Джой Джордан-Лейк
Позолоченная луна

Эта книга посвящается моей матери, Диане Оуэн Джордан, которая так любит людей.

А также памяти моей бабушки, Эвелин Хопсон Вуд Оуэн, от которой я унаследовала любовь к горам, искусству и словам.

И всем родным и друзьям, которые учили меня доброте и мужеству.

И, наконец, всем тем, кто старается сделать наш мир более сострадательным, мирным и справедливым.

Joy Jordan-Lake

UNDER A GILDED MOON

© 2020 by Joy Jordan-Lake

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

© Бялко А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Октябрь 1895 года

Сквозь клубы дыма, окутывающего вагоны, дымовые трубы и развевающиеся подолы юбок, с самой дальней платформы Центрального вокзала Нью-Йорка прорвался свисток: настала пора взглянуть в лицо прошлому, которое, как она думала, удалось обмануть, оставить позади, покинуть. Пассажиры торопливо шли по платформе, покачивались высокие цилиндры, котелки и развевающиеся перья – все стремились вперед, к путешествиям, приключениям и тайным интригам. Но Керри МакГрегор застыла на месте. Она давно боялась, что этот момент когда-нибудь наступит.

Керри встретилась с мисс Хопсон взглядом. В уголках глаз старой учительницы в последнее время появились новые морщинки, но сам взгляд был твердым, как ствол старого дуба, на который можно опереться, когда уже не можешь сделать ни шага. Керри попыталась придумать что-нибудь, чтобы рассмешить их обеих – это было ее старое, испытанное средство справляться с трудностями. Но разум, растекаясь клубами, как дым вокруг, никак не мог сосредоточиться.

Улица погрузилась в предзакатные сумерки, но газовые фонари уже заливали вокзальные платформы тусклым золотым светом. Она посмотрела на уходящие вдаль параллельные стальные полосы, словно пытаясь разглядеть там очертания своего будущего – готового рухнуть на эти рельсы.

– Спасибо, что пришли.

– Керри, ты же знаешь, я все понимаю. Почему ты чувствуешь, что должна вернуться туда, что у тебя нет другого выбора? И – прости, но это надо сказать – во что это тебе обойдется?

Эти слова повисли на несколько секунд в воздухе вместе с паром и вокзальными запахами горячей стали, мокрого бетона и жареных каштанов. У Керри свело желудок. Она почти ничего не ела с тех пор, как три дня назад получила телеграмму. Отчасти спазм был вызван этим. Но каштаны всегда пахли бедой.

Там, дома, она собирала их в подойники для молока – чтобы было чем оплатить счета. Даже теперь, два года спустя, ее рот наполнился от этого запаха горькой слюной. Неоплаченные налоги. Коллекторы под дверями дома. Папа, взводящий курок своего ремингтона.

– Керри, ты же помнишь, я больше кого-либо знаю, как далеко простираются щупальца нищеты. Как этот мир может затянуть тебя в бездну бедности.

Керри услышала свист выходящего пара и подумала: не из ее ли легких выходит последний воздух?

– Ты с таким трудом получила это место. Мне так жаль видеть, что ты…

– Упускаю свою жизнь?

– Она у тебя только одна…

– Когда я разберусь там, дома, с делами, я смогу вернуться.

Пауза.

– У нас нет большого влияния на совет директоров «Коламбии». К тому же столько достойных девушек претендует на стипендию в Барнарде… Но ты же знаешь, мы попытаемся сделать все возможное. Ну, в той мере, в какой ты сумеешь распоряжаться собой без… осложнений.

– Осложнений. – Керри не нуждалась в уточнениях. Мисс Хопсон три года назад побывала в той школе с одной классной комнатой, откуда выросли эти осложнения.

Пожилая женщина вздохнула.

– Дорогая, я могу только восторгаться твоим чувством долга. Особенно на фоне, скажем так, твоего более чем непростого воспитания.

Керри вздрогнула. Это было правдой – и очень завуалированной правдой. Но тем не менее услышать это было больно.

С дальнего конца вокзала доносились трамвайные звонки и звуки скрипки – это играл уличный скрипач. Закрыв глаза, она могла услышать, как ее сестра звонит в колокольчик, брат играет на банджо, сделанном из тыквы и беличьей шкурки, а папа извлекает из своей скрипки тягучую, печальную балладу.

Их папа. Который мог заставить их прослезиться от красоты, от открытой боли любой из его песен. Когда бывал трезвым.

Их папа, который, когда трезвым не был, мог заставить их плакать по бесконечному числу других причин.

Мисс Хопсон сказала, осторожно подбирая слова:

– Я беспокоюсь о твоем будущем… – Она сделала паузу, как будто бы горы Северной Каролины были так далеки от Нью-Йорка, что казались ненастоящими. – Там.

Кондуктор на дальней платформе вынул из кармана часы и сверил их с вокзальными, висящими на ажурном кованом столбе рядом с Керри. Она постаралась избавиться от чувства, что они тикают прямо у нее в голове.

– Я понимаю, – сказала Керри. И она действительно понимала.

Именно поэтому она до сих пор не поднялась в вагон и не уселась у окошка, чтобы смотреть на пролетающие мимо поля, города и невыразительные фермы, которые все удалялись бы, уменьшаясь и растворяясь в голубом тумане. Она понимала, что это решение приведет ее к полному развороту на жизненных рельсах. Или совсем сорвет с них.

Мисс Хопсон кашлянула.

– Времени мало, поэтому прости за краткость: как ты собираешься поступить с Диргом Тейтом?

– Если повезет, у него уже будет жена и трое детей, – улыбнулась Керри. – Что само по себе разрешит любые проблемы, которые могли бы возникнуть.

– Другими словами, ты в должной мере беспокоишься об этом. Керри, ты же знаешь, посторонние могут считать меня старой девой, которая, будучи профессором в Барнарде, не имеет представления о подобных вещах, но могу тебя заверить, существуют такие силы за пределами, – она поправила юбки, – всяческого разумения, которые могут полностью сбить женщину с толку.

В нескольких метрах от них джентльмен в цилиндре остановился возле вокзальных часов. У него было моложавое лицо, по которому, впрочем, как надвигающийся шторм, мелькали какие-то тени. Возможно, злость. Или же тоска. Керри проследила, куда был направлен его взгляд – мимо часов ковылял плачущий ребенок. Джентльмен в цилиндре шагнул вперед, по направлению к нему. Но тут подбежал другой человек, опустился на колени и обхватил мальчика руками.

– Нико! – этот другой темноволосый человек в твидовой кепке набекрень прижал мальчика к себе. – Ero cosi spaventato![1] Нельзя вот так убегать, когда я на секунду отвернулся. – Он взял лицо ребенка в ладони. – Я больше не позволю им забрать тебя у меня.

Керри скрестила руки, пытаясь закрыть дыру той боли и тоски, которую она испытывала, скучая по своим брату и сестре. Что, собственно, и придало такую мощь той телеграмме.

– Через что же, – пробормотала она своей старой учительнице, – пришлось пройти этим двоим?

Джентльмен у часов пошевелился, и она снова взглянула на него. Он прижал два пальца правой руки к левому лацкану – словно какой-то знак – и держал их таким образом.

Обернувшись, он поймал ее взгляд. На лоб ему упала прядь русых волос. Выпрямившись, он убрал руку с лацкана.

Она подумала, что во всем этом есть какое-то противоречие – элегантный цилиндр, небрежный разворот плеч – и что-то такое в лице, чего она не могла понять.

– Итак, – продолжала мисс Хопсон, – я полагаю, что болезнь твоего отца очень серьезна.

– Сам факт, что они прислали телеграмму… У них же совсем нет на это денег. А «Вестерн Юнион» не очень охотно берет в качестве платы сушеные яблоки. – Керри достала прямоугольный листок бумаги.

Папа заболел. Мы с близнецами хотели бы вызвать тебя домой.

– Заболел – значит, умирает, раз уж они послали эту телеграмму. Мы с близнецами значит, что моя тетушка Рема рассчитывает, что я ужасно скучаю по брату и сестре – что так и есть. И рассчитывает, что это окажется сильнее того, что привело меня сюда. Вызвать – не просто требование приехать, это ее способ сказать, что мне может понадобиться помощь, чтобы вернуться к тому, что все еще, нравится мне это или нет, является моим домом.

Мисс Хопсон кивнула.

– Когда ты сказала мне про телеграмму, я поняла, что ты решишь, что обязана ехать. Так что я позволила себе помочь тебе – и тоже послала свою собственную телеграмму. В том дальнем вагоне тебя ждет сюрприз, и, я надеюсь, ты будешь ему рада.

Керри посмотрела в конец платформы.

– Что бы вы ни сделали, спасибо.

Снова раздался свисток. Новые клубы пара. У Керри в груди все сжалось.

– По вагонам! – закричал кондуктор. – Королевский голубой экспресс отправляется в Вашингтон!

Керри подхватила маленький, обтянутый кожей сундучок, одолженный у мисс Хопсон, и свою коричневую сумку. Не говоря ни слова, они вместе пошли вдоль поезда. И вдруг мисс Хопсон, широко раскрыв глаза, указала на конец поезда:

– Боже мой… Ты только посмотри.

– Они прицепили частный вагон?

– Не просто вагон. К твоему поезду прицеплен Сваннаноа, вагон Джорджа Вандербильта.

Керри наклонила голову набок.

– Я бы сказала, это уж скорей его поезд, чем мой. Его семья, возможно, владеет и всеми рельсами.

Мимо них прошла женщина в сиреневом платье, несколько подбородков тонули в кружевном жабо.

– Говорят, этот вагон элегантнее салонов на Пятой авеню. Но я не вижу самого мистера Вандербильта, а вы?

Мисс Хопсон покраснела.

– Я не уверена, что знаю его в лицо.

– Но вы же видели его в светской хронике! Говорят, он сам построил новое поместье где-то… там, – она помахала рукой.

Керри подмигнула старой учительнице.

– Где-то там. – Как у всех нью-йоркцев, в ее представлении география Юга состояла из хлопковых полей, табачных ферм и, может, небольшого города типа Атланты.

Вдоль поезда мимо Керри торопились дамы в серых, бежевых, темно-голубых дорожных жакетах и юбках в тон. Рукава жакетов, узкие в запястьях, расширялись вверх от локтей настолько, что из-за этих пуфов на плечах им приходилось держать дистанцию. Цветы и перья на шляпах покачивались в такт их разговорам. Следующая волна садящихся в поезд пассажиров вынесла двух джентльменов в цилиндрах.

– Вон, – сказал тот, что был повыше, отводя рукой прядь русых волос, упавшую на глаза; это был тот же самый джентльмен, которого она видела раньше. – Вон там, в конце, вагон Джорджа.

Второй джентльмен стряхнул пылинку с рукава.

– Он не мог найти более неподходящего места для нового предприятия. По моему представлению, эти люди гор совсем непросты. Для начала они страшно дики и независимы.

– Я слышал. – Обогнав Керри, джентльмен, который был повыше, обернулся и посмотрел на вокзальные часы. – И трагически неграмотны.

Керри крепче стиснула в правой руке свою небольшую коричневую сумку, сделанную из мешка от муки, который она сама выкрасила цикорием и фитолаккой. Предполагалось, что этот эффект поможет ей смешаться с кожаным миром путешествий, хотя высокий джентльмен, бросив на нее взгляд, кивнул головой так, словно это был музейный экспонат из раздела примитивных культур.

У Керри вспыхнули лицо, шея, грудь. Она ответила мужчине прямым взглядом.

– Дикие, – сказала она ему, – это еще очень слабо сказано.

Оторопев, он моргнул.

Но тут поезд снова засвистел, и на сей раз этот звук заставил Керри торопливо обнять свою учительницу. Неким образом слова этого джентльмена, такие высокомерные и небрежные, помогли ей миновать последнее, выворачивающее душу прощание и сделать, расправив плечи, то, что должно быть сделано.

Мисс Хопсон положила руку в перчатке на ее локоть.

– Счастливого пути. И еще одно слово. – На лице, покрытом морщинами, ярко блеснули глаза. – Всегда помни: «Богаче будь, чем видно напоказ».

– «Прибереги слова, коль много знаешь», – Керри отступила назад и подняла руку, сжимающую мешок.

– «Коль просят в долг, не бойся дать отказ», – закончила мисс Хопсон, посылая ей воздушный поцелуй.

– Постойте, – обернулась проходящая мимо дама в сиреневом. – Я знаю эту цитату. Это же из «Короля Джеймса»?

Но Керри уже пыталась бежать за носильщиком со своим мешком из-под муки и одолженным сундучком. Она направлялась не в конец поезда, где пассажиры со шляпами в перьях и атласными лацканами усаживались в дамские вагоны и Сваннаноа, но к самому первому вагону. Туда, куда долетали дым и искры из кочегарки – где ездили иммигранты и те, кто победней.

Она сделала свой выбор.

И этот выбор, скорее всего, повернет ее будущее куда-то очень далеко от того, ради чего она столько времени билась. Далеко от всех ее мечтаний. И она понимала это даже сейчас, на бегу.

Но чему быть, того не миновать.

Она учтет предупреждение своей учительницы. Она будет стараться избегать всех ловушек, какая бы сила ни сохранилась до сих пор в тех старых течениях и водоворотах.

И она будет сдерживать свою давнюю обиду на отца, въевшуюся ей в самые кости, – потому что иначе она не вынесет и взорвется.

Носильщик с легким поклоном принял у нее сундучок. Но свой мешочный багаж она ему не отдала.

– Благодарю, но это останется со мной. Тут лежат мои, – она повернула голову в сторону светловолосого джентльмена, который продолжал стоять в нескольких метрах от нее, – ценности.

Он приподнял бровь. После чего, сделав небольшую паузу, коснулся пальцами полей своего цилиндра и направился вслед за своим товарищем в сторону Сваннаноа.

Да, дикие, захотелось ей закричать ему вслед. И упрямые. Больше, чем можете вообразить и вы, и ваш Вандербильт, и все ваши приятели-миллионеры.

Глава 2

Следуя за дамой в сиреневом, поднявшейся с помощью носильщика в вагон, Керри тоже поднялась по ступенькам и стала пробираться по проходу. Ее глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к яркому электрическому свету, темно-голубому потолку, красновато-коричневым стенам, рядам полированных деревянных скамей и клубам сигарного дыма, клубящегося вокруг мужчины в коричневом котелке. Так что она располагала лишь мгновением, чтобы собраться, когда два пассажира в дальнем конце вагона вдруг вскочили со своих мест и кинулись к ней.

– Талли! – Керри обняла сначала сестренку, а потом брата. – Джарси! Как, почему?

Прижимая их к себе, Керри слышала, как их сердечки стучат рядом с ее собственным сердцем. Оно тоже забилось сильнее, как будто эти прошедшие в разлуке два года только и делало, что выжидало время – стуча медленно и неохотно.

Талли откинула косу на спину.

– Это все мисс Хопсон, она купила нам билеты, чтобы мы приехали. Сказала, нам всем будет гораздо лучше путешествовать вот так, вместе.

Джарси молча крепко сжимал руку Керри, словно боялся, что она может снова исчезнуть в станционном дыму.

Сияющая Рема подняла глаза от своего вязания.

– Вот это зрелище – отрада для глаз. Господи, детка, как же мы по тебе соскучились.

– И я по вам соскучилась, – Керри сама удивилась правдивости своих слов. Какой провидицей оказалась ее учительница, купив им эти билеты для всей семьи – последний дар, причальные швартовы для возвращения Керри домой.

Керри подняла голову, но продолжала обнимать близнецов за плечи, пока они все втроем пробирались в начало вагона.

– Ну, тетя Рема, – спросила она у женщины, бесстрашно стрелявшей в черных медведей, горных львов и по ногам загулявшего мужа, но, кажется, слегка подавленной Нью-Йорком. – Как вам показался город?

Рема только пожала плечами, бросив небрежный взгляд в сторону окна.

– Куча домов, только небо заслоняют.

Усмехнувшись, Керри устроилась на скамье по ходу поезда, слушая Талли и Джарси, которые одновременно трещали без умолку. Новости о деревенской школе – учителя опять нет, после мисс Хопсон их сменилось уже четверо, а она-то пробыла долго. Ромео, папина гончая, так храпит, что к нему не подойдешь. Дом пропах яблоками, потому что на ферме теперь только они еще и растут.

Но никто даже не упомянул об истинной причине их путешествия – о самом отце.

Когда поезд отошел от станции и начал набирать скорость, спицы Ремы застучали в такт перестуку колес. Ее желтое платье из домотканой материи косо свисало с плеч, словно со сломанной вешалки. В свое время она настояла на том, чтобы забрать близнецов, позволяя таким образом Керри отправиться в Барнард. Но, может быть, Керри не стоило позволять ей этого.

Когда доехали до Пенсильвании, близнецы заснули, растянувшись на скамье. На коленях Керри лежали голова Талли и ноги Джарси. Этой осенью им исполнилось тринадцать; длинные, тощие, они даже поворачивались на лавке одновременно, как будто видели один и тот же сон. Но Керри заметила, что их лица во сне были спокойными – что казалось необычным. Как будто теперь, когда старшая сестра вернулась к ним, все снова стало хорошо.

Что, как знала сама Керри, было далеко не так.

Отправившись еще до заката, Королевский голубой экспресс разогнался до девяноста миль в час и покрыл все расстояние до Вашингтона за какие-то пять часов. Но там они пересели на поезд Южной железной дороги, который шел с остановками, и это сильно снижало скорость. Все четверо, устроившись в вагоне, смотрели на расстилающиеся перед ними поля Вирджинии. А после долгой остановки и смены поезда в Солсбери, Северная Каролина, где вагон Джорджа Вандербильта отцепили и прицепили к новому поезду, земля начала вздыматься, и пологие холмы сменились невысокими горами.

Окно в вагоне было приоткрыто, и воздух пах дождем, соснами и прелыми листьями. Керри захлестнула волна нетерпения, сменившегося страхом – целый поток настолько противоречивых эмоций, какой может вызвать только путешествие домой после долгого отсутствия.

Фара локомотива прорезала туман, освещая склоны холмов, покрытых красными, желтыми и зелеными красками осени, словно складками ярких лоскутных одеял.

Керри с близнецами снова сидели вместе на одном сиденье, на сей раз в конце самого первого вагона. Рема вязала на сиденье спереди, ее соседом был молодой человек с копной темных кудрей под шапочкой-ермолкой. Керри вспомнила, что он ехал в одном вагоне с ними с самого начала путешествия, из самого Нью-Йорка.

Обернувшись к ним, он спросил с улыбкой:

– Едете в отпуск?

Керри выдавила ответную улыбку.

– Возвращаемся домой. – Она поправила волосы Талли и штанину Джарси. – Это мои брат и сестра. А рядом с вами – наша тетя.

Он протянул руку.

– Арон Беркович. По служебным делам.

Пожимая руку, Керри взглянула ему в лицо: широко открытые серьезные глаза, из нагрудного кармана куртки выглядывает перьевая ручка и небольшой блокнот, твидовый костюм слегка помят.

– Так значит, вы журналист.

– Корреспондент, веду расследование. – Он вытянул шею в ее сторону, казалось, чего-то ожидая.

– О, дайте я угадаю. Вы из Herald. Или из Harper’s.

Он повернулся на скамье, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Из New York Times.

– А… Очень впечатляет. И это ваше первое большое расследование?

Он моргнул.

– Как вы догадались?

Она рассмеялась.

– Да на вас это написано – на лице, в глазах.

Он слегка сник.

– Я обещал себе, что буду вести себя сдержанно, словно бывалый писака. Но я хотел заниматься этим со старшей школы. Или еще раньше – с тех пор, как ребенком приехал в эту страну. Власть свободной прессы, стоящей на страже демократии. Вы, наверное, думаете, что я смешон…

– Напротив, я думаю, что все должны любить свое дело, как вы. И куда же вас направили?

Он помедлил.

– Надеюсь, я могу доверять вам, мисс…

Это было откровеннее, чем допускали правила хорошего тона в Нью-Йорке, но они, в конце концов, тоже находились не в светской гостиной. И он действительно нравился Керри.

– МакГрегор.

– Меня отправили, – он оглянулся по сторонам, – в Эшвилл.

– Господи. Что же там, в Эшвилле, может быть гламурного – или дьявольского, – чтобы это вызвало интерес New York Times?

– Можно сказать, в основном люди. Люди с их тайнами, которые они хотели бы скрыть.

– Ну, мистер Беркович, разве не у всех нас есть подобные тайны?

– Конечно же. Но у нас с вами – это наши собственные странности или же недоразумения. А те секреты, о которых говорю я, стоили целую кучу денег и множество человеческих жизней. – Он наклонился к ней. – И теперь… Теперь мы получили новую информацию, чтобы продолжить расследование. Можно сказать, внезапная атака. Главный виновник, который считает, что ему удалось выйти сухим из воды, будет захвачен врасплох. И теперь истина наконец восторжествует.

