Артур Конан Дойл
Шерлок Холмс. Его прощальный поклон

© Л. Ю. Брилова, перевод, 2018

© С. Л. Сухарев (наследник), перевод, 2018

© А. Я. Ломаев, иллюстрация на обложке, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Предисловие

Друзья мистера Шерлока Холмса обрадуются известию, что он по-прежнему жив и благополучен, хотя временами и страдает от приступов ревматизма. Уже много лет он проживает на небольшой ферме в Даунс, в пяти милях от Истборна, где занимается попеременно философскими штудиями и земледелием. Расставшись с профессиональной деятельностью, он неоднократно отвергал самые щедрые предложения от клиентов, поскольку решил, что его отставка будет бессрочной. Однако близящаяся война с Германией вынудила его поставить на службу британским властям свои уникальные способности, сочетающие в себе мощь интеллекта и практическую опытность. Отчет об этом историческом случае содержится в рассказе «Его прощальный поклон». Дополняют том рассказы о нескольких прежних расследованиях, долгое время хранившиеся среди моих бумаг.

Джон Х. Ватсон, доктор медицины

I
Вистерия-Лодж

1. Необычное происшествие с мистером Джоном Скотт-Экклзом

В моей записной книжке значится, что произошло это промозглым ветреным днем в конце марта 1892 года. Мы сидели за ланчем, Холмсу принесли телеграмму, и он нацарапал ответ. Он ничего не сказал, однако явно погрузился в раздумья: стоя с отрешенным видом перед камином и попыхивая трубкой, он то и дело бросал взгляды на телеграмму. Вдруг Холмс обернулся ко мне; в его глазах я заметил задорный блеск.

– Ватсон, вы у нас человек, владеющий пером, – начал он. – Как бы вы определили слово «гротескный»?

– Абсурдный, нелепый, – предположил я.

Холмс помотал головой:

– В этом слове заключено нечто большее, некий трагический и зловещий оттенок. Если вы припомните иные из рассказов, которыми испытывали в свое время долготерпение публики, вам станет ясно, что за гротеском нередко следует злодеяние. Подумайте про историю с рыжими. Вначале был гротеск, а завершился он дерзкой попыткой грабежа. Возьмите опять же гротескную историю с пятью апельсиновыми зернышками, которая привела прямиком к заговору с целью убийства. При слове «гротескный» я всегда настораживаюсь.

– Оно есть в телеграмме? – спросил я.

Холмс зачитал ее вслух:

– «Только что со мной случилось нечто гротескное и совершенно невероятное. Можно ли обратиться к вам за консультацией? – Скотт-Экклз, почтовая контора, Чаринг-Кросс».

– Мужчина или женщина? – спросил я.

– Мужчина, конечно. Женщина не послала бы телеграмму с оплаченным ответом. Она бы уже приехала сама.

– Вы с ним встретитесь?

– Дорогой Ватсон, вы знаете, как я томлюсь от скуки, с тех пор как мы отправили за решетку полковника Карразерса. Мой ум – как двигатель, который пойдет вразнос, если лишить его привычной нагрузки. Жизнь банальна, газеты пусты; преступный мир, похоже, навеки утратил дух авантюризма и романтики. И вы еще спрашиваете, готов ли я взяться за новое расследование, пусть даже оно окажется вполне обыденным? Но вот, если не ошибаюсь, и наш клиент.

На лестнице послышались размеренные шаги, и в распахнутых дверях появился высокий плотный мужчина с седыми бакенбардами, весь вид которого говорил о солидности и респектабельности. В тяжелых чертах лица и величавых манерах гостя отражалась история всей его жизни. От коротких гетр до очков в золотой оправе это был консерватор, истовый христианин, добропорядочный член общества, ортодокс до мозга костей. Однако с ним явно произошло нечто поразительное, отчего врожденное самообладание его покинуло: волосы посетителя стояли дыбом, на щеках полыхал гневный румянец, движения были порывисты и суетливы. Прямо с порога он приступил к делу.

– Со мной случилась неприятность, мистер Холмс, причем самая поразительная. Впервые в жизни я попал в подобную историю. Это дико… просто неслыханно. Я настаиваю, чтобы мне было дано объяснение. – Посетитель клокотал от ярости.

– Садитесь, прошу вас, мистер Скотт-Экклз, – успокаивающим тоном предложил Холмс. – Прежде всего позвольте узнать, что вас сюда привело?

– Что ж, сэр, это дело, похоже, не для полиции, но, когда вы выслушаете факты, вам станет ясно, что я не мог сидеть сложа руки. К сословию частных сыщиков я не испытываю ни малейшей симпатии, и все же, поскольку мне известно ваше имя…

– Именно так. Но тогда второй вопрос: почему вы не явились ко мне сразу?

– О чем вы?

Холмс взглянул на часы:

– Сейчас четверть третьего. Телеграмма была отправлена примерно в час. Однако при взгляде на вас и вашу одежду всякий поймет, что вы пребываете в расстроенных чувствах с самого пробуждения.

Наш клиент пригладил встрепанные волосы и ощупал небритый подбородок.

– Вы правы, мистер Холмс. Я не привел себя в порядок, мне было не до того. Главное было – выбраться из этого дома. Но прежде чем явиться к вам, я побегал и навел справки. Побывал в агентстве недвижимости, и они сказали, что с Вистерия-Лодж все благополучно и платежи от мистера Гарсиа поступают вовремя.

– Погодите, погодите, сэр! – рассмеялся Холмс. – Вы похожи на моего друга, доктора Ватсона, который завел себе дурную привычку начинать рассказ не с того конца. Пожалуйста, упорядочьте свои мысли и изложите четко и в должной последовательности, что за события заставили вас, нечесаного и неприбранного, в криво застегнутых обуви и жилетке, искать моей помощи и совета.

Наш клиент обозрел унылым взглядом хаос в своем туалете.

– Да, мистер Холмс, вид у меня, должно быть, из ряда вон; не помню, чтобы со мной прежде такое случалось. Но я расскажу вам всю эту поразительную историю, и под конец вы наверняка признаете, что меня можно понять.

Однако его рассказ был прерван, не начавшись. Снаружи донесся шум, и миссис Хадсон открыла дверь, впуская к нам двух крепко сбитых, казенного вида субъектов, один из которых был нам хорошо знаком как инспектор Грегсон из Скотленд-Ярда – энергичный, храбрый и, в своих пределах, недурной полицейский. Обменявшись с Холмсом рукопожатием, он представил ему своего товарища – инспектора Бейнза из полиции Саррея.

– Мы идем по следу, мистер Холмс, и он ведет именно сюда. – Грегсон уставил свои бульдожьи глаза на нашего посетителя. – Вы ведь мистер Джон Скотт-Экклз из Попем-Хауса, Ли?

– Да.

– Мы все утро за вами гоняемся.

– И выследили его, конечно же, благодаря телеграмме, – проговорил Холмс.

– Верно, мистер Холмс. Мы взяли след в почтовой конторе Чаринг-Кросс, и вот мы здесь.

– Но зачем вы меня искали? Что вам нужно?

– Нам нужны показания, мистер Скотт-Экклз, по поводу событий, которые прошлой ночью привели к смерти мистера Алоизиуса Гарсиа из Вистерия-Лодж, близ Эшера.

Наш клиент выпрямился, побледнел и удивленно уставился на полицейских:

– Он умер? Вы сказали, он умер?

– Да, сэр, умер.

– Но отчего? От несчастного случая?

– Убит, вне всякого сомнения.

– Боже правый! Это ужасно! Но разве вы… разве вы подозреваете меня?

– В кармане убитого было найдено ваше письмо, и нам известно, что вы собирались прошлую ночь провести в его доме.

– Да, собирался.

– И провели?

Грегсон вынул свой служебный блокнот.

– Погодите минутку, – остановил его Шерлок Холмс. – Вам ведь нужны не более чем показания?

– И мой долг предупредить мистера Скотт-Экклза, что сказанное может быть использовано против него.

– Когда вы вошли, мистер Экклз как раз собирался поведать нам об этом деле. Думаю, Ватсон, бренди с содовой ему не повредит. А теперь, сэр, предлагаю вам не обращать внимания на возросшее число слушателей и продолжить рассказ с того места, на котором вас прервали.

Отхлебнув бренди, наш посетитель вновь порозовел. Недоверчиво покосившись на блокнот инспектора, он приступил к своим поистине удивительным показаниям.

– В браке я не состою, – начал он, – и, будучи человеком общительным, завел себе немало друзей. К ним принадлежит и семейство удалившегося от дел пивовара по фамилии Мелвилл, обитающее в Олбемарл-Мэншн, Кенсингтон. Как раз в его доме я и познакомился за столом с молодым человеком по фамилии Гарсиа. Как я понял, он происходил из Испании и имел какое-то отношение к посольству этой страны. Он безупречно говорил по-английски, имел приятные манеры и был поразительно хорош собой.

Мы с этим молодым человеком с самого начала перешли на дружескую ногу. Он, похоже, сразу проникся ко мне симпатией, и не прошло и двух дней, как он явился в Ли меня проведать. Одно за другим, и наконец он пригласил меня погостить несколько дней в его доме – Вистерия-Лодж, расположенном между Эшером и Оксшоттом. Вчера вечером я, согласно уговору, отправился в Эшер.

Гарсиа еще раньше описал мне, как устроено у него хозяйство. За всем смотрел один-единственный лакей, очень преданный, его соотечественник. Слуга говорил по-английски, и на нем лежали все домашние работы. Еще был замечательный, по словам Гарсиа, повар, полукровка, которого он привез из очередного путешествия; тот готовил отличные обеды. Помню, он заметил, что такое домоустройство для Саррея в диковинку, и я с ним согласился, не зная, что оно окажется еще диковинней, чем я ожидал.

Я подъехал к дому, который находится южнее Эшера в двух милях. Дом обширный, стоит поодаль от дороги, к нему ведет изогнутая аллея, обсаженная высоким вечнозеленым кустарником. Здание старое, ветхое, вот-вот развалится. Когда моя двуколка, миновав заросшую травой подъездную аллею, остановилась перед облупившейся дверью, я подумал, что не следовало, наверно, принимать приглашение от малознакомого человека. Хозяин, однако, сам распахнул дверь и очень радушно меня приветствовал. Он дал поручение лакею, унылому смуглому субъекту, и тот взял мою сумку и проводил меня в мою спальню. Дом производил гнетущее впечатление. Обедали мы тет-а-тет, и хотя хозяин дома как мог старался меня развлечь, время от времени его одолевали какие-то посторонние мысли и речь становилась такой бессвязной, что я едва ее понимал. Он непрестанно барабанил пальцами по столу, грыз ногти и не мог скрыть свою нервную взвинченность. Как сервировка, так и сам обед оставляли желать лучшего, а постоянное присутствие угрюмо молчавшего слуги отнюдь не оживляло обстановку. Поверьте, за вечер я неоднократно подумывал изобрести какой-то предлог, чтобы вернуться к себе в Ли.

Припоминаю одно обстоятельство, которое может иметь отношение к вашему расследованию, джентльмены. В то время я не придал ему значения. Ближе к концу обеда слуга подал хозяину записку. Я заметил, что, пробежав ее глазами, тот сделался еще рассеянней. Не говоря ни слова о записке, он совсем перестал поддерживать разговор, а только сидел, думал и курил папиросу за папиросой. Я был рад, когда пробило одиннадцать и настала пора отправиться в постель. Позднее, когда я уже погасил свет, ко мне заглянул Гарсиа и спросил, не звонил ли я. Я сказал, что нет. Он извинился, что побеспокоил меня в столь позднее время, и добавил, что уже почти час ночи. После этого я заснул и всю ночь спал спокойно.

