Максим Урманцев
Кто играет в кости со Вселенной?

Благодарности

Я благодарю маму, которая наградила меня сердцем, папу – за указанный путь, всех предков, которые передали силу рода. Их стараниями мой маленький бизнес превратился в бригантину, в паруса которой подул попутный ветер.

Также я благодарю:

гуру менеджмента Владимира Константиновича Тарасова, Ицхака Адизеса, Элияху Голдратта, Питера Друкера,

мэтров маркетинга Филиппа Котлера, Джека Траута, Эла Райса, Игоря Манна,

суперуспешных предпринимателей Ричарда Брэнсона, Джона Рокфеллера, Генри Форда, Фредерика Тейлора,

психологов Евгения Креславского, Сергея Калинина, Татьяну Мужицкую, Александра Свияша, Эрика Фромма, философов Нассима Талеба и Владимира Ульянова,

основателей печатного дела Иоганна Гутенберга и Ивана Федорова,

писателей Алексея Иванова, Наполеона Хилла, Скотта Адамса, Малкольма Гладуэлла,

а также гениального ученого Альберта Эйнштейна

за дела-мысли-откровения, которые дали пищу для моего скромного ума, чтобы он породил этот роман.

Историческое название, используемое в книге, только одно – Типография «Любавич». Все имена персонажей и названия фирм изменены, все совпадения случайны.

Ответ на «отцовские» вопросы
(Вместо предисловия)

Тезис – антитезис – синтез.

Диалектическая триада

На выходе с кладбища я столкнулся с невысоким крепышом в черном пиджаке. Недельная небритость, прищуренный взгляд, лысый череп в форме куба. С таким типом не хочется встречаться в сумерках на пустынной улице.

Старый приятель Константин. За последние сорок лет пересекались редко. Разговоры оставляли противоречивое послевкусие, похожее на оскомину после хрустящего свежего яблока. Всегда было что обсудить. Оба в бизнесе. Серьезно и долго. Я начал с мизерного стартового капитала, а он – с «отцовского трамплина», стал бизнес-крупышом, владельцем заводов и пароходов.

Много лет прошло с последней встречи. Заговорить? И тема есть. Константин – тот, кто может подсказать. Но может и высмеять. Хочу ли я? Еще есть пару метров – успеть сделать «пустые глаза» и пройти мимо.

– Макс?! – он узнает меня. – Неожиданная встреча. Да еще и в таком месте. Что ты тут делаешь?

– Костян, привет! Заходил на могилу отца.

– Соболезную.

– Да уж пять лет, как похоронил.

– А я свечку в храме ставил.

– Грехи замаливаешь? – вырвалась у меня ирония.

Он скривил улыбку и слегка кивнул.

Константин – первый в жизни друг. Сблизились во втором классе, когда сидели за одной партой на уроках английского. Мы смешили друг друга, раздражали учительницу и получали тройки. Запомнилось яркое, захлестнувшее чувство дружбы. В пылу откровенности предложил ему «дать клятву оставаться верными товарищами на всю жизнь». Он рассмеялся в ответ.

Однажды родители Константина увидели его дневник и устроили разнос за тройки. Он взялся за ум, следующую четверть закончил с пятеркой по английскому. А я продолжал перебиваться с тройки на четверку. В душу закралась зависть. Он тоже изменился – стал разговаривать свысока. Дружба рассеялась. Годом позже новый поворот – одноклассники выбрали Константина козлом отпущения. Не то чтобы травили, но серьезно дразнили. Почему именно его? Возможно, из-за надменного тона или из-за низкого роста. Он огрызался. Я смалодушничал и встал на сторону лидеров класса, отношения с детским другом сошли на нет. (Позже совесть напоминала о том некрасивом поступке, но она оказалась не единственной «платой» – страх, что меня могут предать близкие, стал пожизненной фобией.) Окончательное расставание случилось скоро: отца Константина, он был военным, перевели в другой город. Когда их семья вернулась в Ленинград, уже я перешел в другую школу.

– Как, Макс, живешь? Что нового? – мы выходим за ограду кладбища и идем к парковке.

– Да вот, теперь я не бизнесмен!

– Ух ты, закрыл типографию «Любавич»? Обалдеть! – он останавливается и смотрит с веселым лицом. – Так все плохо?

– Да нет, – я пока не решаюсь на откровенность с Константином, – обычная история…

– А я со стороны наблюдал за твоим ростом. Сколько же ты рулил бизнесом?

– Двадцать семь лет. Ты интересовался моей жизнью? И название типографии знаешь. Круто. За что такая честь?

– Двадцать семь. Значит, с 1992-го. А ведь я тогда же начал. Параллельно двигались. Конечно, интересно! – Константин стучит кулак в кулак. – Наверное, даже так отвечу: соперничество с детства. И знаешь, какое-то приятное чувство, что ты… как бы это выразить? Сдался, что ли, проиграл.

– Почему проиграл? Я так не считаю.

– Ладно, проехали. Все это неважно. Чем ты теперь живешь?

Вот она, минута «икс» – спросить или свернуть разговор и разойтись.

– Теперь – рантье, сдаю здание в аренду. Но вот что хочу с тобой обсудить, раз уж встретились. Только что спрашивал у отца, теперь твое мнение.

– Спрашивал у кого? У могилы? Спиритический сеанс? М-да. Ты всегда был мистиком, – вот эта мерзкая ерническая интонация и раздражала.

Я уже жалею, что начал разговор, но продолжаю.

– Ты, Костян, про себя можешь сказать, что достиг успехов в бизнесе?

– Конечно, достиг. Капитализация моего бизнеса выросла в десять тысяч раз. Я прикинул, что вхожу в клуб «один процент самых богатых людей страны». Разве это не успех?

– Ты успех определяешь только по финансовой координате?

– Ну и активы… Да и тебе жаловаться не приходится – здания, производство, импортные станки. Ты говорил, что в твоем штате сто семьдесят пять человек.

– Только материальными категориями? Я это спрашиваю. Еще же есть понятия – счастье, самореализация, мечта.

– Определенно материальными! – резко, с вызовом отвечает Константин. – А финансовая координата – то, что можно оцифровать. Удовольствие, счастье – как измерить? Меня уже как-то спрашивали про успех. Мол, достиг ли я поставленных целей? Да кто их помнит, какие цели я ставил тридцать лет назад? А вот размер кошелька измерить легко. Ты сам знаешь, что такое тянуть эту лямку. Ты-то про себя что считаешь?

– Вот и пытаюсь разобраться. Сложный вопрос. Может, интересная жизнь – это успех? Или реализация творческого потенциала. Или мировая известность. И чистую совесть нельзя сбрасывать со счетов.

– Все пытаешься раскладывать по полочкам, любитель наукообразности. Проще надо быть. Конкуренты, государство. Ох! Не для того нас мамы рожали, чтобы задницу подставлять. Все равно никто не оценит. Вот ты завязал, а мне нельзя – надо продолжать. Амбиции, новации, жажда нового – вот мое кредо. Принять вызов и воплотить в реальность. И на все это мощный движок. Как бульдозер, уверенно вперед, раздавливая пеньки и сучья на пути. Останавливаться нельзя.

– Чего-то ты лозунгами заговорил? Еще скажи – доверие к людям.

– Вот этого нет. Не доверие, а требовательность и контроль. Нельзя нашим людям доверять – ленивые.

– Прямо противоположно у меня: ни требовательности, ни амбиций, а людям доверял, – я возвращаю разговор в нужное русло, смотрю в глаза. – Хорошо, пусть деньгами определяется успех. И мы с тобой вошли в клуб «один процент». Вот скажи, ты уверен, что все твои победы – это результат трудолюбия, способностей? Или есть доля везения? Нащебетала на ухо птица удачи нужные ходы – вот этим все объясняется?

Константин поворачивает меня к себе лицом, внимательно смотрит мне в глаза.

– Зачем тебе это знать? Ты часом не шпион?

– Скажу по секрету, хочу разобраться в себе. Да и вообще понять, успешна ли она, моя жизнь. Может, все это фантом?

– Это и есть «отцовский» вопрос?

– Да. Только тсс. Так отвечай на вопрос.

Константин молча идет несколько метров, опять стучит кулак в кулак.

– Встреча с удачей должна настораживать. Что-то, значит, не просчитал. На сто процентов успех – это бульдозерный труд. Мой. И не надо мне тут втирать, что какая-то птица залетела в форточку. А когда появилась хватка, дело пошло еще увереннее. Везет тому, кто везет. Однозначно!

– Я раньше тоже так считал. Теперь – что дело в везении. Удачное стечение обстоятельств. Даже не один случай, а череда. Один за одним. И получалась золотая цепочка. А трудоголиком я никогда не был. И таланты средненькие.

– Чушь! Мы пахали, вот и результат. И способности у меня были. Да и ты не прибедняйся: и физматшколу закончил, и шахматами занимался. Не от сохи. Мозги из нужного места растут. И оргспособности – помню, общественной работой занимался в классе.

– О да! Крутая пионерская задача – вести направление «сильные – смелые – ловкие» в нашем классе.

– Любая случайность – скрытая закономерность. Диалектика. Помнишь такой предмет?

– Помню. Но в какой-то момент я заметил, что не все, как ты говоришь, о-д-н-о-з-н-а-ч-н-о. Есть какая-то тайная сила-помощница.

Я ему рассказываю одну историю из своей жизни. Один бизнес-процесс длился восемь лет, а другой три года. И завершились они в один день. Случайно. Я беру валяющуюся палку на обочине и рисую два отрезка.

– Вот две шкалы времени, – я начинаю кипятиться, вспоминая дела давно минувших дней. – Не два дня, не три недели, а восемь лет и три года! И концы этих двух отрезков сошлись в один день – первого июня 2003 года. Независимо друг от друга. А не совпади они хотя бы на месяц – огромные убытки, банкротство. Как могли день в день два растянутых на года процесса сойтись в одной временной точке?! Нечто нереальное! Что это, если не фантастическое везение? Вот после этого я и задумался, что все мои успехи – это птица удачи.

– Я не до конца понял этот твой сюжет, но это и неважно, – Константин глядит на мой рисунок на песке. – У меня другое объяснение: банальное совпадение. А ты хочешь вывести «теорию везения»?

– Вот покопаюсь в автобиографии, может, пойму, так это или не так. Одна из версий, которую я слышал: удача – заразное дело. Вдруг я ее от кого-то подцепил и не заметил?

Константин усмехается, замазывает линии на песке ботинком, шагает дальше.

– Помнишь, Макс, как мы дружили во втором классе? Знаешь почему?

– Взаимная симпатия, наверное.

– А вот и не угадал. Я заметил, что ты на переменах бродишь один. Как будто знаешь секрет и молчишь. С побитым видом. Заинтриговал своей тайной – я к тебе и подошел, – Константин останавливается и берет меня за лацкан. – А потом ты рассказал, что родители берут тебя в походы, читают приключенческие книги. Я позавидовал. Мои предки со мной не возились. Помнишь историю, как твой отец тонул в Белом море?

– Костян, продолжаешь удивлять. Я-то помню. Как ты ее запомнил?!

– Меня поразило, каким чудом он выжил. Твоя везучесть не по наследству ли? Не зря же тебя тянет на могилы. Что-то есть загадочное, что такой молчун, как ты, создал мощный бизнес. Согласен.

– Отец хотел стать писателем, а остался инженером. А у меня появился шанс до его мечты дотянуться – теперь высвободилось время писать. Вот сегодня я спросил, не возражает ли он. Пока тема книги только неясна.

– И он ответил? – Константин хохочет. – Писателем – это хорошо. Знаешь, я поразмыслил, и у меня случалось всякое: кое-что можно назвать везением. Случайно разговорился в самолете с соседом. Оказалось, что он англичанин. А я как раз английский, как ты догадываешься, хорошо знаю. Я ему приглянулся, он предложил один проектец. И все сложилось.

– А разве не отец тебе передал бизнес?

– После того проекта отец и поверил в меня, взял в дело. До этого считал сосунком.

– Вот видишь, птица удачи щебетнула!

– Но ты меня не путай, мистик хренов. Колесо фортуны, птицы удачи – туфта! Мой успех – моя заслуга. Личная! Понял?! – Константин опять дергает меня за лацкан. – И грязной лапой не замахивайся на мои победы.

Мы подходим к черному «гелендвагену». Может, настает момент покаяться перед ним за школьные грехи? Смешно, оказывается, он мне тоже завидовал. Крепким объятием мы без слов прощаем друг друга. Это хорошо, еще один камень сваливается с души.

– Костян, еще такой вопрос, – начинаю я робко.

– Да?

– Ты знаешь, кто такой Голем?

– Нет, а кто это?

– Мифологическое глиняное существо. Человек создал его себе в помощь, а случилось так, что сам человек стал слугой Голема.

– Ну и?

Вдруг из «мерседеса» выскакивает человек и открывает перед Константином дверь. Тут я замечаю две фигуры охранников, которые нас сопровождали на расстоянии.