– Как драматично. И как же вы думаете добраться до истины?

Он дотронулся до ручки и блокнота.

– Я умею задавать вопросы. И наблюдать.

– Господи, – раздался рядом с репортером голос Ремы. – Наблюдать. Ну точно, как наша Керри.

Керри покачала головой в ответ на реплику тетушки. Но Рема, не переставая стучать спицами в такт движению поезда, лишь однажды обернулась на нее и продолжала:

– Господи, да она всегда замечала все самые мелкие детали. И выясняла, что за ними кроется. Эти ее заметочки, так мы это называли. У нее прямо дар, вот что.

– Это правда?

– Ну уж не дар, – сказала Керри более резко, чем собиралась.

Она-то знала, что такое этот ее «не-дар»: просто хороший навык. Ее способ борьбы за выживание. За то, чтобы защитить близнецов. Всего лишь отточенное искусство обращать внимание на такие мелочи, как взгляды, интонации и ритм шагов.

Журналист понимающе кивнул ей.

– А что вы замечаете теперь?

– Только то, что могли бы заметить и все остальные.

– Например?

Взгляд Керри скользнул по вагону, через проход, по скамейке, которой касались вытянутые ноги Талли. Там, слегка отвернувшись, сидел темноволосый мужчина – тот самый, в твидовой кепке, который бежал за мальчиком по перрону, – как бы защищая нависающим телом спящего на левом боку ребенка. В сгибе его правой руки лежал рулон бумаги. Почувствовав их взгляды, он посмотрел в сторону Керри и репортера – и сразу же быстро отвернулся. Его левая рука опустилась на грудь мальчика, как будто его успокаивал сам факт, что ребенок дышит.

– Ну, например… – Керри наклонилась поближе и понизила голос. – Вот почему у этого пассажира такая бледная кожа на шее сзади и над верхней губой? Все остальное у него загорелое, почти до черноты. Должно быть, он недавно постриг волосы и сбрил усы. Костюм на нем почти новый, но при этом плечевые швы практически трещат, а рукава не закрывают запястья, как будто бы он носит одежду другого, более низкого и щуплого человека.

– Ого, – приподнял бровь репортер. После чего игривым жестом вытащил свой блокнот и прошептал: – Теперь, мисс МакГрегор, вопрос – зачем?

Словно чувствуя неладное, мужчина снова вскинул на них через проход подозрительный, опасливый взгляд.

Сонно приподняв голову, Талли села на скамье и тоже посмотрела на мужчину.

– Керри, это же наш друг. Он показал нам с Джарси такой красивый рисунок дома мистера Вандербильта как раз перед тем, как ты села в Нью-Йорке в поезд.

Человек побледнел. Он явно не хотел, чтобы об этом узнали остальные.

Керри протянула ему руку – хорошие манеры забывать нельзя.

– Керри МакГрегор.

Он протянул свою, и рукопожатие состоялось.

– Марко Бергамини, – представился он. – Его губы выговаривали слова очень отчетливо, старательно произнося все звуки – несколько странная манера произносить собственное имя. – А это, – указал он на спящего ребенка примерно лет восьми, – Карло. Мой брат.

И снова эта нарочитая аккуратность в произношении имени. И имя мальчика было другим, не тем, что этот человек выкрикнул там, на перроне.

Склонив голову набок, Керри улыбнулась.

– Новое место – новые имена?

Тетя Рема повернулась к ней и слегка округлила глаза.

– Иногда бывает, что дар может обернуться здоровенной занозой в ослиной заднице…

Да нет, хотела возразить Керри. Никакой это не дар.

Вот ее бедная мама всегда лежит в постели, зачастую в таком горе, что не может пошевелиться, рожая одного за другим младенцев не крупнее кукол из кукурузных початков и таких же неживых. И отец – совсем неплохой человек, когда трезвый. Но настолько другой, когда пьян.

Как будто виски, просачиваясь ему в мозг, распаляло там все тлеющие угли предательства – каждое падение цен на зерно, каждое унижение от торговца, который требовал наличные вместо бартера. Все это уносилось в его кровь и собиралось, как казалось Керри, в правой руке.

Так что Керри смолоду научилась слышать, когда походка отца становилась неровной – он спотыкался, поскальзывался. Различать малейшую запинку в речи.

Чтобы знать, когда надо хватать близнецов и бежать.

Так что нет. Это был не дар. Просто навык выживания, который она обрела не по доброй воле.

Не-Марко Бергамини открыл было рот, чтобы защитить себя и свое имя, которое она подвергла сомнению. Но потом поднял руку и коснулся своей кепки.

– Честь имею.

– Взаимно, – ответила Керри, и он отвернулся.

Она склонилась к тете и прошептала ей на ухо:

– Рема, а почему у него были рисунки Билтмора?

– Если б ты тут не обвиняла его в том, что он выдумал свое собственное имя, глядишь, он и сам бы тебе рассказал. – Но тут Рема вдруг уронила клубок. – Мы уж почти дома, а я напрочь забыла, что у меня есть.

Она развернула сверток из красной материи, и по всему вагону разнесся аромат запеченного окорока и корицы. Потом подняла большую банку, стоящую у нее в ногах, и отвинтила металлическую крышку.

– Пусть сладкое молоко и не охладилось, но не думаю, что оно свернулось, – мои ноги подсказывают, что пол у них тут вполне холодный. – Она засунула ножичек с широким лезвием в баночку поменьше, наполненную печеными яблоками. Вложив по куску ветчины в две булочки, она намазала каждый из них яблочным пюре и протянула близнецам. Потом сделала то же самое для репортера, а потом еще три, которые передала Керри, а та, в свою очередь, отдала два из них не-Марко Бергамини и его брату, который только проснулся.

Рема кивнула в сторону малыша.

– У бедняжки, небось, уж колики начались, сколько он уже путешествует.

– Он так голоден, что ему невесело, – транслировала Керри, и оба итальянца явно выдохнули с облегчением.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказал репортер, но при этом вернул свой бутерброд.

Рема нахмурилась.

– Сынок, это был кабан, который успел пожить на этом свете и не очень стремился жить дальше, если это тебя успокоит.

Керри открыла было рот, чтобы объяснить тете, в чем дело, но репортер улыбнулся Реме, и это ее успокоило.

– Мадам, спасибо, что вы угостили меня.

Керри откусила кусок, чувствуя, как яблоки, ветчина и булка буквально тают во рту. Потом она коснулась плеча Ремы.

– Мало ли что они тут думают, – сказала Рема. – В этом своем городище.

Старший итальянец, проследив, что Карло съел свою булку, откусил от своей.

– О-о-о, – сказал он, и это был почти стон. – Mio Dio[2].

Довольная Рема снова взялась за свое вязанье.

– Ну, и тебе mio Dio, сынок.

Ее спицы снова застучали. Снаружи начало смеркаться, и все посерело, но висящие в вагоне лампочки светились теплым желтым светом. Поезд постукивал и покачивался, и все они, сидящие в первом вагоне, постепенно смолкли. Заходящее солнце посылало сквозь окна свои последние лучи.

Керри пыталась представить себе, что ей нужно будет сказать. Как ты себя чувствуешь, папа?

Неплохо.

Я слышала, ты бросил пить. После всех этих лет, когда ты довел маму до могилы. Эгоистичная сволочь.

Она вздохнула. Не самое лучшее приветствие после двухлетней разлуки.

Ей хотелось бы, чтобы он умолял о милосердии. Вымаливал прощение.

Чего Джонни МакГрегор – окажись он хоть в пекле, хоть в потопе, а потом снова в пекле – не сделал бы никогда.

Керри ощущала убаюкивающее качание и постукивание поезда. Взбираясь все выше на Голубой хребет, вагон все сильнее раскачивался из стороны в сторону. Слева от нее попутчик с маленьким братом и свернутым рулоном бумаги, прижатым к груди, поглубже уселся на сиденье, опустил голову и задремал.

Поезд замедлил ход, и пролетающие за окном размытые зеленые контуры начали формироваться в очертания деревьев. Мимо нее по проходу пробирался пассажир. Керри почувствовала, что ее тело расслабилось впервые за все время после получения телеграммы.

И тут внезапно раздался визг тормозов. Поезд засвистел и накренился.

Итальянец вскрикнул, просыпаясь, и схватил своего маленького брата.

– Нет! – вскочил он на ноги. – Нет!

Глава 3

В темноте раздался резкий свист струи вырвавшегося из котла пара. Должно быть, это корабль. Приближается к верфи.

Или… нет… Только не корабль.

Он не мог размышлять. Не мог заставить себя думать. Перед глазами замелькали искры, руки опалило.

Они поймали его. Теперь вот-вот появятся их лица, злобные, распаленные.

– Нико, – пробормотал он. – Держись ближе ко мне.

Под ним тряслась земля, за первой на него накатывала другая волна этих яростных лиц.

Даже сквозь облако собственного страха он чувствовал запах смолы и дегтя, морской воды и пота.

– Мафиозные крысы, – ухмыльнулся один из них. – Чертовы лживые чесночники.

– Кто убил шефа, – поддразнивал другой. – Гнусные слизняки.

Один он бы еще мог спастись. Но он обещал.

Пригнувшись, прячась за корабельными клетями, он притянул к себе брата.

Снова крики, снова визг где-то внизу.

Все случилось сразу, внезапно: свист, возня. Схватив Нико, он вскочил. Его тело врезалось во что-то спереди, он отлетел назад.

И резко проснулся.

Вокруг была не тьма, а сумерки, как будто время повернуло вспять, и солнце, почти утонувшее в водах залива, стало возвращаться на небосвод. Не было больше никаких мигающих фонарей. Лишь слабый золотой отсвет на ярко окрашенных деревьях, да светящаяся лампочка, свисающая с потолка в паре метров от него.

Он рухнул на скамью. На сей раз не корабль, а поезд.

Он не пересекает океан, он пробирается через горы.

Полупривстав, опираясь всем весом на одну ногу, маленький Нико приоткрыл один сонный глаз. Увидев Сола рядом, он снова закрыл глаза и опустился обратно на скамью.

Нико привык к таким вспышкам.

Но про остальных пассажиров такого сказать было нельзя.

Все, кто был в вагоне, обернулись и смотрели на него – из-под полей шляп, поверх черно-белых страниц газетных баррикад. Шуршали толстые глянцевые страницы дамского журнала, из-за которого на него испуганно взирала плотная дама в сиреневой шали.

Он знал, что вызывал в них страх. Не только этим своим криком, но еще и раньше. Самим своим видом, даже если бы он вообще ничего не говорил и не делал.

Позади хлопнула открывающаяся дверь, и Сол подскочил. Но это был всего лишь идущий по проходу кондуктор.

– Старый Форт! Кто сходит, приготовьтесь! Следующая – Черная гора. – Он остановился, окинув Сола подозрительным взглядом. – Ваши билеты?

Кондуктор уже проверял билеты у всех пассажиров. Помедлив, Сол потянулся за своими. Таким, как им с Нико, лучше не спорить.

Кондуктор внимательно изучил их – и его самого.

– Эй. Вы. Вот этот вашенский концерт…

– Мне просто приснился сон.

– Да-да, но я не позволю никаких таких снов, что пугают до смерти моих пассажиров. Понял, макаронник?

Вашенский. Ох уж эти американцы в разных частях своей огромной страны! Похоже, у них тут и языки-то разные.

Развернувшись на каблуках, кондуктор направился к выходу. За ним был проход, напоминающий сложенную гармошку – тамбур между вагонами. Для большинства пассажиров он, наверное, был нужен для того, чтобы смягчать резкие повороты. Но для Сола это означало, что одним местом для спасения меньше.

Как всегда, кошмар отпускал его медленно. Пульс все еще колотился, сам он покрылся потом, как будто они с Нико снова бежали, спасая собственные жизни.

Прямо напротив, через проход, сидела эта молодая женщина, Керри, которая усомнилась в его имени. Достаточная причина, чтобы общаться с ней как можно меньше.

Там же сидел репортер. Они с Солом из осторожности не подавали виду, что знакомы. Для этого еще будет время. Если все пройдет, как планировалось.

Чувствуя, как грудь сжимает старая тревога, Сол посмотрел на молодую женщину, Керри. В ее лице была красота, но еще и – как это? – risentimento[3].

У нее и у ее брата с сестрой были волосы цвета крыш в Палермо, этой темно-рыжей черепицы. И такие же у той седеющей женщины, которая поглядывала на них с Нико поверх своего вязания. Вьющиеся волосы выбивались из-под ее чепчика, рукава блузки протерты чуть не до дыр, из поношенных туфель выглядывали кончики пальцев, но она смотрела на них с Нико с жалостью. Ну что же, они это заслужили.

– Тетя Рема, – сказал мальчик Джарси, глядя в сторону Сола. – А что, этот дядя, должно быть, спятил?

Женщина прижала палец к губам.

– Да все они такие, – высказался мужчина, сидевший перед ними, – громко, на весь вагон. Сдвинув котелок на затылок, он захлопнул газету. – Все газеты полны тем, как они сами себя же грабят. Да и убивают, чего уж там.

Убивают.

Сотни миль от верфей Нового Орлеана, но это слово преследует их и здесь. Как будто оно написано кровью на лице Сола.

Может, тот человек в котелке узнал его. Вместе с фотографией в газете того начальника полиции, которого застрелили, но он успел назвать имена своих убийц.

Взглянув вперед, на другую сторону вагона, Сол теперь, в сумерках, смог разглядеть отражения в окнах остальных своих попутчиков. Напротив него девочка Талли теребила свою косичку, перевязанную ленточкой из мешковины.

Женщина, Рема, обратилась к мальчику:

– Тише, Джарси. Так показывать некрасиво. И я была бы признательна, когда бы ты вспомнил, что Господь наш не меньше любит и тех, кто утратил разум. – Она понизила голос, хотя и не настолько, чтобы Сол не расслышал. – Просто на всякий случай не подходи к бедолаге слишком близко, мало ли, если его снова скрутит.

Сол натянул козырек кепки пониже на лицо.

Такие случаи, вроде этого, могут дать знать тем, кто внимательно следит – не говоря уж о тех, кто за ним охотится, – что они с Нико теперь тут. Они тут, и оба живы, хотя не должны быть ни в том, ни в другом состоянии.

Покрепче прижав к себе братишку, Сол вдыхал горный воздух, свежий и полный незнакомых запахов. Какая разница с той жаркой душегубкой четыре года назад.

Хотя тот другой мир мог вернуться и напасть на него в любую минуту. Стоит лишь одному человеку, ярость которого зрела и наливалась все четыре года, ворваться в этот вагон.

Эта сволочь ушел безнаказанным после убийства, скажет он. Если вообще будет разговаривать перед тем, как стрелять.

Сол протянул руку к тубусу из кожзаменителя, торчащему из его рюкзака. Расстегнув застежку, он развернул его на коленях. Края были затертыми. Картинку покрывала паутина складок. Но все же, спустя все годы и расстояния, чернильные линии рисунка были так же точны и аккуратны, какими он видел их, когда их рисовали во Флоренции – и когда он добавлял к ним свои штрихи.

Проводя пальцем вдоль линий, Сол восхищался: вздымающаяся линия крыши, изысканные детали. И тут же единственное слово, подписанное под эскизом: Билтмор.

К нему наклонилась Талли, ее мятное дыхание, леденец на палочке, стиснутый в кулаке.

– Очень красиво – даже когда смотришь не в первый раз. – Она слегка присвистнула, но тут же остановилась. – Тетя Рема не велит мне свистеть, точно я какой-то буйный матрос. Только она не говорит, что такое буйный.

Мальчик кивнул.

– Точно, это дико красиво. Где вы это взяли, мистер?

– Это Флоренция, – сказал Сол. Но, может, и этого было слишком много. – Это очень далеко.

Девочка снова присвистнула, а мальчик уронил тихое: «Ах».

Оба кивнули, как будто эта простая, буквальная правда каким-то образом объясняла историю про годы и океаны, про миллионера и простого крестьянина, чьи дороги никогда не должны были пересечься.

Сол торопливо свернул рисунок.

Джарси, привставший с места, похлопал Сола по плечу.

– Вы там, похоже, и впрямь делов натворили.

Сол отвернулся.

– Ничего подобного.

Талли отбросила через плечо свою косичку с бантиком из мешковины.

– Что-то да должно быть, иначе с чего бы вам ржать, как конь, у которого зажгли овин.

Она произнесла это как зажгали. Солу потребовался какой-то момент, чтобы разобрать слова.

Девочка наклонилась к мальчику.

– Мы с Джарси близняшки, хотя и не похожи. – Мальчик подвинулся ближе к ней. – Там, кто вяжет, это Рема, наша тетя. А Керри вы знаете. Это только кажется, что она не смотрит.

Глаза Керри мелькнули в сторону Сола и быстро вернулись к окну.

Талли наклонила голову набок.

– Вам не особо понравятся те, кто выходит подышать воздухом со своих балконов. Все повырядятся, воображалы еще те.

Джарси громко и выразительно прошептал:

– Богатые, как Иисус.

– Как Крёз, – поправила его Рема, не поднимая головы от вязанья. – У Иисуса не было даже захудалого осла, что уж особенно странно, если ты Бог.

Джарси заговорщически спросил:

– А что, вы близко знакомы с мистером Вандербильтом?

Сол, помолчав, ответил:

– Еще с очень давних пор.

В дальнем конце вагона дверь в тамбур внезапно снова распахнулась, стукнув по стенке. С сердцем, забившимся в ребра, Сол кинул взгляд на отражение в окне.

Но это вошли лишь два джентльмена в цилиндрах. Сол имел дело с такими, когда у себя в Италии таскал багаж для туристов: англичан, путешествующих по путеводителю Бедекера, и американцев, смотрящих на все свысока. Эти двое, наверное, пришли из шикарных вагонов в дальнем конце поезда – может, из любопытства, чтобы посмотреть, как путешествуют простые люди, у которых нет плюша, кресел в чехлах, хрустальных канделябров и сияющих зеркал. Он и раньше видел такое – богатые любят подсматривать за низшими классами, как короли за крестьянами. Как будто они становятся еще богаче от лицезрения этой разницы.

Остановившись в нескольких метрах позади, джентльмены по очереди разглядывали всех пассажиров и тот ландшафт, что еще виднелся в сумерках за окном. Беркович, заметил Сол, незаметно взглянул на эту парочку и застыл. Лицо побледнело.

У того, кто пониже, были густые коричневые усы, намазанные на концах бриолином.

– Кухня в местном вагоне-ресторане на удивление неплоха, верно, Кэбот? Устрицы очень хороши. И к ним удачно подошел сотерн Шато д’Икем – хотя я бы лично выбрал совсем другое белое. – Он посмотрел вперед. – Потрясающе.

Другой, повыше, чисто выбритый, Кэбот, вытянул шею, чтобы лучше было видно, и ему на глаза упала прядь светлых волос.

– Да. Потрясающе красиво.

Молодая женщина Керри смотрела на их отражение в своем окне.

– Вообще-то, – тот, кто пониже, погладил усы, – я имел в виду, как удивительно, что Вандербильт решил строить этот свой великий замок именно здесь.

Тот, что повыше, Кэбот, не отрывал взгляда от проносившегося за окном пейзажа.

– Тогда, Грант, я не понимаю, что же вы видите.

– Разве не очевидно? Бревенчатые хижины, распиханные кое-как вдоль несущегося мимо потока. Горы, леса, вырубленные до пеньков. Кожа да кости на четырех ногах – предполагается, что это стада, – вольно блуждающие по лесам. Эти люди что, никогда не слышали про изгороди?

– Но от вида все равно захватывает дух.

– Это вас туман зачаровал, да? И вид полей, которые как будто хорошо политы дождем?

Оба, подумал Сол. Они оба правы.

Эти горы действительно выглядели местами так, словно были погружены в скорбь. Истощены. Да даже просто прокляты. И тем не менее… невозможно красивы.

– Я бы сказал, – добавил Грант, – что мои усилия по охране окружающей среды были бы здесь очень востребованы. Бизонов, конечно, в регионе уже совсем не осталось, но, несомненно, другие виды животных тоже подвергаются опасности.

Когда они проезжали очередной поворот, впереди, справа, на грязной дороге, пересекающей рельсы, показался фермер, туго натянувший поводья своей упряжки. Мулы, запряженные в телегу, прижали уши, словно игнорируя команды фермера, и продолжали тянуть повозку вперед.

Поезд снова резко засвистел.

Сол задержал дыхание.

Грант шагнул к ближайшему окну.

– Интересно, с препятствиями какого размера придется нам столкнуться? И чтобы не утратить наш прогресс. Уж точно не меньше быка.

Сол представил себе быка, вертящегося высоко над дымовой трубой, а потом бездыханно падающего на землю.

