома, вычислил кубатуру здания и промерил все, не пропустив ни единого дюйма. Среди прочего он выяснил, что высота здания составляет семьдесят четыре фута, а если взять отдельно высоту комнат, расположенных одна над другой, сложить и добавить толщину перекрытий, которую он установил, просверлив сквозные отверстия, оказалось, что общая высота не достигает семидесяти футов. Куда-то исчезли четыре фута. Они могли помещаться только на самом верху. Бартоломью пробил отверстие в потолке верхнего этажа, и там, конечно, оказался еще один замурованный чердак, о существовании которого никто и не подозревал. А в центре его стоял ларец, опертый на две балки. Брат стащил его вниз через пробитое отверстие – и дело было сделано. По его подсчетам, стоимость драгоценностей составляет не менее полумиллиона фунтов стерлингов.

Услышав о такой грандиозной сумме, мы широко раскрыли глаза и переглянулись. Если мы сумеем отстоять права мисс Морстен, она превратится из нищей гувернантки в богатейшую наследницу в Англии. Преданного друга обрадовало бы подобное известие, но я, к стыду своему, должен сознаться, что мной овладело себялюбие и сердце словно бы налилось свинцовой тяжестью. Я сбивчиво пробормотал какие-то поздравления и сидел понурившись, с поникшей головой, глухой к болтовне нашего нового знакомца. Он был несомненный ипохондрик, и я, как сквозь сон, слушал бесконечное перечисление симптомов, вопросы про состав и действие бессчетных шарлатанских снадобий, часть которых он носил с собой в кармане в кожаном футлярчике. Надеюсь, что он не запомнил иные из советов, которое я дал в тот вечер. Холмс утверждает, что я предостерегал мистера Шолто о величайшей опасности, грозящей при приеме более двух капель касторового масла, и одновременно рекомендовал ему лошадиные дозы стрихнина в качестве успокоительного средства. Как бы то ни было, я почувствовал явное облегчение, когда наш кэб резко остановился и кучер спрыгнул с козел, чтобы открыть дверцу.

– Вот, мисс Морстен, это и есть Пондишерри-Лодж, – объявил мистер Таддеус Шолто, помогая ей выйти.

Глава V
Трагедия в Пондишерри-Лодж

Когда мы достигли последней сцены нашего ночного приключения, было уже около одиннадцати часов. Сырой туман громадного города остался позади, и вечер стоял довольно погожий. С запада дул теплый ветер, и по небу медленно плыли тяжелые тучи, между которыми изредка проглядывал месяц. Было довольно светло, однако Таддеус Шолто снял с кэба один из боковых фонарей, чтобы показывать нам дорогу.

Парк был обнесен очень высокой каменной стеной, усыпанной сверху битым стеклом. Единственным входом служила узкая, окованная железом дверь. В нее наш проводник постучал на манер почтальона.

– Кто там? – послышался изнутри грубый голос.

– Это я, Макмердо. Пора тебе узнавать меня по стуку.

Из-за двери донеслось ворчание, звякнули и заскрежетали ключи. Дверь тяжело повернулась на петлях, и перед нами предстал коренастый широкогрудый человек. Вытянув шею, он недоверчиво впился в нас глазами, в которых отражался желтый свет фонаря.

– Это вы, мистер Таддеус? А кто это с вами? Насчет других хозяин меня не предупреждал.

– Неужто, Макмердо? Вы меня удивляете! Вчера вечером я сообщил брату, что приведу с собой друзей.

– Хозяин сегодня не выходил из комнаты, мистер Таддеус, и не отдавал мне никаких распоряжений. Вам прекрасно известно, что я должен строго следовать правилам. Могу вас впустить, но ваши друзья пусть останутся там, где стоят.

Помеха была непредвиденной. Растерянный Таддеус Шолто беспомощно озирался по сторонам.

– Это нехорошо с вашей стороны, Макмердо! Если я ручаюсь за своих спутников, чего вам еще нужно? К тому же здесь молодая леди. В такой час ей не пристало ждать на проезжей дороге.

– Весьма сожалею, мистер Таддеус, – ответил неумолимый привратник. – Может, гости друзья вам, но не хозяину. Он хорошо мне платит за службу, и я свои обязанности выполняю. С вашими друзьями я не знаком.

– Да нет же, Макмердо, знакомы! – добродушно воскликнул Шерлок Холмс. – Не думаю, что вы меня забыли. Помните боксера-любителя, с которым вы провели три раунда в зале Элисона в вечер вашего бенефиса четыре года тому назад?

– Да неужто это мистер Шерлок Холмс? – гаркнул чемпион. – Господи боже, как же я сразу вас не признал! Вот не стояли бы молчком в стороне, а шагнули бы через порог и нанесли мне ваш встречный в челюсть, я бы тотчас сообразил, кто вы такой есть. Зря вы растратили ваши таланты, зря! Далеко бы пошли, стоило вам только захотеть.

– Вот видите, Ватсон, случись мне оказаться не у дел, передо мной будет открыта еще одна научная стезя, – со смехом отозвался Холмс. – Наш друг, я уверен, больше не заставит нас дрожать от холода на открытом воздухе.

– Входите, сэр, входите вместе с друзьями! – зазывал Макмердо. – Очень сожалею, мистер Таддеус, но приказания мне были отданы самые строгие. Я должен был точно знать, кто ваши друзья, прежде чем их впустить.

За каменной стеной к громадному зданию вела извилистая, усыпанная гравием тропа. Дом, квадратный и скучный, тонул в темноте: только лунный луч освещал один угол и отражался в чердачном окошке. Обширность здания, густой мрак и мертвая тишина вселяли в сердце холодок. Даже Таддеус Шолто казался обеспокоенным: фонарь в его руке раскачивался и дребезжал.

– Не понимаю, – пробормотал он, – тут, вероятно, какая-то ошибка. Я напрямик сказал Бартоломью, что мы сюда явимся, но в его окне свет не горит. Не знаю, что и подумать.

– Ваш брат всегда так строго охраняет свои владения? – спросил Холмс.

– Да, он последовал обычаю моего отца. Видите ли, Бартоломью был его любимчиком. Я иногда думаю, что отец рассказал ему больше, чем мне. Лунный свет падает как раз на окно Бартоломью. Светится ярко, но в комнате, кажется, темно.

– Да, – согласился Холмс. – Впрочем, как я вижу, в окошечке рядом с входной дверью мерцает огонек.

– Да, это комната домоправительницы – старой миссис Бернстоун. Она нам все расскажет. Но вы не против подождать тут минуту-другую? Если мы заявимся к ней без предупреждения, это может ее напугать. Тише-тише, что там такое?

Шолто поднял фонарь. Рука его дрожала, и круги света задрожали вокруг нас. Мисс Морстен схватила меня за руку: с колотящимся сердцем мы застыли на месте, напрягая слух. В ночном безмолвии из огромного черного дома донеслось печальнейшее, что можно услышать, – жалобное прерывистое всхлипывание испуганной женщины.

– Это миссис Бернстоун, – сказал Шолто. – В доме, кроме нее, женщин нет. Подождите здесь. Я сейчас вернусь.

Шолто поспешил к входной двери и постучал особым способом. Высокая пожилая женщина отворила дверь и радостно встрепенулась:

– Ох, мистер Таддеус, сэр, как я рада, что вы пришли! Как я рада, что вы пришли, мистер Таддеус, сэр!

Мы слышали ее восторженные восклицания, пока дверь не закрылась и приглушенный голос не сделался совсем неразборчивым.

Наш проводник оставил нам фонарь. Холмс неспешно посветил им по сторонам, пристально оглядел дом и большие кучи земли, загромождавшие участок. Мы с мисс Морстен стояли рядом, взявшись за руки. Любовь – это удивительная, тонкая штука: до того дня мы ни разу не встречались, между нами не было произнесено ни одного ласкового слова, мы не обменивались нежными взглядами, однако в тревожный час наши руки инстинктивно потянулись одна к другой. Позднее я этому удивлялся, а тогда мне казалось совершенно естественным так поступить. И, как мисс Морстен потом часто мне повторяла, она тоже инстинктивно обратилась ко мне за утешением и защитой. Мы стояли, держась за руки, словно дети, и вокруг нас был мрак, а в наших сердцах – покой.

– Как здесь странно, – проговорила мисс Морстен, оглянувшись вокруг.

– Похоже, здесь усердно поработали все кроты Англии. Нечто подобное я видел на склоне близ Балларата, где трудились золотоискатели.

– И по той же причине, – добавил Холмс. – Это следы кладоискателей. Вспомните, что они трудились здесь целых шесть лет. Неудивительно, что усадьба выглядит как прииск.

В этот момент дверь дома распахнулась и, вытянув руки вперед, из дома выбежал Таддеус Шолто. В глазах его застыл ужас.

– С Бартоломью что-то неладно! – вскричал он. – Мне страшно! Мои нервы этого не выдержат.

Он и вправду едва не захлебывался слезами; его дергающееся бледное лицо выглядывало из просторного каракулевого воротника и казалось по-детски беспомощным.

– Давайте войдем в дом, – твердо распорядился Холмс.

– Да-да, пожалуйста, – умоляюще подхватил Таддеус Шолто. – Я сейчас просто не в состоянии взять дело в свои руки.

Мы последовали за ним в комнату домоправительницы, по левую сторону коридора. Пожилая женщина взволнованно ходила из угла в угол, ломая пальцы, но появление мисс Морстен как будто бы ее успокоило.