– Ладно, потом спрошу, – сворачиваю разговор. – Вот напишу книгу, там изложу идею. И тогда поговорим.

– А ты так и увильнул от ответа – что с бизнесом? – оборачивается старый приятель.

– Потом, все потом.

– Таишь? Ну да ладно. Хитер, мда. А ведь, черт побери, ты разгадаешь тайну везения. Я в тебя верю, Макс. Обещай, что рукопись покажешь мне, я оценю!

– Обещаю.

Дверь «мерседеса» захлопывается. Охранники садятся во второй джип, и вся кавалькада уезжает.

Хорошо, что поговорил с Костяном – получил ответ – буду писать книгу, и тема сформулировалась. Тезис – деловая хватка, антитезис – везение. Осталось прийти к синтезу. Смогу ли?

А ведь встретились совершенно случайно…

Часть I. Выхаживание

Глава 1. Как я был куклой

Быть хорошим – это так изнашивает человека!

Марк Твен

В детстве большинство книг я воспринимал на слух – мне их читал отец. Мог бы и сам – буквам и слогам родители меня научили в три года, но ленился. Лишь одна книга покорила мою душу так, что я перечитал ее глазами, – «Том Сойер». Том стал моим кумиром: как мне хотелось быть таким же смекалистым, веселым и общительным! Но в детстве, как себя помню, я был прямой противоположностью: стеснительным, замкнутым, боявшимся что-то спросить у незнакомых людей.

В младшей группе детского сада девочки сажали меня, как куклу, в игрушечную коляску и катали по двору. «Кукла» сидела молча, боялась пикнуть. Из-за частых ангин и пневмоний я ходил в детский сад месяц через месяц. Потом подрос, потяжелел, в коляску не помещался – девочки потеряли ко мне интерес, а мальчики не проявляли. В средней группе на прогулках ходил один. Воспитательница интересовалась здоровьем, предлагала поиграть с другими детьми, но я отнекивался. Оставался самым послушным в группе – никогда воспитателям не перечил, давился, но весь обед доедал до последней крошки. Лишь бы не отругали. Меня ставили другим в пример, но стеснительность только нарастала.

Почему так сложилось? Причин для детских комплексов не просматривалось. По крайней мере на поверхности. Моя семья по советским меркам жила хорошо: полная, материально обеспеченная, с ленинградской пропиской, по коммуналкам не шарились, более того, свою отдельную комнату я имел начиная с трех лет. Родители любили, а дедушки-бабушки баловали. Физическое развитие – не хуже других. Откуда низкая самооценка, застенчивость, граничащая с социофобией?

Первая моя социализация произошла только в подготовительной группе детского сада. Зимой. Папа однажды купил две клюшки и маленький резиновый мячик. Я предложил ребятам в детском саду поиграть в хоккей (представляю, как я трясся от страха, делая такое предложение). Мальчики согласились: соорудили из снега ворота, поставили меня вратарем (на самую непрестижную роль), стали бросать по очереди. Игра всем понравилась. На следующий день большинству родители купили по клюшке – начались двухсторонние игры. Неожиданно оказалось, что у меня хорошая реакция – защищать ворота получалось лучше всех. Мой авторитет в группе подрос, а с ней и самооценка. И болеть я перестал.

Мне исполняется семь лет, родители решают, что поступать сыночку нужно не в обычную школу, а с углубленным изучением английского языка. Идем на медосмотр. Моя еврейская мама сопровождает – вдруг маленького «масечку» обидят?

Врач спрашивает: «Мальчик, как тебя зовут?» Только я собираюсь ответить, мама уже успевает впереди меня. Врач спрашивает: «Сколько тебе лет?» Пока я открываю рот – мама уже отвечает. Врач спрашивает: «Максим, а ты умеешь говорить?» Мама молчит. Я же жду, что она ответит, и рот не открываю. Пауза. Врач: «Быстро сделай приседание. Оп! Колени хрустнули?» Я: «Нет! Не хрустнули!» Врач дает справку «здоров» со словами: «Активнее надо быть, мальчик! Вот как шустро приседаешь – так и отвечай. Хорошо?» Тот медосмотр стал моим первым психологическим тренингом.

В школе я несколько активизировал жизненную позицию. Правда, пришлось откатиться по лестнице одобрения со стороны взрослых: если в детском саду я числился паинькой, то в классе уже «как все». И по поведению, и по успеваемости. Между тройкой и четверкой. Родители мне не помогали делать уроки, а сам я трудолюбием не отличался. Но и полным разгильдяем не был – что-то учил, что-то списывал. Никогда не тянул руку, даже если знал урок. С девчонками не общался. Презирал. Бантики там всякие, разговоры дурацкие.

Жизнь троечника слегка тяготила, но готовила к жизни. Помню, что постоянно искал срочный выход из затруднительного положения: если не знал урок – то списывал у отличников домашнее задание на перемене, если не мог решить задачу – спрашивал решение у сидящего сзади, если вызывали к доске – на ходу узнавал у одноклассников тезисы правильного ответа и импровизировал на месте. Как я теперь понимаю, так в школе у меня выработался опыт быстрого поиска решений. Оказалось, что это ценнейшее умение. Кто же тогда, в советские годы, знал, что во взрослой жизни нас будут «кормить» не знания и прилежание, а навыки? Более того, набор умений, пусть не крепких, но разнообразных, окажется полезнее в капиталистическом мире, чем глубокое знание одного предмета. А навык адаптации к быстроменяющемуся миру станет главным. Так что мои школьные тройки оказались заделом на будущее. Шутка!

К окончанию восьмого класса я взялся за ум, напрягся и вырулил на уровень «хорошиста». Это уже достижение. Попал в серединку списка, но по сравнению с детским садом – шаг с пьедестала. Парадокс, но, несмотря на этот регресс, выросла самооценка. Не высоко, но все-таки в коляске, как куклу, не позволил бы себя катать. Как говорится, приходилось играть теми картами, которые получил при раскладе. Если с учебой не случилось стать звездой, подающей большие надежды, то со всеми одноклассниками выдерживал хорошие ровные отношения. Приподнимали в глазах сверстников, а значит, и своих собственных успехи в футбольных матчах на школьном дворе. О спорт, ты – чудо!

Хотя я смирился с ролью серой мыши, в тайниках души держал один секрет: почему-то я верил, что буду знаменитым, как Альберт Эйнштейн. Не меньше! Иначе как? Ведь не может случиться, что через много веков меня забудут?! Почему именно Альберта Германовича взял за ориентир? Ни Гая Юлия Цезаря, ни Вильяма нашего Шекспира, ни Юрия Гагарина. Возможно, после того, как папа рассказал, что Эйнштейн в школе был троечником, а потом стал ученым с мировым именем. Пока я переваривал эту обнадеживающую информацию, папа напел строчки из популярной у шестидесятников песни:

Пьем за яростных, за непокорных,
За презревших грошевый уют.
Вьется по ветру «Веселый Роджер»,
Люди Флинта гимн морям поют.

И в труде, и в радости, и в горе,
Только чуточку прищурь глаза,
И ты увидишь, как в дальнем синем море
Бригантина подымает паруса…

Мне почудилось, что можно войти в историю самотеком, без особых усилий.

Школьные годы – это монотонный марафон. Уроки, домашние задания, каникулы, оценки, игры во дворе. И так десять лет. В моем марафоне случилось два важных поворота. Обоим я обязан отцу: если бы не он – ничего такого не произошло бы. В этом никакой мистики, просто его воля.

Первый: в третьем классе он отвел меня в шахматную секцию Ленинградского городского Дворца пионеров. Знаменитое место, откуда вышли чемпионы страны и мира. Я бодро начал – через полгода получил четвертый взрослый разряд, потом третий, потом второй. Дальше притормозил, но в седьмом классе выполнил норму первого разряда. И все, остановился. В любом деле каждый следующий уровень дается тяжелее – надо напрягаться, заниматься дополнительно, больше играть. А я, наоборот, стал отлынивать, меньше участвовать в турнирах. Так кандидатом в мастера и не стал. Но это во Дворце пионеров. А в классе никто не мог со мной тягаться – это знали все, что прибавило дополнительных очков популярности и самооценки. Шахматы дали мне пять важных навыков: азарт борьбы, умение перебирать в мозгу варианты, интуитивное мышление, быструю реакцию и умение держать удар. Но был и минус. В отличие от футбола этот вид спорта для меня – постоянный стресс: своих детей я не учил премудростям шахмат.

В этом месте рассказа хочу добавить такую ремарку. Путь в Аничков дворец, где в Ленинграде находилась главная шахматная секция, проходил по Невскому проспекту. В семидесятые годы на Невском во многих местах продавали мороженое. Я иду весь напряженный перед партией и вижу, как мой приятель по шахматам покупает пломбир.

– Привет! – говорит он. – Вот люблю поднять себе настроение сладеньким перед игрой.

– А я как раз после игры покупаю мороженое, – отвечаю ему.

– А почему после?

– Если выиграл – то на радостях, если проиграл – как утешение.

– Интересно! – говорит он. – Может, тогда покупать и до партии, и после?

– А мне только пятнадцать копеек дают – хватает на одно крем-брюле.

Эта история – иллюстрация того, что я не ждал от судьбы хорошего: настраивался на худший исход, чтобы перепад между ожиданием и фактом не травмировал психику. Сейчас понимаю, что так я отгонял успех от себя. Но, вспоминая детство, не скажу, что был махровым неудачником – победы и провалы чередовались без перекосов в какую-то сторону.

Второй жизненный поворот – переход в физико-математическую школу № 30 («тридцатку») в девятом классе. Хотя учителя английской школы меня не хотели отпускать, чинили административные препятствия, убеждали родителей: «у вас такой гуманитарный мальчик – куда вы его тянете?!», но папа настоял, сходил в гороно и получил официальное разрешение на перевод. В «тридцатке» первую же контрольную по математике я написал на «кол». Пришлось напрягаться – заниматься дополнительно. Легко математика и физика мне не давались. Да и по всем другим предметам учителя предъявляли высокие требования. Это держало в тонусе. К выпуску я снова с отстающих подтянулся до уровня середнячков. (Это уже становилось системой.) «Тридцатка» дала столько козырей по жизни, что все сразу и не перечислить. Навскидку четыре основных – логическое мышление, поиск смелых идей, системность в обучении. И, что удивительно, если не любовь к литературе, то по крайней мере симпатия. Не к математике или физике, а именно к литературе. Как всегда, все зависит от учителя, который попадается тебе на жизненной дороге. Там, в «тридцатке», я впервые столкнулся с людьми, которые выкладывались в профессии. Когда в жизни ребенка встречаются сильные преподаватели – это везение само по себе – увидеть образец отношения к работе. К сожалению, большинство детей такое счастье обходит стороной. У нас учителя и математики, и химии, и черчения, и даже физкультуры старались передать нам знания и умения по максимуму. Особенно благодарным словом вспоминаю Ирину Юрьевну, учительницу литературы. Когда проходили Тургеневские «Отцы и дети», она мне задала вопрос:

– Кто любимый герой Тургенева?

– Базаров, – ответил я, не сомневаясь, что прогрессивный писатель должен любить прогрессивного героя.

– Нет, это главный герой. А кто любимый?

– Не знаю.

– Ну, думай смелее, – попыталась Ирина Юрьевна расшевелить мой зашуганный мозг.

– Не знаю, – мозг думал не над ответом, а над тем, как быстрее отвертеться от учителя.

– Николай Петрович, отец Аркадия, которого Базаров назвал «божьей коровкой», – помогла мне Ирина Юрьевна. – Именно его Тургенев изобразил самым гармоничным героем.

И я задумался: «Действительно так. Почему я не догадался сам? Чего испугался перебрать варианты, искать ответ и закрылся?»

Высшее учебное заведение, в которое я поступил, – физико-механический факультет Ленинградского политехнического института. Сильный факультет крепкого вуза. Там я в середнячках не удержался и сразу скатился в низины иерархии. Видимо, роль паиньки и хорошиста вымотала меня за предыдущие годы. Причина провала – не мог себя заставить учиться, когда внешняя сила не требовала этого. То ли лень, то ли неумение концентрироваться. На лекции ходил, хотя садился на «камчатку», но делать ежедневно уроки не мог – явный самосаботаж. Угрожающий прожектор зачетной недели светил издалека и тускло. Первый шаг я делал – каждый вечер садился за стол, доставал тетради и учебники. Но мозг отвлекался на разговоры с собой, и до второго шага – открыть тетрадь и выполнить задание – не доходило. Заканчивались посиделки угрызениями, что «опять не сделал задания, но завтра – кровь из носу». От этих угрызений сил не прибавлялось. И результатов тоже. Ближе к сессии я что-то вымучивал, как-то выкручивался и с грехом пополам сдавал зачеты и экзамены. Так и проболтался все шесть лет между тройкой и четверкой.