Мулы, уже находящиеся в нескольких метрах от рельсов, испугавшись свистка поезда, рванули вперед. Пассажиры первого вагона вцепились в сиденья.

Сзади послышался невозмутимый голос Гранта:

– Подозреваю, мы сейчас оставим позади себя куски животных, кучку досок и фермера.

Голос Кэбота, более громкий и нервный, тут же произнес:

– Господи, Грант. Для вас что, это и в самом деле лишь умозрительный вопрос?

Но Грант, наклонившись вперед, чтобы лучше видеть, оставался таким же невозмутимым.

Встав на козлах, фермер всем своим весом пытался натянуть поводья. Когда поезд, грохоча, поравнялся с ними, мулы отпрянули назад, и фермер свалился на днище телеги.

В наступившей тишине слышались лишь облегченные вздохи пассажиров.

– Может, – наконец сказал Кэбот, – нам стоит вернуться назад в Сваннаноа?

Грант немного понизил голос.

– А также, возможно, нам стоит говорить потише. Сейчас в стране есть такие, кто хотел бы повредить ее лидерам, и любая связь с Вандербильтом…

Кэбот сухо ответил:

– Что, за каждым деревом скрывается анархист, да?

Сол с трудом заставил себя сдержаться.

– Угроза вполне реальна, – возразил Грант. – Взять ту бомбу на рынке в Чикаго. Или кафе «Терминус» в Париже. Анархия. Проклятые иностранцы. Да хмурьтесь вы сколько хотите, но Вандербильты – ну, кроме Джорджа, конечно, – перерезали больше корпоративных глоток, чем им полагалось бы. И в Билтморе соберутся очень важные и влиятельные гости… – Грант повел рукой, включая в эту группу и себя с Кэботом.

Сукин сын еще опасается анархистов, подумал Сол, а сам не может удержаться, чтобы не быть узнанным – даже незнакомцами в вагоне третьего класса – так он кичится собственной важностью.

Все прочие пассажиры как-то неестественно притихли. Глаза Гранта снова скользнули по Солу. Потом по Берковичу.

Дверь в конце вагона снова распахнулась. Сол инстинктивно пригнулся на сиденье. Потянулся к Нико. Он должен защитить Нико.

Над пассажирами и их газетами проплыл плоский верх фуражки кондуктора. Сол перевел дух, но так и оставил руку на плечах братишки.

– Следующая станция – Билтмор! Ранее известная как, – ухмыляясь, кондуктор глянул в окно на деревню, – Бест!

В свете нескольких газовых фонарей на столбах и висящих ламп Сол разглядел лужи грязи, тянущиеся непрерывной коричневой чередой от станционной платформы до кучки облезлых сосен вдали. Укрытые туманом, станция и пристройки расплывались, за ними едва проглядывались намеки на очертания остального поселка – в основном бревенчатые хижины и фермы, лишь несколько новых строений, утонувших в тумане.

Талли МакГрегор наклонилась к нему через проход.

– Мистер, если вам нужно в Билтмор, то вам лучше выйти здесь.

Сол рассеянно поблагодарил ее. В оконном отражении Грант все еще внимательно смотрел на Сола, на Берковича, снова на Сола. Грант пригладил кончики усов. После чего снова повернулся к своему спутнику.

Беркович развернулся на сиденье в сторону Сола. Берегись, беззвучно выговорил он, мотнув головой в сторону двух стоящих джентльменов, вон того.

Сол быстро кивнул. Он полагал, что понял, кого из этих двух имел в виду Беркович, но потом он уточнит, чтоб уж знать наверняка – но это потом, когда будет время спросить, почему.

Керри МакГрегор, кажется, могла заметить эти их переговоры, хоть и сидела, отвернувшись лицом к окну. По крайней мере, она могла понять, что между ними что-то происходит – что они не были совсем уж незнакомы друг другу.

– Возможно, Кэбот, – сказал Грант, – мы с вами и правда должны вернуться в Сваннаноа. Я так понимаю, что к нам вскоре должны присоединиться гости прекрасного пола, которые прибыли ранее.

Кэбот, отражающийся в окне, казалось, смотрел на поселок – а может быть, на юную Керри. – Полагаю, племянница Вандербильта, – сказал он безо всякого энтузиазма. – Мисс Слоан.

– Да, и ее подруга, кажется, из Нового Орлеана. Мисс Бартелеми.

Бартелеми.

Судорога сжала грудь Сола. Даже при том, что он знал, он не ожидал услышать в Северной Каролине это имя – эти слова подействовали на него, как удар током.

Он заметил, что Беркович что-то записывает в своем блокноте.

Голова Сола гудела от скрежета тормозов и свиста поезда, разносившегося по окрестным холмам и горам.

Но еще громче в его голове звенело это имя, которое он услышал, находясь четыре года в бегах. Четыре года он надеялся пережить все это.

Бартелеми.

Глава 4

Лиллиан Бартелеми никогда не позволяла себе никаких сожалений, так что это было не оно. Также она не позволяла себе никаких сомнений.

Но от раздавшегося где-то неподалеку свистка поезда у нее похолодела кровь. Потому что это значило, что час настал.

Живот скрутило спазмом – и это не было резью от слишком туго затянутого корсета или слишком тесной талии амазонки. Возможно, она слишком уж поспешила с тем, что устроила. Но на кону стояло семейное имя.

Наклонившись вперед, она отпустила поводья. Несмотря на мокрые листья на земле, несмотря на темнеющий лес, она пустила лошадь в галоп.

Эмили, ее подруга, осталась где-то позади. Но, как любил говорить ее отец: «Промедление никогда не было в характере нашей Лилли».

А случалось ли когда-нибудь, подумала теперь она, чтобы он произносил это с гордостью?

– В Лиллиан слишком много твоего характера, Морис, – всегда уточняла мать Лилли. – Слишком много этого безумного, бурного натиска. Это погубит нас всех.

К моменту, когда Лилли и ее мать прошлым летом уезжали в Нью-Йорк, Морис Бартелеми и сам увидел в своей дочери слишком много себя самого.

– Подумай о лилиях, ma chere[4], – произнес он ей вслед.

Уже поставив ногу на трап корабля, она изумленно обернулась.

– Excuzes-moi?[5]

– Ну, знаешь, лилии. Полевые. Те, что ни сеют, ни жнут. И тебе, дочь, тоже не стоит спешить в жизни.

Это прозвучало так же нелепо, как если бы кто-то из священников храма Богоматери Гваделупской вдруг задудел в рожок в середине проповеди. Впрочем, в устах Мориса Бартелеми, портового гиганта это, скорее выглядело как шутка. Словно он подмигнул. Или сделал неприличный жест.

– Но ты же построил свою империю совсем не так, верно, mon pere[6]? – Она провела рукой по щеке отца. И заметила, как он исхудал.

– Меня беспокоит, что я подал тебе пример того, как…

Она не дала ему закончить. Потому что он, конечно же, был для нее примером. Конечно, она была дочерью своего отца. Даже когда он обижал и разочаровывал ее, как снова сделал на прошлой неделе, она его понимала. Потому что она была такой же.

Даже сейчас, на полном галопе, ее пульс вел себя совсем не так, как был должен. Биение ее сердца замедлилось, перешло на тихий ритм – почти замерло во времени.

Опасность всегда действовала на нее именно так – странным образом успокаивала. Что, как она подозревала, было ненормально.

Мужчины ее класса ищут кротких жен. Похожих на ангелов. Склонных к обморокам. И способных получить все необходимые им восторги от романа Троллопа.

Лилли же, оказавшись в гостиной, полной женщин, расхаживала вдоль окон. Когда же разговор неизменно перетекал в обсуждение того, как же выросли чьи-то там дети – Разве не все дети вырастают? Что тут вообще обсуждать? – она придумывала себе изящный предлог для ухода.

Светские дамы хихикали, обсуждая последние суаре – на них раздавали сигареты, свернутые из стодолларовых банкнот. Или вот в одном из домов Ньюпорта устроили для гостей игру: поиски бриллиантов в куче песка.

Лилли находила этих женщин невыносимо скучными.

Джентльмены ее класса были ничуть не лучше; никто из них не искал в жены женщину, обожающую скорость, любящую риск и предпочитающую проводить время на улице, а не в доме. И уж точно никто не искал себе женщину посреди шторма или в центре скандала.

Она склонилась ниже к лошадиной шее, развевающаяся грива коснулась щеки. Восторг незнакомой дороги, ритм ударов копыт по мокрым золотым и пурпурным листьям – именно это и было ей нужно, чтобы прогнать прочь беспокойство – или панику.

Они с Эмили взяли лошадей в стойлах гостиницы «Бэттери Парк», но это не были закисшие в стойлах клячи. Ее конь мчался по каменному мосту, вынося вперед левую переднюю, с каждым разом все дальше.

Упершись правой ногой в луку седла, она отдавалась ритму галопа. Вокруг над лесами и полями вздымалось кольцо гор, окутанное голубым туманом, который, словно пар, поднимался из их глубин.

Наконец, замедлив ход, она оглядела дорогу: березы, рододендроны и папоротники. Каменные мосты и ручьи.

Осталось несколько минут, чтобы подумать, чтобы попытаться понять последние поступки ее отца. Они с Эмили неделю назад приехали сюда из Нью-Йорка, чтобы встретиться с ним.

Эшвилл, Небесная страна, прислал он телеграмму из Нового Орлеана. Воплощение ярости, как пишут газеты. Раз вы едете туда с подругой, как ты пишешь в последнем письме, что, если я встречу тебя там? Неожиданный визит любимой дочери.

Он не телеграфировал ей с тех пор, как они с матерью переехали в Нью-Йорк, а в этой телеграмме он не экономил на словах – наоборот, они текли потоком, как будто он спешил или хотел, чтобы она почувствовала его тепло или и то, и другое. В последние месяцы он редко присылал письмо-другое, но это были деловые заметки, то про угрозу забастовки, то про налоги на импорт. Любимая дочь – так выражаться было для него нетипично. Теплота и порыв не входили в привычки отца.

Но она была рада случаю повидаться с ним, этим тайным Наполеоном Нового Орлеана, на которого она была так похожа – и которого едва знала. Так что эти четыре дня они с отцом и Эмили провели прекрасно – до вчерашнего утра, когда портье в «Бэттери Парк» вручил отцу телеграмму.

Его лицо посерело.

– Чертовы New York Times. Почему они не могут дать этой истории затихнуть, после стольких-то лет. Bordel de merde![7] Думают, что перехитрили меня, прислав сюда какого-то репортера, так, что ли?

– Трудно, – сказала она больше себе, чем ему, – выбрать более неподходящее время. – Если узнают, что тут есть хоть какое-то сомнение…

– Именно, ma chere. Il sont conts, идиоты. Отчего никто не запретит им копаться в моей жизни?

Он собрал вещи и уехал – даже не сказав куда – в течение часа. И забыл попрощаться с ней.

Сзади послышался стук копыт. Эмили догоняла ее тихой рысью.

– Ну, Лилс, судя по тому, как ты тут застыла, могу сказать – подъездная дорога тебя впечатлила. Так жаль, что твой папа не смог остаться и тоже ее увидеть. – Она помолчала, как будто была не уверена, стоит ли говорить что-то о том, каким странным был его внезапный отъезд. Но, решив не затрагивать эту тему, только улыбнулась. – Джордж будет в восторге от твоей реакции.

– Я уверена, у твоего дяди есть более важные дела, чем волноваться о мнении леди, которой он даже не видел.

– Погоди, это пока он не встретит тебя. Вот тогда и посмотрим, как его будут волновать твои мысли об этом проекте. – Эмили просияла улыбкой. В этом была она вся – детская радость и теплота, которую, при всей ее наивности, нельзя было не любить.

– Твой дядя производит впечатление совершенно довольного жизнью человека – путешествует по миру, коллекционирует предметы искусства, читает книги, строит свой тайный замок…

– Ну да. Но правильная женщина может показать даже самому довольному из людей, как он на самом деле несчастен.

Лилли рассмеялась.

– Ну, в смысле, без нее, – добавила Эмили.

– Позволь мне еще раз подчеркнуть, что я приехала с тобой сюда, на Юг, отнюдь не потому, что отчаянно ищу себе мужа.

– Никто, моя милая Лилли, не сможет заподозрить тебя в том, что ты отчаянно ищешь хоть что-нибудь. Ты просто берешь то, что захочешь, даже особенно не стараясь. Что напомнило мне – я хотела спросить, о чем это ты говорила с тем мужчиной на станции сегодня утром?

Лилли повернулась к подъездной дороге спиной.

– Трудно представить себе строение в конце, которое отвечало бы всем ожиданиям после этих зигзагов и поворотов.

Эмили расправила юбку своей амазонки.

– Можешь менять тему сколько угодно. Я только надеюсь, что тот человек со станции не доставит неприятностей. Он выглядит так… будто он из тех, кто может стать слишком хорошим знакомым.

Лилли почувствовала, как ее пульс снова замирает, а слова повисают в воздухе. Никто не должен был видеть, как она разговаривала на станции с тем человеком. Видимо, она плохо рассчитала, сколько времени займет у Эмили отослать телеграмму. Или, может, Эмили видела, как она подходила к нему. Кто знает, что она могла услышать.

– Это кто-то из местных. Спрашивал про работу. Я, естественно, отослала его прочь.

Она повернула лошадь, словно наслаждаясь видом гор.

К ним легким галопом приближался широкогрудый гнедой. По его легкому, но мощному шагу Лилли поняла, что это была ганноверская лошадь, полукровка.

На наезднике были сияющие черные сапоги и безупречно сидевший камзол для верховой езды с высоким твердым накрахмаленным воротником и черным галстуком. Кожа его казалась очень бледной, как можно того ожидать от человека, который считался книжным червем. Но все же это было приятное умное лицо – гораздо симпатичнее, чем его крупнозернистые размытые фотографии на светских страницах газет.

Уголки его губ под темными, аккуратно выстриженными усами лишь слегка поднялись кверху. Но глаза, темные, глубокие, с морщинками по краям, смотрели тепло – и даже радостно.

– Дядя Джордж! – Натянув поводья, Эмили заставила свою лошадь подойти к нему поближе. – Как чудесно, что мы встретились! Только не ругайся. – Она подняла руку с раскрытой ладонью. – Я вот только что как раз говорила мисс Бартелеми, что дала тебе слово, что мы подождем, пока завтра не соберутся все остальные гости, и посмотрим твой новый дом уже вместе с ними.

Джордж Вандербильт не выражал ни малейшего намерения ругаться, но Эмили продолжала защищаться.

– Я знаю, что остальные гости вот-вот прибудут – вообще-то мы как раз думали, не подождать ли их на станции. Но уже смеркалось, собирался дождь, а мы хотели еще покататься. И тут как раз выехали на твою чудесную дорогу через имение. Но мы доехали только сюда, и ни шагом дальше.

– Ну, один взгляд на шпили башен не считается нарушением обещания. – Он указал рукой влево, где в просвете между деревьями мелькали скаты высоких крыш, а два параллельных шпиля отражали последние лучи меркнущего света. И что-то – какое-то существо – скалилось откуда-то издалека.

Лилли не собиралась показывать свое удивление. Но она не была готова увидеть висящую там, вдалеке, гаргулью, глядящую на нее сквозь кроны леса в долине Южных Аппалачей.

– Когда-нибудь, – Джордж Вандербильт повернулся в седле в ее сторону, – эти деревья будут полностью заслонять вид на дом до самого конца третьей мили. Но простите. Я не представился вам как следует.

Его голос прозвучал на удивление неуверенно для человека, у ног которого лежал весь мир.

Скромно. Почти стеснительно.

Он был хрупкого сложения, что вежливо описывалось в светских колонках как «редкий человек в своих кругах, который больше читает, чем ест». Который предпочитает допоздна вести философские беседы с единственным близким другом, нежели ужинать в компании дочерей стальных магнатов, хлопающих на него ресницами.

На секунду его внимание переключилось с нее на что-то другое. Казалось, он оценивает высоту арки моста на следующем повороте и точное количество зеленого, бордового и золотого в окружающем пейзаже.

Будь это кто-то иной, Лилли могла бы подумать, что это признак вялого, неэнергичного человека. Но это был Джордж Вандербильт, внук одного из самых безжалостных титанов бизнеса, которых видел свет, и, странным образом, это ей понравилось.

Прищурив глаза, она вгляделась вперед, в то место на гребне горы, откуда поднималась струйка дыма, смешивающегося с туманом. В воздухе различались доносившиеся издали запахи костра и пепла.

– Одна из двух оставшихся хижин, – подсказал он, проследив направление ее взгляда. – Семья горцев, которые пока отказываются продать свою землю мне – ну, или моему агенту, МакНейми.

– А по вашему опыту, мистер Вандербильт, люди всегда рано или поздно продают то, что любят, если им предложить достаточную сумму?

Лилли увидела, с каким выражением ужаса повернулась к ней Эмили. Но было уже поздно как-то пытаться смягчить эту фразу.

Словно завороженный зрелищем струйки дыма, он кивнул.

– Да. Именно так. – Казалось, он и сам был опечален своим ответом. – И эта последняя семья тоже однажды продаст свое жилище.

После чего, как будто вспомнив о хороших манерах, он тронул свою лошадь вперед и протянул Лилли руку.

– Еще раз прощу прощения. Джордж Вандербильт.

Эмили тоже подала лошадь вперед.

– Джордж, пожалуйста, познакомься – это Лиллиан Бартелеми, из Нового Орлеана. Но в последнее время она живет в Нью-Йорке. К сожалению, ее отец, Морис Бартелеми – кажется, я писала тебе, что мы встретились с ним здесь, – не смог сегодня присоединиться к нам, поскольку ему пришлось крайне внезапно и неожиданно уехать. – Она с симпатией взглянула на Лилли. – По делам. Лиллиан, позволь представить тебе моего дядю. Мистер Джордж Вашингтон Вандербильт II. Тоже из Нью-Йорка. Но в последнее время, и как я ему в этом завидую, – ее взгляд пробежал по горам, – он живет здесь.

Джордж Вандербильт осторожно, словно не был уверен, что с ней делать, взял руку Лилли. И она снова ощутила это странное замирание сердца.

– Мисс Бартелеми, какая честь познакомиться с вами. Ваша тетушка, миссис Уортон, мой близкий друг уже много лет. У нас практически совпадают вкусы в литературе.

– Ах да. Тетя Эдит, – Лилли произнесла это со всей возможной теплотой. – Атака легкой кавалерии, как мой папа называет ее в семейном кругу.

Вандербильт улыбнулся.

– Да, эта женщина знает, чего хочет.

– Боюсь, меня обвиняют в том, что я очень на нее похожа.

Эмили прищурилась на Лилли и слегка покачала головой.

Но выражение лица Вандербильта не изменилось.

– Тем лучше для вас, мисс Бартелеми.

Итак: вот он, мистер Джордж Вашингтон Вандербильт II. Интеллектуал. Стеснительный. И не боится сильных женщин.

– Мистер Вандербильт, могу я похвалить стать и выездку вашей лошади? Я и сама люблю полукровок.

– А, – у него загорелись глаза. – Так вы, значит, заинтересованы в размножении?

Эмили, не выдержав, захихикала. Лилли тоже бы рассмеялась, если бы Вандербильт не был так серьезен. Он явно не понимал, что такого сейчас спросил.

– Ну, полагаю, как большинство из нас, – ответила Лилли. – Конечно, при правильных обстоятельствах.

Потрепав свою полукровку по шее, он повернулся в седле, и она заметила, что заслужила его одобрение. Конечно, это не была симпатия. Пока. Но одобрение. И возможный интерес. И все это за такое короткое время.

Интересно, подумала она, а некрасивые женщины тоже могут так быстро заслужить доверие мужчины?

Джордж Вашингтон Вандербильт II, похоже, мог оказаться потрясающе интересным приключением.

И очень достойной целью.

Со станции в поселке больше не доносилось свистков. Это означало, что поезд уже прибыл. Прибыл и стоял там, и его пар с тихим шипением, ш-ш-ш-ш, уходил в туман, и его белые клубы закрывали всю платформу и растворялись в лесах.

Клубящаяся белизна и темнота, которые могут скрыть все происходящее вокруг.

Все то, чего видеть не нужно.

Глава 5

Керри вглядывалась в клубящийся пар, словно пыталась разглядеть в нем свое будущее, вертящееся и дергающееся, как картинки кинематоскопа. Вся платформа была заполнена дамами: узкие, затянутые талии, развевающиеся перья; пальцы в перчатках указывают, какой из обтянутых кожей сундуков принадлежит им. Кругообразно покачиваются черные котелки и цилиндры джентльменов – как кипящая в котле смола, подумала Керри.

Джарси свесился с подножки вагонной лестницы, копна его рыжих волос качалась в воздухе.