– Да благословит Бог ваше милое спокойное личико! – воскликнула миссис Бернстоун, сдерживая рыдания. – Смотрю на вас, и мне легче. Господи, чего я только не пережила за этот день!

Наша спутница погладила ее худую, грубую от работы руку, тихо произнесла несколько добрых слов, исполненных женского участия, и бескровные щеки экономки слегка порозовели.

– Хозяин заперся у себя в комнате и не отзывается. Весь день я ждала его распоряжений – он любит сидеть один. Но час тому назад я подумала, все ли с ним ладно, а потому пошла наверх и заглянула через замочную скважину. Поднимитесь туда, мистер Таддеус, поднимитесь и гляньте сами. Долгие десять лет я знала мистера Бартоломью Шолто в горе и в радости, но такого лица не видела у него никогда.

Шерлок Холмс взял лампу и первым пошел наверх, поскольку Таддеус Шолто выбивал зубами частую дробь. Потрясенный, он ступал на неверных ногах, и мне пришлось на лестнице поддерживать его под руку. По пути Холмс дважды выхватывал из кармана лупу и тщательно исследовал бесформенные, как мне казалось, пятна пыли на циновке из кокосового полотна, служившей на лестнице ковриком. Холмс медленно всходил со ступеньки на ступеньку, держа лампу низко и бросая острые взгляды направо и налево. Мисс Морстен держалась позади вместе с испуганной домоправительницей.

Третий пролет лестницы вывел нас к довольно длинному прямому коридору, на правой стене которого висел большой индийский ковер ручной работы, а в левой имелись три двери. Холмс продвигался вперед прежним медленным шагом, мы следовали за ним по пятам, а наши длинные черные тени крались вслед за нами. Нам нужна была третья дверь. Холмс постучал и, не получив ответа, попытался повернуть ручку и отворить ее силой. Однако дверь была заперта изнутри: поднеся к скважине лампу, мы разглядели широкую и мощную задвижку замка. Ключ в скважине, впрочем, был повернут, так что в ней виднелся просвет. Шерлок Холмс наклонился к нему, но тотчас отпрянул, судорожно втянув в себя воздух.

– Тут какая-то дьявольщина, Ватсон, – произнес он с необычным для него волнением. – Что вы об этом думаете?

Я наклонился к замочной скважине и в ужасе отшатнулся. Комнату озаряло зыбкое сияние луны. На меня в упор глядело лицо нашего спутника Таддеуса, словно бы висящее в воздухе (внизу была непроглядная темень). Та же вытянутая голова, блестевшая лысиной в кружке рыжей щетины, та же бескровная кожа. Черты лица, однако, искажала жуткая улыбка, застывшая и неестественная, которая в этой безмолвной комнате, залитой лунным светом, устрашала больше любого оскала. Сходство с нашим миниатюрным приятелем было настолько неотличимо, что я невольно оглянулся – убедиться, что он действительно с нами. Потом мне вспомнились его слова: братья были близнецами.

– Чудовищно! – сказал я Холмсу. – Что же делать?

– Выломать дверь, – ответил Холмс и навалился на нее всем своим весом.

Дверь заскрипела и затрещала, но не поддалась. Тогда мы с Холмсом объединили усилия, преграда с грохотом рухнула, и мы очутились в комнате Бартоломью Шолто.

Кабинет, казалось, был оборудован под химическую лабораторию. На полке напротив входа располагались два ряда бутылей и пузырьков со стеклянными пробками, стол был загроможден бунзеновскими горелками, колбами и пробирками. По углам на полу стояли оплетенные бутыли, в каких держат кислоту. Одна из бутылей, по-видимому, треснула или протекла: из нее сочилась темная струйка, и в нос ударяла острая вонь – вроде бы дегтя. Сбоку, на усыпанном штукатуркой и дранкой полу, высилась стремянка, а над нею в потолке зияло отверстие, достаточно просторное для того, чтобы через него мог пролезть человек. Под основанием стремянки валялся небрежно брошенный моток толстой бечевки.

У стола в деревянном кресле с ручками покоилось осевшее тело хозяина дома: голова откинута на левое плечо, на лице жуткая загадочная улыбка. Труп застыл и окоченел: несомненно, смерть наступила уже много часов назад. Меня поразила не только его гримаса, но и причудливо вывернутые руки и ноги. На столе возле его руки лежало странное орудие – коричневая плотная трость с каменным набалдашником вроде головки молотка, кое-как привязанным простой бечевкой. Рядом лежал вырванный из блокнота листок, на котором было нацарапано несколько слов. Холмс взглянул на него, а потом протянул мне.

– Видите? – Он многозначительно поднял брови.

При свете фонаря я прочитал, содрогнувшись от ужаса: «Знак четырех».

– Силы небесные, что все это означает? – воскликнул я.

– Это означает убийство, – сказал Холмс, наклоняясь к мертвецу. – Ага, этого я и ожидал. Взгляните-ка!

Он указал на вонзенный в кожу прямо над ухом длинный темный шип.

– Похоже на шип, – сказал я.

– Это и есть шип, можете его вынуть. Только осторожнее, он отравлен.

Я вытащил шип, зажав его между указательным и большим пальцем. Он поддался очень легко, не оставив после себя почти никакого следа. На место прокола указывало только крохотное пятнышко запекшейся крови.

– Все это для меня непостижимая тайна, – сказал я. – Дело не проясняется, а только запутывается.

– Напротив, – возразил Холмс, – оно проясняется с каждой минутой. Мне недостает только нескольких звеньев, чтобы полностью восстановить ход событий.

Находясь в кабинете, мы почти совсем забыли о присутствии нашего спутника. Он – воплощенное отчаяние – по-прежнему стоял в дверном проеме, заламывал руки и приглушенно стонал. Вдруг он испустил пронзительный жалобный вопль:

– Сокровище исчезло! Брата ограбили! Через эту дыру в потолке мы и спустили ларец вниз. Я ему помогал! Я последний, кто его видел! Я ушел отсюда вчера вечером и слышал, как он запер дверь, пока я спускался по лестнице.

– В котором часу это было?

– В десять. И вот брата нет в живых. Явится полиция, меня непременно заподозрят. Да-да, я уверен, так и случится. Но, джентльмены, вы же так не думаете? Вы же не считаете, что я в этом замешан? Иначе разве я привел бы вас сюда? О господи, господи, я с ума сойду!

Он ломал руки и сучил ногами, словно его била лихорадка.

– Вам нечего бояться, мистер Шолто, – мягко сказал Холмс, положив руку ему на плечо. – Послушайте мой совет: отправляйтесь в полицейский участок и сообщите о случившемся. Предложите любое содействие. Мы дождемся здесь вашего возвращения.

Шолто, все еще плохо владевший собой, повиновался, и мы услышали, как он спускается вниз по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке.

Глава VI
Шерлок Холмс демонстрирует свой метод

– Итак, Ватсон, – проговорил Холмс, потирая руки, – в нашем распоряжении полчаса. Давайте используем это время с пользой. Дело, как я уже сказал, почти завершено, однако излишняя самонадеянность может и повредить. Кажется, все проще некуда, а вот если копнуть поглубже…

– Проще некуда? – изумился я.

– Именно так! – продолжал Холмс с невозмутимым видом профессора, читающего лекцию студентам. – Сядьте-ка вон в тот уголок, иначе ваши следы внесут неразбериху. Приступим к работе! Во-первых, как сюда проникли эти молодчики и как улизнули? Дверь со вчерашнего вечера была на замке. Не через окно ли? – Холмс поднес лампу к окну. Он бормотал, но его замечания были обращены скорее к себе самому, а не ко мне. – Окно заперто изнутри. Рама прочная. Боковые петли отсутствуют. Давайте-ка его распахнем. Водосточной трубы рядом нет. До крыши не дотянуться. И все же некто влез в комнату через окно. Прошлой ночью шел дождь. На подоконнике земля – отпечаток подошвы. И тут же круглый грязный след, далее он на полу – и еще один возле стола. Гляньте, Ватсон! Картина более чем ясная.

Я всмотрелся в круглые, четко очерченные кружки и заметил:

– Это след не от ноги.

– Для нас он куда более важен. Это отпечаток деревянного протеза. На подоконнике – след сапога, тяжелого сапога с широкой металлической подковой, а рядом с ним – отпечаток деревяшки.

– Человек на деревянной ноге!

– Совершенно верно. Но здесь был и кто-то второй – очень умелый и ловкий пособник. Вы сумели бы взобраться по этой стене, доктор?

Я выглянул в распахнутое окно. Луна по-прежнему ярко освещала этот угол дома. Расстояние до земли составляло добрых шестьдесят футов, и, сколько я ни старался высмотреть, нигде в кирпичной кладке не было заметно ни единой трещины или выемки, куда можно было бы опереть ногу.

– Это полностью исключено, – ответил я.

– Без помощника – да. Но представьте, что ваш сообщник спустил бы вам сверху надежную веревку (вон она – в углу валяется), прикрепив один конец к этому массивному крюку в стене. Тогда, полагаю, если вы достаточно тренированы, то сумели бы по ней вскарабкаться – и деревянная нога вам не помешала бы. Ретировались бы вы, разумеется, тем же манером, а ваш приятель втянул бы веревку обратно, отвязал ее от крюка, закрыл окно, запер его изнутри и удалился тем же путем, каким и попал в комнату. Отмечу еще одну деталь, – добавил Холмс, перебирая в руках веревку. – Хотя наш друг на деревяшке показал себя отличным верхолазом, по профессии он не моряк. Его ладони совсем не загрубели. С помощью лупы я обнаружил несколько пятен крови – особенно на конце веревки. Следовательно, он скользил вниз с такой скоростью, что ободрал себе кожу.