Один приятель, старше меня на два года, советовал:

– Не профукай студенческие годы, как я! Иди подрабатывать на кафедру. Наука – единственная перспектива в жизни. Без диссертации сгниешь за сто двадцать рэ в месяц.

– А как туда попасть? На кафедру.

– Спроси у преподов, кто им нужен. Соглашайся на любую работу, даже без денег: времени у тебя свободного хватит.

– Хорошая мысль.

Но я никуда не обратился, ни у кого ничего не спросил. Просто ел себя поедом, что профукиваю время. Пилил себя и свою самооценку, которая катилась вниз, – процветало ощущение полного несовершенства. Шахматы и футбол я забросил, в науку не пошел (хотя мама этого хотела), успехи на других поприщах не просматривались. Завидовал сверстникам – как легко они заговаривают с девушками. Причем лепят чушь, скучищу, а красавицы эти глупости жадно слушают, еще и хихикают! Наверное, во мне что-то не так. Смешно, но при такой самооценке я еще не отказался от лавров а-ля Эйнштейн. Единственным мотивом, который дотолкал меня до выпуска, – угроза армейской службы в случае вылета из вуза.

А под конец институтской жизни мои жизненные устои ждал еще один удар.

Мама постаралась меня продвинуть по научной части и через знакомых на дипломную практику пристроила к профессору Агрофизического института. Тот отнесся ко мне как к «маменькиному» сыночку, что в большей части соответствовало действительности, который мешается под ногами, и, чтобы отделаться от нагрузки, дал мне какое-то сложное задание, с которым я не справился. Обратиться к профессору за помощью не хватило духу. В результате меня с позором выперли с этой практики: «Да ты полный ноль, чего тебя к нам прислали? Возвращайся на профильную кафедру, они обязаны тебе дать тему диплома полегче!» Кстати, на кафедре все сложилось хорошо: и с руководителем, и с темой, и с защитой. Но неудачный «поход в науку» подтвердил ощущение непутевости. Плюс ко всему я закончил институт третьим с конца по среднему баллу среди однокурсников. Третий с конца! Скепсис в отношении «стать знаменитым, как Эйнштейн» превратился в пораженческие мысли. И это «масечка», который в детском саду был образцом для других детей. Как так можно было скатиться? Если бы не шахматы, которые научили держать удар, – сложно даже представить мою психологическую яму. Впереди маячила профессиональная дорога.

* * *

В конце каждой главы я буду давать оценку тому событию биографии, которое описал. Так сказать, взгляд «через годы». Какой тезис или антитезис «теории везения» оно подтвердило или опровергло?

Как-то грустно описал свое детство-юность. Несправедливо. Мне повезло многократно. Мне повезло, что я вообще родился, мне повезло, что я выжил при рождении (об этом в конце книги), мне повезло родиться в хорошей семье, где меня любили, в одном из самых красивых городов мира – Ленинграде, мне повезло прожить счастливое советское детство. Никаких детских комплексов с кричащими ягнятами. Ну и пусть я родился интровертом. Почему же к двадцати трем годам сложилось самоощущение лузера?

Недавно прочел теорию Александра Свияша, которая объясняет мою «болезнь». Диагноз – идеализация несовершенства. У меня в голове созрел «образ-идеал». Я поддерживал этот образ весь детский сад. А потом, в школе и вузе, не хватило сил: я реальный все меньше совпадал с я-образом. Распространенная проблема. Но эта идеализация отнимает массу жизненных сил и ставит заслон на любых достижениях. И грезы про славу а-ля Эйнштейн входили в мой образ-идеал…

Эх, если бы тогда была в свободном доступе литература о личностном росте! Хотя бы безобидный Дейл Карнеги с его «Как перестать беспокоиться и начать жить». Насколько мягче прошла бы студенческая жизнь! Себя пилить – только вредить. Кто знал, что надо выжигать из души тревожность и беспокойство. Но в восьмидесятые годы даже Карнеги оказался идеологически чужд советской власти.

Низкая самооценка по всем теориям счастья – плохая стартовая позиция. А для предпринимателя – приговор «профнепригодность». Как строить бизнес, не умея общаться с людьми? Как рисковать, когда боишься рассмешить окружающих? Вечный страх – а «что станет говорить княгиня Марья Алексевна»? Утешало, что я был не одинок. Все мое поколение – поколение, воспитанное в духе скромности и соцреализма.

Но жизнь всегда дает человеку шанс. Должен был он выпасть и на моем пути. Ждем-с. Пока сальдо моей первой двадцатки такое: в пассиве – ощущение проигравшего индивида, в активе – набор неплохих навыков, спящих, но готовых вырваться на простор.

Не сотвори из себя кумира – идеального тебя не существует.

Полезно играть теми картами, которые сдала тебе жизнь при раскладе.

Глава 2. Звенья цепи на туманной картине

Жизнь – эксперимент.

Порой, возможно, вы сделаете что-то неправильно, но именно благодаря этому извлечете пользу.

Ошо

Если представить мою студенческую жизнь как картину маслом, то, как понятно из предыдущей главы, тусклый фон преобладал. По краям, однако, художник отдельные пестрые мазки на картину нанес. Из каждого яркого пятна в будущей жизни предпринимателя сформировались нужные звенья успеха.

Один такой мазок – проба пера в институтской газете. Каждый комсомолец обязан был иметь общественную нагрузку. Я записался студенческим корреспондентом в многотиражку «Политехник». Возможно, учителя из английской школы были правы – гуманитарное начало прорастало из технического окружения, в которое упаковалась жизнь. Я осваивал азы журналистики на неприхотливых статейках о преподавателях, стройотрядах, студенческих спортивных соревнованиях.

Второй мазок – получение водительских прав. Мне страстно захотелось научиться водить автомобиль. В семье машина была обязательным атрибутом: сначала «Победа» у деда, а потом «копейка» у отца. Запах бензина ласкал мой нюх с детства. Но родителям идея допустить двадцатилетнего юнца до руля не пришлась по вкусу: они мягко отговаривали и жестко отказались финансировать автошколу.

Я не упоминал, но упрямство было замечено у меня с детства. Так что на летних каникулах после второго курса я устроился на стройку, заработал сто рублей, а с осени записался на курсы вождения. Вот тут, в отличие от институтского процесса, я и теоретические занятия, и практические посещал с запойным интересом. По субботам время занятий на водительских курсах пересекалось с парами в политехе – из двух альтернатив я выбрал автошколу. В результате сессию завалил, лишился стипендии, но экзамен в ГАИ сдал с первого раза.

Третий мазок – поучительная история, которая случилась на армейских сборах. Нас, курсантов военной кафедры, отправили на месяц в дивизион противовоздушной обороны. Советская армия – страх всех матерей, с дедовщиной и ударом по пищеварению. Для курсантов служба шла мягче, все-таки мы после сборов должны были стать лейтенантами: наша казарма, переделанная из спортзала, располагалась в стороне, что спасало от наездов солдат-срочников. «Деды» попытались с нами вести себя как с первогодками, но наткнулись на коллективный отпор. Офицеры тоже нас «строили», учили армейскому послушанию, но и они почувствовали силу духа единого взвода, в отличие от разрозненных рядовых. Поэтому и они махнули на нас рукой и в своих требованиях не выходили за пределы разумного. Это сплотило. Для меня командный дух очень важен. Еще в годы активной турнирной шахматной практики лучшие мои выступления – за команду. Казалось бы, шахматист играет со своим противником один на один. Но зависимость от твоей победы результата всей команды – сильнейший стимул.

В предпоследнюю ночь перед дембелем нам, курсантам, пришло в голову слегка, как нам казалось, похулиганить. В те годы страна выполняла Продовольственную программу, и каждому военному подразделению в приказном порядке навязали содержание небольшого сельского хозяйства. В нашем дивизионе развели свиней. За ними следил один из рядовых-срочников. Мы ночью нитрокраской написали на двух свиньях фамилии офицеров, которые нам больше всего досаждали. И по глупости считали, что шутка пройдет. Но она не могла пройти незаметно. Утром рядовой доложил начальству о раскрашенных свиньях. Нас выстроили на плацу.

– Кто выкрасил свиней? – зычно рыкнул полковник, командир нашей военной кафедры. – Кто вам позволил издеваться над животными?

– Да дело не в животных. Они нахамили офицерам, – перебил его капитан, начальник дивизиона.

– Да, именно. Вы понимаете, что наделали? – подтвердил полковник. – Вам придется выдать виновных.

Мы молчали.

– Круговая порука?!

– А может, это не мы покрасили свиней? – робко заметил кто-то из курсантов.

– Вы за дураков нас держите, что ли? – заорал капитан. – Кто еще мог? Вон банка краски стоит. Баба Дуся из соседней деревни ее принесла, что ли?

Мы молчали.

– Не хотите выдавать зачинщиков. Ладно. Я напишу рапорт в штаб полка.

– Вы понимаете, чем это грозит? – подхватил полковник. – Лишением всего взвода зачета за сборы. Вам уже не дадут лейтенантов. Пойдете по призыву на два года в армию рядовыми.

Тишина, никто не рыпнулся. Рапорт ушел в штаб полка. В ожидании вердикта мы обсудили историю одного парня (назовем его Леонидом) с нашего факультета. Хороший, толковый студент, который мог стать ученым или сильным инженером. Но ему не повезло. Какого-то лешего Леониду с двумя приятелями захотелось сыграть в преферанс в учебное время. Они нашли свободную аудиторию и сели играть. А, как нарочно, заместитель декана перепутал время своей лекции и пришел в эту аудиторию именно в тот момент, когда студенты разложили карты. По тем, советским, временам такое поведение считалось аморальным. Последовало исключение Леонида из комсомола. И автоматически его выгнали из института, он попал в армию и, говорят, опустился морально. По несчастному стечению обстоятельств хорошему парню сломали жизнь, и нас могло ждать аналогичное.

Пока вопрос решался в штабе, капитан дивизиона решил отомстить нам за хамство на своем уровне – отправил на прополку картофеля в подшефный колхоз. Для курсантов, будущих офицеров, такая работа считалась унизительной. «Деды», которых тоже отправили на прополку, попытались взять свой реванш за то, что не могли над нами изгаляться в течение месяца, – вытащили припасенные ножи, напали. Началась драка. Донесение о драке попало в тот же штаб полка. Видимо, отправка нас на поля была делом незаконным, поэтому в штабе решили: «Плюс на минус: отпустим ребят домой без санкций, но про драку с солдатами пусть молчат». Мы с такой сделкой согласились. Было бы счастье, да несчастье помогло.

История со свиньями закончилась легким испугом и осознанием, что глупая шутка-малютка может привести к катастрофе. Лучше выбирать игры с обратной асимметрией: при маленьких рисках – возможности больших выигрышей. О теории этого вопроса я узнал много позже.

Почти незаметный, но приятный мазок на серой картине моих успехов – успеваемость по отдельным предметам. Нельзя сказать, что я получал только тройки на экзаменах. Были предметы, которые я сдал на пять. Например, такие легкие, как «охрана труда» и «основы советского права». Или гуманитарные – философия и история. Один предмет особый – многими студентами нелюбимый – «сопротивление материалов». Не знаю почему, но именно сопромат мне «зашел». Я легко понял его логику и щелкал задачки как орешки. В отличие от трудных «теории колебаний», «аналитической механики», «теории упругости», «математической физики» и тому подобных.

И еще мазок – самый крупный и пестрый. На последнем курсе института я, к удивлению однокурсников, родителей и себя самого, женился. На следующий год родилась дочка. Семейная жизнь – это стресс в жизни любого человека. Но богатейший опыт (как заметил еще Сократ) и жесткая прививка от инфантилизма. И не в технической нагрузке – стирать пеленки по вечерам, ходить в молочную кухню, подменять жену по ночам, когда ребенок не спал – дело. Надо взять на себя ответственность за семью, не рассчитывать на родителей. Сам, теперь – сам! Пришлось искать подработку. Я устроился в профтехучилище (ПТУ) вести шахматный кружок. Первый опыт работы с трудным контингентом – пэтэушниками. И опыт публичных выступлений. К удивлению руководства ПТУ, мой кружок привлек много ребят, они заинтересовались шахматами. Заработок был невелик – тридцать шесть рублей в месяц, но и времени уходило немного. А удовольствие получал.

* * *

Такая вот картина институтской жизни. Все – и серый общий фон, и яркие мазки – это мой опыт. Повторюсь – опыт перерастает в навык. Из звеньев-навыков и звеньев-событий выстраивается цепь. Если цепь «золотая» и обвивает нужный дуб, то идешь по ней к жизненным победам. В ежедневной суете на звенья не обращаешь внимания, но, оглядываясь назад, понимаешь, как они формировались – одно за другим. Даже возникает ощущение сказки, когда их раскладываешь на оси времени задним числом. К метафоре счастливых цепочек я еще буду обращаться в книге.