Теперь я подхожу к самой поразительной части моего рассказа. Проснувшись, я увидел, что уже рассвело. Я взглянул на часы: стрелка приближалась к девяти. Накануне я просил, чтобы меня разбудили в восемь, и это упущение меня удивило. Я вскочил и позвонил в колокольчик. Ответа не последовало. Я звонил и звонил, но так же безрезультатно. Я решил, что колокольчик неисправен. Кое-как оделся и, раздосадованный, поспешил вниз – сказать, чтобы подали горячей воды. Представьте себе мое удивление, когда я обнаружил, что внизу никого нет! Я остановился в холле и несколько раз крикнул. Обегал все комнаты. Всюду было пусто. Вечером хозяин показывал мне, где находится его спальня, так что я постучал в дверь. Никто не отозвался. Я повернул ручку и вошел. Комната была пуста, постель нетронута. Гарсиа исчез вместе с остальными. Хозяин-иностранец, лакей-иностранец, повар-иностранец – ночью пропали все! Так завершился мой визит в Вистерия-Лодж.

Шерлок Холмс потирал руки и хмыкал от удовольствия, мысленно пополняя свою коллекцию необычайных происшествий.

– Насколько мне известно, этот случай не имеет аналогов, – заключил он. – Позвольте спросить, сэр, что вы предприняли дальше?

– Я был в ярости. Сначала мне пришло в голову, что я стал жертвой нелепого розыгрыша. Я упаковал вещи, захлопнул за собой парадную дверь и с чемоданом в руках отправился в Эшер. Зашел в контору «Братья Аллан» – это главные тамошние агенты по недвижимости – и выяснил, что виллу сдавали в аренду именно они. Мне подумалось, что вряд ли вся затея имела целью одурачить меня; скорее всего, Гарсиа не хотел платить за аренду. Сейчас конец марта, приближается квартальный день. Но оказалось, это не так. Агент поблагодарил меня за предупреждение, однако сказал, что платеж внесен авансом. Тогда я отправился в Лондон и заглянул в испанское посольство. О Гарсиа там слышали впервые. Я повидал Мелвилла, у которого познакомился с Гарсиа; тот, как выяснилось, знает о нем еще меньше, чем я. Наконец я получил от вас ответ на свою телеграмму и приехал сюда, потому что, как я понимаю, именно к вам обращаются за советом во всяких сложных случаях. Но теперь, мистер инспектор, являетесь вы и оказывается, что вам известно продолжение этой истории – продолжение трагическое! Заверяю: все мои слова – чистая правда и больше ничего о судьбе этого человека я не знаю. Все, к чему я стремлюсь, это по мере сил помочь правосудию.

– Не сомневаюсь в этом, мистер Скотт-Экклз, не сомневаюсь, – самым дружелюбным тоном откликнулся инспектор Грегсон. – Должен сказать, ваши слова не расходятся с фактами, которыми мы располагаем. К примеру, насчет записки, которая пришла во время обеда. Вы, случаем, не заметили, что с нею стало?

– Заметил. Гарсиа свернул ее в трубочку и бросил в камин.

– Что скажете на это, мистер Бейнз?

Деревенский сыщик был крепыш с красным лицом, которое казалось бы грубым, если бы в узких щелках между тяжелыми надбровьями и толстыми щеками не сияла пара на удивление проницательных глаз. С неспешной улыбкой он вынул из кармана свернутый клочок побуревшей бумаги.

– Там в камине подставка на ножках, мистер Холмс, и он зашвырнул бумажку за нее. Записка не сгорела, я ее подобрал.

Холмс кивнул и улыбнулся:

– Вижу, вы очень тщательно осмотрели дом, раз нашелся такой комочек.

– Да, мистер Холмс, так я привык. Зачитать, мистер Грегсон?

Лондонский полицейский кивнул.

– Написано на обычной кремовой бумаге без водяных знаков. Формат четвертной. Лист разрезан ножницами с короткими лезвиями, видны два надреза. Сложен втрое и запечатан лиловым воском, нашлепка сделана небрежно и прижата плоским предметом овальной формы. Записка адресована мистеру Гарсиа, Вистерия-Лодж. В ней сказано: «Цвета наши собственные, зеленый и белый. Зеленый – открыто, белый – закрыто. Главная лестница, первый коридор, седьмая справа, зеленое сукно. Бог в помощь. Д.». Почерк женский, перо острое, но адрес написан другим пером или другой рукой. Как видите, эта надпись жирнее и почерк четче.

– Записка очень примечательная, – заметил Холмс, изучив листок. – Отдаю вам должное, мистер Бейнз, вы были очень внимательны к деталям. Добавлю только пару незначительных подробностей. Овальная печатка – это, судя по форме, просто-напросто запонка, что же еще? Ножницы маникюрные, изогнутые. Надрезы короткие, и все же в обоих случаях заметна одинаковая легкая кривизна.

Деревенский сыщик усмехнулся:

– Я думал, что выжал всю информацию, но вижу, еще немного осталось. Надобно признаться, из записки я понял разве только, что речь шла о какой-то затее и, как обычно, без женщины тут не обошлось.

Во время этого разговора мистер Скотт-Экклз беспокойно ерзал на стуле.

– Я рад, что записка нашлась, ведь это подтверждает мое свидетельство, – проговорил он. – Но учтите: я пока не знаю, что произошло с мистером Гарсиа и что слышно о его домашних.

– С Гарсиа все просто, – ответил Грегсон. – Этим утром его нашли мертвым на общинных землях Оксшотта, почти в миле от дома. Кто-то размозжил ему голову; орудием убийце послужил мешок с песком или что-то подобное, чем можно дробить, но не ранить. Место это глухое, в радиусе четверти мили жилья вокруг нет. Похоже, сначала его сбили с ног ударом сзади, однако и после смерти Гарсиа нападавший унялся не скоро. Убийца явно был взбешен. Отпечатков обуви не обнаружено, других улик – тоже.

– Ограбление?

– Нет, никаких признаков.

– Событие ужасное и очень прискорбное, – проворчал мистер Скотт-Экклз, – но мне, ей-богу, приходится несладко. Я не имею никакого отношения ни к ночной прогулке хозяина дома, ни к его плачевному концу. Каким образом вы на меня вышли?

– Очень просто, сэр, – отозвался инспектор Бейнз. – Единственным документом, который нашелся в кармане убитого, было ваше письмо, где говорится, что вы собирались гостить у него в ту ночь, когда он погиб. На конверте мы прочли его имя и адрес. Утром в десятом часу мы прибыли в его дом и не застали ни вас, ни кого-либо другого. Я телеграфировал мистеру Грегсону, чтобы он, пока я осматриваю Вистерия-Лодж, разыскал вас в Лондоне. Позднее я встретился в Лондоне с мистером Грегсоном, и вот мы здесь.

– А теперь, думаю, пора приступить к официальному оформлению. – Грегсон встал. – Вам, мистер Скотт-Экклз, придется отправиться с нами в полицейский участок и дать письменные показания.

– Разумеется, я готов. Однако мне понадобятся ваши профессиональные услуги, мистер Холмс. Я хочу, чтобы вы выяснили правду, каких бы усилий и затрат это ни стоило.

Мой друг обратился к деревенскому инспектору:

– Полагаю, мистер Бейнз, вы не станете возражать против нашего сотрудничества?

– Поверьте, сэр, для меня это большая честь.

– Похоже, все ваши шаги были очень спорыми и разумными. Позвольте спросить, имеются ли указания, когда именно было совершено преступление?

– Труп находился там самое позднее с часу ночи. Примерно в это время пошел дождь, а смерть определенно наступила раньше.

– Это совершенно исключено, мистер Бейнз! – воскликнул наш клиент. – Его голос не спутаешь ни с каким другим. Могу поклясться, что именно в это время Гарсиа заглянул в мою спальню и задал мне вопрос.

– Необычно, однако вполне возможно, – улыбнулся Холмс.

– У вас есть объяснение? – спросил Грегсон.

– На первый взгляд дело не очень сложное, хотя некоторые его детали определенно не лишены интереса и новизны. Чтобы высказать свое твердое и окончательное мнение, мне требуется поднакопить фактов. Кстати, мистер Бейнз, при осмотре дома не попалось ли вам чего-нибудь примечательного, кроме записки?

Сыщик бросил на моего друга странный взгляд.

– Кое-что показалось мне очень даже примечательным. Быть может, когда я покончу с делами в полицейском участке, вы соблаговолите отправиться на место и сказать, что вы об этом думаете.

– Я весь к вашим услугам. – Холмс позвонил в колокольчик. – Миссис Хадсон, проводите этих джентльменов и будьте добры, пошлите мальчика отправить телеграмму. Пусть заплатит пять шиллингов за ответ.

После ухода посетителей мы некоторое время сидели молча. Холмс непрерывно курил, сидя в привычной позе: внимательные глаза спрятаны за опущенными веками, шея вытянута, подбородок вздернут.

– Ну, Ватсон, – внезапно повернулся он ко мне, – что вы об этом думаете?

– Никак не возьму в толк, зачем было мистифицировать Скотт-Экклза.

– А что насчет преступления?

– Ну, поскольку домочадцы этого человека исчезли, я бы сказал, что они как-то замешаны в убийстве и решили скрыться от правосудия.

– Такое предположение вполне допустимо. Однако согласитесь: при этом кажется странным, что двое слуг, составивших заговор против хозяина, выбрали для нападения ту единственную ночь, когда в доме находился гость. В любую другую ночь на той неделе они расправились бы со своей жертвой без свидетелей.

– Тогда почему они бежали?

– Вот именно. Почему? Вот вам важный факт. Другой важный факт – необычное приключение нашего клиента Скотт-Экклза. И что же, мой дорогой Ватсон, неужели разум человеческий не в силах изобрести объяснения этим двум фактам в совокупности? А если и записка, с ее крайне своеобычным языком, уложится в изобретенную версию, то почему бы не принять ее в качестве рабочей гипотезы? Если новые факты не будут противоречить схеме – гипотеза превратится в разгадку.

– Но в чем она состоит, наша гипотеза?

Холмс, опустив веки, откинулся на спинку кресла.

– Согласитесь, Ватсон, о шутке говорить не приходится. Как показало развитие событий, назревала трагедия, и приключение Скотт-Экклза в Вистерия-Лодж было каким-то образом с нею связано.

– Но каким?

– Распутаем цепь постепенно. Есть что-то неестественное в крайнем ее звене – странной и внезапной дружбе молодого испанца и Скотт-Экклза. Инициативу проявил первый. На следующий же день после знакомства он является к Экклзу в гости на другой конец Лондона и продолжает поддерживать с ним тесное общение, пока не заманивает его в Эшер. Что ему понадобилось от Экклза? Чем тот привлекателен? Да ничем. Умом не блещет – куда ему до какого-нибудь латинянина с его подвижным интеллектом. Тогда почему Гарсиа из всех, с кем был знаком, выбрал для своих целей именно Экклза? Обладает ли тот каким-либо выдающимся качеством? Да, скажу я. Он приличнейший человек, само воплощение британской респектабельности. Такому свидетелю другой британец легче всего поверит. Вы сами убедились: ни одному из инспекторов не пришло в голову усомниться в его куда как странных показаниях.