– Это замечательно, – сказал я, – но все еще более усложнилось. Кто этот таинственный сообщник? Как он попал в комнату?

– Да-да, сообщник! – задумчиво протянул Холмс. – Этот сообщник – прелюбопытная личность. Именно он выводит наше дело за рамки заурядных. Думаю, он открывает новую страницу в анналах преступлений, совершенных в Англии. Впрочем, нечто подобное как-то произошло в Индии и, если память меня не подводит, в Сенегамбии.

– Но как же он сюда проник? – настаивал я. – Дверь заперта, до окна не добраться. Неужели через каминную трубу?

– Решетка слишком узкая, – ответил Холмс. – Я уже изучил эту возможность.

– Как же тогда? – не отступался я.

– Вы игнорируете мой метод, – покачал головой Холмс. – Сколько раз я вам повторял: отбросьте невозможное – и то, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, должно быть истиной. Известно, что соучастник не проник в комнату ни через дверь, ни через окно, ни через каминную трубу. Понятно также, что он не мог скрываться в комнате, поскольку тайника здесь нет. Итак, откуда он пробрался?

– Через отверстие в крыше! – воскликнул я.

– Естественно. Иначе никак. Если вы будете настолько любезны, что подержите для меня лампу, мы продолжим наши поиски наверху – в тайнике, где нашлось сокровище.

Холмс поднялся по стремянке и, ухватившись обеими руками за балки, рывком взобрался на чердак. Затем, распластавшись ничком, взял у меня лампу и держал ее, пока я поднимался вслед за ним.

Пространство, в котором мы очутились, не превышало десяти футов в длину и шести в ширину. Полом служили потолочные балки с тонким слоем дранки и штукатурки между ними, так что приходилось переступать с перекладины на перекладину. Потолок поднимался к коньку: очевидно, это была внутренняя сторона крыши здания. Мебели не оказалось; пол устилал скопившийся за годы толстый слой пыли.

– Вот, убедитесь сами, – сказал Холмс, опершись на косую стенку. – Эта лазейка ведет наружу. Если откинуть люк, вы окажетесь прямо на крыше, довольно пологой. Именно так Номер Первый и проник в дом. Давайте поищем, не оставил ли он еще следов.

Холмс приблизил лампу к полу, и я снова увидел, как лицо его вытянулось от недоумения. Проследив за его взглядом, я почувствовал, как по спине у меня побежали мурашки. Пол густо покрывали отпечатки босых ног – четкие, ясно очерченные, однако размером менее чем в половину ноги среднего человека.

– Холмс, – прошептал я, – этот ужас сотворил ребенок!

Холмс уже успел стряхнуть с себя растерянность:

– Я, признаться, был на миг озадачен, но ребус простейший. Память меня подвела, иначе я предсказал бы это наперед. Делать тут больше нечего. Спускаемся вниз.

– Но откуда, по-вашему, взялись такие следы? – нетерпеливо спросил я, когда мы вернулись в нижнюю комнату.

– Дорогой Ватсон, а чуточку заняться анализом вам в тягость? – не без раздражения отозвался Холмс. – Вам известны мои методы. Примените их – и сопоставить результаты будет поучительно.

– Объяснений не нахожу, – признался я.

– Долго гадать вам не придется, – небрежно бросил Холмс. – Полагаю, ничего существенного здесь больше нет, однако не мешает проверить.

Он выхватил из кармана лупу и рулетку, опустился на колени и начал проворно ползать по комнате, тщательно изучая и сравнивая результаты измерений. Было что-то птичье в его облике: длинный тонкий нос, кончик которого едва не касался пола, глубоко посаженные блестящие глаза-бусинки. Двигался он ловко, бесшумно и стремительно, точно ищейка, взявшая след. Мне невольно подумалось, каким чудовищным преступником он мог бы стать, если бы направил свою энергию и прозорливость не на защиту закона, а против него. Продолжая осмотр, Холмс что-то бормотал себе под нос и вдруг издал радостный возглас:

– Нам крупно повезло! Хлопот будет куда меньше. Номер Первый неосмотрительно вляпался ногой в креозот. Глядите: сбоку этой зловонной лужицы отпечатался краешек небольшой ноги. Жидкость вытекла из треснувшей бутыли.

– И что теперь?

– А то, что этот малец у нас в руках, вот и все. У меня на примете песик, который ринется за ним хоть на край света. Любая свора гончих учует с другого края графства запах копченой селедки, а тут такой резкий запах и тренированная собака! Неизвестный член пропорции вычисляется без труда… Ответ равен… Ого! Наконец-то к нам пожаловали и полномочные представители закона.

Снизу послышались тяжелые шаги, донеслись громкие голоса, входная дверь захлопнулась с грохотом.

– Пока они еще не здесь, – сказал Холмс, – коснитесь ладонью руки этого несчастного, а потом ноги. Что вы ощущаете?

– Мышцы совершенно одеревенели, – ответил я.

– Именно. Они сведены сильнейшей судорогой, отнюдь не похожей на обычное трупное окоченение. Искаженное гримасой лицо, Гиппократов оскал, или, как выражались в старину, «сардоническая улыбка», – какой вывод напрашивается?

– Смерть наступила от сильнодействующего алкалоида растительного происхождения – наподобие стрихнина, вызывающего столбняк.

– Эта мысль сразу пришла мне в голову, как только я увидел перекошенное лицо. Войдя в комнату, я немедля принялся искать орудие, которым яд был введен в организм. И, как помните, обнаружил шип, который без особого усилия воткнули – или выстрелили им – в кожу головы. Смотрите сами: если человек сидел в кресле прямо, шип угодил в цель со стороны отверстия в потолке. А ну-ка, исследуйте шип.

Я осторожно взял колючку и поднес ее к свету фонаря. Она была длинной, острой и черной, а возле самого острия блестел засохший потек чего-то липкого. Тупой конец был обструган ножом.

– Это от местного, английского растения? – спросил Холмс.

– Определенно нет.

– Имея все эти данные, Ватсон, вы наверняка сможете прийти к верному заключению. Но вот явились регулярные войска, так что вспомогательные силы могут трубить отбой.

Шаги в коридоре раздавались все громче, и в комнату тяжелой поступью вошел грузный, дюжего сложения человек в сером костюме. У него было красное, одутловатое лицо апоплексического вида; под крохотными блестящими глазками, которыми он нас придирчиво окинул, выдавались заметно набрякшие мешки. Следом втиснулся инспектор в мундире, а за ним показался Таддеус Шолто, которого по-прежнему трясла дрожь.

– Ничего себе дельце! – воскликнул толстяк глухим, сиплым голосом. – Дельце хоть куда! А это кто такие? Дом набит до отказа, точно кроличий садок!

– Полагаю, вы должны меня помнить, мистер Этелни Джонс, – невозмутимо отозвался Холмс.

– Еще бы, как не помнить! – прохрипел тот. – Вы – мистер Шерлок Холмс, теоретик. Помню, помню! Сроду не забыть, как вы прочли нам лекцию по делу о бишопсгейтских бриллиантах – причины, следствия, выводы. Не спорю, вы навели нас на верный след, однако признайтесь теперь, что помогла вам не столько прозорливость, сколько счастливая случайность.

– Помогла простейшая логика.

– Да бросьте вы, бросьте! Не стыдитесь признавать очевидное. Так-так, а тут что стряслось? Скверное дельце, скверное! Суровые факты налицо – разводить теории незачем. Повезло, что я как раз оказался в Норвуде по другому поводу! Получил сообщение в участке. Отчего, по-вашему, наступила смерть?

– Вряд ли мне стоит здесь теоретизировать, – сухо ответил Холмс.

– Да-да. И все-таки нельзя отрицать, что иногда вы попадаете в самую точку. Черт возьми! Значит, дверь заперта. Драгоценностей на полмиллиона и след простыл. А что с окном?

– Тоже заперто, но на подоконнике есть следы.

– Ну, если окно заперто, то нечего о них и говорить. Здравый смысл есть здравый смысл. Мог случиться сердечный приступ, однако куда же делись драгоценности? Ага! Объяснение у меня есть. Порой меня вот так осеняет. Сержант, выйдите на минутку, и вы, мистер Шолто, тоже. Ваш друг, Холмс, может остаться. Что вы скажете о такой версии… Шолто сам признался, что вчера вечером был у брата. Брат скончался от приступа, а Шолто забрал сокровище с собой. Каково?

– После чего мертвец, проявив редкое благоразумие, поднялся с кресла и запер дверь изнутри.

– Хм! Неувязка… Но что подсказывает здравый смысл? Этот самый Таддеус Шолто пришел к брату, они поссорились. Нам это известно в точности. Брат Шолто мертв, драгоценности исчезли. Это нам тоже известно. Брата Шолто после ухода Таддеуса никто не видел. Постель нетронута. Таддеус явно взвинчен. Внешность его… ну, скажем так, сочувствия не вызывает. Как видите, я плету вокруг него сеть – и она начинает затягиваться.

– Вы пока что ознакомились не со всеми фактами, – заметил Холмс. – Вот эту занозу – убежден, отравленную – вонзили в голову убитого, след от нее остался. На столе, как видите, записка, а рядом с ней – довольно необычное орудие с каменной рукоятью. Как это согласуется с вашей версией?