– Эти двое в шляпах, что тут стояли, – объявил он, – уж больно важные. Но ничего, мне понравились. – Он перевел глаза с репортера на двух Бергамини в нескольких метрах поодаль.

Арон Беркович предложил руку Реме, стоящей позади него. Опершись на нее, она спустилась на платформу. Керри знала, что, несмотря на свой возраст, тетя Рема была сильна как бык – но все же была не против опереться на руку молодого человека.

Талли рассматривала маленького Карло Бергамини, прихрамывающего и волочащего левую ногу вслед за старшим братом.

– Как это ты так охромел?

Малыш лишь взглянул на нее своими черными глазами.

– Споткнулся, – сказал его брат. – Спускаясь по лестнице. – И быстро отвернулся.

Врет, заметила Керри.

Люди отворачиваются вот так от своих собственных слов, только когда врут. Как будто не могут смотреть на то, как сами исказили правду.

– Здешние носильщики, – фыркнул один из проходящих мимо пассажиров, – вот точно уж не торопятся тут на работу. Не то что в Бостоне…

Те, кто ехали в дамском вагоне и в Сваннаноа, следили за тем, как станционные носильщики передают их багаж крепким мужчинам, кричащим: «Гостиница “Бэттери Парк” и Кенилворт». Сундуки перемещались на широкие плечи, а оттуда на ожидающие повозки и в изящные кабриолеты. Лошади фыркали.

Итальянец обернулся к Реме.

– Не были бы вы так добры подсказать нам, где проходит дорога в Билтмор?

– Вам нужна ночная дорога, милок.

– Ближайшая дорога, – пояснила Керри. – Она называется подъездная дорога, – сразу ясно, для чего ее строили. Но это добрых три мили. А сейчас почти стемнело, и там пока никто не живет, так что вы проделаете весь путь понапрасну.

Он повернул в ту сторону, куда она показала.

– Но, голубчик, если ты так уж всерьез настроен увидеть Билтмор до ночи – туман, не туман, – так там есть такая большая каменная арка, а под ней привратницкая. Да еще на той подъездной дороге будет целая куча поворотов да петель. – И она помахала руками в форме буквы «S».

Он быстро кивнул. Вскинув мешок на плечо, он снял свою кепку и сунул ее близнецам. Per voi due[8].

Джарси схватил ее, и близнецы радостно заверещали. Выхватив добычу у брата, Талли надела ее набекрень и перекинула косу через плечо. Джарси надулся.

– Господи, – сказала Рема. – Ну-ка, делитесь по-честному. А коли нет, так быстро у меня оба облысеете.

Не-Марко Бергамини поднял руку к отсутствующему теперь козырьку на голове. Потом подхватил Карло под локоть, и они оба зашагали вперед.

Талли и Джарси тоже пошли вперед, перескакивая через сундуки и шляпные коробки. Керри, поддерживая Рему под локоть, начала разыскивать сундук, который одолжила. Наверняка он уже погребен где-то под кучами багажа, которые предназначены для погрузки в повозки из больших гостиниц.

Вдруг ее толкнули сзади, и она остановилась. Мимо проходили два джентльмена из поезда, и тот, что пониже, с густыми усами, Грант, обернулся к ней. Отвесив низкий поклон, он приподнял свою шляпу:

– Прошу прощения.

– Ничего страшного. Мои брат с сестрой, – она успела вовремя проглотить слово меньшие. – Тоже уже наверняка перетолкали половину толпы.

Репортер из Times помахал ей с расстояния в несколько метров.

– Надеюсь, мы еще встретимся, пока я здесь.

– Удачи! – отозвалась она. И еле удержалась, чтобы не сказать: в открытии всех этих секретов.

Похоже, он очень подходил для этого дела: хрупкая, неугрожающая внешность, хорошие, серьезные манеры – а за всем этим чуткий нос, направленный на поиски истории. Если кротким принадлежит царствие земное, то, может, именно такие могут и раскрыть истину?

Джентльмен с усами шагнул ей навстречу.

– Позвольте мне представиться. Я – Мэдисон Грант, из нью-йоркских Грантов, закончивший Йельский университет. А это – Джон Куинси Кэбот. Бикон Хилл, Бостон.

Он явно рассчитывал произвести впечатление, что позабавило Керри. Под цилиндром у Гранта намечалась лысина, но на лице морщин не было. Похоже, ему было немного за тридцать.

Тот, что повыше, этот Джон Кэбот, которого она видела еще на Центральном вокзале, тоже чопорно приподнял цилиндр. Ему, похоже, было двадцать с небольшим. Он кивнул ей, откидывая с глаз светлую прядь волос, и выпятил челюсть.

– Как поживаете?

Керри подумала, что он был бы очень хорош собой, если бы его лицо не было таким жестким. Практически злобным. Как будто бы это был не человек, а каменное изваяние.

Кэбот уже отвернулся.

– Прошу извинить. Грант, похоже, вон там человек Вандербильта, вон тот, который разговаривает с парнем на древней лошади.

Керри проследила за его взглядом. Парнем на древней лошади был Роберт Братчетт, хозяин фермы на гребне горы повыше МакГрегоров. Или бывший хозяин. Может быть, он, как и все остальные, уже продал свою землю Вандербильту.

Но все же Керри ощетинилась на слово древняя в адрес ее соседа. Особенно от этого чужака Кэбота, который ничего не знает о том, каково это – не иметь другого выбора, кроме как ездить на своей лошади до тех пор, пока не сдохнет либо она, либо ты сам, – не иметь другого выбора, кроме как благодарить небеса за каждый день, в который вы оба можете выйти на поле.

Керри вгляделась в застывший профиль Кэбота.

– Так, значит, – она сама слышала ледяную нотку в собственном голосе, – вы гости Джорджа Вандербильта?

Джон Кэбот встретился с ней взглядом.

– Так вы знакомы с этим джентльменом?

Выражение удивления. Как будто она уж настолько явно была не из тех, чьи пути могли пересечься с путями великого Джорджа Вашингтона Вандербильта II.

Она вздернула подбородок.

– Мы имели с ним… дело.

Рема фыркнула.

Но Керри только вздернула подбородок еще выше. Кэбот, застыв, молчал.

– В таком случае, – вступил в разговор Грант, – надеюсь, мы еще увидимся, мисс…

– МакГрегор. – Она изобразила небольшой книксен и отвернулась было, но остановилась.

Джон Кэбот рассматривал поселок – те немногие фермы, строения и хижины, которые все же виднелись сквозь туман и тусклый сумеречный свет. Потом он стал рассматривать Рему, стоявшую к нему спиной, и близнецов, прыгающих по сосновым доскам платформы друг за другом среди куч сундуков – их старые башмаки с рваными шнурками и дырками на пальцах.

– Там, за станцией, – суховато заметила Керри, – вам наверняка будет интересно рассмотреть различные инструменты, их много – топоры, сваи, молотки и деревянные балки. Ими пользуются люди, которые чинят железную дорогу, а не просто владеют ей.

Он уставился на нее. Должно быть, он уловил вызов в ее тоне, потому что приподнял одну бровь. Но все еще ничего не ответил.

Рука Ремы легла ей на локоть.

– В мои дни, – прошептала она, – мы все же давали самым хорошеньким петушкам чуть-чуть попетушиться.

Но Керри уже уперла руки в бока.

– Мы тут, знаете ли, не статья из National Geographic.

Он продолжал пялиться на нее.

– Я видела этот журнал. – Честно говоря, она видела его лишь однажды, и этот экземпляр принадлежал мисс Хопсон. – Все эти фотографии несчастных крестьян где-то там в мире. С их причудливыми, примитивными обычаями. На которых пялятся все эти надутые визитеры.

Не обращая внимания на тетушкины похлопывания по ее руке, Керри готова была стоять на своем.

Глядя ей прямо в глаза, Джон Кэбот поднес руку к полям цилиндра.

Она, должно быть, казалась ему какой-то безумной ведьмой. Рыжие волосы всклокочены ветром. Щеки пылают – наверняка они стали такого же цвета, что и волосы. Она знала, что бывает слишком импульсивна, но она не позволит ему изучать тут ее и ее соседей, как школьник рассматривает стрекоз, наколотых на булавку.

– Однако, – Мэдисон Грант сделал шаг вперед. – Дамы, позвольте нам помочь вам с вашим багажом.

Бросив на Гранта преисполненный презрения взгляд, Кэбот вновь повернулся к Керри.

– Будем рады вам помочь. – Хотя его внешний вид свидетельствовал об обратном.

Но и Керри была не в том настроении, чтобы принимать подачки из милости.

– Благодарю вас, мы в состоянии о себе позаботиться.

Рема вскинула на плечо свою сумку.

– Господи, это так любезно. Но сундук Керри, который она одолжила, пока не выкопали из вон той кучи, что принадлежит всем этим важным фифам, а у меня вот только это. Это Керри сделала мне сама, но, сами видите, его от покупного не отличишь.

Керри почувствовала, что тонет в тишине наступившей глубокой неловкости. Грант умудрился пробормотать что-то насчет того, какая симпатичная сумка.

Но выражение лица Кэбота было неизменным – кроме той вспышки ярости, направленной на Гранта. Не расточая похвал бывшему мешку из-под муки, он просто повернулся и отправился прочь.

Отвесив последний поклон, Грант последовал за ним. Возможно, он рассчитывал на то, что они услышат его слова:

– Теперь я понимаю, о чем говорил Вандербильт, когда рассказывал о красоте этих гор и местных девушек.

Рема толкнула Керри локтем, но та проигнорировала ее. Но все равно не могла игнорировать реплику Кэбота.

– Это у вас в привычках, Грант, обращать внимание на деревенских пастушек?

Резко обернувшись, Керри уставилась в спины удаляющихся джентльменов.

– Деревенских пастушек?

– Знаешь, детка, ты, похоже, немножко на взводе. – Рема похлопала ее по плечу, чтобы Керри повернулась к ней. – Понятно, конечно, тебе предстоит встретиться с твоим папашей. Жаль, что мне пришлось взять эту новую работу на кухне там, в Билт… – Она поймала взгляд Керри. – Не стоило тебе об этом говорить, а?

Скрестив руки на груди, Керри заставила себя успокоиться.

– Прости, Рема. Новая работа. Это важно. Это стабильная зарплата. Так что я рада, что ты взяла ее. Просто я никогда так не поступлю.

– Мне, детка, рано пришлось выучить: никогда не говори никогда.

– При всем моем уважении, про Билтмор я скажу именно это: никогда.

Рема скривила рот, но затем явно решила не вступать в спор.

– Я беру ту работу, а это значит, что я буду жить там же.

Керри попыталась не согнуться на месте под весом этого тетушкиного решения. Умирающий отец. Растущие близнецы. Спасение фермы, чтобы ее не забрали за долги или не захапал Джордж Вандербильт. Но теперь, когда она была уже здесь, тяжесть всего этого давила с каждой минутой все сильнее.

По мере того как все больше сундуков и чемоданов грузилось в изящные кабриолеты и повозки от гостиниц, Керри с Ремой, роясь в оставшихся вещах, отыскивали багаж Керри. Из окна конторы в ближнем конце станции выглянул телеграфист Фарнсуорт. Взглянув на очередь, выстроившуюся под окном, он сказал:

– У меня только один посыльный и одна пара рук.

У него за спиной стоял человек, который, как поняла Керри, и был тот «посыльный». Мужественный молчаливый человек, которого Керри мельком встречала в городе два года назад. Единственный человек из Китая в этих краях – да вообще единственный человек из Азии – Лин Йонг. Его нетрудно было заметить в тех редких случаях, когда он выходил из своей лавки на Хейвуд-стрит. Теперь же он, похоже, нашел себе вторую работу – а может, его лавка разорилась. Глядя прямо перед собой, он молча выслушал, как телеграфист отдал ему инструкции по доставке и отпустил его.

Фарнсуорт вытащил из жилетного кармана сигарету. Набирая сообщение следующего заказчика, он сунул незажженную сигарету в рот – как обещание себе самому закурить, если сможет продержаться в рамках пристойности еще несколько минут.

Лин Йонг протянул Керри клочок бумаги.

– Вам телеграмма.

Затем, прижав руку к своей сумке, как бы говоря, что у него еще много работы, он вскочил на велосипед и растворился в тумане.

Две телеграммы за три дня, да я за всю жизнь раньше ни одной не получала. Вскрывая ее, Керри готовилась к худшему.

Она была отправлена и получена несколько часов назад – сверху стояли инициалы Фарнсуорта, ЭДФ, и пришла она из городка примерно в дне пути отсюда.

Рема сказала ты возвращаешься. Прости не мог прийти на станцию. Застрял в Уайтнеле. Очень рад ты вернулась домой. Дирг

Для Дирга Тейта это был целый водопад слов.

Очень рад ты вернулась домой. За этим скрывалась целая история. И ей придется потом разбираться с ним. Сейчас ее голова была занята другим.

В нескольких метрах от нее два джентльмена в цилиндрах пожимали руки человеку в шерстяном камзоле для верховой езды и высоких сапогах, покрытых грязью и мокрыми листьями.

– Джентльмены, я Чарльз МакНейми. Мистер Вандербильт шлет вам привет и надеется, что вы присоединитесь к нему за ужином в гостинице «Бэттери Парк», где вы и остановитесь вместе с двумя другими гостями. И вы, по крайней мере, сможете увидеть Билтмор Хауз на его конечной стадии постройки. Если вы извините меня, я должен закончить деловой разговор. – И он мотнул головой в сторону Роберта Братчетта.

Джон Кэбот, кажется, что-то ответил, но тут его, стоящего на все еще переполненной платформе, толкнули. Возле него оказался Арон Беркович с чемоданом в одной руке и своим репортерским блокнотом в другой.

Замерев, Керри смотрела, как мужчины уставились друг на друга. Будучи примерно одного возраста, они тем не менее сильно разнились в росте, а судя по выражению их лиц, они, похоже, узнали друг друга. Никто не извинился за толчок; никто не поздоровался. Оба казались потрясенными – даже ужаснувшимися, – увидев друг друга в лицо.

Репортер отвернулся первым, подхватил свой чемодан и пошел направо.

Кэбот смотрел ему вслед.

– Керри! – крикнул откуда-то сзади Джарси. – А куда подевалась Талли?

Талли, как ни странно, исчезла из виду.

– Она, наверное, помогает искать мой сундук – я ей его описала. Пошли, Джарс, отыщем ее – вместе с сундуком.

Грант, щурясь, вглядывался в темноту.

– К тому времени, как мы заселимся в гостиницу, будет слишком темно, чтобы сегодня увидеть поместье Джорджа. Какого черта этот МакНейми там возится?

Испустив долгий свисток и очередную струю пара, поезд снова пришел в движение. Фонарь локомотива лучом света рассек белые клубы.

На фоне свистка голоса на платформе стихли. Даже Джарси, бегущий по платформе в поисках сестры, замер, поскользнувшись на покрытых мхом досках.

Но тут же, едва затихли отголоски свиста, из темноты дальнего конца станции послышался удивленный вскрик.

А сразу за ним – резкий крик боли.

А потом – ничего.

Глава 6

– Талли! – закричала уже на бегу Керри. – Талли!

Но ответом ей была тишина – переполненная затихшими звуками и темнотой, которая, казалось, внезапно сгустилась над станцией и рельсами.

– Талли!

Керри бежала вдоль платформы, лавируя между раскиданным багажом и чужими юбками, сырые доски дрожали у нее под ногами. Быстрый, как жеребенок, Джарси догнал ее и схватил за руку. Как будто то, что их ожидало, можно было увидеть, лишь держась за руки.

В дальнем конце станции Керри разглядела плотный круг зевак, молча уставившихся себе под ноги: МакНейми, агент, и прочие пассажиры. Это место освещал лишь краешек луны, один фонарь на противоположном конце платформы да лампочка, которая раскачивалась, как пьяная, на локте смотрителя станции.

– Что, черт возьми, слу… – начал смотритель, Джексон. Но он не закончил фразы, потому что луч его собственной лампы дал ему нужный ответ. Он шумно выдохнул.

Ощущая бегущую по позвоночнику дрожь, Керри спрыгнула с края платформы и начала проталкиваться сквозь круги толпы к центру. Там, на земле, лицом вниз, лежало неподвижное тело. И другое, скорчившееся рядом с ним. Девочка.

Талли.

Керри с криком упала на колени в грязь рядом с сестрой и обхватила ее руками.

– Ты в порядке?

Талли смахнула слезы тыльной стороной ладони.

– Керри, посмотри же. Пожалуйста. Пожалуйста, скажи, что он просто без сознания.

Джарси с Ремой, подбежав, встали за спиной Керри, и Джарси взял сестру за руку.

Джон Кэбот опустился на колени рядом с Керри. Вместе они перевернули лежащего человека на спину.

Керри прижала руку ко рту.

– Арон Беркович! О, боже мой! – Из раны над глазом хлынул поток крови.

Она наклонилась и прижала щеку к носу репортера.

– Он дышит. Но едва-едва.

Керри стянула с себя пальто. Запустив правую руку под юбку, она вытащила нож, который всегда носила в ботинке, и распорола шов на правом плече пальто. Краем глаза она увидала, как расширились глаза Кэбота. Возможно, в Бикон Хилл, Бостон, леди не носят под юбками остро наточенных лезвий.

Но Керри точно знала, что бывают дни, которые оправдывают наличие в ботинке острого ножа.

Вывернув рукав наизнанку, она туго обвязала рану мягкой хлопковой подкладкой и попыталась нащупать пульс под подбородком репортера.

– Есть. Но очень слабый.

Репортер так и не шевельнулся.

Наверху, на платформе, дама в лиловом из поезда покачивалась на месте. Блестящий шелк ее платья при этих покачиваниях посверкивал на свету.

МакНейми опустился на колени с другой стороны репортера и осторожно похлопал его по щеке.

– Мистер, как вы?

В темноте раздавались шаги, чавканье сапог по листьям и грязи. Из тумана возникали лица местных жителей, которые казались актерами, не понимающими своей роли на сцене. И все они смотрели вниз.

Из тени станции появился Мэдисон Грант. Он подошел и встал рядом с Кэботом.

Керри оглядела сцену действия. В свете газового фонаря на платформе и лампы смотрителя, бросающей неровные отсветы на края окружающих деревьев, разглядеть можно было немногое. В густой темно-зеленой чаще подступающего леса не было заметно никакого движения.

Керри увидела возле тела отпечатки следов – в основном узкие, острые следы туфель, таких же, как у Кэбота и Гранта, с более высокими каблуками, четкими линиями и ясно выраженными формами левой и правой туфель, сделанных для разных ног. Но тут же, у тела, были и более широкие, одинаковые, без отличия правого и левого следы самодельных сапог.

Теперь же, когда сельчане подошли совсем близко, надежда отличить следы, бывшие тут ранее, от тех, что натоптала возбужденная толпа, исчезла окончательно.

Подошел Лин Йонг, держась руками с побелевшими костяшками пальцев за руль велосипеда. Справа от него стоял Роберт Братчетт, отпустивший поводья своей лошади. Сняв шляпу, он прижимал ее к сердцу.

– Отойдите подальше, – сказал толпе смотритель. Но смотрел он на Братчетта.

Отступив назад, Братчетт опасливо оглядел толпу, как будто она могла в любой момент напасть на него, начать хвататься за веревки, оружие или звать собак. Его правая ладонь рефлексивно легла на больную руку.

Телеграфист, Фарнсуорт, крикнул в толпу:

– Так, Лин. Используй эту свою штуку. Поезжай за доктором Рэндаллом!

Смотритель добавил:

– И, бога ради, кто-нибудь, посмотрите, дома ли Вольфе.

Лин перекинул ногу через раму велосипеда, и, освещая путь висящим на руле фонариком, уехал в темноту.

Смотритель обратился к Кэботу и Гранту:

– У нас тут в деревне нет врача. Ближайший – только в Эшвилле. Около трех миль пути. Может занять добрый кусок времени.

Как будто, подумала Керри, мы обязаны объясняться перед этими чужаками.

Она повернула голову в сторону Ремы.

– Эта рана. Она…

– Серьезна, – вмешался Кэбот. – Нужен врач. И быстро.

Рема посмотрела на него.

– Можно подумать, мы тут, женщины гор, видевшие немало крови, не знаем пары-другой вещей насчет того, как лечить.

Керри с отвращением заметила ужас на лице Кэбота при слове кровь. Грант слегка кашлянул.

Но Рема еще не закончила.

– Наша Керри, уж она-то не раз спасала от смерти свою маму, хрупкую бедняжку, и так много лет.

Все еще стоя на коленях, Кэбот выпрямил спину и взглянул на толпу – а потом и на саму Керри.

– А что, у вас тут проблемы с бандитами, рыскающими вокруг станции поезда?

Керри ответила ему твердым взглядом.