Известно, что из начальной школы мы берем и используем в жизни почти сто процентов знаний, из средней – четверть, из высшей школы – не более пяти. Казалось бы, зачем учиться в вузе? И мой случай – показательный пример. Нас на кафедре готовили на специальность инженера-механика-исследователя. То есть на стыке науки и практики. Считалось в те годы, что единственный путь к материальному успеху – защита диссертации. Кто ж тогда, в начале восьмидесятых, знал, что кандидаты наук вскоре скатятся в низ социальной лестницы? А в бизнесе будут нужны другие знания. Мне из всех ста предметов, по которым сдавал зачеты и экзамены, в бизнесе пригодились три: «сопротивление материалов», «основы советского права», «охрана труда». Именно они мне и давались легко.

Почему так получилось? Какая сила знала наперед, что будет востребовано в моей жизни? Но задним числом я не жалею, что отмучался пять с половиной лет на трудном факультете, изучая различные «теоретические механики». Институт научил «решать задачи». Браться за них медвежьей хваткой и доводить до ответа. Браться – значит сформулировать условия, ограничения, отбросить малозначительные факторы, понять, где и как искать информацию, корректироваться по ходу. В любой области, в том числе и в бизнесе.

Да, студенчество не стало для меня звездным периодом. Сквозь пелену неудач не просматривались будущие победы. Череда черных и белых полос – красивый образ, но упрощенный. В черной полосе пробиваются светлые жилки. Их надо только разглядеть, радоваться им и лелеять. Чтобы ухватиться за «золотую» цепь, возносящую ввысь, нужно, первое – накопить коллекцию «неудач», второе – что-то начать делать позитивное самому. Появляется положительная обратная связь от мироздания: что-то сделал – оно помогло в другом деле – ты обрадовался – успех подстегнул сделать что-то еще – опять мироздание подсобило и т. д. И наоборот: грустишь – мироздание подбрасывает тебе свинью – ты еще больше грустишь – оно опять и т. д.

Всей этой теории я тогда не знал, светлые жилки имел, но не лелеял, больше грустил, чем радовался. Но мироздание (или кто-то другой?) навязывало мне красивые мазки – навыки, которые тянули меня на путь к успеху. Но это будет ясно в будущем, по студенческим годам эта дорога не просматривалась.

Не всегда ясна цель, не всегда виден путь, но есть повод искать направление.

Бери в дорогу любые свои навыки и победы.

* * *

Чтобы дать отдохнуть читателю от моих рефлексий и воспоминаний, буду перемежать биографию рассказами. Это не абстрактные новеллы – они имеют отношение к главному выводу, который я сделаю в конце книги.

Первый рассказ – про отца. Случай в Белом море – одна из семейных тайн (помните из предисловия, что эта история запала в душу однокласснику Константину?).

Упавшая люстра
(Из цикла «Семейные тайны»)

Три звонка. Это к ней. Кто бы мог быть? Клавдия Петровна прошаркала до двери. О! Сынок зашел в гости. И старого друга Юру привел. Какая радость! Женившись, Рома все реже навещал мать.

Прямо с порога Рома объявляет, что они вдвоем завербовались в полярную экспедицию, пришли попрощаться. Клавдия Петровна уговаривает молодых людей зайти на пять минут, угоститься чаем. Они пытаются отказаться, но все-таки соглашаются.

Старая родительская квартира – как много воспоминаний с ней связано. И не все приятные. Классическая ленинградская коммуналка – кишка коридора, кухня с двумя газовыми плитами, вечно занятый туалет. Квадратный стол по центру большой комнаты.

Чаепитие освещает широкая люстра ручной работы. Старинная, двенадцатигранная, на бронзовом каркасе. С грифонами. Мастер обшил матерчатый голубой абажур азиатским орнаментом. Школьные друзья иногда заходили к Роме в гости, сидели за столом и делали уроки. Но как только наступал вечер, они собирались домой. Тусклый свет от люстры угнетал.

– Мам, давай повесим современный светильник, яркий, прозрачный, с четырьмя рожками, – умолял он чуть ли не каждый месяц.

– Нет, пусть висит. Ты помнишь, ее еще папа купил? До войны! Сам повесил, – упорствовала Клавдия Петровна. – От нее тепло дому.

– Ох, какое тепло? Одни сумерки! На какой барахолке отец отрыл это старье?

– Когда тебе было три годика, ты отца папой звал.

– Не помню такого.

Три года Роме было до войны. Когда отец вернулся с фронта, сын его сразу не признал – какой-то незнакомый инвалид с костылем. И отвернулся вместо объятий. Одно неудачное мгновение, и разрыв на всю жизнь. Отца возмутила холодность сына, он вспылил и ударил по лицу. После такой встречи родственные отношения так и не сложились – оба упрямые, со взрывным характером.

После окончания института Рома женился, уехал из родительской квартиры, спор про новый светильник исчерпался. Но каждый раз, заходя к матери в гости, раздражался, увидев люстру.

– Сынок, зачем тебе эта экспедиция? – Клавдия Петровна берет сына за руку. – У тебя молодая жена, маленький ребенок. Есть где жить. Все грезишь наполеоновскими замыслами? Чем тебе инженерная работа не мила? У тебя высшее образование. Как люди…

– Мама, это моя мечта! Север! Льды! Медведи! – Рома уже жалеет, что пришел проститься с матерью.

Но он и не договаривает. Северная экспедиция – это только первая часть, а потом в планах археологическая экспедиция в Туркмению.

– Какие еще медведи… – Клавдия Петровна ставит чайник на подставку, опускается на стул.

– Белые, мама! Ну, хватит уже, это тоже работа! Мы не отдыхать едем. Это научная экспедиция. На-уч-на-я!

– Ты не умеешь нырять с аквалангом. Юра, скажи ему. Это опасно! Холодный океан!

– Мама! Уже собаки из космоса вернулись, а ты все боишься океана. Нас научат. Не дураки же там.

– Рома, не надо, отмени поездку! У меня плохое предчувствие, – Клавдия Петровна поднимает голову, смотрит на люстру. – Помнишь, я просила тебя не ездить играть в футбол в Павловск, а ты меня не послушался?

– Так ничего тогда и не случилось!

– Это у тебя не случилось. А у меня был удар!

– Причем тут Павловск? Удар был не из-за футбола, а потому что лампочка взорвалась.

Рома тогда слукавил – у него тоже случилось: в тот день на футболе он неудачно упал, ударился головой и потерял сознание. Друзья отнесли за ворота, там он отлежался. Через неделю тошнота продолжалась, боль в голове не давала уснуть: пришлось госпитализироваться. Диагноз – сотрясение мозга. Но про потерю сознания в Павловске он и от матери, и от докторов утаил – раз соврал, значит, надо придерживаться той же легенды.

За столом наступает тишина. По улице проезжает трамвай. Люстра качается, тени от грифонов вытягиваются. Клавдию Петровну передергивает.

– Юра, ты же его лучший школьный друг. Почему ему хочешь зла? – это была последняя материнская попытка, – зачем уговариваешь поехать с собой? Это твоя профессия, не его. Ему бы работать по специальности.

– Клавдия Петровна, там романтика, красота. Белое безмолвие, как говорится. Полярное сияние, морские звезды. Заработаем денег, вам какой-нибудь подарок купим! Вы у нас будете красавица! – Юра любит льстить.

– О-о-й! Какое еще безмолвие… Не нужны нам такие деньги.

Но все уговоры были бесполезны: она знает заранее, что родовое упрямство не перешибить ничем. Чаепитие заканчивается.

Выходя из парадной, Юра замечает: «Ты, старик, что-то резок с мамой». Рома поднимает голову. Клавдия Петровна глядит из окна, совершает крестные знамения. Он в ответ ей машет рукой.

* * *

Рома быстро влез в штатный водолазный костюм «трехболтовик», проверил герметичность и подошел к борту. За неделю появился некоторый опыт. Поступила команда погружаться. Он спрыгнул с предпоследней ступени трапа, не держась за спусковой конец. Неаккуратно, вопреки инструкции, но Роме нравился этот молодцеватый прыжок.

Его сильно дернуло. Что-то пошло не так. Он повернул голову и через стекло шлема увидел, что течение подхватило его и стремительно относит. Судно на глазах сжималось в игрушку. Значит, оборвался сигнальный конец. Что делать? «Гвардия умирает, но не сдается!» Чему учили? Отстегнуть грузы. Рома достал нож, резанул и освободился от обеих пудовых чугунных отливок. Поднял голову – вокруг только волны. Судно не просматривалось даже на горизонте. Что еще? Не паниковать. Закрыл глаза, лег на спину. По инструкции надо экономить силы. Через какое-то время он замерзнет. Сколько есть на воспоминания? Час, два?

Почему-то вспомнилась история, когда он маленьким жил с мамой в эвакуации в Рыбинске. В начале лета 1941 года поехали к деду отдыхать, а вернуться не смогли. Клавдия Петровна устроилась на завод, сына отводила в детский сад на неделю. В выходные забирали домой.

Корпус детсада находился на горе. Воспитательница велела сходить «по-большому» перед сном. Дети побежали на веранду и расселись на металлические горшочки. Рома достал письмо отца с фронта и стал читать вслух. Хотелось похвастать перед другими. Резко завыла сирена воздушной тревоги. Оглушил громкий удар металла по металлу. Горшок из-под Ромки вылетел, содержимое расплескалось, он упал на спину прямо в мочу и дерьмо. Дети заорали, заголосила воспитательница. Шальной осколок снаряда перелетел через Волгу и попал аккурат в горшок. Ромка не испугался, но сконфузился. И не понимал, про какую рубашку, в которой он родился, говорила воспитательница, когда его отмывала.

Обидно, что мечта так и останется мечтой. Полгода назад они с Юркой встретили молодого археолога, который бредил идеей раскопать секретный город рядом со Старым Ургенчем. Денег ему на экспедицию не дали. Он искал энтузиастов, чтобы начать раскопки на общественных началах. «По размерам и научной ценности не меньше, чем Луксор в Египте, – исступленно размахивал руками археолог. – Я знаю, что говорю, я написал диссертацию! Это скрытая песком древняя столица зороастрийцев!» Рому и Юру эта идея захватила. Они готовы были работать бесплатно.

Вспомнился концерт Окуджавы в Доме офицеров. Небывалый ажиотаж. Одноклассник мог провести в зал только одного. Пошел Юрка. А Рома остался в фойе, слушал через открытую дверь. «Надежды маленький оркестрик».

Тамара. Извини, Тамара! Сына воспитаешь сама – родители тебе помогут…

Рома открыл глаза. Волны заливали иллюминатор шлема. Было видно, что сильный ветер гонит низкие облака, а небо ровно-ровно затянуто серой пеленой.

* * *

Юрина смена закончилась. Перед тем как пойти в каюту отоспаться, Юра решил посмотреть, как друга спускают в воду на очередное задание. Вдруг трос, на котором спускали Рому, оборвался.

– Человек за бортом! – закричал кто-то.

– Спускайте шлюпку! Что встали как тюлени?! Где капитан?! – заорал Юра.

– Так у нас за шлюпку отвечает Савелич, – как-то нерешительно ответил страхующий водолаз.

– Так позовите его сюда! Чего стоите?! – Юра побледнел, усталость слетела.

– Так Савелич… в запое.

– А-а-а! Кто-нибудь еще умеет спускать шлюпку?

– Как-то мне один раз объясняли, – начал нерешительно молодой матрос, – но там есть болт, который постоянно ржавеет. Чтобы открутить – нужна «приспособа».

– Так, где она?

– Может, в каюте Савелича?

– Мать вашу, беги, ищи! Человек может погибнуть! – Юра клокотал, но чувствовал тщетность своих усилий. Он посмотрел на небо. Темные тучи придавили море.

Пришли из каюты Савелича. Хотя он и плохо соображал, но где спрятана «приспособа», помнил.

– Быстрее! – визжал Юрка.

– Не ори! Не начальник! – ответил матрос. – Посмотри лучше, есть ли бензин в моторе?

– Что?! В моторе спасательной шлюпки может не быть бензина?!

Юра перемахнул через борт и с усилием стал отворачивать крышку бензобака. Руки не слушались, крышка примерзла. Через облака пробились лучи солнца: крышка провернулась. Бак оказался полон. Тросы выдержали, мотор завелся, спускающие ржавые ролики прокрутились. На палубу вышел капитан, быстро оценил обстановку.

– В какую сторону идем? – спросил страхующий водолаз у капитана, когда шлюпка была на воде.

– А куда его унесло?

– Не знаю. Куда-то туда, – Юра неубедительно махнул рукой.

– Сколько прошло времени?

– Где-то полчаса.

– Судно за это время двигалось. Ты уверен, что туда?

– Нет. А куда направление течения?

– Их несколько…

Наступила пауза. Урчал дизель. Подходило время обеда. Волны не по-доброму бились о судно. Борт, как граница между жизнью и смертью, уютом и жестокой работой. Лучи прорвались через просветы в облаках.

– Идите на солнце, – ровным голосом скомандовал капитан. – Случайно, может, угадаете… А ты оставайся на палубе!