– Согласуется в каждой мелочи, – велеречиво ответствовал тучный детектив. – Дом забит всякими индийскими диковинами. Таддеус захватил эту штучку с собой, а если она отравлена, то совершить убийство с ее помощью любому не составило бы труда. Записка – фокус-покус, чтобы отвлечь внимание. Единственный вопрос: каким образом Таддеус отсюда выбрался? А! Ну конечно же, через дыру в потолке.

С неожиданной для его туши ловкостью Этелни Джонс вскарабкался по стремянке и влез на чердак, откуда торжествующе возгласил о том, что обнаружил слуховое окно.

– Пожалуй, что-нибудь он да отыщет, – пожал плечами Холмс. – Временами в нем замечаются проблески разума. «Il n'y a pas des sots si incommodes que ceux qui ont de l'esprit!»[6]

– Вот видите! – вскричал сыщик, вновь появившись на стремянке. – Факты неизменно побивают всякую теорию. Моя версия подтверждена полностью. На крышу ведет слуховое окно, и оно слегка приоткрыто.

– Это я его отворил.

– Да неужто? Выходит, вы тоже его заметили? – Слова Холмса его несколько удручили. – Ладно, не важно, кто был первым. Главное: стало понятно, как наш джентльмен отсюда выбрался. Инспектор!

– Да, сэр? – откликнулся голос из коридора.

– Попросите мистера Шолто войти. Мистер Шолто, мой долг предупредить вас, что все вами сказанное будет использовано против вас. Именем королевы беру вас под арест как лицо, причастное к смерти вашего брата.

– Вот оно, вот! Я же говорил вам, говорил! – воскликнул несчастный человечек, раскинув руки и бросая взгляд то на Холмса, то на меня.

– Не изводите себя, мистер Шолто, – успокоил его Холмс. – Думаю, что сумею снять с вас это обвинение.

– Не слишком-то заноситесь со своими обещаниями, мистер Теоретик, – огрызнулся детектив. – Это будет куда сложнее, чем вы воображаете.

– Я не только сниму с мистера Шолто все обвинения, но и сделаю вам безвозмездный подарок: назову имя и опишу внешность одного из преступников, побывавших в этой комнате вчера вечером. У меня есть все основания полагать, что зовут его Джонатан Смолл. Он малограмотен, невысокого роста, подвижный, лишен правой ноги и ходит на стоптанной с внутренней стороны деревяшке. Левая нога обута в грубый башмак с квадратным носом, на каблуке железная подковка. Он бывший каторжник, средних лет, загорелый до черноты. Эти немногие приметы могут оказаться для вас полезными, к тому же ладонь у него сильно ободрана – до крови. Второй…

– Ах, еще был и второй? – язвительно осведомился Этелни Джонс, однако нельзя было не заметить, что подробное описание, сделанное Холмсом, явно его впечатлило.

– Особа весьма примечательная, – продолжил Холмс, круто разворачиваясь. – Надеюсь довольно скоро передать эту парочку в ваши руки. Ватсон, на два слова!

Он вывел меня на лестничную площадку:

– Нежданный поворот событий вынудил нас упустить из виду первоначальную цель нашей поездки.

– Я тоже об этом подумал, – ответил я. – Мисс Морстен нельзя дольше оставаться в этом погибельном доме.

– Именно так. Проводите ее домой. Она живет у миссис Сесил Форрестер, в Лоуэр-Камберуэлле, недалеко отсюда. Если вздумаете вернуться, я вас дождусь. Или вы слишком устали?

– Ничуть. Вряд ли я смогу заснуть, пока в этой фантастической истории что-то не прояснится. Я навидался в жизни всякого, но, поверьте, сегодняшняя череда невероятных сюрпризов совершенно выбила меня из колеи. Раз уж я с головой втянулся в эту историю, то предпочел бы добраться до развязки вместе с вами.

– Ваше присутствие будет для меня незаменимо, – сказал Холмс. – Займемся этим делом самостоятельно, а Джонс пускай тешит себя выдумками. Когда вы доставите мисс Морстен куда следует, поезжайте, пожалуйста, в Ламбет, на Пинчин-лейн, три, – это на самом берегу. В третьем доме направо живет некто Шерман: он набивает чучела птиц. У него в окне вы увидите ласку, поймавшую крольчонка. Постучите и разбудите Шермана: передайте ему от меня привет и просьбу немедля доставить мне Тоби. Прихватите его с собой в кэбе.

– Это собака, верно?

– Да, забавная помесь, и нюх у него потрясающий. От помощи Тоби я жду куда большего, чем от всего лондонского сыскного отделения.

– Хорошо, я вам его привезу. Второй час ночи. Если найду свежую лошадь, вернусь к трем.

– А я, – подытожил Холмс, – попробую расспросить миссис Бернстоун и слугу-индийца, который, по словам мистера Таддеуса, спит на соседнем чердаке. Затем возьмусь перенимать методы великого Джонса и послушаю его упражнения в сарказме. «Wir sind gewohnt daß die Menschen verhöhnen was sie nicht verstehen»[7]. Гёте, как всегда, мудр и лаконичен.

Глава VII
Эпизод с бочкой

Полицейские прибыли с кэбом, на котором я и доставил мисс Морстен домой. Движимая ангельской женской добротой, она сохраняла внешнее спокойствие среди потрясений, пока кто-то слабее, чем она, нуждался в ее поддержке. Я застал мисс Морстен за мирным и ласковым разговором с перепуганной экономкой. В кэбе, однако, она едва не лишилась чувств, а потом бурно разрыдалась: настолько подействовали на нее переживания этого вечера. Позднее она признавалась мне, что во время нашей поездки я показался ей черствым и отчужденным. Мисс Морстен мало догадывалась о том, какая борьба вершилась у меня в груди и чего мне стоило сохранять сдержанность. Я всем сердцем рвался к ней – выразить хотя бы молча любовь и нежность, как это было в саду, когда я сжимал ее руку. Мне казалось, что даже за годы размеренной жизни я не сумел бы лучше узнать ее чуткую и бесстрашную душу, чем за один этот невероятный день. Однако два соображения не позволяли ласковым словам сорваться с языка. Спутница моя была крайне расстроена – беспомощная, ослабевшая телом и душой. Не совсем честно было навязывать ей свои чувства в такую минуту. Но гораздо хуже было то, что она настолько богата. Если расследование Холмса завершится успехом, она станет состоятельной наследницей. Справедливо ли, благородно ли со стороны отставного хирурга на половинном содержании воспользоваться преимуществом близости, которое подарил ему случай? Не сочтет ли меня мисс Морстен заурядным искателем состоятельных невест? Я не мог допустить, чтобы даже тень такой мысли промелькнула у нее в голове. Сокровища Агры возвели между нами непреодолимую преграду.

К дому миссис Сесил Форрестер мы добрались около двух часов ночи. Слуги давно улеглись спать, но хозяйка была так заинтригована странным письмом, которое получила мисс Морстен, что решила дождаться ее возвращения. Миссис Форрестер – пожилая любезная дама – сама открыла нам дверь. Мне было отрадно увидеть, как нежно она обняла девушку и как совсем по-матерински ее приветствовала. Стало ясно, что мисс Морстен считают здесь не просто прислугой на жалованье, но и почитаемым другом. Мисс Морстен представила меня хозяйке, и та начала упрашивать меня задержаться и поведать о наших недавних приключениях. Я объяснил, однако, всю важность задания, которое дал мне Холмс, и клятвенно обещал явиться с отчетом о продвижении нашего дела. Когда кэб тронулся с места, я оглянулся – и передо мной до сих пор стоит эта картинка: две стройные женские фигурки прильнули друг к другу на крыльце, входная дверь полуоткрыта, свет в холле льется сквозь витражное стекло, на стене висит барометр, блестят металлические прутья лестницы. Какое утешение подарил мне даже этот минутный вид безмятежного английского дома перед тем, что нам предстояло: с головой погрузиться в расследование темного и чудовищного злодеяния!

И чем дольше я раздумывал над этим случаем, тем чудовищней и темнее он мне представлялся. Пока кэб с грохотом катил по безмолвным улицам, освещенным газовыми фонарями, я перебирал в памяти всю цепь необычайных событий. Изначальная загадка, по крайней мере, совершенно разъяснилась. Смерть капитана Морстена, присылка жемчужин, объявление в газете, письмо – все это перестало быть для нас тайной. Зато теперь мы столкнулись с другой тайной – куда более сложной и трагичной. Индийское сокровище; непонятный план, найденный в багаже Морстена; странные обстоятельства смерти майора Шолто; обнаружение тайника и немедленное убийство того, кто его обнаружил; совершенно исключительный характер злодеяния; следы ног на полу; небывалое орудие убийства; надпись на клочке бумаги, в точности совпадающая с надписью на чертеже капитана Морстена, – сущий лабиринт, выход из которого ни за что не найти человеку, не наделенному теми необыкновенными способностями, какими обладал мой компаньон.

Пинчин-лейн оказалась рядом обшарпанных двухэтажных кирпичных зданий в захудалой части Ламбета. В дом № 3 я достучался далеко не сразу. Наконец за шторой блеснул огонек свечи, а из верхнего окна высунулось чье-то лицо.

– Пошел вон, пьяная рожа! – послышался крик. – Будешь тут шуметь – отопру вольер и натравлю на тебя сорок три собаки.

– Выпустите одну – больше мне не нужно!