– А что он должен был засвидетельствовать?

– В итоге он не засвидетельствовал ничего, но при ином повороте событий мог бы засвидетельствовать очень многое. Так мне видится это дело.

– Понятно, он должен был засвидетельствовать алиби.

– Вот именно, мой дорогой Ватсон, он должен был засвидетельствовать алиби. Предположим, обитатели Вистерия-Лодж были соучастниками какого-то заговора. Осуществить задуманное, в чем бы оно ни состояло, планировали, скажем, незадолго до часу ночи. Вполне возможно, что они подвели часы и Скотт-Экклз отправился в постель раньше времени; во всяком случае, похоже, что, когда Гарсиа говорил про час ночи, на самом деле было не больше двенадцати. Если бы Гарсиа успел сделать свое дело и вернуться до названного часа, у него был бы убедительный ответ на все обвинения. Англичанин с незапятнанной репутацией готов поклясться суду, что обвиняемый не покидал своего дома. Это была бы гарантия от неприятностей.

– Да-да, понятно. Но как с исчезновением остальных?

– Не располагаю пока всеми нужными фактами, но не думаю, что столкнусь с неразрешимой задачей. Было бы ошибкой заниматься гаданием при недостатке данных. А то потом, незаметно для самого себя, станешь подгонять данные под свои домыслы.

– А послание?

– Как там было сказано? «Цвета наши собственные, зеленый и белый». Похоже на скачки. «Зеленый – открыто, белый – закрыто». Очевидно, знак. «Парадная лестница, первый коридор, седьмая справа, зеленое сукно». Место встречи. За всем этим может обнаружиться какой-нибудь ревнивый муж. Предприятие явно опасное. В противном случае она бы не написала «Бог в помощь». «Д.» может послужить указанием.

– Он был испанец. Предполагаю, что «Д.» означает Долорес – распространенное женское имя в Испании.

– Отличная догадка, Ватсон, только совершенно несостоятельная. Испанка к испанцу обращалась бы на испанском. Автор послания явно англичанка. Что ж, остается только терпеливо ждать возвращения этого умницы-инспектора. И тем временем благодарить судьбу за то, что на час-другой избавила нас от невыносимых тягот безделья.

Еще до возвращения саррейского инспектора Холмсу пришел ответ на его телеграмму. Холмс прочел его и собрался сунуть в записную книжку, но перехватил мой вопросительный взгляд и с усмешкой кинул мне листок.

– Мы вращаемся в высоких кругах, – заметил он.

В телеграмме был список имен и адресов: «Лорд Харрингби, Дингл; сэр Джордж Фоллиотт, Оксшотт-Тауэрз; мистер Хайнз, мировой судья, Пердли-Плейс; мистер Джеймс Бейкер Уильямс, Фортон-Олд-Холл; мистер Хендерсон, Хай-Гейбл; преподобный Джошуа Стоун, Нетер-Уолслинг».

– Это очевидным образом ограничивает наше поле исследования, – сказал Холмс. – Не сомневаюсь, что Бейнз, с его методичным умом, уже избрал для себя какой-то похожий план.

– Я не совсем понимаю.

– Что ж, дружище, мы уже пришли к заключению, что в записке, которая пришла Гарсиа за обедом, говорилось о свидании или о тайной встрече. Если мы поняли прочитанное правильно, то, чтобы добраться до места встречи, требуется взойти по парадной лестнице и отсчитать в коридоре седьмую дверь. Значит, дом очень большой. Ясно также, что он находится в одной-двух милях от Оксшотта, поскольку Гарсиа шел в этом направлении и рассчитывал, как мне представляется, вернуться в Вистерия-Лодж не слишком поздно, чтобы потом ссылаться на алиби, относящееся к часу ночи. Поскольку вокруг Оксшотта не так много больших домов, я предпринял очевидный шаг: запросил агентов, упомянутых Скотт-Экклзом, и получил от них список. Здесь значатся все эти дома, и здесь же находится другой конец веревочки из нашего запутанного клубка.

Когда мы вместе с инспектором Бейнзом добрались до красивого городка Эшер в Саррее, время уже близилось к шести.

Мы с Холмсом, запасшись дома всем потребным для ночевки, нашли удобный приют в «Быке». Наконец мы, в компании Бейнза, направили стопы в Вистерия-Лодж. Стоял хмурый и промозглый мартовский вечер, было ветрено, в лицо брызгал моросящий дождь. Погода гармонировала и с окружением – заброшенными общинными землями, по которым шел наш путь, – и с невеселой целью, к которой он нас вел.

2. Тигр Сан-Педро

Наша тоскливая прогулка растянулась на две мили и привела к высоким дощатым воротам, за которыми начиналась тенистая каштановая аллея. Следуя по ее дуге, мы приблизились к дому – низкому и темному, почти черному на фоне сланцево-серого неба. В одном из окон главного фасада, слева от двери, слабо поблескивал огонек.

– Там обосновался констебль, – пояснил Бейнз. – Я постучу в окно.

Он пересек лужайку и побарабанил по стеклу: оно запотело, и я слабо различил человека, который вскочил с кресла у камина. Раздался громкий крик, дверь открылась, и показался полисмен, бледный и задыхающийся; свеча плясала в его дрожащей руке.

– В чем дело, Уолтерс? – резко спросил Бейнз.

Полисмен отер платком взмокший лоб и издал протяжный вздох облегчения.

– Как же я рад, что вы пришли, сэр. Вечер тянулся долго, а нервы у меня, смотрю, не те, что прежде.

– Нервы, Уолтерс? Я-то думал, их у вас вовсе нет.

– Как же, сэр, в доме тихо и одиноко, в кухне черт-те что. А тут вы стучите в окошко, и я решил, это снова оно.

– Что за «оно»?

– Не иначе как сам черт, сэр. Он был в окне.

– Что было в окне и когда?

– Пару часов назад. Как раз начало темнеть. Я читал вот тут, в кресле. Сам не знаю, что меня заставило поднять голову, но только через нижнюю панель окна на меня кто-то смотрел. Что это было за лицо, сэр! Мне оно теперь во сне будет сниться.

– Да ладно вам, Уолтерс! Такие разговоры не пристали полицейскому констеблю.

– Знаю, сэр, знаю, но только я испугался, чего уж скрывать. Оно было не черное, сэр, и не белое, даже названия этому цвету не подберу. Вроде как глина с капелькой молока. И потом какой величины – с два ваших, сэр. Таращится выкаченными глазищами, белые зубы скалит, будто голодный зверь. Говорю вам, сэр: я не то что пошевелиться, вздохнуть даже не мог, пока оно не исчезло из виду. Я выбежал наружу, посмотрел в кустах – но там, слава богу, никого не было.

– Не будь вы у меня на хорошем счету, Уолтерс, я бы решил, что вы не годитесь в полисмены. Исправному констеблю не придет в голову благодарить Бога за то, что не получилось задержать нарушителя, будь он даже и сам дьявол. Полагаю, эта рожа вам не привиделась? Может, нервы сыграли с вами шутку?

– Ну это, по крайней мере, ничего не стоит проверить. – Холмс зажег свой миниатюрный карманный фонарь. – Да, – проговорил он, бегло осмотрев газон, – размер обуви примерно двенадцатый. Если все прочее соответствует, тут побывал настоящий великан.

– И куда он делся?

– Похоже, продрался через кусты и ушел по дороге.

– Что ж, – произнес инспектор, задумчиво наморщив лоб, – кто бы ни был этот великан и с какой бы целью ни являлся, он уже ушел, а у нас есть более срочные дела. Сейчас, мистер Холмс, я, если позволите, показал бы вам дом.

Тщательный осмотр спален и гостиных не дал никаких результатов. Жильцы, по-видимому, не привезли с собой ничего или почти ничего; весь скарб, вплоть до мелочей, достался им вместе с домом. Правда, они оставили после себя немалый запас одежды с ярлыками «Маркс и Ко, Хай-Холборн». Уже был послан телеграфный запрос, и Маркс сообщил, что не знает о своем клиенте ничего, кроме того, что он аккуратный плательщик. Из личного имущества нашлись, кроме всякой ерунды, несколько трубок, романы, в том числе два на испанском, старомодный шпилечный револьвер и гитара.

– Все это ничего не дает, – заметил Бейнз, переходя со свечой в руке из комнаты в комнату. – А теперь, мистер Холмс, приглашаю вас взглянуть на кухню.

Это была сумрачная комната с высоким потолком, выходившая на задний фасад дома; набросанная в углу солома, очевидно, служила постелью повару. На столе громоздились блюда с остатками пищи и немытые тарелки, оставшиеся с последнего обеда.

– Посмотрите-ка, – указал Бейнз. – Что вы об этом думаете?

Он поднял свечу, демонстрируя нам необычный предмет, стоявший на комоде у самой стены. Штука эта настолько ссохлась и сморщилась, что о ее происхождении оставалось только гадать. Скажу лишь, что это было нечто темное и кожистое, немного похожее на крохотного человечка. При первом взгляде мне показалось, что передо мной мумия негритянского младенца, потом – древняя скрюченная обезьянка. В итоге я так и не определил, животное это или человек. Посередине фигурку обвивала двойная нить белых раковин.

– Любопытно, в самом деле очень любопытно! – кивнул Холмс, рассматривая зловещую реликвию. – Что-нибудь еще?

Бейнз молча направился к раковине и поднес поближе свечу. Там валялась разорванная на куски белая птица, оперение было нетронуто. Холмс указал на отрубленную голову с бородкой.

– Белый петух, – сказал он. – Очень любопытно! Занятный случай, поистине занятный.

Однако мистер Бейнз на этом не остановился: самый зловещий экспонат он приберег напоследок. Из-под раковины он извлек цинковое ведро, в котором плескалась кровь. А со стола поднял блюдо с обугленными осколками кости.

– Здесь кого-то убили и что-то сожгли. Вот это мы нашли в камине. Утром мы пригласили врача. Он говорит, это не человеческие кости.

Холмс ухмыльнулся и потер руки.

– Должен вас поздравить, инспектор: случай вам достался особый и очень поучительный. Не примите за обиду, если я предположу, что ваши незаурядные способности не так часто находят здесь применение.

Глазки инспектора Бейнза заискрились от удовольствия.

– Вы правы, мистер Холмс. У нас, в провинции, царит застой. Подобное дело – шанс отличиться, и я надеюсь этим шансом воспользоваться. Что вы думаете об этих костях?

– Ягненок, я бы сказал, или козленок.

– А о белом петухе?

– Любопытно, мистер Бейнз, очень любопытно. Случай почти что уникальный.

– Да, сэр, здешние обитатели были очень странные люди с очень странными привычками. Один из них мертв. Быть может, с ним расправились его же товарищи? Если это так, мы их поймаем: во всех портах страны ведется наблюдение. Но я думаю иначе. Да, сэр, совершенно иначе.

– Выходит, у вас уже есть версия?

– И я сам стану ее разрабатывать, мистер Холмс. Это должна быть моя заслуга. Вы уже сделали себе имя, а я еще нет. Я буду рад, если в конце смогу сказать, что решил загадку без вашей помощи.

Холмс добродушно усмехнулся:

– Что ж, инспектор, следуйте по вашей дорожке, а я последую по своей. Если вам понадобятся мои результаты, я всегда к вашим услугам. Думаю, в доме я уже осмотрел все, что мне хотелось, не стану больше терять время. Au revoir[1] и удачи!