– Нет, я с ними, – Юра прыгнул в шлюпку.

* * *

Что-то ударило в бок, потом потащили за шлем.

– Ты везучий, щенок, – матрос втащил Рому в шлюпку и снял шлем. – Шансов у тебя было один из ста. Как мы угадали?! Удивительно!

Юра переодел Ромку в свою одежду и держал в объятиях до возвращения на судно.

* * *

Соседка зовет Клавдию Петровну к телефону.

– Алло!

– Мама, это я, – в трубке трещит, как будто говорят со стрельбища, – я на вокзале в Мурманске.

– Рома-а, – кричит Клавдия Петровна. – С тобой все в порядке?! Неделю назад мне причудилось, что с тобой что-то случилось!

– Что опять?

– Люстра у нас в комнате упала… Я позвала твоего папу и попросила, чтобы он тебе помог.

– Как позвала? Откуда? Отца похоронили давно.

– А что в том мире люди без ушей?!

– Ладно, мам, перестань. Чушь суеверная. Все в порядке, еду домой. Через два дня буду.

– Почему раньше времени возвращаешься? Точно с тобой все в порядке? Денег заработал?

– Деньги выдадут позже, их Юра получит.

– Рома, Юра жадный. Он не вернет тебе деньги. Останься, дождись получки.

– Мама, не говори ерунды. Юра – мой друг.

Рома нажимает отбой.

* * *

Юра получил Ромины деньги, тянул с возвратом, да так их и не вернул. Потом оказалось, что он сделал взнос в кооперативную квартиру. Археологическая экспедиция в Ургенч отменилась.

* * *

В конце 1980-х в профкоме Роману предложили две путевки в Туркмению. В Куня-Ургенче после экскурсии дали час свободного времени.

– Куда сходи? – спросила Тамара.

– Давай вернемся к мавзолею Фахраддина Рази, – ответил Роман и прибавил шаг.

– Довольно скучная архитектура. Зачем? Куда ты помчался?!

– Уточнить кое-что. Помнишь, экскурсовод сказала, что Рази – тот философ, кто признавал другие миры?

– Ну и…

– Здание мавзолея как куб, а сверху двенадцатигранный шатер с орнаментом. Помнишь в квартире у мамы стол в центре комнаты и люстра над ним? – Роман бежал вперед.

– Помню, старомодная такая. Чего несемся-то? Что уточнить? – Тамара еле успевала за мужем.

– Так это один в один по форме мавзолей Рази. Ты веришь в случайные совпадения, в знаки?

Тамара не могла ответить, дыхание сбилось. Песок под ногами тормозил бег. Роман пристально вглядывался в мавзолей.

– Какой знак? О чем? Почему надо нестись по пустыне, нельзя спокойно дойти?

– Ту люстру папа купил и повесил. У люстры было двенадцать граней. А стол – кубический. Мавзолей – один в один как обстановка в комнате. Мама верила в потусторонние миры и верила, что люстра ей дает знаки. Мы с Юркой хотели приехать сюда, в Ургенч, работать на раскопках. Так и не получилось. И вот я, наконец, здесь. А?

– Ничего не поняла. Что из всего этого?

– Я простил папу, а он меня. Из того мира. Вот что следует.

– Это ты серьезно? Бред какой-то! – Тамара с подозрением глянула на мужа. – Как в молодости страдал завиральными идеями, так с ними и прожил.

Роман махнул рукой, озлился, обежал мавзолей несколько раз.

Глава 3. На путь перемен

Когда дорога представляет собой загадку, попробуй шагать наобум. Несись по ветру.

Чеширский Кот

На нашем факультете считалось мечтой получить распределение на кафедру, хорошим вариантом – в Физико-технический институт им. Иоффе, нормальным – в любой другой научно-исследовательский институт. Я же получил распределение в конструкторское бюро (КБ) завода «Арсенал».

Ну, завод так завод! «Арсенал» – оборонное предприятие, а значит, платили выше среднего. Для бюджета молодой семьи хорошо. Утешусь этим. Но именно тогда окончательно улетучилась мечта стать знаменитым, как Эйнштейн.

КБ участвовало в космической программе «Энергия – Буран». Престижная тема. Обидно, похвастаться перед однокашниками из политеха не мог – режим секретности. Я попал в группу расчетчиков на прочность. Там впервые пригодились знания сопромата.

Главное отличие работы от учебы – перестал давить на темя груз невыполненных домашних заданий: есть начальник, он ставит задачу, срок и контролирует выполнение. Сидишь на рабочем месте и некуда деться – выполняешь задачу. И это здорово! А в семнадцать ноль-ноль выходишь через проходную на улицу, и все: голова свободна, никому ничего не должен. Первый год я работал с особым удовольствием: задачи новые, практические – первый «Буран» готовился к запуску в космос. Не расслабишься. Я старался.

Через год я адаптировался, с расчетами справлялся, зарплата устраивала, начальство считало меня «рабочей лошадкой с перспективой», отношение в коллективе сложились. Настроение и самооценка выросли, ощущение лузера ушло. В качестве творческого хобби писал статейки в арсенальскую многотиражку – вспомнил студенческий корреспондентский опыт.

На третий год зазвенел тревожный бубенец под кодовым названием «однообразие»: задачи, решение которых требовало от меня КБ «Арсенал», стали повторяться. Защелкали, как косточки на бухгалтерских счетах, дни, недели, месяцы. Все чаще и звонче. Щелк – уже пятница. Щелк – уже понедельник. От работы повеяло запахом рутины. Расчеты прочности деталей я вел по старинке: с помощью таблиц, формул и настольного калькулятора. Время требовало выходить на новый уровень – через моделирование на ЭВМ в вычислительном центре. И даже этот метод устаревал: в жизнь входили персональные компьютеры. Но «освоить программу» – это напрячь мозг, делать над собой усилие. Внутренней мотивации не хватало, а внешней не было – руководителей моя отдача устраивала. Я не фанател от самого процесса работы и остановился в росте. К концу третьего года инженерной деятельности накатил ужас – неужели все будет так до пенсии?! Все годы будут похожи, как однояйцовые близнецы? Опять настроение покатилось в кювет. И замелькала мысль бежать с технического поприща.

Но куда? Я написал на бумажке список профессий, которые могли бы быть интересными. Психология, журналистика, педагогика, медицина. Мда. Как реализовать хоть один из пунктов практически? Везде нужны корочки о специальном образовании. Единственное место, куда возьмут с дипломом политеха – преподавать в школу. Тоже неплохо – вспомнился мой опыт ведения шахматного кружка в ПТУ. Для медицины и журналистики нужно снова идти в вуз, там без диплома нельзя. Пять-шесть лет опять сидеть на студенческой скамье? Нереально. Но больше манила психология. Я узнал, что появились двухлетние курсы переквалификации для лиц с высшим образованием – новые веяния в стране. О! Уже кое-что.

Заработка инженера хватало лишь на скромную жизнь семьи. Это тяготило. Вокруг начиналась движуха – плодились кооперативы, центры научно-технического творчества молодежи, арендные предприятия. Капитализм запускал щупальца в тело общества. Я робко здоровался с этими щупальцами: халтурил на подсобных строительных работах и получал за один час как за весь день сидения над расчетами прочности. Соблазн богатой жизни щекотал перышком под носом, но я держался: предпринимательство как поприще жизни тогда отвергал.

Несколько молодых специалистов, пришедших на «Арсенал» вместе со мной, уволились и организовали малое предприятие.

– Вы должны отработать три года по месту распределения, – говорили им в отделе кадров, отказываясь подписывать заявление по собственному желанию, – это закон.

– Не хотите нас отпустить? Так мы просто не будем ходить, – отвечали молодые специалисты. – Работая на себя, получим зарплаты в месяц столько, сколько на заводе за год!

– Погнались за «длинным рублем»? Мы вам не отдадим трудовую книжку. Напишем характеристику с «волчьим билетом».

– Пишите. Кому нужна ваша бумажка? Смешно! – хлопали дверьми будущие акулы капитализма. – Подавитесь вашей трудовой книжкой.

И их доходы действительно взлетали, как первая ступень космического корабля: я радовался полученному авансу – они покупали мерседесы, я получал квартальную премию – они уже нанимали водителя, чтобы развозил их на этом мерседесе.

Было завидно, но крепко засели социалистические убеждения: «Нет, это не мой выбор! Каждый достойный человек должен состояться в жизни, а это значит, стать в какой-то специальности Профессионалом (с большой буквы!). Например, инженером. Или еще кем-то. А бизнес – это не профессия, это пошлое зарабатывание денег, да и Эйнштейн не занимался бизнесом». Решил, что буду искать интерес в работе, а там само все сложится.

Я вбросил идею о желании уйти из КБ на семейных посиделках. Домочадцы встали на дыбы – жена – мама – теща: «Выкинь из головы! Зарабатываешь хорошо, закрепился на „Арсенале“. От добра не ищут! Нечего менять!»

Я закрыл обсуждение, замкнулся, но из головы идею не выкинул. Мои терзания происходили на фоне горбачевской перестройки – времени политического романтизма. Во второй половине восьмидесятых годов газеты печатали много интересного, страна взахлеб читала ранее запретные книги, пересказывала из уст в уста исторические сенсации. Казалось, что вот-вот жизнь изменится к лучшему, только стоит сбросить старые идеологические догмы, и, главное, убрать шестую статью из Конституции! Какой наивняк – вычеркнуть одну юридическую фразу и… заживем как на Западе. Я участвовал в общем доверчивом восторге. Кто мог предположить, что впереди ждут «рокочущие девяностые»? Свежие политические ветра бередили мечты о светлой личной жизни.

Через неделю я заехал к родителям. Отец, как бывший «шестидесятник», с еще большим энтузиазмом поглощал потоки информации из «Аргументов и Фактов», «Московских новостей» и прочих «огоньков», которых покупал пачками.

– Вот, Максим, посмотри. Интересная формула Эйнштейна! Тебе будет любопытно, – как бы невзначай он дал мне вырезку из газеты.

Я вздрогнул. Кумир моего детства дает подсказку? Но напрягся – формулы специальной и общей теорий относительности, которые проходил в институте, мне так и не дались – слишком сложно. Оказалось, что в данном случае все просто.

А = X + Y + Z,

где А – успех, X – работа, Y – игра, Z – умение молчать.

Назовем эту формулу – РИМ (работа, игра, молчание).

Альберту Германовичу не откажешь в умении задать интригу. У гения много фраз с юмором – как отнестись к этой? Что-то подсказывало, что не так проста эта формула РИМ, за простенькими слагаемыми скрыт фундаментальный смысл. Где здесь мухи, а где котлеты? Автор публикации высказал предположение, что не надо серьезно относиться к формуле: Эйнштейн шутит – мол, удача любит весельчаков, а неудача не хочет заходить к ним в гости. И дал свою расшифровку слагаемых: X – Работа. Очевидно, с этим посылом сложно спорить: больше работаешь – больше получаешь. Эйнштейн сам трудоголик, и понятно, что он должен был поставить на первое место. Хотя какое-то второе дно у Альберта Германовича здесь ощущается. Прямо скажу, усердие – не мой конек, лень – вторая натура. Не безнадежно, но над КПД еще работать и работать. Y – Игра. Уже не тривиально. К жизни надо относиться как к игре – что это значит? В этом слагаемом спрятана тяга к рискованным шагам и экспериментам. Без них не сядешь «зайцем» на поезд до конечной станции «успех» – нужно покупать иногда лотерейные билеты. И не расстраиваться неудачам, не бояться их. Например, ввязываешься в новое дело, а тебе скептики говорят: «Ох, а если пролетишь?! Взвесь! Семь раз отмерь!» А ты им отвечаешь: «Ну что ж, бывает: играл, не угадал ни одной буквы!» Z – Умение молчать. Третье слагаемое – вообще сюрприз-загадка. Официальная расшифровка: «Держи язык за зубами», «Никогда не говори другу того, что не должен знать враг: ты еще не знаешь, сколько продлится ваша дружба». Есть интерпретация в стиле Арсения Великого: «Много раз я сожалел о словах, которые произносили уста мои, но о молчании я не жалел никогда». Еще варианты: «Умный человек способен несколькими словами сказать больше, чем иной говорун», «Знай больше, говори меньше», «Не трепи языком, пока не достиг цели», «Слушай других: больше узнаешь – быстрее доберешься до цели», «Молчать – значит не ныть, тянуть лямку, стиснув зубы, быть упорным». Все эти пояснения хороши, но неубедительны. Эйнштейн закодировал в этом слагаемом нечто большее. Что именно?

Ясно, что отец неслучайно вырезал и сохранил заметку. Это был намек. Я почувствовал мистическую связь формулы РИМ с юношескими грезами о мировой славе. Захотелось проникнуть в глубину мысли титана мысли. Особенно интриговало третье слагаемое. Но весь интерес был теоретический.