– У нас тут, – сказала она, – их нет.

МакНейми теперь тряс Берковича за плечо.

– Не могу привести его в себя. Кто-нибудь может принести холодной воды?

Керри сосредоточилась на лице репортера. Бледность. Губы. Кто-то дернул ее за рукав.

– Этот милый дядя-репортер, он как? – Голос Талли звенел от ужаса.

Взяв разодранное пальто, Керри потянулась к дрожащей от холода сестренке и набросила его на голубое домотканое платье Талли.

– Но, Керри, а ты…

– Ш-ш-ш-ш. Не волнуйся обо мне. Ты замерзла, а я нет.

Талли открыла рот, чтобы возразить.

Керри помотала головой.

– Поверь мне, в Нью-Йорке только так и носят – с одним рукавом. – Она глубоко вдохнула, чтобы скрыть дрожь.

МакНейми приподнял руку репортера.

– Она права. Пульс очень слабый.

Керри снова нагнулась над неподвижным телом. Милое лицо застыло. Холодная сырость грязи и сосновой хвои проникала сквозь юбку Керри до самой кожи.

Наблюдая, слушая, ощущая, она не могла не чувствовать, что и толпа наблюдала за ней. Где-то наверху, на платформе, женщина в лиловом сказала:

– Ну у нее же не может быть медицинского опыта.

Керри подняла голову ровно настолько, чтобы встретиться с ней глазами. Она не собиралась приводить этой женщине перечень всех тел, что ей довелось переворачивать за свою короткую жизнь – и тех, что были в отключке, и тех, что покинули этот мир. Ей, Керри, пришлось повидать и пьяное оцепенение, и смерть.

Но она оставила все это при себе. Ну, может, лишь слегка сжала челюсти.

– Ну, может быть, – сдалась женщина, – раз тут, в этих горах, нет врача, местные научились как-то справляться. Я полагаю, не могло ли все это оказаться просто несчастным случаем? Ну, может быть, этот человек поскользнулся, упал с платформы и ударился головой о какой-нибудь камень?

Толпа молчала, и женщине никто не ответил. Керри увидела, что Джон Кэбот смотрит, как она снова проверяет пульс репортера.

Ее взгляд упал на северную стену станции, ту самую, на которую она ранее указывала Кэботу – лишь потому, что она снова подумала о слабости всех этих богатых, вроде него, тех, кто владеет железной дорогой, а не работает на ней, – на ряды инструментов, всегда висящих там, всегда в одном и том же порядке, если ими не пользовались в данный момент. Прислонившийся к стене смотритель как раз приподнял свою лампу повыше, чтобы свет упал на тело – и на все инструменты.

– Дорожная собака, – сказала она.

Женщина в лиловом фыркнула.

– Какая еще собака? Какой породы? И вообще, бога ради, при чем тут какая-то собака?

Не обращая на нее внимания, Керри снова оглядела стену.

– Дорожная собака всегда же здесь. А теперь ее нет.

Смотритель обернулся, пересчитал инструменты один за другим и кашлянул.

– Черт меня побери, – после чего пояснил Кэботу и Гранту: – Дорожная собака – это такая здоровенная железная штука в виде буквы Т, вроде костыль, с крюком на одном конце, чтобы поднимать шпалы для починки. Для этого нужно двое сильных мужчин. Будь я проклят, но она пропала.

Вглядевшись в заросли кустов, еще освещаемые отблесками света, Керри понизила голос:

– Рема. Вон тот куст сбоку.

– Детка, говори погромче. Ты еле стрекочешь, как одноногий сверчок.

Керри жестом указала на двухметровую кущу зарослей кустарника, маленькие белые цветочки на ветках которого отсвечивали в отблесках лампы смотрителя.

– Смотри, видишь, там смято.

Керри направилась к краю леса, и смотритель со своей лампой последовал за ней. И точно, заросли куста были смяты посередине, торчали обломанные стебли, как будто кто-то продирался сквозь них.

Керри пробилась вглубь куста. Наклонилась. И выпрямилась, держа в руках пропавший костыль.

По толпе пронесся ропот.

Мэдисон Грант покачал головой.

– Интересно. Но кто может подтвердить, что это использовали для нападения, а не просто забросили в кусты, когда в последний раз чинили рельсы?

– Он был тут, – сказала Керри. – Луч паровоза хорошо освещал стену, когда мы проезжали мимо на станцию. И он висел на стене. Совсем недавно.

Грант улыбнулся ей – с выражением сомнения.

А у нее перед глазами снова предстал тот момент, когда репортер, указывая на Гранта и Кэбота, прошептал что-то Марко Бергамини, и эти слова были похожи на берегись.

Рема обернулась к джентльменам и голосом, холодным, как река зимой, сказала:

– Милок, на твоем месте я бы не стала спорить о том, что говорит Керри. Ты и понятия не имеешь, что она может вспомнить.

Керри всматривалась в синеющее лицо репортера, который доверил ей, незнакомке, лишь малую толику того, зачем его послали в эти горы. Добрые карие глаза незряче смотрели куда-то на клубы тумана и исходящие от лампы лучи света.

Люди любят хранить свои секреты, говорил он… А теперь у нас появилась новая информация, чтобы продолжить расследование.

С тяжелым предчувствием того, что она сейчас обнаружит, Керри снова нагнулась и пощупала пульс на шее Берковича, прислушалась к его дыханию.

И встретилась глазами с тетушкой Ремой, а не с кем-то из чужаков. Но обратилась Керри именно к ним.

– Его убили, – сказала она.

Глава 7

Едва произнеся это «убили», она поняла, что не воспользовалась более вежливо-нейтральным «он мертв».

Правда сорвалась с ее губ раньше, чем она успела смягчить ее острые, режущие края.

Толпа на мгновение замерла в оглушающей тишине, а потом начала вскипать разговорами. Тут были какие-то переговоры, шепот и бормотание, попытки вспомнить, кто, где и когда находился, когда произошло нападение.

Женщина в лиловом внезапно взвыла:

– Я так и знала, что это проклятое болото. Я говорила Мелвину, но разве он меня слушает?

Рема закатила глаза.

– Господи ты мой боже, да она и жуя крекер бледна как смерть.

Керри молчала. Но Джон Кэбот не отрывал глаз от ее лица.

Джон Кэбот. Который каким-то образом должен был знать репортера. Который исчез где-то за зданием прямо перед нападением – что могло дать ему время скрыться в дальнем, неосвещенном конце станции, где они все сейчас и находились.

И то же самое, поняла Керри, относилось и к Гранту, который нырнул в туман в противоположном направлении. А именно он был тем, о котором Беркович счел нужным предупредить – если только это предупреждение не относилось к Кэботу.

Скрестив руки – отчасти от холода, отчасти от внезапной, яростной потребности защитить тело репортера, как будто бы она еще могла защитить его от чего-то, – Керри продолжала стоять возле тела. Талли тихонько стянула с себя однорукое пальто Керри и накрыла им репортера.

– Нам так жаль, – сказала ему Талли, – так жаль, что тут так вышло.

Керри, Рема и близнецы, не обменявшись ни словом, сбились в кучку и ждали.

Внезапно, прорвавшись сквозь толпу, звякая педалями и колесами, явился доктор Рэндалл. Он спрыгнул с велосипеда, зацепившись при этом штаниной, которая порвалась, и выругался. После чего склонился над телом репортера.

– Я не видала, – прошептала Талли. – Ничегошеньки не видала. Керри, они на меня рассердятся? Что я не могу рассказать, что случилось?

Мэдисон Грант поднял с земли что-то круглое и встряхнул это. Это была ермолка репортера.

– А… Похоже, этот человек был еврей.

Керри повернулась к нему.

– Тут, мистер Грант, более существенно, что репортер из газеты, на задании, был убит.

– Очередной газетчик, – спокойно улыбнулся ей Грант, – и при этом еврей. Вернее, в данном случае был еврей. Как удивительно, не правда ли?

Удивительно? Что конкретно он имел в виду? Какое могло иметь значение то, что Беркович был евреем… Она раздраженно тряхнула головой.

– Я хочу сказать, – произнесла она, снова поворачиваясь к жертве, – что, судя по всему, репортер, в силу своей профессии, мог многое знать о людях, которые предпочитают хранить свои тайны, и это могло стать для кого-то мотивом убить его.

Тишина. Только чавканье и хлюпанье грязи, в которой переминались с ноги на ногу жители поселка.

Джон Кэбот, наклонившись, что-то сказал доктору. Несмотря на холодный горный воздух, его лицо блестело от пота, а волосы, больше не скрытые цилиндром, были влажны и прилипли ко лбу.

Рэндалл прижал к груди Берковича деревянную трубочку и приложил ухо к другому ее концу. Свободную руку доктор поднял вверх, требуя тишины.

Рема кашлянула.

– Чарли, ты можешь засунуть эту трубку в самую глубь своего уха, если тебе это поможет. Но Керри уже сказала, что этот бедолага…

– Мертв, – объявил Рэндалл свой вердикт гулким басом.

– Убит, – возразила Рема. – Придется согласиться в этом с моей племянницей. Ну, разве что ты захочешь назвать пику трефой, только без закорючек.

– Полагаю, нам тут надо подождать немного, чтобы закон объявил, как и что. Что можно назвать несчастным случаем, а что… чем-то другим. Нет смысла торопиться с суждениями.

– Ну, разве что не нужно кого-то судить, – Рема сделала шаг поближе. – Потому что в таком случае немного поспешить может оказаться не лишним.

Пропустив это замечание мимо ушей, Рэндалл поднялся и повернулся к Керри.

– У вас, мисс МакГрегор, похоже, сегодня есть все ответы.

В этом заявлении не читалось никакого восхищения, скорее намек на предупреждение. Она заступила на его территорию.

Но Керри была не в том настроении, чтобы отступать.

– Удар по голове. А дорожный костыль пропал, а потом нашелся прямо вот тут, – она указала в заросли. – А что до его кончины, так и моя семья, и соседи, все мы видели тут достаточно смертей. – Она могла бы добавить, что у людей вроде ее семьи, живущих в нищете, нет денег на вызов врачей. А эти врачи, с их стремлением пустить кровь пациенту, жизнь которого и без того висела на ниточке, часто вырывают у него эту последнюю нить.

Она только добавила:

– И я видела достаточно ран на голове.

Джон Кэбот дернулся, как будто она только что призналась, что является членом банды грабителей. Она встретилась с ним взглядом.

Но док Рэндалл, скорее всего, достаточно знал про ее отца, чтобы понять, о чем она говорит. А этому Кэботу она не была обязана ничего объяснять.

Поднявшись на ноги и чувствуя тяжесть намокших юбок, она встала около Рэндалла.

– Даже до прибытия сил закона, я думаю, нам стоит подумать о том, кто мог это сделать.

Послышался стук копыт, скачущих галопом.

– Закон прибыл! – провозгласил кто-то позади толпы.

Коренастый всадник на сером мерине, без шляпы, начал пробираться сквозь толпу.

Даже до того как он успел спешиться, он уже выстреливал в толпу вопросы. Как подозревала Керри, больше для того, чтобы утвердить свою власть, нежели потому, что знал, что спросить.

Разные зеваки из толпы заговорили все сразу, он едва успевал поворачивать голову от одного источника информации к другому. Заметив Керри, шериф кивнул ей.

Доктор Рэндалл поздоровался с ним за руку.

– Ну вот, Вольфе, давайте введем вас в курс дела.

Слушая объяснения Рэндалла, шериф опустился на колени, подтверждая факт смерти.

Повернув голову в сторону Керри, он добавил:

– Со всем уважением к вашим замечаниям…

Рема постучала Вольфе по плечу.

– Донни, ты тут так говоришь, словно коровий навоз обсуждаешь. Уж ты-то после стольких лет мог бы больше уважать дар моей племянницы.

– Даже если и так, я знаю, что она хочет, чтобы этим делом занимались мужчины.

Керри продолжала рассматривать край зарослей, пока Вольфе, кряхтя, снова поднимался на ноги.

– Ну что, кто-нибудь из вас видел тут вокруг кого-нибудь подозрительного?

Керри погладила сестренку по голове.

Выпучив глаза, Талли замотала головой.

– Я первая прибежала к нему. Но он уже лежал на земле.

– Хочешь сказать, ты так ничего и не видала? – Шериф переводил взгляд с Талли на дорожный костыль и обратно, словно прикидывая, могла ли девочка ее размера воспользоваться таким орудием. – Да, росточком-то ты будешь, как тряпичная кукла, – подвел он результат своих наблюдений.

Вольфе протолкался в середину толпы.

– Прежде чем вы все разойдетесь по своим домам к очагам, давайте-ка выясним, был ли кто из вас знаком с жертвой.

Тишина. Керри видела, что Джон Кэбот приоткрыл рот. И даже сделал шаг вперед. На какую-то секунду они с Керри встретились взглядами. И он отвернулся.

Продолжая смотреть на Кэбота, Керри проговорила:

– Я говорила с ним в поезде, если это считается. О том, зачем он едет в Эшвилл.

– Может пригодиться. – Но вид Вольфе выражал сомнение. – Зайди ко мне потом. Но я хочу слышать всех. Кто еще, по-вашему, мог казаться хоть немного подозрительным?

Женщина в лиловом издала расстроенное чириканье.

– Сэр, вы имеете в виду и прибывших пассажиров тоже? Потому что там, в поезде, один подозрительный человек сидел в моем вагоне. В такой странной твидовой кепке. – Внезапно заметив что-то, она указала на головной убор. – Вот в этой кепке!

Джарси, который только что поднял кепку с земли, где она лежала, наверное, упав с головы Талли, съежился под направленными на него взглядами.

– Да это же, – начала Рема, – был подарок того милого… – Она осеклась.

Керри торопливо подошла и встала рядом с братом.

– Это не его кепка.

Джарси поднял руку, защищая кепку.

– Тот симпатичный дядя из поезда ни на кого не нападал.

Но женщина в лиловом на этом не остановилась.

– Он был подозрительный, да. И тот человек рядом со мной тоже это заметил, еще там, в поезде. «Все они такие», – сказал он. И он имел в виду, что они все преступники, да.

Все обернулись к женщине, ее голос окреп, поднялся на октаву выше, и она заговорила еще быстрее:

– И он очень спешно высадился.

Вольфе сосредоточился.

– А куда направился этот парень? Как он выглядел?

– Такой иностранец. Верткий. И быстро смылся, как только смог. – Она повернулась к толпе, словно за подтверждением своих слов.

Керри, оставшись без пальто, чувствовала, как горный ветер продувает ее насквозь. Но она распрямила плечи и обхватила Талли рукой.

Глаза Вольфе, стоявшего в нескольких десятках сантиметров от нее, были практически на одном уровне с ее, но, казалось, он раздулся и стал занимать гораздо больше места. Керри только усилием воли заставила себя не отступить на несколько шагов. Она различала в его дыхании запах рыбы, очевидно, это был его ужин. И жареный дикий лук.

– Ну, мне и самому неприятно обвинять человека, едва ступившего на нашу землю, но все это звучит так, словно у нас есть возможный подозреваемый.

Рема рванулась вперед.

– Да он даже ни минуты не посягал на мой мешок. А уж у него была такая возможность.

Все взгляды переместились на лежащий тут же на земле дорожный мешок Ремы, коричнево-голубой, очевидно переделанный из мешка для муки.

Керри поймала взгляд Кэбота, который переводил его с мешка на ее тетушку и обратно. Она знала, о чем он думает, он и все такие же. Господи, да что ворам может понадобиться в мешке этой старой нищебродки?

Наступила тишина, и Керри чувствовала ее тяжесть.

– Я просто говорю, что у него была возможность, – настаивала Рема. – Я дремала. Близнецы были заняты друг другом. А он даже и ухом не повел.

Снова раздался визгливый голос женщины в лиловом:

– Да все в нашем вагоне видели, как он вскочил и заорал как сумасшедший. Кондуктору пришлось пригрозить ему. И у этого иностранца в руках было что-то такое, что он ужасно берег – так и подпрыгивал. Наверняка оружие.

– Вот и нет, – хрипло сказал Джарси.

Все глаза снова повернулись к нему.

– Никакое это было не оружие. Могу поклясться. Это был такой рисунок от руки. Билтмор.

Мэдисон Грант выступил вперед.

– Рисунок? Ты хочешь сказать, вроде плана дома?

С расширенными от смущения глазами Джарси затряс головой.

– Мне кажется, типа плана. Не знаю… Это был просто дом.

Вольфе наморщил лоб.

– Ну и зачем какому-то иностранцу разгуливать вокруг с рисунком чьего-то дома?

– Если только, – предположил Грант, – этот человек не замыслил недоброе против кого-то из его обитателей. Я не хочу бросать подозрений, но подобные вещи случаются в наши дни: известные люди вроде семьи Вандербильтов в Нью-Йорке и Ньюпорте уже становились объектом подобных попыток.

Талли ударила брата по руке.

– Иуда, – прошипела она. – Чертов проклятый Иуда Искариот.

– Талс, я же не сказал, что это он. Я просто сказал, что это не оружие.

Вольфе щелкнул подтяжками.

– Все ясно. Все равно с чего-то надо начинать розыск. Как он выглядел, этот парень? Тут кто-то вроде сказал, итальянец? В какую сторону он ушел?

Кто-то указал в сторону зарослей бальзамина.

– Да всем известно, – продолжала женщина в лиловом, – этим итальянцам доверять нельзя. У нас тут не Флоренция какая-нибудь.

Подойдя к бальзамину, Вольфе потряс его ветви, как будто человек мог затеряться в середине куста, как шишка в сосновой хвое.

– Так-так. Похоже, мы сможем обнаружить его следы и понять, куда он направился.

Джарси медленно стянул с головы кепку и швырнул ее на землю.

Керри подошла к нему и положила руку на плечо.

– Джарс. Ничего же еще не доказано. Даже близко.

Джарси поднял на нее бледное мрачное лицо.

– Ты же не думаешь, что этот наш приятель убил его?

Керри снова представила себе итальянца с его поддельным именем, натягивающего кепку пониже на лицо и старающегося сгорбиться на сиденье всякий раз, как открывалась дверь вагона.

– Очень не похоже на то, Джарс. Иногда людей обвиняют совсем незаслуженно. Но иногда люди, обвинять которых мы не хотим… Иногда они разочаровывают нас.

Откинув ногу, Джарси пнул кепку, отшвырнув ее вместе с комьями грязи в кусты бальзамина, и кинулся к Керри, словно хотел зарыться в нее лицом, но, вспомнив о том, что он почти взрослый мужчина, сумел сдержаться. Сморщившись, как будто собирался заплакать, он пробурчал:

– Я уже хочу домой.

Керри обняла братишку, прижала к себе.

– Знаю.

Талли всхлипнула.

– Этот человек с поезда был такой, как будто он хороший.

Керри наклонилась и поцеловала сестренку в макушку. Лампа смотрителя бросила луч желтого света на край зарослей. Керри проследила глазами за лучом.

И кинулась туда, куда упало световое пятно.

Там, в грязи, она нашла две маленькие черные деревянные коробочки, к основанию каждой из которых были прикреплены отсыревшие черные ленты. Оттерев пальцем грязь с одной из коробочек, она обнаружила золотой символ.

– Филактерии. С надписью на иврите. Должно быть, когда он упал, они выпали у него из кармана. – Керри показала коробочки близнецам. – У отца моего знакомого в Барнарде тоже были такие. Некоторые из тех, кто соблюдает еврейские обычаи, прикрепляют их на руку или на лоб во время молитвы.

– Значит, – сказал Вольфе, – тот, кто уронил их, был евреем.

– Что, – подчеркнул Мэдисон Грант, – нам уже и так было известно.

Чувствуя, что ее глаза при виде недвижного тела репортера наполняются слезами, Керри обернулась к Вольфе.

– Мы просто обязаны отыскать того, кто это сделал.

– А какого ж черта, по-вашему, я притащился сюда, бросив дома добрую рыбу и кукурузу на ужин? Только позвольте уж вы мужчинам с этим разбираться. Слышишь, Керри? – Взгляд Вольфе скользнул по толпе. – Кто-то только что говорил, старина Роберт Братчетт вроде был тут прямо перед самым нападением, а потом вдруг, – он щелкнул пальцами, – взял да и смылся.

– Были и еще кое-кто, кто исчез из толпы прямо перед тем, как случилось нападение, – Керри метнула взгляд в сторону Джона Кэбота и Мэдисона Гранта, стоящих в нескольких метрах от нее. – Не стоит ли вам и с ними поговорить?

Кэбот со своего места тоже окинул ее быстрым взглядом, как будто слышал ее слова.

– Люди, – настойчиво повторила она Вольфе, – которых, возможно, никто не мог бы заподозрить.