По множеству мельчайших признаков, заметных только мне, я догадывался, что Холмс напал на след. Случайный наблюдатель не разглядел бы ничего, кроме его обычного бесстрастия, но от меня не укрылись ни вспыхнувший азартом взор моего друга, ни быстрота его движений, говорившая о том, что дичь поднята. Как обычно в таких случаях, Холмс не промолвил ни слова, а я, тоже как обычно, ни о чем его не спросил. Я довольствовался тем, что нахожусь рядом и готов по мере своих скромных возможностей оказать помощь, не отвлекая его мысли от стоявшей перед ним задачи. В должное время мне все станет известно.

Потому я стал ждать, но меня постигло разочарование. С каждым днем я все больше убеждался, что жду напрасно: мой друг ничего не предпринимал. Как-то утром он отправился в Лондон, и я по случайной обмолвке узнал, что он был в Британском музее. Эта вылазка была единственным исключением, остальное время он проводил в длительных одиноких прогулках или в общении с деревенскими сплетниками, среди которых завел множество знакомств.

– Уверен, Ватсон, неделька на деревенском воздухе станет для вас истинным благословением, – заметил Холмс. – Вам будет приятно вновь понаблюдать, как зеленеют живые изгороди и распускаются сережки на лещине. Вооружась лопаткой, жестяной коробкой и начальным учебником ботаники, вы с пользой проведете время и многое узнаете.

Он и сам бродил по окрестностям с этими приспособлениями, однако собранный за вечер гербарий бывал довольно скуден.

Во время прогулок нам случалось встречать инспектора Бейнза. Приветствуя моего спутника, он сиял: по жирному красному лицу расползалась складками улыбка, маленькие глазки блестели. О деле Бейнз почти не упоминал, но из его немногих обмолвок следовало, что он тоже вполне удовлетворен ходом событий. Признаюсь, однако, я был несколько удивлен, когда примерно на пятый день после убийства в утренней газете мне попался крупный заголовок:

РАЗГАДКА ОКСШОТТСКОЙ ТАЙНЫ

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ УБИЙЦ А ЗАДЕРЖАН

Когда я прочел это Холмсу, тот вскочил как ужаленный.

– Боже! – вскричал он. – Выходит, Бейнз до него добрался?

– Похоже.

И я стал читать:

«Большой ажиотаж в Эшере и округе вызвало поступившее прошлой ночью известие, что по делу об оксшоттском убийстве есть задержанный. Читатели помнят, вероятно, что на оксшоттском общинном выгоне было найдено, со следами жестокого насилия, тело мистера Гарсиа из Вистерия-Лодж и той же ночью обнаружилось бегство его лакея и повара, которое могло свидетельствовать об их участии в убийстве. Высказывалось предположение, правда недоказанное, что в доме имелись ценности и преступление было совершено из корысти. Инспектор Бейнз, который ведет расследование, приложил все усилия к розыску беглецов, небезосновательно считая, что они не ушли далеко и скрываются где-то в заранее подготовленном убежище. Тем не менее с самого начала было ясно, что их в конце концов обнаружат. По свидетельствам одного или двух торговцев, видевших повара в окне, внешность его очень примечательна: это мулат гигантского роста и безобразного облика, с желтоватой кожей и ярко выраженными негроидными чертами. Его уже видели однажды после того, как было совершено преступление: тем же вечером он имел дерзость наведаться в Вистерия-Лодж, где его заметил и спугнул констебль Уолтерс. Инспектор Бейнз, поняв, что повар явился неспроста и, вероятно, попытает счастья снова, снял караул внутри дома, но оставил в кустах засаду. Повар попался в ловушку и был взят в плен после схватки с констеблем Даунингом, пострадавшим от укусов этого дикаря. Насколько нам известно, полиция обратится к магистратам с просьбой оставить подозреваемого под стражей для продолжения следствия, от которого теперь можно ожидать значительных успехов».

– Нам просто необходимо немедленно увидеться с Бейнзом! – Холмс взялся за шляпу. – Прихватим его перед самым выходом.

Мы припустили по деревенской улице и, как и рассчитывали, застали инспектора прямо на пороге его жилища.

– Уже видели, мистер Холмс? – Инспектор протянул нам газету.

– Да, Бейнз, видел. Не сочтите за вольность, но я хотел бы по-дружески вас предостеречь.

– Предостеречь, мистер Холмс?

– Я уделил этому делу некоторое внимание и не уверен, что вы на правильном пути. Будет досадно, если вы, не подумав как следует, зайдете слишком далеко.

– Вы очень добры, мистер Холмс.

– Уверяю, я пекусь о ваших же интересах.

Мне показалось, что одно из век мистера Бейнза слегка дрогнуло, словно он хотел подмигнуть.

– Мы согласились, мистер Холмс, что каждый будет вести свое независимое расследование. Это я и делаю.

– Что ж, хорошо. Надеюсь, вы не в обиде.

– Что вы, сэр, я уверен, вы желаете мне добра. Но у каждого из нас своя метода, мистер Холмс. У вас своя, а у меня своя.

– И больше ни слова об этом.

– Я всегда готов поделиться с вами новостями. Этот парень – самый настоящий дикарь, здоровенный как лошадь и злобный как черт. Прежде чем мы сумели его скрутить, он едва не перегрыз Дайнингу большой палец. Английского, почитай, совсем не знает, в ответ на вопросы только мычит.

– И по-вашему, есть доказательства, что он убил своего хозяина?

– Ну нет, мистер Холмс, этого я не говорил. У нас есть свои маленькие хитрости. Вы будете пробовать ваши, а я свои. Таков наш уговор.

Холмс пожал плечами, и мы побрели прочь.

– Не понимаю, что у него на уме. Похоже, он нацелился сесть в галошу. Что ж, надо нам, как он говорит, попробовать наши маленькие хитрости и поглядеть, что из этого выйдет. Но только, хоть убей, никак не раскушу этого Бейнза до конца.

– Садитесь-ка в это кресло, Ватсон, – попросил Холмс, когда мы вернулись в наш номер в гостинице «Бык». – Хочу ознакомить вас с обстановкой, потому что мне сегодня может понадобиться ваша помощь. Позвольте рассказать, как было дело, насколько я это понимаю. В основном случай довольно простой; затруднение, как ни странно, связано с арестом преступника. Тут еще имеются неясности, с которыми нам нужно разобраться.

Вернемся к записке, которую принесли Гарсиа в вечер его гибели. Можно сразу выбросить из головы идею Бейнза, будто в деле замешаны слуги Гарсиа. Доказательством служит тот факт, что это он сам заручился присутствием Скотт-Экклза, которое не могло иметь иной цели, кроме как обеспечить алиби. И это Гарсиа наметил на тот вечер какое-то предприятие, вероятно незаконное, в ходе которого его и настигла смерть. Зачем заботиться об алиби тому, кто не собирается нарушать закон? Тогда кто его наиболее вероятный убийца? Конечно, человек, против которого Гарсиа злоумышлял. Обо всем этом, мне кажется, мы можем говорить довольно уверенно.

Теперь займемся тем, почему исчезли домочадцы Гарсиа. Все они были его соучастниками в неизвестном нам преступлении. Если бы оно удалось, Гарсиа бы вернулся, англичанин удостоверил его алиби и дело сошло бы с рук. Однако вылазка была опасной, и если бы Гарсиа не возвратился к условленному часу, это могло означать, что он поплатился жизнью. На такой случай план состоял в том, что двое его подчиненных скрываются от расследования в заранее подготовленном месте, чтобы впоследствии повторить попытку. Эта версия объясняет все факты, не так ли?

Из прежней путаницы передо мной возникла стройная картина. И я, как всегда, удивился тому, что не разглядел ее раньше.

– Но почему один слуга вернулся в дом?

– Можно предположить, что в суматохе бегства он забыл прихватить с собой нечто ценное, без чего не может обойтись. В этом случае его действия понятны, не так ли?

– Хорошо, и каков следующий шаг?

– А теперь обратимся к записке, которую Гарсиа получил за обедом. Значит, на другом конце нити у него имелся союзник. И где же этот другой конец? Как я уже говорил, искать его следует в каком-то большом доме, а таких в округе немного. В первые дни, проведенные здесь, в деревне, я много гулял и свои ботанические изыскания разнообразил тем, что изучал окрестные большие дома и историю обитающих там семейств. Из всех домов мое внимание приковал один, и только один. Это известная усадьба якобитских времен Хай-Гейбл, в миле от дальнего конца Оксшотта и менее чем в полумиле от места трагедии. Прочие солидные строения принадлежат людям респектабельным и прозаическим, в чьей жизни нет места романтике. А вот мистер Хендерсон из Хай-Гейбл, судя по рассказам, человек своеобразный и с ним возможно всякое. Следственно, им и его домочадцами я занялся подробней.

Чудной это народ, Ватсон, и самый чудной из всей компании – сам хозяин. Я сумел с ним увидеться под правдоподобным предлогом, но взгляд его темных, глубоко посаженных глаз сказал мне, что истинная причина моего визита ему вполне ясна. Это мужчина около пятидесяти, полный сил, с седыми, стального оттенка, волосами, кустистыми черными бровями, величавой походкой и царственной осанкой – с крутым и властным нравом, таящимся за бесстрастной внешностью. Мистер Хендерсон либо иностранец, либо долго жил в тропиках: желтый и высохший, однако крепок, как канат. Вот его друг и секретарь, мистер Лукас, иностранец явный: с шоколадно-коричневой кожей, лукавым, кошачьим обхождением и коварно-вкрадчивой речью. Как видите, Ватсон, мы имеем уже две компании иностранцев: одну в Вистерия-Лодж и другую в Хай-Гейбл, так что картина начинает проясняться.

Вокруг этих двоих (а они близкие друзья) все в доме и вертится, но есть еще один человек, быть может представляющий для нас даже больший интерес. У Хендерсона двое детей: девочки одиннадцати и тринадцати лет. При них состоит гувернанткой мисс Бернет, англичанка лет сорока. Имеется и доверенный лакей. Все это сплоченная, как настоящая семья, компания, она сопровождает мистера Хендерсона в его бесконечных переездах – ибо он любитель путешествовать. Вот и нынче он примерно с месяц назад вернулся в Хай-Гейбл после годичного отсутствия. Добавлю еще, что он сказочно богат и может позволить себе любые капризы. Остальной штат – дворецкие, лакеи, служанки и прочие, – как принято в больших английских домах, раздут и недостаточно загружен работой.

Все это мне стало известно частично из деревенских сплетен, частично из собственных наблюдений. Лучший источник сведений – это отставленные от места, обиженные слуги, и мне повезло встретить одного такого. Я говорю «повезло», но счастливый случай бы не подвернулся, если бы я за ним не охотился. Как заметил Бейнз, у всех нас свои методы. Именно благодаря им я нашел Джона Уорнера, который служил в Хай-Гейбл садовником, пока самодур-наниматель, вспылив, не выставил его однажды за порог. Уорнер же приятельствует с некоторыми из оставшихся в доме слуг: все они дружно боятся и не любят хозяина. Таким образом, я получил доступ к домашним секретам.