Практически тогда, в 1989 году, эта статья из газеты дала мне главное – карт-бланш на изменение в жизни. Эйнштейн велел играть – значит, буду играть, ухожу с инженерной стези. Пусть это гамбит, даже некорректный гамбит (на сленге шахматистов-профи) – жертвую опорную фигуру ради атаки с неочевидными последствиями. К черту обывательскую осторожность! А там… будь что будет! И мироздание откликнулось моментально, выбрав само нужный пункт из моего списка возможных новых профессий.

В арсенальской многотиражке девушка-корреспондент ушла в декрет. Это знак! И я попросился на ее место. Серьезный журналист не пошел бы на временную работу, да еще в непрестижную многотиражку. Редактор понимал, что легко вакансию он не закроет, – поэтому меня утвердили, несмотря на отсутствие гуманитарного образования. В заработке я откатился на двадцать рублей, что совершенно не смутило меня, но удивило окружающих. В КБ расстроились из-за моего увольнения, пытались отговорить. Бесполезно – я был непреклонен. И вот я второй раз в жизни молодой специалист. «И снова здрасте!»

Освоение профессии с азов – трудно, но интересно. Журналистика в годы перестройки расцвела: востребованность со стороны общества, идеологический гнет парткомов ослаб, а экономический пресс хозяев СМИ еще не наступил. Пиши о чем хочешь. Единственный ограничитель – внутренний цензор. Прекрасное время! Мне поручают освещать молодежную жизнь завода. Отлично! Работа состоит из четырех больших частей: проработка идеи статьи, сбор материала, интервью и написание текста. Мне нравится все, за исключением, как можно догадаться, общения с людьми – процесс интервью. Интроверта в одночасье не вытравишь. Особенно напрягает договариваться о встрече и начале беседы, когда отношения с интервьюируемым только выстраиваются. Путь в журналистике напоминает предыдущий опыт – сначала усилия не дают заметного результата – тебя коллеги в грош не ценят, переписывают материал полностью. Потом количество переходит в качество – накопленный опыт помогает начать подъем – решаешь задачи уже на приемлемом уровне. Коллеги подправляют, но все меньше. И с этого уровня уже начинается ускоренный подъем в профессионализме. «Эффект низкой базы» – когда быстрый рост не благодаря талантам, а из-за старта с «нулевой» отметки. Где-то впереди маячит плато, но до него еще ползти и пыхтеть. Я стараюсь, интересно, редактор все чаще хвалит.

На второй год я чувствую себя уже уверенно. Даже наглею – пишу статьи в молодежную городскую газету «Смена», разоблачая ретроградные методы КПСС. За что получаю от редактора по шапке: его внутренний цензор «нельзя клеймить компартию» не совпадает с моим молодецким «шумим, братец, шумим». Хорошо – тоже опыт!

А на третий год работы в газете слышу знакомое позвякивание бубенца «однообразие» – рутина затягивает, опять попадаю в колею. Вот оно «плато» – уровень, достаточный для выполнения задач, но не дающий удовлетворения от творчества. Чтобы расти дальше, требуется опять напряжение: через пот, серьезную учебу, жесткую практику. Ой, да то же самое уже было в КБ! Да что ж такое?!

А соблазны капитализма продолжали дразнить – как грибы прорастали коммерческие ларьки, ресторанчики, магазинчики. Я упорствовал, отворачивая нос от бизнеса: «Нельзя поддаваться соблазнам! Нельзя менять работу каждые три года! Нельзя упускать время, а то так и не стану Профессионалом!» А в ответ – тишина. Эх, с кем бы поговорить на эту тему? Домочадцы не поймут – уже один раз натыкался. С незнакомыми разговаривать об интимном бесполезно. Где найти собеседника? Нету. Пока придется убеждать самого себя в монологе: «Буду расти в своей специальности. Сверстники, бросившие свои трудовые книжки на „Арсенале“, живут припеваючи и не страдают от обилия денег – ну и пусть! Деньги – это по́шло! Считаю копейки до зарплаты – ну и пусть!! Плохо справляюсь с обязанностями главы семейства – ну и пусть!»

Но монолог звучал неубедительно, судьба вела к очередному перепутью.

* * *

Как-то Альберт мой Эйнштейн в пылу полемики с Нильсом Бором сказал: «Бог не играет со Вселенной в кости!» Они спорили о квантовой физике. Бог мог сесть за ломберный столик во Вселенной. Интересная метафора! Продолжим ее. А напротив кого мы все сидим и рубимся в игру под названием «наша жизнь». Кто же сидит по ту сторону столика? Разные мыслители дают свое имя этому визави: кто кличет Мирозданием, кто – Провидением, Судьбой, Роком, Вселенной. Еще в список вносят Подсознание. Кто-то (в книгах по менеджменту редко) – Богом. Алан Пиз считает всемогущей ретикулярную активирующую систему в мозгу. Подсознание и мозг, мне кажется, скорее не сами Силы, а посредники в нашем общении с Высшими Силами. Дадим нашему напарнику имя Высшие Силы. Пока, в данном разговоре, не так важно, какую табличку поставить на стол, – играем. Мы делаем ход, Они – свой. Бывает, что игра простая – в кости, а чаще сложная – по типу шахмат или карт. Силы противников изначально неравные, мы слабее на порядки. Наша задача – по возможности хотя бы понять правила Игры и отвечать адекватно. Авось Высшие Силы сжалятся над нами. Для этого и экспериментируем. Любой поединок в силу законов жанра предполагает рискованные шаги, смену стратегии и тактики, готовность проиграть. В этом я согласен с формулой РИМ – играйте и да будет с вами успех!

Когда не знаешь, какой ход сделать, – делай хоть какой-то – играй, не ссы – такая тактика тоже имеет право на существование. Я на том этапе жизни так и поступил. По молодости, глупости или по свойству характера? Или кто-то подсказал? Переход из инженерии в журналистику – один из самых важных шагов. Потому что он послал первый сильный месседж Высшим Силам, что я готов играть: искать себя, меняться, а не киснуть в болоте. Не бла-бла-бла, а реальный шаг, вопреки мнению социума. Готов ставить на кон свою шкуру. Не сильно осмысленный ход, спонтанный, но решительный. Дальше, как будет видно из повествования, удача улыбалась мне. По-бытовому это называется везением. Кто-то тебя везет в нужную сторону: удачно подбирает обстоятельства жизни. Кто зацепил меня за этот буксир? Вселенная, умилившись моему первому ходу в игре, пошла навстречу? Если так, то кто надоумил меня сделать этот первый ход?

Тогда, в конце восьмидесятых годов, я не задумывался о таких категориях. Уже много позже пришло понимание, что формула РИМ – магическая, она помогает найти тот буксир, расшифровать те правила Игры.

Когда не знаешь, какой ход лучший, сделай хоть какой-нибудь и… не ссы.

Глава 4. Шанс – не получка, не аванс!

У меня нет какого-то особого таланта.

Я просто страсть как любопытен.

Альберт Эйнштейн

По стране шагала перестройка: КПСС от руководителей предприятий требовала свежих подходов в работе. Генеральный директор «Арсенала» вызвал заместителей и велел им придумать нечто в русле «нового мышления». Заместитель по кадрам предложил в работе с личным составом внедрять психологические методы. Отлично – идею поддержали. Возникла новая штатная единица – психолог завода, на которую пригласили выпускника университета Сергея. Тогда еще такого термина, как «управление персоналом», не употребляли – «кадры решали все». Сергей начал с тестирования вновь устраивающихся на работу, опрашивал при увольнении, анкетировал, проводил семинары со специалистами. Ему дали карт-бланш, и он стремился к творческим методам.

В то же самое время не самое главное производство товаров народного потребления (ТНП) решено было подчинить молодым перспективным руководителям. Как раз секретарь арсенальского комитета ВЛКСМ Виктор отметил тридцатилетний юбилей – пора расставания с комсомолом. Его и рекомендовали на должность руководителя ТНП. Виктор решил подготовить себе команду управленцев из таких же молодых перспективных ребят.

Так у Сергея и Виктора возник взаимный интерес. Как отобрать потенциальных крепких хозяйственников из молодежи? Они решили провести психологический тренинг – совершенно новый метод отбора кадров для того времени. Комсомольским вожакам поручили вычислить на заводе четырнадцать ребят, которые в потенциале могут вырасти в руководителей.

Как корреспондент, освещающий в газете молодежную тему, я часто посещал кабинет комитета ВЛКСМ. Как раз в тот момент (внимание – случайно!), когда составлялся список для тренинга, я и зашел в комитет. Мне так заинтересовало намечающееся мероприятие, что я напросился на участие. Ко мне хорошо относились и внесли в список.

Сергей выбирает формат жесткого тренинга: двадцать четыре часа без сна и еды. Нас вывозят на загородную арсенальскую базу отдыха, сажают в полутемной комнате кружком. Первые часы идет психологический разогрев – простенькие ролевые игры. Постепенно Сергей толкает нас на конфликты, вбрасывая провокационные реплики, подвигает на нелицеприятные разговоры. Я в силу своего мягкого характера отмалчиваюсь, но слушаю внимательно. В какой-то момент Сергей выбирает одного из участников (назовем его Василий), которого просит рассадить всех оставшихся по уровню интеллекта. На стулья, расставленные амфитеатром.

– А откуда я знаю, какой у них интеллект? – смущается Василий.

– А как ты считаешь, так и рассаживай. Хоть по выражению лица.

– Кому-то будет обидно.

– А почему это тебя волнует?

Василий краснеет, но подходит к задаче серьезно: глядит каждому в глаза и начинает рассадку в замедленном темпе, по-стариковски рукой показывая, кому какой стул занять. Потом задумывается, просит кого-то поменяться местами. В конце аттестации я оказываюсь на самом последнем стуле. Ничего себе! Это я, что ли, выгляжу самым тупым?! С Василием до тренинга мы почти не общались – он мог оценить мой интеллект только визуально. Возможно, Василий сам туповат и ничего в людях не понимает. Но это удар! Я молчу, держу лицо.

– Максим, расскажи, как ощущения? – Сергей не позволяет мне закрыться в скорлупу.

– Вася, ты не прав! – отшучиваюсь я.

– Молодец, нашел хороший ответ! Но все же – как?!

– Неприятно, но не смертельно, – хочется, чтобы побыстрее перевели внимание общества с меня на что-то другое.

Но неприятности не заканчиваются. Нас просят встать со стульев, перейти в конец комнаты. В этот момент подъезжает на базу еще один комсомолец (назовем его Паша). Я с ним знаком хорошо – часто брал интервью. Ему Сергей ставит ту же самую задачу. Паша пропустил психологический «разогрев», поэтому от нелицеприятного дела смущается еще более Василия. И даже пытается отвильнуть. Но Сергей тверд: если Паша откажется выполнять задание – будет выслан с тренинга. Паше приходится рассаживать участников по интеллекту. И опять! Опять меня сажают на последнее место. Это уже не лезет ни в какие ворота, это не случайность! От тормозного Васи еще можно вытерпеть, но от знакомого Паши?! Меня?! Такого умного и начитанного?!

Сергей решает поддержать меня морально и вскользь замечает: «У Максима есть внутренняя социальная смелость: человек, который носит бороду, – не может быть робким». Я удивляюсь. Бороду я действительно отрастил, но не из соображений демонстрации смелости: удобно каждое утро не думать, «бриться сегодня или и такая щетина сойдет». Но в дальнейших ролевых играх чувствую себя увереннее.

Последний кол в мою самооценку вбивает Виктор. Он наблюдает за происходящим на тренинге из-за кулис и в конце дает всем участникам краткие характеристики. Обо мне так: «Ты, Максим, парень хороший, но какой-то вялый – ни рыба ни мясо!»

Я вышел с тренинга ошарашенный. Вот, дружок, ради любопытства зашел на огонек, а получил удар в бок. Лучше бы не заходил… Что теперь делать? Да, что-то идет не туда, надо что-то менять! Действительно, можно превратиться в тю-тю со своей деликатностью, робостью и стеснительностью. Выгляжу как дебил – уже люди со стороны это видят! Оказывается.

В мозгу перещелкнуло – я снял с себя запреты и решил заняться коммерцией. Играть так играть! А профессионализм… будем считать устаревшей, необязательной категорией.

* * *

Тот тренинг стал переломным моментом. Важнейшим вторым звеном (после перехода из КБ в газету) в цепочке событий. Тренд приобретал формы.

А вот не зашел бы я случайно в комитет комсомола в нужную минуту?! Не попал бы на тренинг, где организаторы Сергей и Виктор за одни сутки дали мне сильный пинок. Что бы было? Возможно, что мои потенциалы так и не проснулись бы.

Девяностые годы – время слома одной общественной формации и становления другой. Такие времена случаются крайне редко – это всегда время шансов. Пропустить их обидно. Но если ты не гений, как заранее знать – когда разбрасывать камни, а когда собирать? Кто подскажет? Высшие силы подстроили обстоятельства так, что и я двинулся по пути бизнеса, который дал мне: А – материальный успех, Б – творческое поприще, где мне лично было интересно, и я реализовал потенциал.