Глава 8

Неся на спине прижимающегося к нему Нико, Сол шагал вперед. Они с Берковичем договорились встретиться только завтра, а до тех пор им надо было где-то переночевать. Более того, им нужно будет вообще как-то устроиться здесь, в Эшвилле, после того как они с репортером найдут этого человека.

Это Беркович нашел его в каменоломнях Пенсильвании, где он находился после отъезда из Нового Орлеана. Беркович, появившийся с вопросами, основанными на показаниях другого итальянца, арестованного в Новом Орлеане четыре года назад, а потом сбежавшего, как Сол. Он тоже прошел через каменоломни, одно из тех мест, где нанимали итальянцев с Юга – и какое-то время они с Солом работали рядом, – а потом оказался в Манхэттене. Очевидно, он решил, что четыре года – достаточный срок, чтобы молчать о том, что знаешь – или о чем догадываешься – про силы, стоящие за всеми этими смертями в Новом Орлеане. И он обратился в Times. А они послали Берковича проверить все факты, включая поиск – и вербовку – Сола.

Убедить Сола было не трудно. Четыре года в холоде каменоломен были тяжелы для Нико, у него стала болеть нога. Настало время для переезда. А тут, в этом месте, где богатые туристы любовались Южными горами, у Сола были кое-какие давние связи.

А теперь еще и возможность отомстить.

Они с Берковичем завтра встретятся, и тут-то все и начнется.

Тем временем, даже до того как отыскать какую-нибудь маленькую гостиницу, где они с Нико смогут остановиться, Сол должен увидеть Билтмор. Должен своими глазами убедиться, действительно ли его давний рисунок воплотился в камне.

Ноги скользили и спотыкались на мокрых листьях. Удары сердца отдавались в голове, дыхание перехватывало.

И тут раздался стук копыт, треск веток, и из тумана вырвалась лошадь. Ее передние копыта взлетели высоко в воздух, освещенные светом фонаря, который держал наездник. Сол ухватился за поводья лошади и, дернув, вернул ее в прежнее положение.

Приподнявшись на левом стремени и высоко поднимая фонарь в другой руке, всадница сильно ударила Сола по голове рукоятью кнута.

– Che cavolo![9] – закричал он, выпуская поводья. Спасаясь от кнута, он опустил Нико на землю и прикрыл его руками. Указывая на кнут, который снова поднялся в воздух, чтобы обрушиться на его голову, он сердито воскликнул: – И чем я это заслужил?

Всадница осадила лошадь, заставляя отступить от него подальше.

– Как ты посмел хватать мои поводья?

Сол поднял обе руки ладонями вверх.

– Лошадь встала на дыбы, ее надо было укротить. – И он снова обхватил Нико рукой. Мальчик прижался к нему.

– Благодарю, я сама могу справиться со своими поводьями.

– Я вижу лошадь, вставшую на дыбы: я вижу, что наездник нуждается в помощи.

– Я не нуждалась в помощи. А ты схватился за мои поводья.

Всадница придерживала лошадь в нескольких метрах от него, словно ожидая, что Сол снова попытается приблизиться к ней, и предупреждая, что снесет их с Нико в одну секунду.

– Я оказалась здесь в темноте лишь потому… – начала она, словно бы репетируя эту фразу сама с собой. И осеклась. – Я не должна тебе ничего объяснять. Просто на станцию только что прибыли мои гости, и я надеялась встретить их.

Сол ни на секунду не поверил ей – нарядная молодая женщина, одна, в темноте, – но причины, по которым она пряталась тут, в тумане, совершенно его не интересовали.

– Вы не должны так быстро ездить в таких местах, – указал он на грязевую лужу. – У лошади ноги не такие, как у козы. У нее хорошая поступь, но не идеальная по такой мокроте. Вы могли сломать ногу. – Он надеялся, что она поймет – его волнует не ее нога, а нога лошади.

– А вы должны знать, – возразила она, – что находитесь в частном владении.

– Мы не местные, – он прижал поближе к себе и Нико, и тубу с рисунком.

– Вот как? И что же привело вас сюда, мистер?.. – Она приподняла перед собой фонарь, чтобы лучше видеть его лицо, и с минуту изучала его.

То, что богатая леди задала такой вопрос, было странно. Столкнуться в темноте с незнакомцем – и рассматривать его со вспыхнувшей в глазах искрой. Он знал по опыту, что леди, особенно такие красивые, любящие опасность, могли означать неприятности.

Он осторожно ответил:

– Бергамини.

Взгляд леди упал на Нико.

– Это ваш сын?

– Мой брат.

Она оценивающе приподняла бровь.

– Так что же именно вы здесь делаете, мистер Бергамини? Я полагаю, вы работаете на мистера Вандербильта, если находитесь на его земле?

Поскольку она сказала, что он не может находиться тут по закону, ему пришлось рискнуть.

– Меня наняли работать на конюшне у мистера Вандербильта.

Услышав эту ложь, Нико резко дернул головой. Но промолчал.

Сол похлопал по бумажной трубке, как будто конюшни могли каким-то образом находиться в ней.

– Тогда понятно. Я гостья мистера Вандербильта. Полагаю, вас наняли в его конюшни именно потому, что вы так отлично справляетесь с лошадьми, на которых ездят другие.

Stupido[10], обругал Сол сам себя. Cosi dannatamente stupido[11]. Надо же быть таким идиотом, чтобы врать тому, кто с легкостью может разоблачить тебя.

Теперь, даже если им с Нико удастся отыскать того, кто принимает решения о найме на работу, какими будут их шансы? Даже если ему удастся скрыть все свое прошлое – с мертвым начальником полиции у своих ног.

Даже если ему удастся доказать, что Джон Вандербильт когда-то давно обещал взять его на работу, его все равно не возьмут, если эта гостья Билтмора поговорит с его хозяином. Потому что никто никогда не наймет лжеца.

Не говоря уж об убийце.

Кивнув, Сол очень отчетливо выговорил правильные слова:

– Желаю вам доброго вечера.

Затем, снова вскинув Нико к себе на спину и не глядя, смотрит ли всадница на него, зашагал дальше по подъездной дороге.

Нико дрожал – возможно, от холода. А может, от страха.

Сол не позволял себе дрожать от холода. После работы в каменоломнях Пенсильвании он твердо знал, что никогда нельзя позволять себе признавать, насколько ты замерз – это опасно.

– Стисни зубы, – учил его старый итальянец. – И не жалуйся ни единым словом. Senza parole[12]. А то холод услышит тебя и станет еще сильнее.

Сол пробирался по грязи. Его спина ныла и от жестких сидений в поезде, и от тяжести мальчика. При тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь остатки тумана, он различал дорогу в мутной темноте. При каждом шаге по мокрым листьям раздавалось мягкое чавканье.

Влага собиралась в капли и стекала с резных кончиков кленовых листьев – должно быть, наступали заморозки. Как и говорила тетушка Рема из поезда, подъездная дорога вилась петлями и шла через каменные мосты. Под деревьями, какие не растут в Палермо.

Идти дальше в такой темноте было бессмысленно. Но после всех этих лет Сол просто должен был увидеть здание, создание которого он представлял себе, начиная с рисунка на бумаге. Должен был, несмотря на слабый свет луны в тумане, несмотря на Нико, прилипшего к его спине, как морские желуди к днищу того корабля, что привез их в эту страну.

– Билтмор, – сказал он вслух. И тут же, к изумлению Нико, добавил: – Здесь работали – и жили – талантливые мастера Сальваторе Франсис Катафальмо и Николас Петер Катафальмо. Сицилианцы. Поэты. Всадники. Джентльмены. – Он сделал паузу. – E fuorilegge. Al tuo servizio.

И нарушители закона. К вашим услугам.

Сколько раз он повторял все это каждый день в пансионе. Хотя не ту часть, про нарушителей – это было до того, как он стал таким. Но к вашим услугам – да.

И тогда, когда ему пришлось оставить мать и Нико в Палермо, чтобы искать работу, он сказал это двум американским джентльменам, которые приехали во Флоренцию искать вдохновения. Они весь вечер просидели, склонившись над большим листом плотной бумаги, на верхнем правом углу которого остались круглые следы от чашек с кофе.

Один из них, седобородый, водя своей чернильной ручкой по бумаге, даже не обернулся, чтобы сделать заказ.

– Лучшего вина, что у вас есть, гарсон. Мы с мистером Вандербильтом перед ужином предпочитаем хорошее бургундское.

Гарсон. Хотя они были не в Париже, а во Флоренции, и Сол почти не знал французского. Английский, впрочем, он знал еще хуже, хоть и учил его с падре Д’Эредита на случай, если однажды сумеет уехать из Италии.

Джентльмен, который был моложе, с темными, серьезными глазами, высокими скулами и аккуратно постриженными темными усами обернулся и посмотрел на него, все еще сосредоточенно щурясь.

– Мерси. – И тут же, покраснев, перешел с французского на почти безупречный итальянский. – Perdonami. Sono appena arrivato in Francia. Grazie per aver portato il vino[13].

Сол обратился к ним на ломаном английском:

– Сегодня лучшее, что осталось, – это кьянти. Но оно стоит много.

Мужчины обменялись веселыми взглядами.

Пожилой цокнул языком.

– Если ты про высокую цену, то это неважно. В любом случае принеси самое лучшее вино. – Его глаза блеснули под нависшими седыми бровями. – Мистеру Вандербильту по вкусу то, что дорого.

Тот, что с темными усами, был, кажется, еще моложе, чем Солу сначала показалось. Когда он прикусил нижнюю губу, то стал похож на интеллигентного, но не уверенного в себе мальчишку, а вовсе не на очень богатого человека, которым являлся.

Так как Сол был одним из немногих сильных мужчин, работавших в местном пансионе, поскольку большинство эмигрировали в Америку, то он и седлал каждое утро лошадь мистеру Вандербильту. Сол уже понял, что этот человек знает, как выбрать самую лучшую лошадь в стойле. Конечно, он не станет обращать внимания на цену при выборе вина.

Вандербильт, вытянув шею, наклонился над листом. – Я не очень понимаю, Ричард, что вы имеете в виду, передвигая главную лестницу в сторону, чтобы она стала в большей степени основной деталью вида с фасада.

Пожилой мужчина провел концом ручки по листу. И ее кончик снова запорхал над бумагой.

Шпили. Откосы. Парапеты.

Сол стоял, замерев на месте, гораздо дольше, чем должен хороший официант.

Бормоча над теми деталями, что появлялись на листе бумаги под пером пожилого, оба джентльмена вдруг замолчали. И подняли глаза на Сола.

– Perdonami, – извинился Сол. – Chiedo scusa[14]. – И поспешил принести заказанное кьянти.

Эти двое, Вандербильт и тот, что с пером, проговорили там допоздна. Заказали еще кьянти. Еще сыра пекорино и блюдо красного винограда, который кидали в рот по две-три ягоды, не переставая говорить и перебивая друг друга. А потом, уже в три часа ночи, заказали два эспрессо.

Они обводили шпили, рисовали пролеты то там, то здесь, добавляли окна. Когда же вдалеке за краем виноградников начал алеть рассвет, они, потягиваясь, поднялись.

Тот, что помоложе, Вандербильт, устало улыбнулся. И вновь безупречный итальянский.

– Grazie. Grazie mille[15]. Non avresti dovuto rimanere sveglio con noi[16].

Сол замотал головой и попытался ответить по-английски:

– К вашим услугам. – Эту фразу он знал наизусть. А следующую уже пришлось собирать по кусочкам. – Я… хорошо… Я был рад не спать… вы работали.

Губы Вандербильта под усами снова поднялись в улыбке.

– Bene[17]. У вас очень неплохой английский.

И тогда Сол, отважившись, рискнул. Не останавливаясь, не думая о том, как это дерзко, он указал на картину маслом, висевшую над камином, где был изображен пейзаж Монте Бьянко и его отражение в мерцающем озере, после чего, наклонившись над столом, набросал несколько линий, поднял повыше скат крыши – как отражение альпийских вершин – и его отражение в воде фонтана, который нарисовал на переднем плане.

Оба американца уставились на это грубое вмешательство в рисунок. А затем – на сицилийского выскочку.

– Бог мой, – наконец сказал пожилой. – Боюсь, что он прав.

– Я опасался сказать то же самое, чтоб не обидеть вас, Ричард. Но у нашего юного друга есть глаз на пропорции и общее величие.

Следующим утром во Флоренции пожилой Ричард, чья фамилия, как выяснилось, была Хант, и молодой Вандербильт выехали из пансиона, и Сол погрузил их багаж в изящную коляску, направляющуюся в порт, где они должны были сесть на пароход до Лондона. Но, едва коляска тронулась, Сол обнаружил у дверей пансиона рисунок, над которым оба американца трудились всю ночь.

И помчался за ними по дороге, крича: Aspetta! Подождите!

Он пробежал почти полкилометра, прежде чем Вандербильт, услышав его крики, наконец не высунул голову из окна коляски. Увидев Сола, он крикнул вознице, сидевшему высоко на козлах, остановиться.

– Господи боже, – только и сказал Хант, когда Сол, задыхаясь, добежал до коляски.

Эти два слова Сол понял, благодаря своим занятиям с падре Д’Эредита.

– Он что, пробежал всю дорогу? – спросил Вандербильт у своего компаньона, оглядываясь на путь позади.

– Похоже на то. Мне даже представить такое страшновато.

Уловив лишь несколько отдельных слов – он, мне, такое, – Сол попытался вручить джентльменам бумагу, которую они забыли.

– Это importante[18]? Да?

Вандербильт рассмеялся – но не насмешливо. Это был тихий, добрый смех.

– Говоря откровенно, у нас есть и лучшие изображения. И, будь уверен, мы уже включили в них мысленно твои исправления. Это можно выбросить.

Он изобразил жестами, будто что-то отбрасывает. Но вдруг заметив и, возможно, испугавшись выражения лица Сола, замолчал.

– Или ты можешь оставить его себе? – Он указал на Сола и скрестил руки к груди, как будто прижимая что-то к себе. – Lo tieni tu. Оставь себе.

– Grazie.

Вандербильт наклонился к нему.

– Я нанимаю на работу очень много людей, чтобы построить в Америке свой дом. Очень много камнерезов, строителей. – Он помолчал, как бы давая Солу время понять. После чего повторил это по-итальянски.

Сол заставил себя благодарно кивнуть.

Он не стал говорить – ни на ломаном английском, ни по-итальянски, – что он сицилианец, а не из этих северных итальянцев, которые смотрят на таких, как он, свысока. Также он не сказал, что камнерезы – как раз северные, особенно те, что живут в предгорьях Альп, где отцы смолоду учат сыновей этому древнему искусству. А его народ выращивает лимоны и апельсины, а своих сыновей растит просто сильными, и они потом идут в армию или занимаются контрабандой, пока смерть или эмиграция не разлучает их со своей землей.

– Да, – сказал Сол вместо всего этого. – Мне нравится. Grazie.

Потому что однажды – кто знает, – может, он тоже захочет поехать в Америку.

Вандербильт вынул из внутреннего кармана небольшой бумажный прямоугольничек.

– Вот моя карточка. Я понимаю, что шансы невелики, но мне нравится человек, который готов бегом догнать лошадь с коляской, чтобы вернуть забытый рисунок. Если ты когда-нибудь будешь в Америке, то приходи работать ко мне. – И улыбнулся робкой мальчишеской улыбкой. – Ну, конечно, если захочешь. – И снова повторил все это по-итальянски.

Все это случилось много лет назад.

Еще до того, как Сол понял, что не сможет, как планировал, вернуться из Флоренции домой, в Палермо, потому что на Сицилии был такой голод, что весь изможденный остров уже съел все, что не сгнило, не прокисло и не провоняло окончательно. И теперь медленно умирал от голода.

До того, как Сол понял, что его будущее – и Нико, потому что их мать умерла – будет перечеркнуто и переписано, как те планы большого дома на рисунке.

С тех пор как он взял визитную карточку Джорджа Вашингтона Вандербильта II, эсквайра, прошло больше шести лет. Вряд ли он вспомнит сицилийца, который обслуживал его во Флоренции, или парня, который бежал за его коляской как сумасшедший.

Значит, Солу придется заставить его вспомнить. Потому что Сальваторе Франсису Катафальмо – с болтающимся у него за спиной Николасом Петером – после завтрашнего дня придется как-то жить. После того, как восторжествует справедливость. А может быть, и свершится отмщение.

Чувствуя, что дорога подходит к концу, Сол замедлил шаг. Дорога подходила к открытому месту, как бы объявляя о том, что сейчас откроется вид на дом. Где-то высоко, между крон, что-то мелькнуло – темные очертания высокой заостренной крыши, подсвеченной лунным светом.

Сол вышел из туннеля древесных крон на открытое пространство. И там, в дальнем конце ровной лужайки, окруженное темно-лиловыми, почти черными горами, стояло сооружение, не похожее ни на что, когда-либо виденное им в жизни.

Раскрыв рот, Сол отступил на шаг назад. Крыши Билтмора, точно такие, какими нарисовал их Сол, вздымались вверх так же резко, как вершины Альп. Впереди располагался сверкающий бассейн.

– Mio Dio, – выдохнул он в тишине. – Magnifico[19].

Но его дыхание тут же прервалось, когда он почувствовал упершееся в него сзади дуло пистолета. Холодная металлическая мушка касалась его шеи.

Нико в ужасе захныкал, и они оба застыли на месте.

Голос, как и металл пистолета, был полон стали и леденящего холода.

Человек приказал:

– Руки вверх.

Глава 9

Керри, близнецы и Рема пришли к хижине, когда уже совсем стемнело. Они нашли дорогу только благодаря тусклому свету полускрытой тучами луны да своей памяти. Из очага поднималась струйка дыма, которую Керри скорее учуяла, чем увидела.

– Господи, кто же, – прошептала она Реме за спинами близнецов, – согласился остаться с ним?

Потому что было трудно – вернее, невозможно – представить себе, что кто-то из соседей добровольно согласится присмотреть за Джонни МакГрегором, пока Рема с близнецами поедут в Нью-Йорк, чтобы привезти домой Керри. Джонни МакГрегор давно нарушил все добрососедские уклады своей общины.

Ну, по крайней мере, до его последнего предполагаемого возвращения и раскаяния. И то у Керри были сомнения на этот счет. Хотя, конечно, приближающаяся с парадного крыльца смерть смягчает даже старых негодяев.

Но Керри не нужны были эти спутанные мольбы о прощении со смертного одра.

Кто-то оставил дверь распахнутой настежь, как делали все в этих однокомнатных хижинах без окон. В мерцающем изнутри свете Керри разглядела привязанную к перилам крыльца чахлую лошадь с прогнутым хребтом.

Едва Керри шагнула с крыльца в дверь хижины, кресло-качалка у очага заскрипело, и из него поднялась Элла Братчетт. Из темноты в изножье единственной в хижине кровати вскочил Роберт Братчетт. В три шага он оказался возле них.

Керри остолбенела. Но, прежде чем она успела задать хоть один вопрос, Элла обхватила ее руками за шею.

– Добро пожаловать, голубка. Сколько лет. Господи, я так и вижу в тебе твою бедную маму.

– Очень мило, что вы здесь, с ним. Элла, я…

Элла сжала ей руку.

– Нет, не надо, даже не благодари. Я осталась тут с ним ради тебя, и Ремы, и твоей мамы, упокой Господи ее душу. И, Рема, не начинай насчет того, что он изменился. Хорошо, что он редко в себе, иначе никакие силы милосердия не помогли бы.

Элла потрепала Керри по щеке.

– Я сказала ему, что ты приедешь, это его подбодрило. Сдается мне, он хотел бы сказать тебе кое-что. По правде говоря, я и сама хотела бы кое-что ему сказать, прежде чем все будет кончено. Но ты сначала передохни.

С этими словами она распахнула дверь. Роберт Братчетт молча последовал за ней. Прямо с крыльца Элла взгромоздилась на древнюю лошадь, а ее муж, цокая коню, пошел вслед за ними.

– Там кое-что случилось, – начал он рассказывать жене, удаляясь все дальше от дома. – Там, на станции. Какого-то парня убили…

Внезапно человек, лежавший в кровати, вскрикнул, прижимая к груди одеяло. Как будто бы услышал это последнее слово, убили. Как будто это слово имело к нему какое-то жуткое отношение.

Его глаза больше не смотрели слепо прямо перед собой. Они наливались безумием. Яростью.

Керри заставила себя взять его за руку.

– Что с тобой?

Что-то шевельнулось возле ее ног. И зарычало. Ромео, старая гончая ее отца. Керри сама назвала его так еще щенком, хотя он не признавал никого в семье, кроме Джонни Мака.

– Может, – прошептала Рема, – Джонни Мак пришел в себя, узнав, что ты едешь домой на поезде.

Керри наблюдала, как отец снова прикрыл глаза. Похоже, подумалось ей, его вспышка скорей относилась к тому, что он услышал слово «убили».