Ну и чудной же это народ, Ватсон! Не стану утверждать, будто я уже все про них понял, но, так или иначе, это чудная компания. В доме два крыла, в одном живут слуги, в другом – хозяйское семейство. Единственное связующее звено между теми и другими – личный лакей Хендерсона, который подает на стол. Все потребное приносят к определенной двери, которая служит проходом из одной части дома в другую. Гувернантка и девочки выходят только в сад, больше никуда. Хендерсон нигде и никогда не показывается один. Темнокожий секретарь следует за ним как тень. Слуги поговаривают, что хозяин отчаянно чего-то боится. «Небось, продал душу дьяволу за богатство, – полагает Уорнер, – и теперь дрожит, что тот явится взыскать должок». Откуда они и кто такие – никому не ведомо. И нрав у всех бешеный. Дважды Хендерсон бросался на слуг с собачьей плеткой, и ему приходилось откупаться, чтобы они не подали в суд.

Так вот, Ватсон, оценим ситуацию с учетом этих сведений. Предположим, записка была послана кем-то из этого странного дома и сообщала Гарсиа, что пора осуществить какой-то заранее разработанный план. Кто мог ее написать? Кто-то из обитателей крепости, причем женского пола. Тогда кто еще, кроме мисс Бернет, гувернантки? Это прямо вытекает из наших рассуждений. В любом случае мы можем принять это как гипотезу и посмотреть, что из нее последует. Добавлю, что из-за возраста и характера мисс Бернет любовная интрига, которую я предположил вначале, полностью отпадает.

Если записку написала мисс Бернет, то она, вероятно, была другом и сообщницей Гарсиа. Тогда что она должна была предпринять, узнав о его смерти? Если он погиб при каком-то преступном посягательстве, ей оставалось только молчать. Но в душе она, наверно, пылает злобой против его убийц, а значит, вероятно, не отказала бы в помощи тому, кто стремится их покарать. А не обратиться ли к ней за содействием? Такова была моя первая мысль. Но тут обнаруживается зловещий факт: с ночи убийства гувернантку никто не видел. Она как в воду канула. Жива ли она? Что, если в ночь гибели ее друга, вызванного запиской, смерть настигла и саму мисс Бернет? Или кто-то держит ее в плену? Вот это нам и нужно выяснить.

Смотрите, Ватсон, в какой трудной мы оказались ситуации. Оснований для обыска нет никаких. Если обратиться к судье, он сочтет, что у нас за душой одни лишь домыслы. Исчезновение женщины ничего не значит: жизнь там устроена так странно, что домочадцы по неделе нигде не показываются. А между тем женщине может грозить смертельная опасность. Все, что мне доступно, это наблюдать за домом и поручить моему агенту Уорнеру сторожить у ворот. Но нельзя оставлять дело в таком положении. Если закон бессилен, мы должны принять риск на себя.

– Что вы предлагаете?

– Мне известно, где ее комната. Туда можно забраться с крыши пристройки. Я предлагаю, чтобы мы с вами отправились туда нынче ночью и попытались проникнуть в самую сердцевину тайны.

Надо признаться, мне не очень улыбалась эта перспектива. Старый дом, как-то связанный с убийством, его необычные, пугающие обитатели, бог знает какие опасности на пути, наше предприятие, сомнительное с точки зрения закона, – все это остужало мой пыл. Однако, выслушав холодно-бесстрастные рассуждения Холмса, ты уже не представлял, как можно отвергнуть его авантюру, в чем бы она ни заключалась. Было ясно, что если успех достижим, то лишь этим единственным способом. Я молча пожал Холмсу руку. Жребий был брошен.

Однако судьба уготовила нашему расследованию иной, не столь авантюрный финал. Около пяти, когда начали сгущаться мартовские сумерки, в нашу комнату ворвался взволнованный поселянин.

– Они уехали, мистер Холмс. Сели в последний поезд. Леди сбежала – я привез ее в кэбе. Она внизу.

– Отлично, Уорнер! – Холмс вскочил на ноги. – Ватсон, картина проясняется на глазах.

В кэбе сидела женщина, чуть живая от нервного истощения. На ее изможденном, с орлиным носом, лице явственно читались следы недавно перенесенного горя. Голова бессильно свешивалась, но когда дама ее подняла и обратила к нам свой мутный взгляд, я увидел, что ее зрачки выглядят черными точками в середине большого серого круга радужной оболочки. Она находилась под действием опиума.

– Я, как вы велели, мистер Холмс, смотрел за воротами, – сообщил наш эмиссар, он же уволенный садовник. – Когда выехал экипаж, я проследил за ним до станции. Леди ступала как во сне, но, когда ее сажали в поезд, ожила и стала вырываться. Ее затолкали внутрь – а она наружу. Я отбил ее – и в кэб. И вот мы тут. Не забуду, как он таращился на меня из поезда, когда я ее уводил. Дать ему волю, так я до завтра бы не дожил. Глаза чернущие, желтая рожа перекошена – дьявол, да и только.

Мы отвели даму наверх, уложили на софу, и после двух чашек крепчайшего кофе наркотический туман рассеялся. Холмс вызвал к себе Бейнза и быстро ознакомил его с обстановкой.

– Ага, сэр, вы дали мне те самые доказательства, которые мне нужны. – Инспектор проговорил это благодарным тоном и пожал моему другу руку. – Я с самого начала шел по тому же следу.

– Что? Вы следили за Хендерсоном?

– Как же, мистер Холмс, когда вы ползали по кустам у Хай-Гейбл, я сидел на дереве и видел вас сверху. Вопрос был только в том, кто первым добудет доказательства.

– Тогда зачем вы арестовали мулата?

Бейнз усмехнулся:

– Я не сомневался, что Хендерсон – как он себя называет – поймет, что попал под подозрение, а потому затаится и не станет ничего предпринимать, пока опасность не минует. Чтобы убедить Хендерсона, будто полиция пошла по ложному следу, я и арестовал не того. Я знал, что в таком случае он постарается удрать и мы сможем добраться до мисс Бернет.

Холмс похлопал инспектора по плечу:

– Вы отличный профессионал и далеко пойдете. В интуиции вам не откажешь.

Бейнз зарделся от удовольствия:

– По моему распоряжению всю прошлую неделю на станции дежурил наш человек в штатском. Куда бы ни отправились обитатели Хай-Гейбл, он за ними проследит. Но когда мисс Бернет от них вырвалась, он, наверно, растерялся. Однако ваш человек ее подобрал, и все закончилось хорошо. Без ее показаний арест невозможен, это ясно, так что чем скорее мы их снимем, тем лучше.

– Она оживает на глазах, – заверил Холмс, посмотрев на гувернантку. – Но скажите, Бейнз, кто он такой, этот Хендерсон?

– Хендерсон, – ответил инспектор, – это дон Мурильо, некогда называвшийся Тигром Сан-Педро.

Тигр Сан-Педро! История этого человека мгновенно всплыла у меня в памяти. Он приобрел известность как самый злостный, кровожадный тиран, какой когда-либо правил страной с претензией на цивилизацию. Бесстрашный и полный сил, он сумел так управиться с запуганным населением, что его гнусный режим терпели десять или двенадцать лет. Его имя вызывало ужас по всей Центральной Америке. Но под конец весь народ восстал против диктатора. Хитрость его, однако, не уступала жестокости: при первых слухах о грядущих беспорядках он распорядился тайно погрузить свои сокровища на корабль с командой из его преданных сторонников. Назавтра восставшие взяли штурмом безлюдный дворец. Диктатор, со своими двумя детьми, секретарем и богатствами, от них ушел. С этого момента новых сведений о нем не поступало, и европейская пресса немало изощрялась в догадках, какую личину он теперь носит.

– Да, сэр, дон Мурильо, Тигр Сан-Педро, – кивнул Бейнз. – Если вы поинтересуетесь, мистер Холмс, то убедитесь, что цвета Сан-Педро – зеленый и белый, то есть те, что упомянуты в записке. Он называл себя Хендерсоном, однако я проследил его путь в обратном порядке: Париж, Рим, Мадрид и, наконец, Барселона, где пристал в восемьдесят шестом году его корабль. Все это время его разыскивали, чтобы отомстить, но лишь недавно напали на след.

– Его нашли год назад, – заговорила мисс Бернет, которая успела выпрямиться и настороженно ловила каждое наше слово. – Однажды на него уже покушались, но, видно, какой-то злой дух его оборонил. Вот и на сей раз погиб Гарсиа, этот благородный рыцарь, изверг же ушел от расплаты. Но будет другая попытка, за ней еще, пока правосудие не свершится; это так же неизбежно, как завтрашний восход солнца.

Худые кисти женщины сжались в кулаки, усталое лицо побелело от ненависти.

– Но как вы, мисс Бернет, оказались вовлечены в это дело? – спросил Холмс. – Что заставило английскую леди вступить в убийственный заговор?

– Я вступила в заговор, потому что невозможно было добиться справедливости иным путем. Что за дело английскому правосудию до рек крови, пролитых когда-то в Сан-Педро, или до краденых сокровищ, увезенных на корабле? Вы смотрите на эти преступления так, словно они совершены на другой планете. Но нам известно все. Мы в страдании и печали познали истину. Для нас Хуан Мурильо – страшнейшее из исчадий ада, и мы не успокоимся, пока кровь его жертв вопиет об отмщении.

– Не сомневаюсь, то, что вы о нем говорите, правда. Я слышал, он был настоящим зверем. Но как это коснулось лично вас?

– Я все вам расскажу. Негодяй повадился уничтожать под разными предлогами всякого, кто мог со временем сделаться ему опасным соперником. Мой муж (да, мое настоящее имя – синьора Виктор Дурандо) был послом Сан-Педро в Лондоне. Здесь мы встретились и поженились. Свет не видал человека благородней его. К несчастью, Мурильо прослышал о выдающихся качествах моего мужа и под каким-то предлогом вызвал его на родину, где его ожидал расстрел. Муж предвидел свою судьбу и отказался взять меня с собой. Имущество его было конфисковано, я осталась с жалкими грошами и разбитым сердцем.

Тиран пал. Как вы только что описали, он сумел бежать. Но многие из тех, чью жизнь он погубил, чьи родные и близкие претерпели пытки и смерть от его рук, не пожелали смириться. Они объединились в общество, которое не будет распущено, пока не достигнет своей цели. После того как мы обнаружили павшего деспота под маской Хендерсона, мне было поручено проникнуть к нему в дом и сообщать остальным о его передвижениях. Я смогла это сделать, устроившись к нему гувернанткой. Он и понятия не имел о том, что женщина, неизменно сидевшая напротив него за обеденным столом, была женой человека, которого он в одночасье отправил на тот свет. Я улыбалась нанимателю, учила его детей и ожидала своего часа. Одно покушение было предпринято в Париже, оно не удалось. Мы быстро меняли адреса, чтобы запутать преследователей, и наконец, проехав по всей Европе, вернулись в тот дом, который Мурильо снял, когда прибыл в Англию впервые.

Но здесь его ждали новые вершители правосудия. К его возвращению готовились Гарсиа, чей отец занимал в Сан-Педро высший пост до Мурильо, и двое надежных союзников из низкого сословия; все трое имели причины жаждать мести. В дневное время предпринять что-либо было сложно: Мурильо был очень осторожен и выходил только в сопровождении своего приспешника Лукаса (в дни былого величия он носил фамилию Лопес). По ночам, однако, Мурильо оставался один, и мститель мог до него добраться. Однажды вечером, в день, который был назначен заранее, я послала своему другу окончательные инструкции, потому что Мурильо всегда был настороже и постоянно менял спальни. Мне нужно было позаботиться о том, чтобы двери были открыты, и выставить в окне, которое смотрит на подъездную аллею, сигнал в виде зеленого или белого огонька – свидетельство того, что путь открыт или, наоборот, попытка откладывается.