– Убирайся прочь! – вопил хозяин дома. – Клянусь небом, у меня в мешке гадюка, и если не уберешься, сброшу ее тебе на голову.

– Зачем мне гадюка? Собаку дайте!

– Не о чем мне с тобой разговаривать! – Мистер Шерман был вне себя. – Оставь дверь в покое! Считаю до трех – и швыряю гадюку.

– Мистер Шерлок Холмс… – начал я, и эти слова возымели волшебное действие.

Окно тотчас же захлопнулось, а спустя минуту брякнул засов и дверь распахнулась. Мистер Шерман был долговязым тощим стариком с сутулыми плечами и жилистой шеей, на носу у него торчали синие очки.

– Друг мистера Шерлока – всегда желанный гость, – проговорил он. – Входите, сэр. Держитесь подальше от барсука, он кусается. А ты, негодник, неужто собрался цапнуть этого джентльмена? – обратился он к горностаю, который просунул злобную красноглазую мордочку сквозь прутья клетки. – Не беспокойтесь, сэр: это всего лишь веретеница. Она не кусается, и я пускаю ее ползать по комнате – пусть гоняется за тараканами. Не обижайтесь, что я поначалу круто с вами обошелся. Детишки меня дразнят, а по ночам, бывает, всякие подзаборники спать не дают. Так что́ на этот раз потребовалось мистеру Шерлоку Холмсу, сэр?

– Ваша собака.

– А! Наверняка Тоби.

– Да, именно Тоби.

– Тоби живет в седьмом номере слева.

Шерман медленно побрел со свечой в руке мимо причудливого звериного семейства, которым он себя окружил. В неверном трепетном свете из каждого уголка, из каждой щели за нами следили блестящие глазки. Над нашими головами на потолочных балках лениво переминались с ноги на ногу важные птицы, чью дремоту нарушили наши голоса.

Тоби оказался длинношерстным и вислоухим уродцем – помесью спаниеля и британской ищейки, коричнево-белого окраса; ковылял он неуклюже и вперевалку. Чуть поколебавшись, он принял из моих рук кусочек сахара, которым меня снабдил старый натуралист; скрепив таким образом наш союз, пес охотно согласился последовать за мной в кэб. Когда я вновь очутился в Пондишерри-Лодж, дворцовые часы пробили три раза. Бывший боксер Макмердо, как оказалось, был арестован по обвинению в соучастии; его вместе с мистером Шолто переправили в полицейский участок. Узкие ворота охраняли два констебля, но мне с собакой позволили войти, как только я назвал имя сыщика.

Холмс стоял на пороге, засунув руки в карманы и покуривая трубку.

– Ага, привезли умницу! Хороший песик, хороший! Этелни Джонса нет. В ваше отсутствие на нас обрушился настоящий шквал его энергии. Он арестовал не только нашего друга Таддеуса, но в придачу и привратника, и экономку, и слугу-индийца. Дом целиком в нашем распоряжении, если не считать сержанта в комнате наверху. Оставьте Тоби здесь и пойдемте туда.

Мы привязали Тоби к ножке стола в холле и поднялись по лестнице. Комната сохраняла прежний вид, только тело окутывала простыня. В углу примостился усталый сержант.

– Одолжите мне ваш фонарь, сержант, – произнес Холмс. – А теперь накиньте мне на шею этот кусок бечевки, чтобы фонарь висел спереди. Благодарю. Долой носки и ботинки! Захватите их с собой вниз, Ватсон. Я займусь верхолазаньем. И смочите мой носовой платок креозотом. Годится. Сейчас мы вместе ненадолго поднимемся на чердак.

Мы вскарабкались туда по стремянке. Холмс опять направил свет на отпечатки ног в слое пыли:

– Мне хочется, чтобы вы повнимательнее всмотрелись в эти следы. Замечаете в них что-то особенное?

– Это следы ребенка или маленькой женщины.

– Если говорить о размере. А еще?

– Да нет, следы как следы.

– Ничего подобного. Взгляните-ка на этот отпечаток правой ноги. Вот я ставлю рядом свою босую ногу. В чем разница?

– Ваши пальцы тесно прижаты друг к дружке. А здесь они растопырены.

– Именно. В том-то и штука. Запомните это. А теперь, будьте добры, подойдите к слуховому окошку и понюхайте нижнюю раму. Я постою тут: у меня в руке платок.

Я выполнил указание Холмса, и в нос мне ударил запах дегтя.

– Сюда Номер Первый поставил ногу, когда выбирался на крышу. Если уж вы напали на след, Тоби не составит труда его учуять. Скорее вниз, отвяжите Тоби – и полюбуйтесь на Блондена.

Выйдя из дома во двор, я увидел, как Шерлок Холмс, похожий на громадного светляка, медленно ползет по коньку крыши. Затем он скрылся за скопищем дымовых труб, появился снова и снова исчез на противоположной от конька стороне. Я обошел дом и обнаружил, что он устроился на угловом карнизе, рядом с водосточной трубой.

– Ватсон, это вы? – крикнул он.

– Я.

– Вот то самое место. Что это там чернеется внизу?

– Бочка для дождевой воды.

– Накрыта крышкой?

– Да.

– Лестницы нигде нет?

– Нигде.

– Черт бы побрал этого мерзавца! Тут шею можно в два счета сломать. Ну что ж, где он сумел взобраться, там я сумею спуститься. Водосточная труба на ощупь довольно надежная. Итак, на старт!

Послышалось шуршание ног о трубу, и фонарь пополз вниз по стене. Затем Холмс легко спрыгнул на крышку бочки, а оттуда – на землю.

– Проследить его путь ничего не стоило, – заявил он, натягивая носки и ботинки. – Черепица расшаталась под его ногами, и в спешке он обронил вот это. Мой диагноз подтвердился, как любите выражаться вы, медики.

Холмс протянул мне что-то вроде мешочка или кисета, сплетенного из цветной соломки и украшенного дешевым бисером. Формой и цветом предмет напоминал портсигар. Внутри обнаружилось полдюжины игл из темного дерева, заостренных с одного конца и округленных с другого: в точности такая сразила Бартоломью Шолто.

– Адское оружие, – проговорил Холмс. – Осторожнее, не уколитесь. Очень рад, что они у меня в руках: вероятно, это весь запас. Меньше риска, что они того и гляди вопьются в кожу мне или вам. Я бы предпочел пулю Мартини – Генри. Вы готовы совершить шестимильную пробежку, Ватсон?

– Вполне.

– Ваша нога не подведет?

– Ручаюсь.

– А ну-ка, песик, сюда, ко мне! Умница Тоби, умница! Нюхай, песик, нюхай!

Холмс поднес пропитанный креозотом носовой платок к собачьей морде. Тоби, расставив мохнатые лапы и забавнейшим образом вывернув голову, внюхивался с видом знатока, изучающего букет дорогого марочного вина. Холмс отбросил платок, прикрепил прочный поводок к ошейнику Тоби и подвел собаку к бочке с водой. Тоби тотчас залился пронзительным прерывистым визгом, уткнулся носом в землю, высоко задрал хвост и прытко помчался по следу, натянув поводок. Нам оставалось только побыстрее переставлять ноги.

Небо на востоке начало бледнеть, и в холодном сумеречном свете мы могли видеть хоть немного дальше. Позади одиноко и печально вздымался массивный квадратный дом с темными глазницами окон и высокими голыми стенами. Наш путь пролегал прямо через примыкавший к дому участок, почти сплошь изрытый ямами и канавами. Вся усадьба, с торчавшими повсюду кучами земли и одичавшими кустарниками, выглядела запущенной и зловещей, в полной гармонии с разыгравшейся здесь мрачной трагедией.

Когда мы достигли каменной ограды, Тоби, нетерпеливо поскуливая, понесся вдоль нее, пока не остановился в углу, затененном молодым буком. На стыке двух стен недоставало нескольких кирпичей; пустоты были стерты и округлены понизу, словно их частенько использовали в качестве ступенек. Холмс взобрался по ним наверх и, взяв у меня Тоби, опустил его по другую сторону стены.

– Человек на деревяшке оставил здесь отпечаток руки, – сообщил он мне, когда я поднялся следом за ним. – Вот пятнышко крови на белой штукатурке. Большая удача, что вчерашний дождь был не очень сильный! С их бегства прошло двадцать восемь часов, но запах на дороге наверняка не выветрился.

Признаться, я питал на этот счет некоторые сомнения: за это время по Лондонской дороге проехало множество экипажей. Впрочем, сомнениям вскоре настал конец. Тоби, переваливаясь с боку на бок, уверенно двигался прежним курсом. Ясно было, что резкий запах креозота выделялся среди всех прочих.

– Не воображайте, – проговорил Холмс, – будто успех в этом деле я основываю на той случайности, что одного из преступников угораздило вляпаться ногой в зловонный химикат. Сейчас мне понятно столь многое, что я могу настичь их несколькими путями. Этот, однако, наиболее доступный, и, если уж сама судьба нам так удружила, грех им не воспользоваться. Увы, я лишился любопытной умственной задачки, которая передо мной поначалу маячила. Ее решение было бы заслугой, а теперь слишком уж все очевидно.

– Все равно это заслуга, Холмс, и еще какая! Я восхищаюсь методами, которые принесли вам очередной успех. Вы превзошли самого себя даже по сравнению с делом Джефферсона Хоупа. Нынешний случай представляется мне куда более сложным и необъяснимым. Как, например, вы сумели настолько подробно описать внешность человека на деревянной ноге?