Она понизила голос, чтобы ее не расслышали близнецы, сидевшие в нескольких метрах у светящегося очага:

– Он выглядит…

Истощенное лицо, запавшие глаза.

Рема кивнула.

– Как смерть, которая уже стоит у него на пороге.

Будь это кто угодно другой, Керри бы наклонилась и коснулась губами лба этой изможденной фигуры. Уронила бы на эти щеки свои слезы.

Но этому человеку, научившему ее вычислять, сколько именно кукурузного виски он выпил, лишь по звуку его спотыкающихся шагов – когда песня, что он напевает, обернется долгим, угрожающим рыком, когда ее ноты станут жестокими и опасными…

– Так и плутает в этом своем тумане, бедолага. Он уже насквозь пустой. Ему давали касторку да рвотный орех, а то он все жаловался, что у него печень ноет. Да мы-то все знаем, что это все оттого, что он годами все пил да пил, и тут уж ничего не поделать. – Рема потрепала Керри по руке. – Но он будет рад узнать, что ты дома, голубка. Когда придет в себя.

Вместе они соорудили для Керри на полу подобие тюфяка, чтобы Рема могла разделить с близнецами соломенный матрас. Керри нагнулась поцеловать тетю на ночь.

– Спасибо тебе. Прямо тысяча благодарностей.

Рема снова потрепала ее по руке.

– Увидимся, милая. – Она не сказала того, что они обе знали и так – что Рема встанет и уйдет еще до рассвета.

Сон Керри этой ночью был прерывист и все время нарушался спутанными картинами распростертого на земле тела. Люди в этом сне в основном не имели лиц, то там, то тут мелькали темные курчавые волосы – иногда под твидовой кепкой или цилиндром, иногда вместе с длинными висячими ушами гончей. Во сне приезжал велосипед, и древняя лошадь Роберта Братчетта хромала туда-сюда, а иногда где-то вдалеке кричал петух.

Керри проснулась вся в поту, несмотря на то что в хижине было холодно. Моргая в ожидании, чтобы очнуться и прийти в себя, она сползла с тюфяка и села на полу осторожно, чтобы не разбудить спящую справа Талли. Или отца, лежащего в нескольких метрах от них на единственной в хижине настоящей деревянной кровати.

Навес, который она соорудила вчера из трех покрывал и ручки метлы, воткнутой в середину соломенного тюка, по крайней мере хоть как-то согревал их ночью на полу и прикрывал от кусочков гнилого дерева и хлопьев мха, падающих с крыши. Она провисала в нескольких местах прямо над головой. Первым делом после восхода солнца она подопрет стропила получше, как только сможет, и наберет дранки для заплат.

Дождь, похоже, протекал сквозь эту крышу годами без всяких помех – бревна уже насквозь прогнили. В этом смысле в перспективе все ее заплаты и подпорки особенно не помогут. Но в этой же перспективе банк все равно отберет у них землю, если она не сумеет заплатить налоги. Думать о перспективе было все равно что будить медведя от зимней спячки – не было никакого смысла призывать на себя этого голодного зверя.

Она будет жить тем единственным днем, который наступает сегодня.

Блаженны нищие – и мирные духом, сказала бы Керри мама, будь она до сих пор жива.

Но мама умерла задолго до того, как Керри уехала в Нью-Йорк. До того, как отец Керри, отчаявшись свести концы с концами на ферме, ушел работать на ткацкую фабрику. До того, как все постройки, заборы и сама хижина накренились до такой степени, что чинить их утратило всякий смысл. До того, как он вернулся больным и побитым – и, по словам Ремы, изменился к лучшему.

Тихонько разведя огонь, Керри поставила кипятить воду в чугунном котелке. Утренний кофе сегодня будет из молотых пшеничных зерен и дикого цикория, потому что больше ничего нет. Выйдя на крыльцо, она оглядела ферму и постройки, всплывающие перед ней в жемчужно-сером рассветном свете.

У дверей коптильни копошился опоссум, явно укладывающийся спать. Взяв обрез, висящий у двери, Керри сделала несколько неслышных шагов и выстрелила, даже особенно не целясь. Тем не менее она попала – прямо в голову. Но отдача ружья была сильной, и Керри ушибла челюсть. Зверь перекатился на спину и замер.

Потирая одной рукой ушибленное место, Керри подобрала опоссума за хвост и закинула на левое плечо. Правой рукой она ободрала немного коры с кизилового куста. Если заварить ее в кипятке, это немного облегчит тяжесть в голове – и от отдачи обреза, и от всего того, что навалила на нее жизнь. Неся опоссума и кору, а также обрез, который она всегда недолюбливала, Керри направилась обратно в хижину.

От треска огня – а скорее от выстрела из обреза – близнецы проснулись и уже вставали, вытягивая две пары голенастых тринадцатилетних ног. Джарси, застегивая свою единственную рубаху поверх той, в которой он спал, взял подойник и выбрался за дверь. Талли с полуоткрытыми глазами накинула отцовское шерстяное пальто и, спотыкаясь, побрела в сторону курятника.

Только три, пульсировало у Керри в голове. Осталось только три курицы, сказала ей Рема в поезде по пути домой. А мул, Мальволио, и два года назад уже едва ходил, находясь на пороге смерти. И корова, Офелия, предупредила Рема, сейчас не больше чем бродячий скелет, набор костей, обтянутый грязной коричневой шкурой. Хоть Рема и пыталась как-то скрасить эту картину, осторожно говоря что-то вроде: «Она немного слишком худа», – Керри отлично поняла, что она имеет в виду.

Полчаса спустя Джарси вернулся в хижину, неся подойник парного молока Офелии и холодные сливки из погреба. Керри плеснула чуть-чуть в тесто для лепешек, и ложкой выложила его на стоящую над огнем сковороду. Повернувшись к брату спиной, она отрезала близнецам два тонких ломтика соленой свинины. Себе она резать не стала. Она поест стоя, так что они не заметят, чего нет у нее на тарелке.

Талли и Джарси, держась поближе к огню, ели лепешки со свининой. Керри положила им на тарелки по ложке яблочного повидла, и они радостно заулыбались.

– А я думал, это только больному папе, – сказал Джарси.

Керри одернула себя. Она всегда старалась защитить брата и сестру от худших всплесков его ярости, но она не знала, что они помнили об этих штормах.

– И у нас, наконец, хватает на всех тарелок, – объявил Джарси. – Чтобы мы могли есть все сразу.

Талли и Керри переглянулись. Технически брат был прав – три человека, три тарелки. Это было типично для Джарси – не обращая внимания на ужасы болезни, смерти и страха грядущего, замечать только мелкие радости вроде достаточного количества тарелок.

Вот это, подумала Керри, истинный дар.

Пока близнецы ели, она подошла взглянуть на отца, который открыл глаза. Стараясь не встречаться с ним взглядом, она сменила промокшие простыни. Приподняв его, накормила кусочками лепешки и яблочным пюре, которое он еще мог глотать. Поднесла к губам жестяную кружку с подслащенным молоком, чтобы попил.

– Керри, – прохрипел он.

– Тебе что-то нужно? – спросила она нейтральным тоном.

– Я хотел… – выдавил он. В последовавшем потоке спутанных слов можно было расслышать прости.

Не отвечая, она продолжала свои дела.

Керри позвала Джарси, чтобы он помог отцу сходить на горшок. Мама слепила его из красной каролинской глины и потом разрисовала красками, выжатыми из цветов – кровохлебки, кореопсиса и подсолнухов, и обожгла в маленьком горне, который соорудила позади хлева.

Как символично то, что произошло с мамой, подумала Керри с горечью, от которой подступила тошнота.

Поднявшись с горшка, Джонни Мак настолько ослаб, что не мог больше ничего, кроме как рухнуть обратно в постель и закрыть глаза.

Оно и к лучшему, подумала Керри. Не хочу смотреть тебе в глаза. Слишком поздно для всех этих сожалений.

Наконец, она присела к шаткому столу, чтобы съесть кусок лепешки.

– А кто же, – внезапно спросила Талли, – на самом деле сделал то недоброе дело там на станции? – Она сжала губы, как будто у нее с языка пыталось сорваться слово убийство.

Джарси подтер лепешкой яблочное повидло.

– Похоже, они там судачат, не повесить ли это на нашего мистера Бергамини. Но это не он.

Талли присмотрелась к Керри.

– Почему твое лицо стоит так сморщено, как старая редька?

– Лицо стало, – поправила ее Керри.

– Ты всегда замечаешь больше, чем все другие. Как думаешь, кто схватил собаку? И зачем?

– Это мог быть тот, на кого никто даже подумать не может.

Талли нахмурилась.

– Там, в толпе, они судачили и говорили, что можно подумать на мистера Братчетта. Говорили, цветные слишком быстро злятся, и тогда…

– Талли МакГрегор. Братчетты наши соседи испокон веков. Всегда добры к нам, всегда готовы помочь. И ты не будешь слушать такие разговоры, ясно? Это злобные глупости, и я не желаю, чтобы моя сестра повторяла такое.

Талли сморщилась от резкого тона Керри. А Джарси, хлюпая, допил молоко из кружки и доел лепешку.

Керри начисто вытерла чугунную сковороду.

– Я собираюсь уйти на весь день в Эшвилл, искать работу. Раз все лето никто особо не следил за урожаем, мне надо найти работу за деньги. Пока меня не будет, делайте на огороде, что можете, пропалывайте и собирайте, а как только я вернусь, я к вам присоединюсь.

Джарси вскочил.

– Да там одних каштанов наупало, считай, по щиколотку.

– Нападало.

– Ага. Мы наберем их столько, что у тебя голова кругом пойдет.

Утро Керри с близнецами провели, убирая остатки кукурузы и редьки в погреб и пытаясь починить крышу досками, которые они оторвали от стен коптильни.

Керри попыталась пошутить:

– Нет смысла беречь коптильню, как будто она священна. Все равно там ничего не коптится. Да и волки не будут прибегать.

Талли и Джарси только грустно заморгали глазами – как будто одно лицо раздвоилось.

Собираясь в город, Керри заплела волосы в косу, свисающую на плечо, – нет никакого смысла укладывать волосы, как они с подругами делали в Нью-Йорке. Здесь, в горах, было слишком влажно, а идти до работы слишком далеко, так что незачем было завивать, взбивать и закалывать волосы.

Она разгладила юбку из простой синей саржи и белую блузку, которую ей отдала соседка по комнате в Барнарде, когда мода сменилась в сторону более пышных рукавов. Пусть это не был сатин, и он не отделан брюссельскими кружевами, но блузка не была запачкана ошметками крыши и мха, что само по себе делало ее лучшим выбором на сегодня.

Влив отцу в рот отвар из имбирного корня с медом, она смазала его потрескавшиеся губы воском. Но все это она делала не ласково, а деловито и эффективно.

– Убили, – выдавил он с усилием. – Кого-то… убили… станция.

В глазах у него был вопрос. Должно быть, Джарси поделился с ним новостями, пока она утром отдирала доски от коптильни. Для человека, находящегося на пороге смерти, это отчаянное желание узнать о нападении было странным.

– Я иду в город искать работу, – сказала она. – Если тебе что-то нужно, близнецы будут неподалеку. Я, скорее всего, вернусь к закату.

Керри поцеловала близнецов в лоб – они были уже почти с нее ростом.

– Если вы все равно собирались пойти за каштанами, то я не против вашей компании, нам по пути. Я по вам соскучилась.

Закинув на плечи мешки из-под муки, близнецы старались держаться к ней поближе – их способ показать, что они тоже соскучились. Керри вместо мешка взяла книгу – единственную оставшуюся тут со времени мисс Хопсон, сборник стихов Вордсворта. Даже едва прикоснувшись к потертой обложке, она вспомнила эти строки. И они помогли ей отвлечься от картинок, без конца крутящихся в ее голове – нападение на станции. Реакция отца на слово Братчетта убили. Обваливающаяся крыша.

Но просто идти по горам было хорошо. По крайней мере, те несколько минут, что она не беспокоилась об их будущей жизни. И забыв о злости, возмущении и обиде на то, что ей пришлось оставить то, ради чего она так тяжело работала.

Глубоко дыша, она смотрела на солнце в соснах.

Джарси поправил пальцем твидовую кепку, которую они с Талли все же снова спасли из грязи.

– Ужасно хорошо, что мистера Бергамини не арестовали.

– Пока, – пробормотала Керри громче, чем хотела.

Близнецы вскинули головы.

– Ну, – поспешила она заверить их, – правда все равно выйдет наружу. Когда-нибудь.

Керри вспомнила поезд, Джона Кэбота и Мэдисона Гранта, то, как репортер напрягся, увидев их, как он проговорил свое предупреждение об одном из них или об обоих, как заметил, ближе к концу пути, что они упомянули имя одного из гостей. Как делал свои заметки.

Но, когда Берковича убили, при нем не было блокнота. Она встряхнула головой. Сейчас она не будет огорчать близнецов своими подозрениями. Она расскажет Вольфе, что репортер сказал ей в поезде, и про предупреждение, которое он сделал итальянцу, про это берегись насчет двух джентльменов, которые зашли в их вагон. Она расскажет шерифу все, что видела и слышала, и пусть он делает свое дело. Даже если и не очень умело.

– Может, сегодня я найду в городе работу, – она попыталась изобразить самый оптимистичный тон. Но даже она сама слышала в нем неуверенность.

Джарси, шагающий впереди, вышел на утреннее солнце. На широкий, ступенчатый склон ярко-зеленого холма. Впереди стояла беседка с греческой статуей.

– Нет, – отшатнулась Керри. – Я не собиралась идти с вами к самому…

Талли фыркнула.

– Тетя Рема говорила, что будет часто приходить помогать заботиться о папе. Но теперь она перебралась сюда, в замок.

Керри попыталась догнать их.

– Не нужно нам никакого замка!

Талли и Джарси одновременно взглянули в сторону, как будто их головы росли на одной и той же шее.

Керри добавила, уже мягче:

– Теперь, когда друг у друга есть мы.

Билтмор Хауз, переливающийся на солнце от сиреневого до светло-жемчужно-серого, раскинувшийся и сияющий отблесками золота, начал вздыматься перед ними, заслоняя вершины гор. Его окружали осенние краски леса – пурпур, охра, багрянец и топаз, смешанные с зеленью цикуты и бальзамина.

Керри замотала головой.

– Я посмотрю на горы. Но я не буду любоваться этим домом. Замком. Как бы его ни называли. – И отвернулась.

Талли снова заговорила первой.

– Господи, это похоже на узор лоскутного одеяла. На тот, что делала мама. Медвежья Лапа, что ли. Или Дети Заблудились.

– Как по мне, это Тропа Пьяницы, – проговорил Джарси. – Или нет… Загадка Холостяка.

Керри опустилась на траву и села, прижав к груди колени и книгу.

– Узел Любви. Вот что это.

Плюхнувшись рядом с ней, близнецы смотрели на серо-сиреневую громаду здания.

Хотя бы, думала Керри, им хватает ума ничего не говорить.

– А школа, – вдруг вспомнила она. – Вы же должны быть в школе.

Джарси пожал плечами.

– Ты на весь день уходишь искать работу, на которую нам надо жить. Мы с Талли должны ухаживать за папой и делать все на ферме, пока ты не вернешься, чтобы заняться вечерними делами. Если учитель и может нас чему учить, то мы и сами сможем учить.

– Научить. Мы можем выучить, – вздохнув, поправила его Керри. – Ну да, между теми двумя последними учителями, что сбежали в середине года, и… – Она не смогла добавить житьем с тетушкой Ремой. – Но, как говорится, вы оба могли бы уделять больше внимания своему образованию, верно? Впрочем, я виновата в этом еще больше, потому что меня тут не было. Может, я смогу раздобыть какие-то учебники, мисс Хопсон пришлет их мне. Но как долго…

Талли заговорила дрожащим, сбивающимся, полным слез голосом, хотя она редко позволяла себе плакать.

– А если папа никогда не поправится?

Не отвечая, Керри наклонилась и утерла ее единственную вытекшую слезу. В этом вся Талли. Эти женщины гор. Сдержанные. Отчужденные. И в горе, и в надежде. Потому что впереди всегда еще больше горя, и новая надежда.

По щекам Джарси же уже двумя потоками текли слезы. С той же силой, с какой он поглощал лепешки огромными кусками. Как будто в его жизни никогда больше не будет ни лепешек, ни слез.

Все трое молча смотрели на ведущий к дому длинный зеленый склон.

Дернув ногой в ботинке, каблук которого начинал отходить от подошвы, Джарси спросил:

– Может, тебе стоит спросить в той гостинице, куда ехали все эти люди со станции «Бэттери Парк». Им там может понадобиться помощь.

– Я не… – начала было Керри. Она вспомнила Джона Кэбота и то, как он рассматривал все вокруг. Наблюдал, как будто это была витрина в музее.

Примитивные люди на своей примитивной земле и их жалкие попытки выжить в условиях угрозы их привычному существованию.

Деревенская пастушка.

Да она близко не подойдет ни к нему, ни к Мэдисону Гранту и таким, как они.

– Я не… – Керри осеклась. Вздохнула. Прижала близнецов к себе.

Было ясно – ей придется зайти в шикарные двери отеля. Увидеть блеск мрамора, сверкание дамских нарядов, взгляды джентльменов, разгуливающих со стаканами бренди. Но она будет высоко держать голову.

Она опустила взгляд. Ее руки были в ссадинах и темно-лиловых пятнах. И этого нельзя было скрыть, как высоко ни задирай голову.

Керри вздохнула.

– Ради вас я буду просить работу в «Бэттери Парк», да хоть в самом аду. Где угодно, только не в Билтморе.

Глава 10

До наступления сумерек Керри успела обойти весь Бест и бо́льшую часть Эшвилла. Но никакой работы за деньги не нашла.

Она одиноко брела мимо станции. В телеграфной комнате сидел Фарнсуорт. Он курил, закинув ноги на свой стол, посреди которого стоял телеграфный щит, утыканный сложными рычагами. Может быть, подумала Керри, теперь, когда название деревни стало Билтмор, все работы направлены на прославление родового щита Вандербильтов – как знать?

Фарнсуорт не поднял головы, когда она подошла, но может, оно и к лучшему. Ей надо было послать телеграмму, но заплатить за нее было нечем. А люди гор не просят об одолжениях.

Нашарив в кармане марку – последнюю, оставшуюся от дней в Барнарде, где у нее была небольшая стипендия, – Керри подошла к мусорной корзине, стоящей за дверями телеграфной, и, высоко держа голову, стала перебирать чистые, хоть и использованные, листы бумаги. Один из них был телеграммой Мэдисону Гранту.

Влияние ЛНА растет, особенно среди эрудитов. Галльскому петуху по нраву Рейхсадлер[20], а лысый орел набирает силу.

Продолжайте распространять: если так продолжать – проиграем гонку.

Какое-то странное сообщение. Может, оно относится к защите природных ресурсов, на которые Грант ссылался в поезде? Керри зачеркнула эти слова и написала то, что, без сомнения, выглядело как отчаянный крик о помощи, адресованный мисс Хопсон.

Необходимы учебники для близнецов, им тринадцать лет. Они умные, но…

Тут она помедлила, а затем дописала последнюю строчку, разрываясь между правдой и лояльностью к своим родным – и к своим горам. И к крошечной школе в одну комнату, которая давала своим ученикам образование, только если попадался такой же редкий учитель, с каким повезло ей самой и близнецам, которых мисс Хопсон учила четыре года до того, как уехала в Нью-Йорк. После мисс Хопсон в школе сменилась череда почти не отличающихся друг от друга учителей, чьи добрые сердца и стремления изменить мир даже отдаленно не готовили их к тому, сколько у них будет учеников, каких разных с какими потребностями. Один за другим они худели, грустнели, а потом исчезали.

Очень умные, но им нужно подучить грамматику…

Она вздохнула.

Математику, географию, научные предметы. Все, что может пригодиться. Правда.

С наилучшими пожеланиями.

Керри.

Она решительно отмела угрызения совести по поводу того, как выглядит это письмо – ни настоящего конверта, ни даже чистого листа. Сложив бывшую телеграмму так, что обе внешние стороны были чистыми, Керри написала адрес мисс Хопсон в Барнарде и приклеила марку. Чтобы заклеить письмо, она подошла к растущей возле рельсов сосне, окунула щепку в каплю смолы, потом наклонилась к рельсам за обломком угля из паровозной топки. Клей был бы лучше, если бы уголь со смолой удалось нагреть, но сойдет и так.

Фарнсуорт, очевидно, наблюдал за всеми ее телодвижениями, почесывая бороду.

– Мистер Фарнсуорт, – сказала она, протягивая ему письмо. – Я буду вам признательна, если это будет отправлено со следующей почтой. – И ушла, прежде чем он успел задать хоть какой-то вопрос.