Но все пошло не так, как было задумано. Лопес, секретарь, почему-то меня заподозрил. Подкрался сзади и напал, как раз когда я закончила записку. Он и его хозяин притащили меня в мою комнату и устроили судилище как над изобличенной предательницей. У них бы рука не дрогнула меня зарезать, если бы они знали, как избежать последствий. Наконец после долгого обсуждения они решили, что убивать меня слишком опасно. Мне сунули в рот кляп, и Мурильо выкручивал мне руку, пока я не выдала адрес Гарсиа. Если бы я знала, чем это кончится, клянусь, я дала бы открутить ее напрочь. Лопес надписал на моей записке адрес, при помощи запонки наложил печать и отдал для доставки слуге, Хосе. Как они убили Гарсиа, не знаю, но только сделал это Мурильо: Лопес остался меня стеречь. Наверное, Мурильо притаился в кустах утесника, среди которых вьется тропинка, и, когда Гарсиа появился, нанес удар. Сперва они думали впустить Гарсиа в дом и убить якобы при попытке грабежа, но сообразили, что во время следствия выплывет наружу тайна их личностей, а значит покушения возобновятся. Меж тем расправа с Гарсиа могла бы напугать преследователей и они бы отказались от своих замыслов.

Все прошло бы для обоих гладко, мешала только я, единственная свидетельница. Не сомневаюсь, что временами моя жизнь висела на волоске. Меня заперли в моей комнате, всячески запугивали, даже истязали, чтобы сломить мой дух, – посмотрите, вот рана на плече и руки сплошь в синяках. Однажды я попыталась крикнуть в окно, и мне в рот засунули кляп. Пять дней длилось это мучительное заточение, и все это время меня почти не кормили – еды хватало только на то, чтобы я не умерла. Сегодня днем мне принесли сытный ланч, но очень скоро я поняла, что в еду подсыпан дурман. Вспоминаю, как меня, словно во сне, наполовину вели, наполовину несли в экипаж; в том же чаду притащили к вагону. И только там, когда поезд готов был тронуться, я внезапно осознала, что свобода в моих собственных руках. Я выскочила наружу, меня стали тянуть назад, и если бы не этот добрый человек, который помог мне сесть в кэб, побег бы не удался. Теперь, слава богу, они уже никогда до меня не доберутся.

Мы, не проронив ни слова, слушали этот поразительный рассказ. Затем Холмс первым прервал молчание:

– Со сложностями еще не покончено. – Он покачал головой. – Вопросы следствия решены, юридические вопросы – нет.

– Именно, – подтвердил я. – Ловкий адвокат выставит это убийство как акт самозащиты. Сколько бы злодеяний ни числилось в прошлом за преступником, суд будет интересовать только последнее.

– Ну, ну, – ободряюще произнес Бейнз, – а вот я больше верю в правосудие. Самозащита – это одно. А хладнокровно заманить человека в ловушку с целью убийства – совсем другое, пусть даже этот человек был для тебя опасен. Нет, нет, мы все не зря старались: обитатели Хай-Гейбл предстанут перед судом на ближайшей же сессии в Гилдфорде.

Однако случилось так, что расплата настигла Тигра Сан-Педро не сразу, а чуть погодя. Вместе со своим столь же дерзким и хитрым сообщником он сбил полицейского со следа, войдя в меблированные комнаты на Эдмонтон-стрит через парадную дверь и покинув их через черный выход на Керзон-Сквер. С того дня обоих больше не видели в Англии. Спустя примерно полгода в Мадриде, в номере отеля «Эскуриал», были найдены убитыми маркиз Монтальва и сеньор Рульи, его секретарь. Преступление приписали нигилистам, убийц не нашли. Инспектор Бейнз посетил нас на Бейкер-стрит и показал печатное описание смуглого лица секретаря и властных черт, магнетических черных глаз и кустистых бровей его господина. Мы не усомнились в том, что возмездие, хотя и запоздавшее, все же состоялось.

– Случай, мой дорогой Ватсон, совершенно хаотичный, – сказал Холмс, попыхивая обычной вечерней трубкой. – Вы не сможете придать ему столь дорогую вашему сердцу компактную форму. История происходит на двух континентах, включает в себя две группы загадочных личностей и – дабы еще более все усложнить – столь респектабельного персонажа, как наш друг Скотт-Экклз; участие последнего, кстати, убеждает меня в том, что покойный Гарсиа обладал изобретательным умом и развитым инстинктом самосохранения. И примечательна эта история лишь одним: мы с нашим достойным соратником-инспектором не заплутали в дебрях возможностей, а ухватились за главные факты, которые послужили нам путеводной нитью на всех кривых, запутанных дорожках. Вам все ясно в этом деле или остались какие-то вопросы?

– Зачем вернулся в дом повар-мулат?

– Думаю, из-за странного создания, что хранилось в кухне. Он не более чем примитивный дикарь из лесной глухомани Сан-Педро, и то был его фетиш. Когда они с сотоварищем готовились к бегству в какое-то заранее подготовленное место (где наверняка уже обосновался их сообщник), спутник уговорил его не брать столь подозрительный предмет домашнего убранства. Но сердце влекло мулата к его сокровищу, и на следующий день он вернулся, через окно разведал обстановку и увидел водворившегося в доме Уолтерса. Мулат прождал три дня, суеверные чувства не давали ему покоя, и он совершил новую попытку. Инспектор Бейнз со своим обычным лукавством в беседе со мной сделал вид, будто не придает значения этому инциденту, однако на самом деле оценил его важность и подготовил ловушку, в которую дикарь не замедлил попасться. Что-нибудь еще, Ватсон?

– Растерзанная птица, ведро с кровью, обугленные кости – все жуткие тайны этой кухни.

Холмс улыбнулся и перелистнул страницу в записной книжке.

– Я провел утро в Британском музее и навел там кое-какие справки. Вот цитата из труда Эккермана «Вудуизм и религии негроидов»:

«Истинный последователь вуду перед каждым важным шагом приносит жертвы своим нечистым богам, дабы их умилостивить. В особых случаях этот обряд принимает форму человеческого жертвоприношения, сопровождаемого каннибализмом. Но обычная жертва – белый петух, которого живьем разрывают на части, или черный козел, которому перерезают горло и затем сжигают тушу».

– Как вы убедились, наш друг-дикарь весьма ортодоксален в следовании своим ритуалам. Это гротескно, Ватсон, – добавил Холмс, неспешно застегивая свою записную книжку, – но, как я уже имел случай заметить, от гротеска до ужаса всего один шаг.

II
Картонная коробка

Отбирая самые показательные расследования, демонстрирующие поразительную силу интеллекта моего друга Шерлока Холмса, я старался, насколько возможно, останавливаться на тех, которые при минимальной сенсационности предоставили обширную область для применения его талантов. Однако не всегда, к сожалению, удается снять с криминального содержания налет сенсационности, и перед хроникером встает дилемма: либо жертвовать существенными подробностями, а значит, давать неверное представление о деле, либо использовать материалы случайные, а не отобранные сознательно. Теперь, после этого краткого предисловия, перехожу к описанию необычной и притом на редкость ужасной цепи событий.

Стоял немыслимо жаркий августовский день. Бейкер-стрит напоминала раскаленную печь, и слепящий солнечный блеск на желтом кирпиче дома напротив резал глаза. Трудно было поверить, что это те же самые стены, которые так мрачно маячили сквозь зимний туман. Шторы на нашем окне были наполовину опущены, а Холмс лежал, свернувшись, на диване, занятый чтением и перечитыванием письма, полученного с утренней почтой. Служба в Индии приучила меня переносить жару куда легче, чем холод, и девяносто градусов по Фаренгейту не были мне в тягость. Утренняя газета, однако, не содержала ничего интересного. Сессия парламента закрылась. Все уехали за город, и меня тоже тянуло к полянам Нью-Фореста или к галечному побережью Саутси. Но оскудевший банковский счет вынудил меня отложить отпуск; что же касается моего компаньона, то ни сельская местность, ни взморье ни в малейшей степени его не привлекали. Он обожал находиться в средоточии пятимиллионного населения, обволакивая нитями своей паутины жителей столицы, дабы немедля откликнуться на любой слух о заподозренном или нераскрытом преступлении. В перечне многих дарований Холмса любовь к природе не числилась, и он покидал Лондон только в том случае, когда вместо городского злоумышленника требовалось выследить его деревенского собрата.

Видя, что Холмс, поглощенный чтением, не расположен к беседе, я отбросил неинтересную газету и, откинувшись на спинку кресла, впал в задумчивость. Внезапно голос моего компаньона прервал ход размышлений:

– Вы правы, Ватсон. Это действительно самый нелепый способ разрешать конфликты.

– Самый нелепый! – воскликнул я, но вдруг осознал, что Холмс откликнулся на мои потаенные соображения. Я подскочил в кресле и уставился на него, до крайности изумленный. – Как это так, Холмс? Ваша проницательность для меня просто непостижима.

Холмс от души расхохотался над моей оторопью:

– Вспомните, как совсем недавно, когда я прочел вам отрывок из рассказа По, в котором внимательный наблюдатель, вооружившись логикой, прослеживает невысказанные рассуждения своего собеседника, вы склонны были принять этот эпизод как простой tour-de-force[2] автора. Я заметил, что это привычное для меня занятие, но вы отказались мне поверить.

– Да ничуть!

– Вслух, дорогой Ватсон, вы, вероятно, этого не высказали, зато движением бровей – безусловно. Увидев, как вы отложили газету и предались раздумьям, я с большим удовольствием ухватился за возможность их прочитать, а затем вторгнуться в ваши мысли, чтобы доказать, насколько тесен был мой с вами контакт.

Объяснение Холмса меня, впрочем, не удовлетворило.

– В том отрывке, – возразил я, – наблюдатель сделал выводы на основании действий собеседника. Если не ошибаюсь, тот споткнулся о груду камней, взглянул на звезды и так далее. Я же преспокойно сидел в кресле – и какие подсказки мог вам дать?

– Вы себя недооцениваете. Человек наделен чертами лица как средством для выражения эмоций, и ваши служат вам превосходно.

– То есть вы проследили за ходом моих мыслей по моему лицу?

– По лицу, и в особенности по глазам. Наверное, вы и не вспомните, с чего начались ваши размышления?

– Не вспомню.

– А я вам скажу. Отбросив газету (именно этот жест и привлек мое внимание), вы полминуты просидели с отсутствующим видом. Затем ваши глаза остановились на недавно вставленном в рамку портрете генерала Гордона. Ваше лицо изменилось, и я отметил, что вы дали волю размышлениям, но далеко они вас не увели. Вы скользнули взглядом по портрету Генри Уорда Бичера, который без рамки стоит на ваших книгах. Далее вы посмотрели на стену, и тут ваша мысль была вполне очевидна. Вы подумали, что если портрет вделать в рамку, то он удачно заполнит пустое пространство и составит пару портрету Гордона.

– Вы на удивление точно описали мои мысли! – воскликнул я.