– Ну, дружище, куда уж проще? Я вовсе не рассчитывал на эффект. Все ясно как божий день. Два офицера из тюремной охраны прознали о немаловажной тайне. План с указанием места, где спрятано сокровище, набросал для них англичанин по имени Джонатан Смолл. Если помните, это имя значится на бумаге, хранившейся у капитана Морстена. Смолл проставил на ней также имена своих сообщников, объединив их пометой «знак четырех» – для пущего эффекта. С помощью плана офицеры – или же только один из них – завладевает сокровищем и перевозит его в Англию, нарушив, надо полагать, условие, благодаря которому оно попало к нему в руки. Вопрос: почему же Джонатан Смолл не добыл клад сам? Ответ очевиден. План датирован тем временем, когда Морстен тесно общался с арестантами. Джонатан Смолл не мог добраться до клада, ибо вместе с сообщниками находился в заключении.

– Но это всего лишь догадка, – возразил я.

– Более чем догадка. Это единственная гипотеза, в которую укладываются все факты. Посмотрим, насколько ей соответствует дальнейшее. Майор Шолто годами благоденствует, наслаждаясь чувством единоличного собственника. Затем он получает письмо из Индии и впадает в панику. С чего бы это?

– В письме говорится, что обманутый им человек теперь освобожден.

– Или сбежал. Последнее гораздо вероятней: майору наверняка был известен срок, какой предстояло отбывать Смоллу и его приятелям. Их освобождение не стало бы для него неожиданностью. Что он предпринимает? Пытается спастись от человека на деревянной ноге – притом, заметьте, белого человека. Помните, он по ошибке разрядил револьвер в человека с деревяшкой вместо ноги – ни в чем не повинного торговца? Из четырех имен на карте только одно принадлежит англичанину. Прочие – это индусы или мусульмане. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что одноногий человек и есть Джонатан Смолл. Вы не усматриваете в моем рассуждении какую-либо погрешность?

– Ничуть. Все четко и связно.

– Так, а теперь давайте поставим себя на место Джонатана Смолла. Взглянем на историю его глазами. Он прибывает в Англию с двойной целью: вернуть то, что считает своей законной собственностью, и также отомстить обидчику. Узнает, где проживает Шолто, и, по всей видимости, завязывает знакомство с кем-то из обитателей дома. Дворецкого, которого зовут Лал Рао, мы не видели, однако миссис Бернстоун мнения о нем невысокого. Спрятанное сокровище Смолл найти, разумеется, не смог: о тайнике не знал никто, кроме майора и преданного ему покойного слуги. Неожиданно Смолл узнает, что майор на смертном одре. В ужасе от мысли, что тайна клада умрет вместе с ним, Смолл прорывается сквозь охрану, заглядывает в окно, но войти не решается из-за присутствия сыновей майора. Вне себя от ярости, он тем не менее той же ночью проникает в спальню ненавистного врага, перерывает бумаги усопшего в надежде найти хоть какое-то указание, где искать сокровище, а на память о своем визите оставляет краткую записку. Несомненно, Смолл заранее вознамерился не просто убить майора, но и показать, что это не рядовое преступление, а, с точки зрения четырех соучастников, акт справедливого возмездия. В уголовных анналах подобные причуды встречаются довольно часто и обычно служат ценным ориентиром для установления личности злоумышленника. Рассуждения понятны?

– Более чем.

– Хорошо. Как Джонатану Смоллу действовать дальше? Ему оставалось только незаметно следить за поисками сокровища. Возможно, он покидал Англию и наезжал сюда временами. Когда обнаружился тайник на чердаке, ему тотчас об этом сообщили. Здесь мы вновь убеждаемся, что пособником Смолла был кто-то из домочадцев. Высоко расположенный кабинет Бартоломью Шолто для Джонатана, с его деревяшкой, решительно недоступен. Тогда он берет с собой весьма диковинного помощника, тот выполняет задание с завидной легкостью, однако вляпывается босой ногой в креозот. В итоге на сцене появляется Тоби и отставной военный хирург на половинном содержании с поврежденным ахилловым сухожилием совершает нелегкую шестимильную пробежку.

– То есть убийца – не Джонатан, а его помощник?

– Именно. И, судя по тому, как Смолл расхаживал по кабинету, когда там оказался, это крайне его разгневало. Вражды к Бартоломью Шолто он не питал и предпочел бы просто-напросто его связать и вставить в рот кляп. Лезть в петлю он не собирался. Впрочем, уже ничего нельзя было исправить: сообщник дал волю дикарским инстинктам, и яд сделал свое дело. Тогда Джонатан Смолл нацарапал записку, спустил ларец с кладом на землю и последовал за ним сам. Вот таким, на мой взгляд, был ход событий. Что до внешности Смолла, то он, естественно, немолод и загорел дочерна – после стольких лет, проведенных в такой жаровне, как Андаманские острова. Рост Смолла нетрудно определить по длине шага; нам известно также, что он бородат. Таддеуса Шолто, видевшего его в окне, поразило лицо, сплошь заросшее волосами. Добавить к этому мне, в общем, нечего.

– А что можно сказать о помощнике Смолла?

– Да никакой особой загадки он не представляет. Вскоре вы сами все узнаете. Как чудесен утренний воздух! Взгляните вон на то плывущее по небу облачко: чем не розовое перо, оброненное гигантским фламинго? А красный ободок солнца пробивается над густой пеленой лондонского тумана. Первые лучи упадут на множество жителей, но, держу пари, никто из них не занят более диковинным делом, чем мы с вами. Какими пустячными кажутся наши жалкие амбиции и порывы на фоне грандиозных сил природы! Как продвигается ваш Жан Поль?

– Успешно. Обратиться к нему меня заставил Карлейль.

– Это все равно что идти вверх по ручью к озеру, откуда он берет начало. У этого автора есть парадоксальное, но глубокое замечание. Подлинное величие определяется тем, что человек сознает собственное ничтожество. Иначе говоря, способность сравнивать и оценивать и есть доказательство незаурядности. Рихтер дает богатую пищу для размышлений. Вы захватили с собой револьвер?

– Только трость.

– Весьма вероятно, что, если мы доберемся до их логова, нам понадобится оружие. Джонатана возьмите на себя, а если второй вздумает брыкаться, я его пристрелю.

С этими словами Холмс вытащил свой револьвер и, вогнав в барабан два патрона, сунул его обратно в правый карман куртки.

Все это время Тоби вел нас по проселочным на вид дорогам с загородными домами по обеим сторонам. Теперь, приближаясь к Лондону, мы преодолевали бесконечную путаницу улиц, где уже вышагивали портовые рабочие и мастеровые, а неряшливые женщины открывали ставни и обметали входные ступеньки. Пивные на углах только что открылись, и оттуда выходили ражие типы, утирая рукавом бороды после первого возлияния. Бродячие собаки провожали нас недоуменными взглядами, но наш несравненный Тоби не обращал ни на что ни малейшего внимания, спешил вперед, почти касаясь носом земли, и временами, чуя горячий след, возбужденно повизгивал.

Мы миновали Стретем, Брикстон, Камберуэлл, выбрались из боковых улочек к востоку от крикетного стадиона «Овал», очутились на Кеннингтон-лейн. Преступники, надо полагать, намеренно выбрали столь извилистый маршрут, чтобы ускользнуть незамеченными. Избегая главных улиц, они упорно придерживались окольных дорожек. В начале Кеннингтон-лейн они свернули налево – по Бонд-стрит и Майлз-стрит. Там, где Майлз-стрит вливается в Найтс-Плейс, Тоби остановился и принялся бегать взад-вперед, навострив одно ухо и опустив другое в крайней нерешительности. Затем начал кружить на месте, поглядывая так, словно в замешательстве искал нашего сочувствия.

– Что это на Тоби нашло? – раздраженно бросил Холмс. – Не могли же они взять кэб или улететь на воздушном шаре?

– Быть может, они ненадолго тут задержались, – предположил я.

– А, все в порядке. Тоби возобновил погоню! – облегченно выдохнул Холмс.

Тоби действительно пустился по следу стрелой: обнюхав все вокруг себя, он решительно и целенаправленно устремился вперед с небывалой до того резвостью. След, по-видимому, был совсем недавний: песик даже не утыкался носом в землю, а изо всех сил натягивал поводок, мешавший ему рвануться за добычей. Глаза Холмса заметно блестели: нетрудно было догадаться, что он предвкушает скорую развязку.

Наш путь пролегал теперь по Найн-Элмс, и вскоре мы уперлись в обширный дровяной склад «Бродерик и Нельсон» на задах таверны «Белый орел». Донельзя возбужденный Тоби нырнул в боковую калитку, и мы оказались посреди загородки, где уже приступили к работе пильщики. Тоби, не разбирая дороги, ринулся по стружкам и опилкам сквозь узкий проход между двумя поленницами, обогнул угол и с радостным лаем вскочил на большущую бочку, которую незадолго до того привезли сюда на ручной тележке. Вывалив язык и часто моргая, Тоби стоял на бочке и поглядывал на нас обоих в ожидании похвалы. Обручи бочки и колеса тележки были измазаны темной жидкостью, а по всему двору разило креозотом.

Мы с Шерлоком Холмсом тупо уставились друг на друга, а потом одновременно согнулись пополам от приступа неудержимого хохота.

Глава VIII
Ополчение с Бейкер-стрит

– И что теперь? – спросил я. – Тоби лишился ореола непогрешимости.