Обречен ли я был на успех в бизнесе? Ответ: скорее «нет», чем «да». На правой чаше весов лежали мой азарт игрока (откуда он?), молодость, логика, любопытство, упрямство, техническое образование, опыт шахматиста. На левой – лень и низкая самооценка, стеснительность, отсутствие управленческих навыков. Я бы сказал «при таком стартовом раскладе весы могли качнуться в любую сторону – пятьдесят на пятьдесят».

Завел мотор тот самый буксир ВЕЗЕНИЕ, который вытянул мою бригантину из порта приписки в открытое море. Он и качнул весы вправо.

Первое, с чем мне повезло, – со временем смены общественной формации в России. Ни раньше, ни позже. Если бы перестройка пришла раньше лет на десять, то мне бы сразу после школы не хватило опыта для начала бизнеса. А если бы перестройка задержалась лет на десять, мне стукнул бы сороковник – не хватило энергии на разгон бизнеса: наверное, я бы закис в медлительном, грустном карьерном восхождении от старшего инженера, через ведущего и как апофеоз – до руководителя отдела. Страна перешла к капитализму в аккурат, когда приближался мой тридцатник. Этот возраст – лучший для предпринимателя.

К сожалению, ни Виктору, ни Сергею я не смогу сказать спасибо. Первый трагически погиб, катаясь на снегоходе. А второй спился и тоже рано ушел из жизни.

Шагни – пошли месседж Высшим силам, что ты готов играть. И следи за ответом.

Глава 5. Мультивибратор разворачивает поток

Для понимания мертвых форм есть математический закон.

Для уразумения живых форм – аналогия.

Освальд Шпенглер

Моя жизнь круто сменила техническое поприще на гуманитарное. Как это смогли разглядеть учителя еще в восьмом классе? Но факт есть факт. Но не буду грешить против истины – без физико-математической школы и Политехнического института я мог так и остаться со спущенными парусами в провинциальном порту. Иногда хочется блеснуть остатками знаний из области точных наук. В этой главе расскажу о двух метафорах, корни которых тянутся из технического образования. Метафоры помогли мне объяснить некоторые процессы и мотивы жизни. Я ими буду пользоваться в последующих главах книги.

Так вот – первая. Назову ее «мультивибратор».

Часто в публичных выступлениях применяют словечко «триггер». Образная метафора о причине изменения поведения, синоним слова «переключатель». «Триггером его стремительного восхождения по карьерной лестнице стал известный случай в Одессе…» Хотя изначально триггер – электронное устройство в цепи, термин из радиоэлектроники. Его особенность – оно находится только в одном из двух состояний. Под воздействием внешнего сигнала быстро переводит систему из первого во второе или обратно. Как пример, для меня таким метафорическим триггером стал судьбоносный тренинг.

С электронными устройствами я познакомился на военной кафедре, где нас учили управлять комплексом наведения ракет противовоздушной обороны (ПВО). Комплекс проектировался в шестидесятые годы. Тогда электроцепи работали еще не на транзисторах, а на электронных лампах. Казалось бы, устаревшее оборудование! Но, как потом оказалось, транзисторы выходят из строя при взрыве атомной бомбы, а лампы нет. Так что наши комплексы ПВО оказались более подготовлены к ядерной войне. Сейчас их сняли с дежурства как морально устаревшие, но теплые чувства у меня остались. Поэтому решил дополнить «электронный» ряд метафор другим устройством – мультивибратором.

Термин звучит не так хлестко, как триггер, но я дам ему свой метафорический смысл. Попытаюсь объяснить простыми словами. В электрической цепи мультивибратора есть два главных элемента – две лампы и несколько вспомогательных – конденсаторы (или их называют еще сопротивлениями). У электронных ламп есть два полюса – анод и катод. Цепь собрана с эффектом положительной обратной связи – процесс ускоряет сам себя – увеличение сигнала на выходе системы приводит к еще большему сигналу на входе. Ток течет от анода к катоду – сильнее, еще сильнее, сильно, как только можно, и, наконец, лавинообразно. Кажется, что сейчас все разлетится вдребезги.

Но хитрость цепи мультивибратора в том и состоит, что он работает как качели – сначала ток лавиной течет в одну сторону, а потом тормозит, разворачивается и с таким же напором в прямо противоположном направлении. Качели возникают благодаря незаметному конденсатору, приютившемуся в электрической цепи. Пока течет ток, его электронная емкость накапливает некий потенциал. И этот потенциал начинает тормозить электроны. А положительную обратную связь никто не отменял – электроны сначала переходят с бега на шаг, потом останавливаются, а потом… бегут в обратную сторону.

Красивая схема, не правда ли? Вот наличие этого маленького конденсатора и натолкнуло меня на житейскую аналогию.

Жизнь катится в каком-то направлении. Например, как у меня – низкая самооценка прижимает мою активность. Положительная обратная связь налицо: чем ниже самооценка, тем больше боялся общаться с людьми, тем меньших успехов добивался, тем глубже опускал самооценку, тем еще боязливее действовал. И вот уже жизнь набирает лавинообразный ход к «полному лузерству». Но в «цепи» личных свойств оказался маленький конденсатор, назовем его «скука» или «тоска без интересных идей». Противоположные понятия – «любопытство», «потребность новой информации». Не самое распространенное людское свойство – человечество как раз устраивает однообразие и стабильность. Но для меня ключевое – я искал в работе Интерес (с большой буквы), это было моим приоритетом. И вот конденсатор переполняется критическим потенциалом – «мультивибратор» разворачивает судьбу в другую сторону. Причем быстро. Вдруг в течение нескольких недель я «бросаю кости» – вступаю в игру: рискую, общаюсь с людьми – меняю себя. И положительная обратная связь начинает работать, набирая темп. И вот появляются первые результаты.

Возможно, аналогия между мультивибратором и жизнью неидеальная, но это не отменяет ее главное послание – в человеке есть нечто, какой-то элементик, малозаметное, на первый взгляд, качество, которое может разрастись и развернуть ход истории в прямо противоположную сторону.

Мой пример показателен. Через пару лет родители не узнали своего «масечку».

– Откуда у тебя азарт? – удивлялся папа.

– Как у тебя получается выступать публично, держать аудиторию? Из нас никто таким не был, – восклицала мама.

– Я, кажется, догадываюсь, – пояснил отец маме, – это у него от деда Зямы. Получил по наследству. Передалось через поколение. На тебе это свойство отдыхало.

Неужели действительно «конденсатор – тоска без свежака» посеял в меня дед по материнской линии Зельман. Самая яркая и успешная фигура в роду. Он всем интересовался, любил риск, сам прожил счастливую жизнь, создал задел для потомков. Как можно было рисковать в советское время? Об этом рассказ в следующей главе.

Теперь другая метафора. Это даже не метафора, а подход к решению разных жизненных проблем.

Часто мы шарахаемся в выборе между крайними путями. Понимаем, что нужно найти золотую середину. Хотя этот термин расплывчатый, дилетантский, лучше и ближе – «золотое сечение». Оптимизма в нем больше. Но я пошел еще дальше. Помните из школьной программы по математике понятие функции? Нагляднее всего этот термин представляется на графике X – Y (ось абсцисс – ось ординат). На оси X показывается изменение переменной величины, по оси Y – изменение функции в зависимости от изменения переменной. Например, возьмем такую функцию, как «успех в жизни», в зависимости от переменной «количество изменений в жизни». В начале координат – ноль изменений. Скорее всего, будет и успех близок к нулю – человек стоит, как памятник, на одном месте – функция равна нулю. Начинаем что-то менять – функция успеха отрывается от нулевой точки, растет. Но если частить очень, то количество изменений такое, что у индивида уже кружится голова, и успех снижается опять к нулю. Получается такая сложная кривая, если прорисовать эту функцию на графике X – Y.

Или другой пример. Функция «объем выпущенной продукции на конвейере» в зависимости от «степени разделения труда между рабочими». Представим упрощенно, что переменная – это количество рабочих в цеху, а функция – скорость выполнения работы. Начало координат: ноль рабочих – нулевая скорость. Поставим на конвейер одного человека – функция будет больше нуля, но сильно не вырастет – один будет медленно выполнять все-все операции. Разделить всю работу на двоих – уже лучше. На троих – еще быстрее. На первый взгляд, Y(x) – монотонно растущая функция: чем больше работников – тем быстрее. Но представим, что на конвейере стоит очень-очень много народу. Разделение труда приближает ситуацию к маразму: друг другу они уже мешают, путаются, тратят время на передачу полуфабрикатов между собой несуразно много – скорость выпуска падает. А если все сидят на сделке, то картина заканчивается потасовкой, и функция падает до нуля.

В математической школе мы доказывали такую теорему: если у непрерывной функции Y(x) в двух разных точках X1 и X3 одинаковое значение функции – Y(X1)=Y(X3), то между этими X1 и X3 есть по крайней мере одна точка X2, в которой значение функции Y(x) имеет локальное экстремальное (максимальное/минимальное) значение. В жизни это и есть оптимум. В обоих вышеизложенных примерах на краях графика функции равны нулю. Значит, есть оптимальное значение переменной, где функция максимальна. График выглядит так: линия (функция) растет от нуля до максимума, а потом изгибается и падает до нуля. Вот эту точку перелома назовем экстремумом. А теорему назовем «О локальном экстремуме».

Есть оптимальное количество изменений в жизни, когда успех самый выдающийся. Есть оптимальное количество пряников и штрафов по отношению к подчиненным. Есть оптимальное соотношение работы и отдыха. Есть оптимальный размер бизнеса для каждого индивидуума. Потому что при минимальных и максимальных значениях переменной функция обнуляется.

Иногда точку оптимума можно вычислить математически, но чаще интуитивно. У кого лучше внутреннее чутье – тот и побеждает.

Хрестоматийное использование этой теоремы – при вычислении цены на билеты в кинотеатр. Очень высокая цена – следовательно, ноль посетителей, ноль прибыли. Очень низкая цена – полный зал, но прибыль опять нулевая, потому что выручка не покрывает затраты. Есть заполняемость зала, когда прибыль максимальна. Математически вычислили, что такая точка – это цена, при которой заполняется две трети зала.

Эту цифру надо запомнить. В диапазоне шестьдесят шесть – семьдесят процентов – скрыта магия. Помните, что 68/32 – золотое сечение, а не 50/50!

* * *

В жизни я эти метафоры – аналогии – теоремы использовал для практических рассуждений. Но тогда я их еще для себя не вывел. Они пришли мне на ум позже, когда набрался опыта.

В тот период жизни главное и удивительное, что я развернул свою судьбу. Причем это не была жизненная развилка – никто не требовал от меня в тот момент выбирать из альтернатив. Задним числом можно это объяснить метафорой с мультивибратором. А конденсатор назывался «скука». Он переполнился, взыграло любопытство, и жизнь потекла в другом направлении. Но есть у меня и сомнения в таком объяснении – иногда кажется, что какая-то сознательная сила потянула меня в другую сторону. Загадка! Буду разбираться, читаем дальше.

Скука – индикатор того, что ты не в своей тарелке. Значит, подымай зад, иди и ищи свою посудину.

Про дедов
(Письмо сыну)

Привет, Даня!

Так получается, что люди, пока они молоды, не интересуются историей предыдущих поколений своего рода. А потом, когда потребность такая возникает, спросить уже не у кого. Я такой же, как все, – уже многое не восстановить. А жаль! Но кое-что узнать сумел. И хочу тебе передать рассказы про предков. Вот пишу тебе письмо в будущее. Наступит, обязательно наступит время, и ты заинтересуешься и прочтешь. И скажешь спасибо.

Ну-с, с чего начнем? Думаю, что с самого яркого представителя рода – с моего деда, твоего прадеда, Зельмана. Вот такая история.

«Закрытый» город Челябинск-40. 1948 год. Строительство завода «Маяк» по производству оружейного плутония завершается, но из Москвы постоянные окрики – быстрее, верховный не доволен! Весь коллектив на взводе: строители, ученые-ядерщики, химики работают без выходных. С инспекцией приезжает лично Лаврентий Берия, шеф советского уранового проекта.

Построение в актовом зале. Распахивается дверь, входит маршал. За ним свита: сверкает бляхами на парадных ремнях, звездами на погонах и лампасами на брюках. Сзади семенит директор завода.

– Наши ученые, управленческий состав… – приподнимает он руку.

Берия окидывает сквозь пенсне гражданских, пытающихся выстроиться в ровную шеренгу. Во взгляде сквозит: «с вами еще поговорим».

– Показывайте реактор, мать вашу!

– Да-да, Лаврентий Павлович, – сгибает спину директор. – Прошу сюда.

Процессия идет по коридорам. Генералы перебрасываются шуточками, штатские семенят вслед генералам. Вот и реакторный зал.

– Почему жарко? – бросает вопрос маршал.

– Сейчас узнаем, – нервно трясет губой директор и оглядывается на коллег, видит их безответные бледные лица.