– До этого момента я вряд ли мог бы ошибиться. Но тут вы вернулись мыслями к Бичеру и пристально в него вгляделись, словно изучая характер, проявившийся в этих чертах. Потом перестали щуриться, но глаз с портрета не сводили, и лицо ваше приняло задумчивое выражение. Вы перебирали в памяти эпизоды деятельности Бичера. Мне было ясно, что вы не могли не вспомнить о миссии, предпринятой им от имени северян во время Гражданской войны: мне не забыть вашего бурного негодования по поводу того, как его встретили наиболее непримиримые наши сограждане. Вас это настолько возмутило, что я не сомневался: думая о Бичере, вы непременно об этом вспомните. Когда чуточку позже вы отвели глаза от портрета, я предположил, что мысленно вы обратились к Гражданской войне: судя по вашим поджатым губам, засверкавшим глазам и стиснутым кулакам, я с уверенностью заключил, что вы думаете о героизме, проявленном обеими сторонами в той отчаянной схватке. Но тут ваше лицо опять потемнело, вы покачали головой. Вы опечаленно размышляли об ужасах войны и напрасной гибели многих и многих. Ваша рука скользнула к старой ране, а губы искривились в усмешке: это позволило мне догадаться, что вам представилась вся несуразность подобного способа разрешать международные конфликты. Я всецело присоединился к вашему мнению о том, что нет ничего нелепей, и был рад удостовериться в справедливости моих умозаключений.

– Абсолютно верно! – подтвердил я. – Но и теперь, когда вы все мне разъяснили, я не перестаю вам дивиться.

– Да все это лежало на поверхности, дорогой Ватсон, уверяю вас. Я не стал бы навязываться вашему вниманию, если бы вы в прошлый раз не выразили мне недоверия. Но сейчас передо мной стоит задачка куда более трудная, нежели опыт чтения чужих мыслей. Вы видели в газете короткую заметку о диковинном содержании пакета, доставленного почтой мисс Кушинг с Кросс-стрит в Кройдоне?

– Нет, не видел.

– Ага, значит, вы ее пропустили. Киньте-ка мне газету. Вот эта заметка, здесь, под финансовой колонкой. Будьте любезны, прочитайте ее вслух.

Я поднял газету, которую Холмс бросил мне обратно, и прочитал указанное сообщение. Оно было озаглавлено: «Жуткая посылка».

«Мисс Сьюзен Кушинг, проживающая на Кросс-стрит, Кройдон, стала жертвой того, что следует расценивать как крайне возмутительный розыгрыш, если только за этим происшествием не кроется некий гораздо более зловещий смысл. Вчера, в два часа дня, почтальон вручил ей небольшую посылку, обернутую грубой бумагой. Внутри оказалась картонная коробка, наполненная крупной солью. Высыпав соль, мисс Кушинг с ужасом обнаружила в коробке два человеческих уха – отрезанных, по всей видимости, совсем недавно. Коробка была отправлена почтово-посылочной службой накануне утром из Белфаста. Отправитель не был указан, и дело представляется еще более загадочным ввиду того, что мисс Кушинг, незамужняя леди пятидесяти лет, ведет весьма уединенный образ жизни. Круг знакомых и корреспондентов мисс Кушинг настолько узок, что получение почты для нее – редкое событие. Впрочем, несколько лет тому назад, проживая в Пендже, она сдавала комнаты в своем доме трем молодым студентам-медикам, от которых вынуждена была избавиться из-за их шумливости и распущенности. По мнению полиции, столь вопиющий поступок могли совершить именно эти молодые люди. Затаив против мисс Кушинг недовольство, они переправили ей сувенир из прозекторской в расчете ее напугать. Некоторое правдоподобие этой версии придает тот факт, что один из студентов происходит с севера Ирландии и, насколько известно мисс Кушинг, приехал из Белфаста. Тем временем ведется энергичное расследование под руководством мистера Лестрейда – одного из наиболее проницательных агентов нашей сыскной службы».

– Это что касается «Дейли кроникл», – сказал Холмс, когда я закончил чтение. – Обратимся к нашему другу Лестрейду. Утром я получил от него записку: «Думаю, что это дело как раз в вашем вкусе. Мы твердо надеемся его распутать, однако трудность заключается в том, что нам совершенно не за что ухватиться. Мы, разумеется, телеграфировали на белфастский почтамт, но в тот день было подано много посылок; эту почтовые служащие не запомнили, равно как и отправителя. Коробка – из-под полуфунта паточного табака, и толку от нее никакого. Версия насчет студента-медика по-прежнему представляется мне наиболее правдоподобной, однако если вы сумеете выкроить несколько свободных часов, я буду очень рад видеть вас здесь. Весь день проведу либо в доме мисс Кушинг, либо в полицейском участке». Что скажете, Ватсон? Готовы ли пренебречь жарой и устремиться вместе со мной в Кройдон за крохотным шансом пополнить ваши анналы еще одним отчетом?

– Я ломал голову, чем бы мне заняться.

– Занятие для вас найдется. Позвоните, чтобы принесли нашу обувь, и велите заказать кэб. Я через минуту вернусь – только сниму халат и наполню портсигар.

Пока мы сидели в вагоне, пролился дождь, и жара в Кройдоне не так угнетала, как в городе. Холмс отправил телеграмму, и Лестрейд – как всегда, юркий и вертлявый, с хитрыми глазами ищейки, – ожидал нас на станции. До Кросс-стрит, где проживала мисс Кушинг, мы дошли за пять минут.

Это была очень длинная улица, застроенная двухэтажными кирпичными домами, чинными и аккуратными, с белеными каменными крылечками, на которых, собравшись в кружок, там и сям судачили женщины в передниках. Дойдя до половины улицы, Лестрейд остановился и постучал в дверь; ее открыла девочка-служанка. Нас провели в гостиную, где сидела мисс Кушинг. У нее было спокойное лицо и большие кроткие глаза; завитки тронутых сединой волос прикрывали виски. На коленях она держала салфетку для кресла, вышивкой которой занималась, а рядом на стуле стояла корзинка с разноцветными шелковыми нитками.

– Эта жуть у меня в сарае, – обратилась она к Лестрейду. – Хорошо бы вы ее забрали.

– Я так и сделаю, мисс Кушинг. Вещественное доказательство хранилось у вас только для того, чтобы мой друг, мистер Холмс, осмотрел его в вашем присутствии.

– Почему в моем присутствии, сэр?

– На случай, если у него появятся к вам вопросы.

– Какой прок задавать мне вопросы, если я уже сказала вам, что ровным счетом ничего не знаю?

– Совершенно верно, сударыня, – свойственным ему мягким тоном проговорил Холмс. – Не сомневаюсь, что это дело досаждает вам сверх всякой меры.

– Еще бы, сэр. Я женщина мирная, живу уединенно. Сроду не видела своего имени в газетах, а полицию – у себя в доме. Я не позволю вносить сюда эту мерзость, мистер Лестрейд. Если хотите на нее взглянуть, пройдите в сарай.

Сарайчик располагался в узком садике за домом. Лестрейд вынес оттуда желтую картонную коробку, кусок оберточной бумаги и обрывок веревки. В конце садовой дорожки стояла скамейка; мы на нее уселись, и Холмс поочередно исследовал переданные ему Лестрейдом предметы.

– Веревка чрезвычайно интересная, – объявил он, подняв ее к свету и обнюхав. – Что вы о ней скажете, Лестрейд?

– Она просмолена.

– Верно. Это обрывок просмоленного шпагата. Вы также, несомненно, заметили, что мисс Кушинг разрезала его ножницами, как это видно по двум разлохмаченным концам. Это очень существенно.

– Ничего существенного не вижу, – сказал Лестрейд.

– Суть в том, что узел остался неповрежденным, а он не совсем обычный.

– Завязан он весьма тщательно. Я уже взял это на заметку, – самодовольно поддакнул Лестрейд.

– Насчет веревки ясно, – с улыбкой продолжил Холмс. – Посмотрим на упаковку. Оберточная бумага, с явственным запахом кофе. А что, вы его не уловили? Полагаю, сомневаться тут не приходится. Адрес выведен печатными буквами – довольно криво: «Мисс С. Кушинг, Кросс-стрит, Кройдон». Писалось пером большого размера – возможно, рондо, очень плохими чернилами. В слове «Кройдон» вместо второго «о» первоначально стояло «е», замененное на «о». Итак, отправитель посылки – мужчина (почерк никак не женский), малообразованный и понятия не имевший о Кройдоне. Уже хорошо! Желтая коробка из-под полуфунта паточного табака примечательна только двумя отпечатками больших пальцев в левом нижнем углу. Наполнена крупной солью, которую используют для хранения шкур и прочего грубого товара. А содержится в ней вложение, прямо скажем, уникальное.

С этими словами Холмс вынул из коробки два уха и, поместив их на доску, которую положил себе на колени, принялся внимательно изучать. Мы с Лестрейдом, склонившись с обеих сторон, попеременно вглядывались то в эти чудовищные реликвии, то в напряженно-сосредоточенное лицо нашего компаньона. Наконец Холмс положил их обратно в коробку и некоторое время сидел, погрузившись в глубокое раздумье.

– Вы, конечно, обратили внимание на то, что уши пару не составляют, – произнес он.

– Да-да, я это заметил. Но если это шутка студентов-медиков, им ничего не стоило послать из прозекторской как парные уши, так и непарные.

– Верно. Но это не шутка.

– Вы в этом убеждены?

– Слишком многое противоречит этой версии. Для консервации трупов прозекторы вводят в них пропитывающий раствор. Эти уши его не содержат. К тому же они свежие. Отрезаны тупым инструментом, как вряд ли поступил бы студент. Опять-таки медику вряд ли пришло бы в голову выбрать для консервации не карболку и не спирт-ректификат, а крупную соль. Повторяю, это отнюдь не розыгрыш, перед нами свидетельство тяжкого преступления.

Услышав эти слова Холмса и видя его посуровевшее лицо, я ощутил, как по мне пробежала легкая дрожь. Столь жесткая констатация наталкивала на мысль, что у этого дела подоплека странная и не поддающаяся простому объяснению. Лестрейд, однако, покачал головой в знак того, что согласен лишь наполовину:

– Версия насчет розыгрыша уязвима, это правда, но против другой версии имеются гораздо более веские доводы. Мы знаем, что эта женщина на протяжении последних двадцати лет как в Пендже, так и здесь вела самый незаметный и добропорядочный образ жизни. За эти годы она даже и на день вряд ли отлучалась из дома. Чего ради преступнику посылать ей доказательство своей вины, особенно если учесть, что мисс Кушинг – если она, конечно, не искуснейшая актриса – осведомлена о деле ничуть не более нас?

– Вот это и есть та загадка, которую нам предстоит разрешить, – проговорил Холмс. – Я, со своей стороны, исхожу из предположения, что мои догадки справедливы и что тут совершено двойное убийство. Одно из этих ушей – женское, небольшое, изящной формы, с проколом для сережки. Другое принадлежало мужчине: оно с обесцветившимся загаром и также имеет прокол для серьги. Оба эти человека предположительно мертвы, иначе бы мы уже о них узнали. Сегодня пятница. Посылка была отправлена в четверг утром. Трагедия, следовательно, произошла во вторник-среду или несколько раньше. Если оба несчастных были умерщвлены, кто, как не убийца, отправил бы свидетельство им содеянного мисс Кушинг? Допустим, что отправитель посылки и есть тот самый человек, которого мы ищем. Но он должен был иметь какую-то основательную причину, чтобы адресовать эту коробку мисс Кушинг. Какую же? Сообщить, что дело сделано! Или, возможно, причинить ей боль. Однако в этом случае она должна знать, кто отправитель. Известно ли ей это? Сомневаюсь. Если известно, то с какой стати вызывать полицию? Она могла бы просто-напросто закопать эти уши, и все было бы шито-крыто. Только так она бы и поступила, если бы хотела покрыть преступника. А если бы не хотела, то назвала бы его имя. Вот этот клубок и надо размотать.