Проходя мимо ряда болиголова, она миновала беседку с мраморной богиней. Теперь, когда рядом не было близнецов, наблюдающих, как она смотрит на Билтмор – смотрит по-настоящему, впервые за последние два года, – Керри направила взгляд через длинную полосу газона.

В жизни ей редко приходилось бороться с завистью, даже когда она гуляла со своими соученицами из Барнарда по Пятой авеню, и мимо них проезжали кабриолеты и кареты четверней. Но теперь, вернувшись вновь в свои горы…

Она никогда не представляла себе ничего подобного, даже когда читала близнецам старую книжку в потрепанной обложке, на которой можно было различить только часть слова Гримм. Эти сказочные башенки. Проблеск меди на башнях и скатах крыш. Общая невероятность этого волшебного замка, окруженного лесом и несколькими почти заброшенными хижинами.

Почти заброшенными. Потому что ее не заставят бросить свою.

Но замок стоял здесь, перед ней, в меркнущем свете дня: шпили его башен, казалось, пронзали плывущие в небе облака. Выгнутый стеклянный купол, отражающий облака, казался продолжением неба. Как будто к нему были неприменимы физические законы, определяющие, где кончается небо и начинается замок.

Стоя у каменной ограды, она услышала сзади шаги. Она узнала этот быстрый хруст веток, торопливые шаги по влажной земле, широкую поступь. Она знала, что Дирг Тейт не станет ее окликать.

Мужчины гор лаконичны. И на добро, и на худо они реагируют одним и тем же стоическим молчанием. О его волнении за него говорил его бег.

Она напряглась. Вместе с привычной старой радостью. И старой дружбой. И старой тягой к его явной, открытой силе.

Но вдоль спины у нее пробежал и ужас.

Взобравшись на каменную балюстраду, она посмотрела вниз, на двойной излом дороги, бегущей по обеим сторонам холма, на кирпичную террасу и фонтан в добрых десяти метрах под тем местом, где она стояла, с трудом удерживая равновесие. Но она выросла, прыгая по скалам, и чувство равновесия у нее было не хуже, чем у горной козы. А сейчас ей надо было казаться повыше.

Она видела замок на ранних стадиях строительства – как рабочие ровняли лужайку, размечали помещения, возводили деревянные клети лесов. Но сегодня она впервые увидела больше, чем его размер и великолепие.

Сегодня она в первый раз поняла, что все это значит.

Дверь к переменам была открыта – но обратного пути не существовало.

Ей показалось, что где-то вдалеке послышался свисток поезда. А потом ей почудились воображаемые звуки отцовской скрипки – оттуда, из тех ночей, когда его зрачки были нормальны, а пальцы верно держали деку инструмента.

Теперь из-за куста рододендронов, кроме шагов Дирга, слышалось постукивание его ружья, которым он опирался о землю при каждом шаге. Подойдя, он остановился и поднял голову к ней, стоящей на каменной балюстраде.

Не сказав ни слова, они оба протянули руки, касаясь друг друга пальцами – и былое течение возобновилось. Затем она быстро отдернула руку – течение было слишком сильно, чтобы быть безопасным.

Он проследил ее взгляд в сторону замка и голубых волн горных хребтов позади него.

– Мы все скучали по тебе, Керри. Просто чертовски.

– И я по всем скучала.

Она соскочила вниз. Дала ему обхватить себя мощными, сильными руками. Его объятия всегда уносили ее куда-то прочь. Но путы, связывающие их, могли однажды прервать ее дыхание.

– Прости, что не встретил тебя с поезда, – сказал он, – застрял в Уитнеле, там с мельницей проблемы. Когда я наконец закончил, то встретил на станции Фарнсуорта. Он сказал, что передал тебе мое письмо.

Пальцы Керри скользнули к карману юбки: телеграмма от Дирга все еще была там, бумага хрустнула под рукой. После нападения она даже не вспомнила о ней.

– Спасибо тебе за это. Ты слышал, что там случилось – до того, как ты вернулся? – Перед ней снова замелькали образы – репортер, такой серьезный, такой милый, лицом в грязи.

Дирг покачал головой.

– Просто позор. Да вся станция только и говорила об этом, когда я пришел. Как папа?

– Плохо. Но я это знала еще до возвращения.

Он вытащил из жилетного кармана часы, блеснувшие бронзой.

– Это что-то новое, – откинув голову, она заметила, что его шляпа тоже была новой: светло-серый фетр, который испачкался бы после первой же борозды, пройденной по пашне. И ружье, поняла вдруг она – не старый обрез, а настоящая новая винтовка. Винчестер. – По твоим письмам я думала…

Не отвечая, он прислонил винчестер к каменным перилам.

– Ты только посмотри на себя, Керри МакГрегор. Ничего-то в тебе не изменилось. – Он указал на то, что она прижимала к себе. – И вечно с книжкой под мышкой.

Она и забыла, что брала ее с собой. Хотя весь день читала ее урывками между очередными отказами в работе.

Эта книга будет напоминать тебе, сказала мисс Хопсон, что ты можешь сделать со своей жизнью все, что захочешь.

Керри зажмурилась при этом воспоминании. Потому что это была неправда.

Дирг сжал губы.

– Я вот так и вспоминал тебя, пока тебя не было. Даже если тебя приглашали на танцы и всякие такие вечера – с книжкой под мышкой. Когда уж слишком сильно скучал по тебе.

Она знала, что это последнее признание было для него рискованным. Вот это я вместо мы скучали. Как лесная рысь, перевернувшаяся на спину и открывшая мягкое брюхо.

Она улыбнулась ему одной из прежних улыбок, со всем сладким грузом общих воспоминаний детства – записки мелом на доске, венки из незабудок и босые ноги в ручье.

Но она была уже не той, которая уехала несколько лет назад.

Она опустила глаза на свою книгу. Словно та служила ей щитом – от изможденного, серого отца, от прогнившей крыши хижины, от наступающей зимы.

Книжка. Защита от всего этого. Довольно жалкий щит.

– Это одна из книг мисс Хопсон, – сказала она. Дирг знал это.

– Как она?

– Ей нравится преподавать в Барнарде. Она привыкла жить в Нью-Йорке. Думаю, она бы сказала, это стоило всех тех лет, которые она провела здесь.

– Я помню, как она давала тебе всякое, чтобы читать твоей маме, пока она лежала в лежку. Тогда-то ты и начала говорить, как она. И думать, как она.

Это было правдой. Мисс Хопсон позволила Керри ходить в школу с четырех лет – с тех пор, как она начала сидеть на школьном пороге, как пришитая. И все годы мисс Хопсон посылала с малышкой домой свои собственные книги – чтобы та прятала их от отца и читала своей прикованной к постели матери. Это стало спасением для Керри – и для ее мамы.

В голосе Дирга появились хриплые нотки.

– Она была хорошая.

Именно эта хрипотца в его голосе, снова напомнившая об их прошлом, и эти горы заставили Керри повернуться к нему.

Голубые глаза над загорелыми щеками. Жесткая шершавость домотканой рубахи, выкрашенной вручную, в горных традициях – она так скучала по всему этому все два года. Вечный намек на бороду, чуть темнее, чем волосы на голове. Капли пота на широком лбу. Он прошел несколько миль, ища ее – наверное, начал с хижины, где близнецы отправили его в город. Наверняка он шел по следам ее городских ботинок.

Он проследил ее взгляд в сторону замка.

– Ты хочешь быть одной из тех, кто приедет сюда жить?

– Нет, конечно.

Но она ясно представила себе эту картину: женщины в сверкающих платьях, увешанные гирляндами рубинов, бриллиантов и жемчугов, спускающиеся по длинному пролету лестницы, которую им никогда не придется мыть. Женщины, которые не варили репу все утро, подолы юбок которых оторочены кружевом, а не приставшими ошметками сена и навоза.

И тут же мужчины, лица которых не сморщены от многолетней работы на палящем солнце или морозе, манжеты их рубашек без единого пятнышка, они не воняют коптильней, перебродившей кукурузной соломой и подгнившим овсом. Мужчины, которые кланяются дамам.

Дирг сморщился.

– Так и смотрят поверх своих чертовых носов. Как будто, если какой-то урод может купить себе землю, будто лорд, все остальные вокруг становятся его крестьянами. – Он буквально искрился негодованием. – Ты же понимаешь, что тут происходит, да? Мы с тобой превратились из тех, у кого была своя ферма неподалеку от стройки великого Билтмор Хауз, просто в ничто, в бельмо на глазу, которое нужно поскорее убрать.

– Мы, – сказала она, – не бельмо. И мы никуда не уйдем.

Она заставила себя сосредоточиться на том, что всегда было здесь – всегда принадлежало ей: глухая, густая зелень болиголова, бесконечное мерцание света среди березовых ветвей, которые трепетали, дрожали и никогда не находились в покое. Полыхающие сахарные клены. Шум и рев водопада вдали. Сырость сосновой хвои. Прелый запах листьев.

Она всегда любила здешнюю осень. И никакие приехавшие миллионеры, никакие построенные замки, никакой больной отец, рушащаяся ферма или подступающие перемены не отнимут у нее этого.

До своего отъезда в Нью-Йорк она редко просто стояла вот так – всегда надо было принести воды из ручья, домесить тесто, выварить на очаге яблочную кожуру, закрученную в штопор. Даже сейчас ей мерещились лица Талли и Джарси с круглыми, голодными глазами, и отец в постели. Единственным, что отделяло ее семью от безжалостного наступления грядущей зимы, была она сама, Керри.

На одну секунду последний луч дневного света, вытянув свои пальцы через вершины гор, упал на известняковые стены Билтмора, и они стали бледно-, почти прозрачно-голубыми. Как лед на водопаде возле хижины. Башни отбросили на простирающуюся внизу лужайку длинные тени. И это значило, что ей пора идти.

С неожиданной нежностью Дирг вынул сухой листок из ее волос.

– Ферма в порядке?

– Крыше нужно менять стропила, – она выдавила смешок. – Но там все нуждается в подпорках, включая и меня.

– Тебе надо только попросить, – он поглядел ей прямо в глаза и, казалось, мог бы сказать гораздо больше.

– Я знаю. Спасибо.

Он коснулся ее челюсти.

– Что за синяк?

– Это не он. – Но Дирг и так должен был знать, что ее отец слишком болен, чтобы наставить кому-то синяков. – Но его обрез всегда пинается похуже иного мула.

– Ну и дала бы мне из него стрелять. Да я бы и гораздо больше бы сделал. Если б ты позволила.

Старый вопрос снова повис между ними.

– Я не продаю ферму. Мы с папой давно так решили. Но мне придется что-то придумать.

– Если б ты не была так чертовски упряма… – Его лицо было таким хорошим, сильным, прямым, как и он сам. От него пахло сосновой щепой.

Она положила ладонь ему на плечо.

– Дирг. Как ты тут – на самом деле?

Он отвернулся. Но потянулся к ее руке, словно хотел ощутить ее как можно ближе.

Она внимательно вгляделась в его лицо.

– Ты о чем-то умалчиваешь.

Керри увидела, как при ее попытке заставить его что-то рассказать на его переносице появилась напряженная складка. Мужчину невозможно заставить заговорить, по крайней мере если ты оставила свой обрез дома.

Он накрыл ее руку своей.

– Вот мы с тобой, ты и я, и все пытаемся вырастить себе пропитание на скале.

Она еще раз взглянула на Билтмор, где на сей раз увидела человека на лошади, которая легким галопом шла от ворот по широкой лужайке в сторону дома, а человек приподнялся в седле, чтобы любоваться полной картиной. И человек, и лошадь тоже как будто стали частью сказки. Как будто сейчас сами по себе зажгутся свечи, заиграет музыка, начнется королевский бал – и перед ними с самого начала развернется новая сказка.

Повернувшись в седле, человек посмотрел на синие полумесяцы гор. И заметил их. Поднял руку и помахал. А потом поехал дальше.

Дирг снова сказал, как сплюнул:

– Ничего не может вырасти на скале.

– Похоже, только замки, – сказала она и пожалела о своих словах еще до того, как успела договорить их.

Молчание.

И потом…

– Два проклятых года я ждал, пока ты вернешься из этого города, – его голос был низким, хриплым. – Думал, когда ты вернешься… Думал, мы…

– Я знаю. – Она коснулась его руки, ее загрубелой шершавости. Она ежилась от прикосновения любой мужской руки в Нью-Йорке, какими бы мягкими ни были они на балах и званых ужинах, все эти сыновья банкиров и адвокатов, которые не держали в руках ничего тяжелее теннисной ракетки или клюшки поло. А она скучала по Диргу.

А теперь, снова оказавшись здесь, она скучала по большому миру, который узнала в городе. О том, что люди там знают, читают и думают.

– Я имею право, – сказал Дирг, обнимая ее за талию, – знать, о чем ты думаешь.

Издалека снова донесся свист, долгий и низкий. Какое-то время он пульсировал вокруг и прямо сквозь нее, как будто перенял свой ритм – вверх-вниз, долго-коротко – у окружающей их волнистой линии голубых холмов.

– Дирг, я не могу. Я не могу ответить тебе сейчас. Прости.

– Если ты ждешь, что Вандербильт подхватит тебя и унесет в закат…

– Дирг, не будь идиотом.

– Вот оно что. Я просто идиот.

– Я хотела сказать, не будь смешным. Все, о чем я могу сейчас думать, это как выжить – как заботиться о человеке, которого я ненавижу с детства. Как добывать пищу. Как спасти крышу, чтобы она не рухнула нам на голову. Прости, Дирг. Но я могу думать только об этом.

Уронив руку с его плеча, она пошла прочь. Теперь, когда солнце опустилось за горы, темнота подступала быстро, и она пустилась бежать. Сосновая хвоя и густой слой ярких листьев под ногами заглушали ее шаги.

Мимо зарослей болиголова. Мимо текущего в лавровых кустах ручья.

Снова раздался свисток поезда. Его зов завис над болиголовом, разнесся по всей долине. Старожилы все еще воспринимали его как нечто чуждое и печальное, и ей он тоже казался скорбным.

Но сегодня он казался предупреждением. Что-то грядет. Возможно, что-то ужасное. Нечто рычащее и бряцающее, сотрясающее землю, как локомотив.

Но это будут перемены. Перемены, к которым она должна быть готова.

Поезд засвистел снова. Ей показалось, что на бегу она слышит и перестук его колес, поршней, осей: Что-то грядет, грядет, грядет. Что-то…

Глава 11

– Так, значит, сегодня, – размышляла Лилли, – мы наконец увидим. – Сквозь окно гостиницы «Бэттери Парк» светило утреннее солнце, рассыпая на мраморном полу лепестки яркого света.

Эмили пожала плечами.

– Я счастлива, что Джордж покажет нам Билтмор, но, должна признаться, я до сих пор в потрясении от того, что случилось на станции. Этот несчастный репортер…

Слово смерть осталось невысказанным.

Лилли была бы не прочь пожать плечами, как Эмили. Или – тоже как сделала Эмили – прослезиться из-за несчастного Арона Берковича. Но она ощущала себя просто парализованной. Оцепеневшей.

И, пожалуй, напуганной – что не часто себе позволяла.

Конечно, она сделала все необходимые распоряжения. Она приняла на себя заметный риск, пытаясь спасти семейное имя. Она разъяснила, как именно надо к этому относиться. Но это…

Эмили выпрямилась, приподнимая длинную левую полу амазонки, чтобы можно было идти.

– Полагаю, ты поняла, что говорил вчера вечером мистер Грант, что есть причины подозревать нескольких человек – и даже расследовать, что мистер Беркович мог быть замешанным в чем-то таком, что спровоцировало этот несчастный случай.

Лилли заставила себя кивнуть.

– Я понимаю, иногда репортеры заходят слишком далеко. Властям, наверное, лучше знать.

Эмили слабо рассмеялась.

– Господи, Лилс, да я и не припомню, когда это ты в последний раз соглашалась с мнением властей.

Заставляя себя дышать ровно, Лилли сдвинула шляпу набок еще более вызывающим образом. Что сделано, то сделано, и как бы плохо ни вышло, она не может позволить себе паниковать. Конечно, она должна полностью дистанцироваться от этого. Но убежать она не могла.

– Ну что, поехали смотреть Билтмор?

Когда они проходили мимо стойки служащего, там стояла молодая женщина в синей саржевой юбке и белой блузке – которые сидели неплохо, хотя и вышли из моды пару лет назад. Она говорила:

– Да, я понимаю. У вас сейчас нет работы.

После чего удалилась – высоко держа голову. Лилли одобрительно посмотрела ей вслед. Быть в отчаянии иногда приходится; выглядеть же так – непростительно.

Волосы молодой женщины выбились из некоторого подобия косы и просто свисали прядями. Она была довольно хорошенькой – ну, если ее пригладить и навести лоск.

От стойки направлялся в их сторону и Мэдисон Грант.

– Как приятно снова видеть вас в этом сезоне, мистер Грант, – сказал служащий ему вслед.

Повысив голос больше необходимого, как будто хотел, чтобы все лобби – включая молодую женщину с гор – услышали и обратили внимание, он добавил:

– Как жаль, мне так и не удалось уговорить управляющего нанять больше персонала.

Джон Кэбот, следующий за ним, нахмурился и пробормотал:

– Вот вечно он сам напрашивается на неблагоприятный для него исход.

Но если Грант и услышал это – что, конечно, должно было случиться, ведь он стоял очень близко, – его улыбка даже не дрогнула.

– Мистер Грант, – вмешалась Эмили. – Как любезно с вашей стороны предложить свою помощь этой бедной девушке с гор.

Все четверо вышли из парадной двери гостиницы к уже ожидающим их лошадям.

Грант взгромоздился на долговязого гнедого, который не нравился Лилли по той же причине, по которой она отвергла как минимум одно предложение – разные части тела были непропорциональны. Она не придиралась к мелочам. Но от собственного мужа она ожидала не только значительных средств, но и приличного вида. Это же не слишком много.

– Я, – объявил Грант, – сделал лишь то, что должен был сделать каждый порядочный джентльмен. – Слово, которое он выделил, было явно брошено Джону Кэботу в качестве вызова.

– Мы встречаемся с Джорджем у ворот, – только и ответил Кэбот, но, как отметила Лилли, более резким тоном, чем требовалось в этот момент.

Она кивнула конюху, подводившему к ним коня, заметно превосходящего лошадь Гранта. По крайней мере, хоть это было облегчением. Лилли не выносила посредственности в лошадях – или в мужчинах.

Поставив ногу в сложенные ладони конюха и взлетев в седло одним изящным, ловким движением, она оглядела сзади обоих джентльменов: Мэдисона Гранта с его порядочностью и безупречными, занудными манерами. Он уже начинал действовать ей на нервы. Контрастом ему был Джон Куинси Кэбот – она заметила породу уже по самому имени – с этими взлохмаченными, вечно спадающими на один глаз волосами и газетой под мышкой. Как только в беседе наступала пауза, он тут же утыкался в нее, вместо того чтобы общаться с остальными.

Он, судя по всему, происходил из некой бостонской семьи с Бикон Хилл, голубая кровь – хотя он неизменно бледнел, стоило ей спросить у него что-нибудь про семью. Сначала он показался ей довольно симпатичным. Вот только он был к ней до странного равнодушен. Ну, и сам стал ей скучен.

Они как раз проезжали мимо девушки в синей юбке, и он посмотрел на обочину дороги.

Лилли наклонила голову.

– Сочувствуете девице в несчастье, мистер Кэбот?

Дернувшись, он повернулся к ней.

– Я… Пардон?

– Ну, эта девушка, которой только что отказали в найме на работу. Мне казалось, мистер Грант говорил, тяжелое положение местных горцев вызывает у вас особый интерес?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Я так испугался! (ит.)

Вернуться

2

Боже мой (ит.).

Вернуться

3

Отчаяние (ит.). – Прим. перев.

Вернуться

4

Моя дорогая (фр.).

Вернуться

5

Извините? (фр.)

Вернуться

6

Отец (фр.).

Вернуться

7

Черт возьми! (фр.)

Вернуться

8

Для вас двоих (ит.).

Вернуться

9

Какого черта! (ит.)

Вернуться

10

Тупица (ит.).

Вернуться

11

Так чертовски глупо (ит.).

Вернуться

12

Молча (ит.).

Вернуться

13

Прошу прощения. Я только что прибыл во Францию. Благодарю за вино (ит.). – Прим. ред.

Вернуться

14

Прошу прощения (ит.).

Вернуться

15

Спасибо большое (ит.).

Вернуться

16

Вы не должны были проводить бессонную ночь из-за нас (ит.).

Вернуться

17

Хорошо (ит.).

Вернуться

18

Важно (ит.).

Вернуться

19

Великолепно (ит.).

Вернуться

20

Геральдический (имперский) орел.

Вернуться