– Тоби действовал сообразно своим способностям, – отвечал Холмс, снимая нашего вожатого с бочки и покидая дровяной склад. – Вообразите, сколько креозота развозят по Лондону за день! Неудивительно, что наш путь пересекли другие следы. Креозот сейчас в большом ходу, особенно для пропитки дерева. Беднягу Тоби винить не в чем.

– Думаю, следует вернуться к начальному следу.

– Да. И к счастью, далеко идти не надо. Понятно, почему песик растерялся на углу Найтс-Плейс. Оттуда два следа вели в противоположные стороны. Мы промахнулись. Остается только вернуться и направиться по второму.

Это оказалось нетрудно. На том месте, где Тоби ошибся, он описал большой круг, а потом ринулся в другую сторону.

– Надо позаботиться, чтобы он не привел нас туда, откуда прикатили эту бочку, – заметил я.

– Я это учел. Но видите: Тоби бежит по тротуару, тогда как бочку доставили по проезжей части. Нет, теперь мы на верном пути.

И путь этот вел через Белмонт-Плейс и по Принсис-стрит, все ближе к реке. В конце Брод-стрит след кончался прямо у водной кромки, на небольшом деревянном причале. Тоби притащил нас к самому его краю и замер, поскуливая и глядя вниз на темный поток.

– Не повезло, – обронил Холмс. – Здесь они сели в лодку.

К причалу было привязано несколько яликов и плоскодонок. Мы поочередно подвели Тоби к каждой лодке, но, сколько он ни внюхивался, нужного запаха не обнаружил.

Неподалеку от этой неказистой пристани стоял кирпичный домик, над вторым окном которого на деревянной вывеске красовалось крупными буквами имя владельца – «Мордехай Смит», а чуть ниже значилось – «Прокат лодок посуточно и почасово». Надпись на двери сообщала о наличии парового катера, что подтверждалось изрядной горой кокса на берегу. Шерлок Холмс неспешно огляделся по сторонам, и лицо его потемнело.

– Плохи наши дела, – произнес он. – Эти молодчики оказались сообразительней, чем я ожидал. Похоже, им удалось замести следы. Боюсь, что они заранее подготовили план, как им скрыться.

Холмс шагнул к двери домика, но тут она распахнулась и оттуда выбежал кудрявый малыш лет шести, а за ним на пороге появилась полноватая, краснощекая женщина с большой губкой в руке.

– А ну-ка домой, Джек, будешь мыться! – крикнула она. – Домой, чертенок, домой! Если папа придет и увидит, какой ты грязнуля, нам с тобой непоздоровится.

– Чудо, а не ребенок! – предусмотрительно начал Холмс. – Щечки у негодника точно яблочки! Послушай, Джек, чего бы тебе хотелось?

– Шиллинга, – заявил мальчонка после недолгого раздумья.

– И только, всего-навсего?

– Тогда два шиллинга, – опять чуть помедлив, ответствовал вундеркинд.

– Ну что ж, лови! Прелестное у вас дитя, миссис Смит!

– Да благословит вас Господь, сэр! Такой уж он уродился – смышленый не по годам. Едва-едва с ним справляюсь, особенно когда мужа, случается, целыми днями не вижу.

– Так его и сейчас нет? – разочарованно протянул Холмс. – Надо же, какая досада! У меня к мистеру Смиту деловой разговор.

– Он где-то пропадает со вчерашнего утра, сэр, и, правду говоря, я уже начинаю беспокоиться. Но если вам нужна лодка, я и без него обойдусь.

– Мне бы хотелось взять напрокат паровой катер.

– Ах, как жалко, сэр! На катере-то он и ушел. Вот оттого-то у меня и душа не на месте. Запаса угля там хватит только до Вулиджа и обратно. Будь муж на баркасе, все бы ладно. Он не раз по работе добирался и до Грейвзэнда, даже ночевал там, если дел было невпроворот. Но что толку в паровом катере без угля?

– Пополнить запас можно на любой пристани.

– Можно-то можно, да только не его это привычка. Наслышалась вдоволь, как он костерит угольщиков за несусветные цены. А еще не нравится мне этот человек на деревяшке, лицо у него страхолюдное и говор не наш. И чего ради он вечно тут околачивается?

– Человек на деревяшке? – неподдельно изумился Холмс.

– Да, сэр, загорелый дочерна, лицо точь-в-точь обезьянье. Постоянно к мужу захаживает. И вчера ночью его вызвал, а муж, видно, его поджидал: катер стоял уже под парами. Скажу вам начистоту, сэр, не по душе мне все это – ой не по душе.

– Но, дорогая миссис Смит, – возразил Холмс, пожав плечами, – тревожитесь вы явно понапрасну. Откуда вы взяли, что ночью приходил не кто иной, как человек на деревяшке? Ваша уверенность мне непонятна.

– Я узнала его по голосу, сэр. Говорит он хрипло и не очень внятно. Он постучал по ставне – часа в три, наверное. И просипел: «Поднимайся, приятель, пора на вахту». Муж разбудил Джима – это наш старший, – и оба ушли, не сказав мне ни слова. Слышно было, как деревянная нога стучит по булыжнику.

– А что, этот человек на деревяшке был один?

– Не знаю, сэр, не уверена. Больше я никого не слышала.

– Приношу извинения, миссис Смит, но мне очень был нужен паровой катер, и мне его усиленно рекомендовали… Погодите, какое же у него название?

– «Аврора», сэр.

– Да-да! Старый катер зеленого цвета с желтой полосой, корма широченная?

– Ничуть. Наш катер прямо как игрушка – невелик, но на реке лучший. Недавно покрашен в черный цвет, с двумя красными полосами.

– Благодарю вас. Надеюсь, мистер Смит вскоре даст о себе знать. Хочу прокатиться по реке и, если завижу «Аврору», передам ему, что вы волнуетесь. Труба черная, говорите?

– Не совсем, сэр. Черная с белой каймой.

– Ну да, конечно. Это бока черные. До свидания, миссис Смит. А вот и лодочник на ялике, Ватсон. Давайте переправимся на ту сторону.

Главное в общении с людьми подобного сорта, – подытожил Холмс, когда мы устроились на шкоте ялика, – не подавать вида, что их свидетельства хоть сколько-нибудь для вас важны. Стоит им это учуять, как они мигом замкнутся, будто створки устричной раковины. Если же слушать их речь без особой охоты, вы почти наверняка узнаете все, что вам требуется.

– Как нам действовать дальше – совершенно ясно, – заметил я.

– И как бы вы поступили?

– Нанял бы катер и пустился по реке вслед за «Авророй».

– Дорогой друг, задача эта оказалась бы неимоверно трудной. «Аврора» могла причалить где угодно на том и на другом берегу вплоть до самого Гринвича. За мостом на каждой миле пристаней хоть отбавляй, настоящий лабиринт. В одиночку вам и недели не хватит для их осмотра.

– Тогда надо привлечь полицию.

– Ну уж нет. Если я и позову Этелни Джонса, то в самый последний момент. Работник он неплохой, и мне совсем не хочется задевать его профессиональную гордость. Но теперь я хочу управиться самостоятельно, раз уж мы зашли так далеко.

– Не оповестить ли через газеты владельцев пристаней?

– Еще хуже! Наши молодчики, узнав, что мы дышим им в затылок, могут улизнуть из страны. Скорее всего, они так и поступят, но раз пока опасности не видят, то особо и не спешат. Напористость Джонса нам только на пользу: о его версии наверняка раструбят сегодняшние газеты, и беглецы посчитают, что взят ложный след.

– Что же нам тогда предпринять? – спросил я, когда мы высадились поблизости от Миллбэнкского исправительного дома.

– Сесть в этот хэнсом, поехать домой, позавтракать и немного вздремнуть. Более чем вероятно, что и эту ночь нам придется провести на ногах. Кэбмен, остановитесь у телеграфа! Тоби пока не отдадим: он еще может нам пригодиться.

Мы зашли в почтовую контору на Грейт-Питер-стрит, где Холмс отправил телеграмму.

– Как вы думаете, кому эта депеша? – поинтересовался он, когда мы продолжили поездку.

– Понятия не имею.

– Вы помните отряд сыскной полиции с Бейкер-стрит, который я привлек к делу Джефферсона Хоупа?

– Еще бы! – рассмеялся я.

– И в этом случае их помощь может быть неоценима. Если у них ничего не получится, у меня есть кое-какие резервы, но сначала испробую этот способ. Телеграмму я послал моему чумазому адъютанту Уиггинсу. Думаю, он со своей оравой прибудет раньше, чем мы покончим с завтраком.

Шел девятый час утра, и я почувствовал, как тяжело сказываются на мне ночные приключения. Хромота давала о себе знать, накатывала слабость, в голове стоял туман. Я был лишен профессионального энтузиазма, какой подстегивал моего компаньона, и не мог считать всю эту историю всего лишь отвлеченной умственной задачей. Что касается покойного Бартоломью Шолто, то я, наслышавшись о нем немало дурного, не испытывал особой неприязни к его убийцам. Но сокровище – совсем другое дело. Клад – или его часть – по праву принадлежал мисс Морстен. Пока теплилась надежда его найти, я готов был посвятить поискам всю свою жизнь. Правда, если я обнаружу сокровище, мисс Морстен, вероятно, станет для меня недосягаема. Но разве можно было поддаться подобным соображениям? Это уже не любовь, а жалкое и мелочное себялюбие. Если Холмсом двигало желание изобличить преступников, то причина, побуждавшая меня действовать, была куда более основательней.