Холмс говорил быстро, на высоких тонах, рассеянно оглядывая садовый забор, но тут же резко вскочил на ноги и направился к дому.

– Мне нужно задать мисс Кушинг несколько вопросов, – на ходу бросил он.

– В таком случае я вас покину, – сказал Лестрейд. – У меня тут другое небольшое дельце. Думаю, что от мисс Кушинг больше ничего нового я не услышу. Вы найдете меня в полицейском участке.

– На пути к станции мы туда заглянем, – отозвался Холмс.

Через минуту мы снова оказались в гостиной, где безмятежная хозяйка с прежним спокойствием продолжала вышивать салфетку. Когда мы вошли, она положила ее на колени и устремила на нас вопросительный взгляд бесхитростных голубых глаз.

– Я убеждена, сэр, – произнесла она, – что произошла ошибка и эта посылка предназначалась вовсе не мне. Я не раз повторяла это джентльмену из Скотленд-Ярда, но он надо мной только смеется. Насколько я знаю, никаких врагов у меня нет, и с какой стати кому-то понадобилось сыграть со мной такую злую шутку?

– Я склоняюсь к тому же мнению, мисс Кушинг, – согласился Холмс, усаживаясь рядом с ней. – Полагаю, что более чем вероятно…

Тут он умолк, и я не без удивления увидел, как он жадно впился глазами в профиль хозяйки. На его выразительном лице удивление мгновенно сменилось удовлетворенностью, но когда мисс Кушинг оглянулась, чтобы выяснить причину паузы, Холмс принял прежний невозмутимый вид. Я, в свою очередь, пристально всмотрелся в ее тронутые сединой, гладко причесанные волосы, в опрятный чепец и маленькие позолоченные серьги, но во всем ее мирном облике не нашел ничего, что могло столь явно взволновать моего спутника.

– Еще два-три вопроса…

– Ох как я устала от этих расспросов! – нетерпеливо перебила мисс Кушинг.

– По-моему, у вас две сестры.

– Откуда вы узнали?

– Войдя в вашу гостиную, я сразу же заметил на каминной полке групповой портрет трех женщин. Одна из них – вне сомнения, вы сами, а две другие так разительно на вас похожи, что в вашем родстве сомневаться не приходится.

– Да, вы не ошиблись. Это мои сестры – Сара и Мэри.

– А вот тут, возле моего локтя, другой портрет, снятый в Ливерпуле: на нем ваша младшая сестра в обществе мужчины – судя по его форменной одежде, стюарда. Как вижу, в то время она не была замужем.

– Вы все улавливаете с первого взгляда.

– Это моя профессия.

– Что ж, вы совершенно правы. Но Мэри вышла замуж за мистера Браунера несколько дней спустя. Когда была сделана эта фотография, он служил на южноамериканской линии, но ради того, чтобы надолго не расставаться с женой, которую пылко любил, перевелся на пароходы, курсирующие между Ливерпулем и Лондоном.

– Не на «Завоеватель»?

– Нет, на «Майский день», как я слышала. Джим однажды меня здесь навещал. До того, как нарушил зарок; а потом, сходя на берег, он всегда пил – и от одного глотка делался вконец помешанным. Ох и в несчастный же день он взялся опять за стакан. Сначала он порвал со мной, потом поссорился с Сарой, а теперь Мэри перестала мне писать, и что с ними происходит – неизвестно.

Мисс Кушинг затронула тему, которая, очевидно, глубоко ее волновала. Как и большинство одиноких людей, поначалу она сдерживалась, но под конец разговорилась не в меру. Она сообщила нам множество подробностей о своем зяте-стюарде, далее ударилась в воспоминания о своих бывших жильцах – студентах-медиках и долго перечисляла все их провинности; назвала также их имена и указала больницы, где они подвизались. Холмс слушал, не пропуская ни слова, и время от времени задавал какой-нибудь вопрос.

– Теперь о вашей средней сестре, Саре, – сказал он. – Странно, что вы, будучи обе не замужем, не живете вместе.

– Ах если бы вы знали характер Сары, то не удивлялись бы. Я попыталась жить с ней, как только переехала в Кройдон, но два месяца назад нам пришлось расстаться. Не хочу говорить плохого о своей сестре, но она вечно сует нос куда не следует, и ей нипочем не угодить.

– Вы говорите, она повздорила и с ливерпульскими родственниками?

– Да, а когда-то были водой не разлить. Сара даже поселилась рядом с ними. А теперь ругает Джима Браунера почем зря. Последние полгода, что мы провели с ней вдвоем, она ни о чем другом и не толковала, как только о его пьянстве и дурных повадках. Наверное, она влезла не в свое дело, а Джим дал ей отповедь, с этого все и началось.

– Благодарю вас, мисс Кушинг! – Холмс поднялся на ноги и откланялся. – Ваша сестра Сара проживает, если я правильно запомнил, в Уоллингтоне, на Нью-стрит? До свидания, очень сожалею, что вас обеспокоили по делу, к которому, по вашим словам, вы не имеете никакого отношения.

Когда мы вышли на улицу, мимо проезжал кэб, и Холмс его окликнул.

– Далеко ли до Уоллингтона?

– Всего около мили, сэр.

– Отлично. Забирайтесь, Ватсон. Железо надо ковать, пока горячо. Дело кажется несложным, однако с ним связаны кое-какие поучительные подробности. Слушайте, остановитесь-ка по дороге у телеграфа.

Холмс отправил короткую телеграмму и оставшуюся часть пути просидел вразвалку, надвинув на нос шляпу для защиты от солнца. Кэбмен подвез нас к дому, похожему на тот, который мы только что посетили. Мой спутник велел ему подождать и уже взялся за дверной молоток, но тут дверь отворилась и на крыльце появился озабоченный молодой джентльмен в черном, державший в руке глянцевитую шляпу.

– Мисс Кушинг дома? – осведомился Холмс.

– Мисс Сара Кушинг тяжело больна, – последовал ответ. – Со вчерашнего дня она страдает опаснейшим мозговым расстройством. Как ее медицинский консультант, я не могу взять на себя ответственность и допустить к ней посетителей. Советую вам заглянуть снова дней через десять.

Медик натянул перчатки, закрыл дверь и зашагал по улице.

– Ну что ж, если нельзя, значит нельзя, – с готовностью заключил Холмс.

– Скорее всего, она не смогла или не захотела бы сказать вам ничего особенного.

– Да я, собственно, этого и не желал. Мне хотелось всего лишь на нее взглянуть. Впрочем, полагаю, что нужное я уже выяснил. Отвезите нас в какую-нибудь приличную гостиницу, где можно позавтракать, – обратился Холмс к кэбмену. – Ну а потом мы направимся к нашему другу Лестрейду в полицейский участок.

Мы отлично позавтракали: за столом Холмс говорил исключительно о скрипках и торжествующе поведал о том, как купил всего за пятьдесят пять шиллингов у одного еврея на Тотнем-Корт-роуд скрипку Страдивари стоимостью по крайней мере в пятьсот гиней. Далее разговор перескочил на Паганини, и мы целый час просидели за бутылкой кларета, пока Холмс рассказывал мне об этом необыкновенном человеке анекдот за анекдотом. День клонился к вечеру и жаркий солнечный блеск сменился мягким сиянием, когда мы добрались до полицейского участка. Лестрейд ждал нас у входа со словами:

– Вам телеграмма, мистер Холмс.

– Ага, вот и ответ! – Он распечатал телеграмму, пробежал ее глазами и, скомкав, сунул в карман. – Все как надо.

– Вы что-то выяснили?

– Я выяснил все!

– Как? – изумленно воззрился на него Лестрейд. – Вы не шутите?

– В жизни еще не бывал серьезней. Совершено страшное преступление, и теперь, полагаю, мне известны все малейшие его подробности.

– А кто преступник?

Холмс нацарапал несколько слов на оборотной стороне своей визитной карточки и бросил ее Лестрейду.

– Вот его имя. Произвести арест вам удастся не ранее завтрашнего вечера. Я бы просил вас не упоминать меня в связи с этим делом, так как предпочитаю, чтобы обо мне говорили только в связи с теми преступлениями, раскрытие которых представляет трудности. Идемте, Ватсон.

Мы зашагали к станции, а Лестрейд продолжал упоенно изучать брошенную ему Холмсом визитную карточку.

– Это дело, – заговорил Шерлок Холмс в тот вечер, когда мы, закурив сигары, приступили к беседе в нашей квартире на Бейкер-стрит, – относится к таким, в которых, как и в расследованиях, описанных вами под названиями «Этюд в багровых тонах» и «Знак четырех», нам пришлось вести рассуждения в обратном порядке – от следствий к причинам. Я написал Лестрейду и попросил снабдить нас недостающими деталями, а получит их он только после ареста преступника. В этом на него вполне можно положиться: хотя способности мыслить логически он лишен начисто, но вцепится как бульдог, если усвоит, что от него требуется; собственно, именно эта цепкость и позволила ему продвинуться в Скотленд-Ярде.

– Выходит, расследование еще не завершено?

– В основном завершено. Нам известно, кто совершил это мерзкое преступление, но об одной из жертв мы пока ничего не знаем. Вы, разумеется, сделали какие-то собственные выводы.

– По-видимому, Джим Браунер, стюард ливерпульского парохода, и есть подозреваемый?

– О, более чем подозреваемый.

– И все же, кроме самых неопределенных указаний, я ничего не усматриваю.

– А мне, напротив, это яснее ясного. Давайте переберем основные этапы нашего расследования. Мы приступили к делу, если помните, в полнейшем неведении, что всегда является преимуществом. Никаких теорий не выстраивали. Просто взялись наблюдать и делать из наших наблюдений определенные выводы. Что мы прежде всего увидели? Весьма спокойную добропорядочную женщину, явно не таящую никаких секретов, и фотографию, подсказавшую мне, что у нее есть две младшие сестры. В голове у меня тотчас же мелькнула мысль, что посылка могла быть адресована одной из них. Но я отставил это предположение в сторону с тем, чтобы на досуге обосновать его или отвергнуть. Затем, как помните, мы пошли в сад и ознакомились с крайне своеобычным содержимым небольшой желтой коробки.

Веревка была такой, какую используют парусные мастера на борту корабля, и в нашем расследовании тотчас же повеяло ветром с моря. Когда я увидел, что завязана она характерным морским узлом, а посылка отправлена из портового города и что мужское ухо проколото для серьги (а это гораздо чаще практикуют моряки, нежели жители суши), я больше не сомневался: всех актеров этой трагедии следует искать среди соотечественников, так или иначе связанных с мореплаванием.

Из надписи на посылке явствовало, что она адресована мисс С. Кушинг. Старшая из сестер именовалась бы, разумеется, просто мисс Кушинг, к тому же, хотя ее имя начинается с буквы С, этот инициал мог принадлежать и одной из двух других сестер. В этом случае нам пришлось бы начать расследование, опираясь на иную основу. Я и вернулся в дом, намереваясь уточнить именно это обстоятельство. И только-только собрался убедить мисс Кушинг в том, что произошла ошибка, как внезапно, если вспомните, остолбенел. Дело в том, что мне бросилось в глаза нечто удивительное: оно сразу же значительно сузило область нашего дознания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

До свидания (фр.).

Вернуться

2

Ловкий, мастерский прием (фр.).

Вернуться