Ванна, принятая на Бейкер-стрит, и перемена белья чудесно меня освежили. Когда я спустился в гостиную, завтрак уже был накрыт, а Холмс разливал кофе по чашкам.

– Вот, полюбуйтесь! – Он со смехом ткнул пальцем в развернутую газету. – Неутомимый Джонс и вездесущий репортер состряпали безупречную версию. Но вам, полагаю, это дело уже наскучило. Лучше примитесь за яичницу с ветчиной.

Я взял у Холмса газету и пробежал глазами заметку, озаглавленную «Загадочное происшествие в Аппер-Норвуде».

«Вчера, около полуночи, – сообщалось в „Стандард“, – мистер Бартоломью Шолто, проживавший в Пондишерри-Лодж, Аппер-Норвуд, был найден у себя в кабинете мертвым при обстоятельствах, заставляющих подозревать умышленное убийство. Насколько нам известно, на теле мистера Шолто следов насилия не выявлено, однако дорогостоящая коллекция индийских драгоценностей, которую покойный унаследовал от отца, исчезла бесследно. Первыми преступление обнаружили мистер Шерлок Холмс и доктор Ватсон, прибывшие в Пондишерри-Лодж вместе с мистером Таддеусом Шолто, братом покойного. Благодаря на редкость счастливой случайности мистер Этелни Джонс – хорошо известный представитель сыскной полиции – находился в это время в полицейском участке Норвуда и уже спустя полчаса после того, как подняли тревогу, явился на место происшествия. Опираясь на богатый профессиональный опыт, мистер Этелни Джонс тотчас направил свои усилия на поиски злоумышленников, и результаты не замедлили сказаться: арестованы брат убитого – Таддеус Шолто, а также домоправительница миссис Бернстоун, дворецкий Лал Рао – родом индиец – и сторож-привратник Макмердо. Вне всякого сомнения, грабитель (или грабители) были хорошо знакомы с внутренним расположением дома, поскольку, как неопровержимо удалось установить мистеру Джонсу, обладающему исключительной наблюдательностью, негодяи не могли воспользоваться ни окном, ни дверью, а проникли в комнату не иначе как по крыше дома, через слуховое окно и чердак, сообщающийся с кабинетом мистера Шолто, где и было найдено его тело. Этот факт, доказанный со всей очевидностью, непреложно свидетельствует о том, что орудовали отнюдь не случайные грабители. Быстрые и энергичные действия представителей закона лишний раз демонстрируют, насколько необходимо присутствие на месте подобных преступлений профессионала с инициативным и прозорливым умом. Этот случай, бесспорно, подтверждает правоту тех, кто придерживается мнения, что наши сыщики должны базироваться не в едином центре, а на участках: находясь ближе к месту событий, они смогут проводить возложенные на них расследования более эффективно».

– Превосходно, не правда ли? – усмехнулся Холмс, отпивая глоток из кофейной чашки. – Что скажете на этот счет?

– Полагаю, что мы просто чудом избежали ареста как соучастники преступления.

– Я тоже так думаю. Но и сейчас не поручусь за нашу неприкосновенность, если на Джонса накатит новый прилив энергии.

В этот момент раздалось громкое звяканье колокольчика, и до нашего слуха донесся испуганный голос нашей хозяйки – миссис Хадсон, которая кого-то громко и отчаянно увещевала.

– Силы небесные, Холмс! – воскликнул я, привставая с кресла. – Да никак за нами уже пришли?

– Нет, пока еще не все так плохо. Это неофициальные представители – ополчение с Бейкер-стрит.

Не успел Холмс договорить, как по ступенькам лестницы проворно затопали босые ноги и в гостиную ворвалась целая орава грязных и оборванных беспризорников. Несмотря на столь шумное вторжение, видно было, что им свойственна дисциплина: все они тотчас выстроились в ряд и выжидающе уставились на нас. Один из них, повыше ростом и постарше, выступил вперед с видом ленивого превосходства – довольно забавного для его несуразной фигуры, схожей с огородным пугалом.

– Получил вашу весточку, сэр, – доложил он. – И мигом собрал всех. Три шиллинга и шесть пенсов за билеты.

– Пожалуйте! – Холмс ссыпал на ладонь паренька горстку монеток. – В дальнейшем, Уиггинс, агенты будут докладывать вам, а вы мне. Я не могу впускать к себе в дом столько захватчиков. Впрочем, удачно, что сейчас все разом выслушают мои инструкции. Нужно выяснить, где находится паровой катер «Аврора», принадлежащий Мордехаю Смиту. Катер черный, с двумя красными полосами, труба тоже черная с белой каймой. Искать нужно вниз по реке. Пусть кто-то из вас дежурит у причала Мордехая Смита напротив Миллбэнкского исправительного дома и следит, не вернулся ли катер на место. Территорию разделите между собой – и тщательно прочешите оба берега. Чуть что узнаете – немедля сообщите мне. Все ясно?

– Ясно, начальник! – отрапортовал Уиггинс.

– Оплата прежняя, нашедшему катер – гинея. А это – плата за день вперед. Приступайте!

Холмс вручил каждому мальчишке по шиллингу, вся ватага бойко сбежала по лестнице и вскоре рассеялась по улице.

– Катер они найдут, если только он не затонул, – произнес Холмс, вставая из-за стола и разжигая трубку. – Протиснутся всюду, ничего не упустят, подслушают любое словечко. Думаю, еще до вечера нам станет известно, где укрылась «Аврора». А пока делать нечего – придется ждать. След оборвался, и без «Авроры» или Мордехая Смита погоня застопорилась.

– Остатки завтрака отдам Тоби. Вы собираетесь прилечь, Холмс?

– Нет, я не устал. Вообще, я странно устроен: не припомню, чтобы работа меня изнуряла, зато безделье изводит до предела. Покурю и поразмышляю над прелюбопытной задачкой, которую задала нам моя прекрасная клиентка. Впрочем, решается она в два счета. Одноногих на свете не так уж много, а вот его сподвижник, на мой взгляд, просто-напросто уникальный экземпляр.

– Опять этот сподвижник!

– Не намерен напускать вокруг него туман – во всяком случае, для вас. Но у вас уже должны быть какие-то собственные идеи. Давайте припомним все факты. Миниатюрные отпечатки босых ног, пальцы, не ведавшие обуви, деревянная дубинка с каменным набалдашником, необычайное проворство, отравленные шипы. Что из этого можно заключить?

– Дикарь! – воскликнул я. – Возможно, из числа индийцев – сообщников Джонатана Смолла.

– Вряд ли, – возразил Холмс. – Поначалу, увидев экзотическое орудие, я тоже так подумал, однако необычные следы заставили меня переменить мнение. Среди обитателей полуострова Индостан встречаются и низкорослые, однако ноги у индийцев совершенно не такие: ступни у них обычно узкие и длинные. А вот мусульмане носят сандалии, и большой палец у них заметно отстоит от других, поскольку отделен ремешком. Далее, отравленные стрелы можно выпустить только одним способом – дунуть в специальную трубку. Итак, откуда, по-вашему, родом наш дикарь?

– Из Южной Америки, – сказал я наугад.

Холмс протянул руку и достал с полки объемистый волюм:

– Это первый том издаваемого сейчас географического справочника. Считается наиболее авторитетным источником. Что у нас тут? «Андаманские острова. Расположены в Бенгальском заливе в трехстах сорока милях к северу от Суматры». Хм-хм… И что еще? Влажный климат, коралловые рифы, акулы, Порт-Блэр, каторжная тюрьма, остров Ратленд, гибискусы… Ага, вот: «Аборигены Андаманских островов могут, вероятно, претендовать на звание самого низкорослого племени на Земле, хотя некоторые антропологи отдают пальму первенства бушменам Африки, американским индейцам племени копателей и аборигенам Огненной Земли. Средний рост взрослого мужчины не достигает и четырех футов, но многие андаманцы гораздо ниже. Это злобные, необщительные и упрямые люди, но зато способные к самой преданной дружбе, если проникаются к кому-либо доверием». Заметьте это, Ватсон. Слушайте дальше: «От природы они уродливы: большая, неправильной формы голова, крошечные злые глазки и перекошенные черты лица. Руки и ноги у них, однако, на редкость невелики. Эти туземцы настолько свирепы и неподатливы, что все усилия английских властей хоть сколько-нибудь расположить их к себе неизменно кончались неудачей. Они издавна наводят ужас на потерпевших кораблекрушение, поскольку пленников обычно приканчивают дубинками с каменным набалдашником или пронзают отравленными стрелами. Побоище, как правило, завершается каннибальским пиршеством». Какие милые, дружелюбные люди – не правда ли, Ватсон? Если бы этот молодчик орудовал по собственной воле, дело могло принять гораздо более чудовищный оборот. Пожалуй, Джонатан Смолл, будь у него выбор, предпочел бы не прибегать к его содействию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Великолепные (фр.).

Вернуться

2

Мастерские достижения (фр.).

Вернуться

3

Подвиги (фр.).

Вернуться

4

До свидания! (фр.)

Вернуться

5

«Дурной вкус ведет к преступлению» (фр.).

Вернуться

6

«Нет глупцов более несносных, чем те, которые не совсем лишены ума!» (фр.)

Вернуться

7

«Мы привыкли, что люди издеваются над тем, чего не понимают» (нем.).

Вернуться