– В чем дело?! – оправа пенсне увеличивает свой диаметр.

– Реактор нагревается, – тихо отвечает ученый-физик.

– Что значит?! – рык Берии перегибает спину директора надвое.

– Непонятные ядерные процессы…

– Не понял! Сейчас долбанет, что ли?

– Да, – физик падает в обморок. Его не поднимают.

– Совсем охренели?! – Берия выхватывает из кобуры пистолет и направляет на сотрудников завода. – Сами долбанулись, суки?!

Расширенные в ужасе зрачки, неприличные звуки, запах испорченного воздуха. Замолкают и бледнеют генералы – до них доходит, что ни лампасы на брюках, ни самолет на аэродроме от ядерного взрыва не спасут. Слышен звук взведенного курка.

– У меня тут идейка промелькнула, – раздается голос с легкой ироничной интонацией.

– Кто сказал?! – Берия поворачивается на голос.

Вперед выходит аккуратно одетый сорокалетний сотрудник, не по годам лысый.

– Зельман Шильт, – представляется он.

Это мой дед. Весельчак, любящий муж и отец, щедрый добряк, картежник и… баловень судьбы.

Эту историю уже после расстрела Берии, развала Советского Союза, когда никого не осталось в живых из старшего поколения, мама узнала из воспоминаний одного участника событий. Дед дома про работу не рассказывал – режим секретности. Ну, ездит папа в командировки, ну отсутствует дома месяцами. Но ведь возвращается в Ленинград всегда веселый, всегда с подарками. Зачем спрашивать лишнее? Маме о том, что ее отец участвует в урановом проекте, рассказала одноклассница.

– Знаешь, чем занимается твой папа? – спросила она на переменке.

– Нет.

– Он делает атомную бомбу.

– Откуда знаешь? – мама была в шоке.

– За ужином папаша рассказал.

В семье одноклассницы не умели хранить государственную тайну.

В инженеры дед пошел случайно, по ультиматуму дядьки: «Если, Зельман, хочешь жить в Петрограде, чтобы я тебя поселил в своей квартире, – одно требование. Будешь поступать в Политехнический институт на строителя». Инженерный талант деда раскрылся сразу, и до конца жизни дед фонтанировал идеями. В семейной хронике сохранилась история. Когда уже моя мама заканчивала гидротехнический факультет, ей дали тему диплома «Плотина для гидроэлектростанции на реке Иртыш». Проект она чертила дома на ватмане, приколотом к доске. По отраслевым стандартам, принятым в Советском Союзе. Проходя через комнату на балкон, чтобы покурить, дед остановился за спиной у мамы: «До чего тяжеленная конструкция! Сколько бетона! А давай-ка состряпаем повоздушнее…» И предложил оригинальное решение – сложить тело плотины из полых составных элементов. Это экономило две трети бетона и ускоряло строительство в несколько раз. Мама так и оформила: начертила, сделала расчет прочности и отвезла в институт на рецензию. На следующее утро телефонный звонок – ее разыскивают профессора кафедры: «воздушная» схема – революция в плотиностроении, нужны пояснения. Потом кто-то на базе маминого диплома написал диссертацию. А для деда набросать революционное техническое решение как «шутить – играть – дымить сигареткой – и забыть».

Дед на заводе «Маяк» занимал должность главного конструктора – занимался строительством. Заливка бетона, качество арматуры, расчеты на прочность. Ядерные процессы напрямую его не касались: «успокоить» реактор не входило в компетенцию. В той критической ситуации в 1948 году боялся ли он Берию? Думаю, что боялся. Верил ли, что идея даст результат? Думаю, что верил, но не на сто процентов. Но кураж игрока победил страх.

Реактор нагревается. Почему? Какие реакции в нем происходят? А это неважно. Его надо остудить – вот и все! Как остужают вареное яйцо? Холодной водой, которую меняют по мере нагрева. Реактор окружает конструкция из двух бетонных цилиндров. Между цилиндрами есть полость. А если залить туда дополнительную воду?

Дед излагает решение – Берия кивает. Приводят рабочего с перфоратором: его трясет то ли от страха, то ли от вибрации. Звук бурения отдается громом в ушах каждого. Дед стреляет у соседа сигаретку, теребит пальцами. Проходит минута, другая, перфоратор уходит по рукоятку, а полости все нет. Температура в зале продолжает подниматься.

Берия подходит к деду, приставляет пистолет ко лбу: «Ну что, жидовская морда, где полость?!».

Толщина стенки сорок сантиметров, бур – пятьдесят. Почему не получается дыра? Что-то не так. Дед просит соседа подержать сигарету – табак рассыпается по полу. Дед подходит к стенке реактора и понимает ошибку: рабочий с перепугу направил перфоратор не перпендикулярно поверхности цилиндра, а под углом, вдоль стенки.

Вторая попытка удачная. Бур пробивает дыру в полость. Через шланг подают воду, реактор остывает. Дед выходит на улицу, пытается стрельнуть сигарету у кого-нибудь, но пачки у всех мокрые.

Берия улетел. В 1949 году СССР провел успешные испытания атомной бомбы. Причастных наградили.

Почему деду так везло? Талант? Да. Но ответ не полный. Кто-то ему вручил счастливый билет на поезд под названием «жизнь». Кто? Это вопрос вопросов. Если у меня не получится, тебе, Даня, искать ответ.

(Продолжение следует)

Глава 6. Первые шажки

Вам следует выучить правила игры.

И после этого вы будете играть как никто другой.

Альберт Эйнштейн

На следующий день после тренинга я был бодр как никогда – пришло решение «хватит юлить – пора заняться коммерцией». И стало легче: организм приобрел силу, как будто скинул с горба медведя.

Но легко сказать «заняться коммерцией». На бытовом уровне «предпринимательство – что-то сделал или купил, потом продал с наваром. И вот возникает первый вопрос: «А что собственно производить и продавать?» Тогда я не знал понятий «рыночная ниша», «конкурентное преимущество», не умел ставить среднесрочные, не говоря уже про долгосрочные цели. Как оценивать возможности и предпосылки? С чего это начинают вообще? Да и как увязать эту туманную идею с корреспондентской работой?

Наша газета «Арсенал» с тиражом в одну тысячу экземпляров сидела на дотации у завода и имела очень грустный вид. Штат – четыре человека: редактор Игорь Вячеславович, его заместитель Нонна, двое корреспондентов – многоопытный Слава и я. Частота выхода газета – четыре раза в месяц. Материалы накапливались в течение недели, потом мы сами печатали тексты на пишущей машинке и отправляли в типографию Лениздата. А там очередь на изготовление таких же многотиражек города выстраивалась на… четыре недели. Узкое место – изготовление макета, набор матриц на линотипах (технология из прошлого века, но так тогда работал Лениздат). И только потом газета попадала на печатный станок и выходила в свет. Четыре недели! Маяковский ржал бы взасос. О каких «наших глазах и руках» могла идти речь, о какой «помощи ежедневной в ежедневной работе»?! Газета превратилась в «чтенье от скуки». Мы могли писать только долгоиграющие материалы, а влиять на жизнь трудового коллектива (в чем собственно и миссия многотиражки) – увы и ах! Обидно и стыдно.

Понятно, что с такой оперативностью газета не могла стать бизнес-идеей. Мы с Нонной обсудили – как сломать такую практику. Эх, сделать бы газету оперативной! Но другие члены редакции отнеслись к идее скептически. Поговорив с полиграфистами, поинтересовавшись технологиями печати, мы быстро пришли к решению: надо изготавливать макеты своими силами и печатать газету офсетным способом в заводской типографии. Для реализации нужен персональный компьютер и лазерный принтер, которые тогда стоили неподъемные для редакции деньги – по пятьдесят тысяч рублей каждый (чтобы оценить масштаб денег тех времен – моя зарплата составляла 300 рублей в месяц). Такие деньги мог дать только завод. На планерке мы с Нонной изложили концепцию.

– Это все прекрасно, – Игорь Вячеславович зачесал лысину, – с этим надо в партком, они же шефы над нами. А уж партком пусть запрашивает деньги у завода.

– Так давайте сходим, – ответили мы.

– Ха. Вы в курсе, что у них голова болит о другом? Как бы их самих не закрыли.

– Ну, не завтра же их закроют. Ну, не отправят же вас на пенсию из-за вопроса?

– А вот попадешь под горячую руку – возьмут и отправят. Давайте отложим это ваше новшество до лучших времен.

На сторону редактора встал консерватор Слава. Молодое крыло редакции в моем лице и Нонны решило действовать в обход.

Так поступать (идти через голову) – неэтично. Игорь Вячеславович расценил такой «обход» ножом в спину, как предательство. И он прав. Но молодость – злость! Уже будучи директором, я сам от молодежи получал аналогичные удары. Такова жизнь. Не оказывайся по другую сторону прогресса!

Нонна пошла не в партком, а прямо на прием к руководству завода. И убедила, что оперативный выход заводской газеты важнее ста тысяч рублей. Не сразу. Главный бухгалтер сопротивлялся, главный инженер отказал, а генеральный директор поддержал – нам купили технику. И мир в одночасье развернулся к редакции лицом. Оперативный выход газеты раскрыл наш творческий потенциал: мы действительно стали выпускать интересные материалы. Нас подбадривали читатели, газету расхватывали: вырос авторитет, потянулись рабочие корреспонденты с острыми темами. И тут я возвращаюсь к теме коммерции – нам свалился в руки инструмент для изготовления любых макетов, например, различных бухгалтерских бланков. Это хоть маленький, но уже бизнес – издательское дело. Пока тиражирование можно пристраивать в других местах, а там, глядишь, чем черт не шутит, и свой станок приобретем. Можно получать заказы на печать бланков и другой черно-белой полиграфии.

«Заплатить» за этот успех пришлось сверхурочной работой и… обидой Игоря Вячеславовича. Он уволился на пенсию и вскоре умер. Тогда по молодости мы с Нонной неслись вперед, не расстраиваясь на «отлетевшие щепки» – открывались горизонты, и энтузиазм бил ключом.

Появился отличный шанс потренироваться в коммерции. Газета считалась подразделением большого «Арсенала», но (исторически сложилось с давних времен) имела свой расчетный счет в Промстройбанке. Эта деталь оказалась ключевой. В то время расчетный счет – редкость, важнейший ресурс для малого бизнеса. Недешевый. А нам достался бесплатно. Мы могли проводить операции по безналичному расчету, не согласовывая с бухгалтерией завода: получать оплаты от заказчиков, платить за сырье и подрядные работы.

На лазерном принтере я распечатал десять листочков с текстом «Печатаем бланки» и расклеил у метро на водосточных трубах. И заказы потекли: десять листочков на заборе обеспечили поток клиентов – вот времена были! Мы делали макеты, тиражировали на подряде в заводской типографии. Появились доходы, которыми я с гордостью хвастался в семейном кругу. Самооценка сдвинулась с низкой точки и стала подниматься.

Нонна – общительный человек, умеющий располагать к себе людей. Проблемы она решает шутя. Главным барьером в полиграфическом деле тех лет был дефицит бумаги для печати. Нонна проводит комбинацию: договаривается с руководством «Арсенала» о бартере компрессора на два рулона «офсетки», которые берем на фабрике «Светоч». А мы отрабатываем заводу стоимость компрессора тоже бартером в рассрочку – печатью бланков. Нужен склад для хранения продукции – опять она договаривается с заводскими службами. Нужен грузовик – всегда готов помочь начальник транспортного цеха.

Тогда казалось, что деловая хватка и умение использовать связи – залог успеха. Я восхищался умениями Нонны и пытался им подражать. Меня не смущало выполнять всю черновую работу – носился по городу, отгружая бумагу в типографии и готовую продукцию заказчикам, договаривался с транспортниками, подрядчиками, по вечерам сам верстал макеты. Роль «второго номера» для меня оказалась очень комфортной: командная игра со школьных времен окрыляла. Общие победы, общие горести, общая радость от успехов, а то, что прибыли делятся не поровну, – так это нормально (ответственность за результат несет первый номер, значит, он справедливо получает большую часть прибыли).

Тиражирование бланков мы обычно пристраивали в арсенальской типографии. Но бюрократическая структура завода сохранилась с советских времен: чтобы сдать заказ, приходилось обходить десятки кабинетов. Оперативность изготовления хромала. Я договаривался с другими типографиями в городе. В отдельных случаях приходилось «левачить» – относить заказ напрямую печатникам и платить им наличкой. Это было выгоднее и по деньгам, но главное, по скорости. С расширением сбыта я расширил и «заходы слева». Такая практика процветала на большинстве государственных и крупных предприятий. Плохо это и аморально. Но это я так считаю сейчас. Тогда прием «заказ – товар – деньги в руки» считал удачным методом работы. Когда я оказался по другую сторону баррикады и ловил на «леваке» жуликов уже в своей типографии (правда, это было редко), то испытывал очень противное чувство. Эх! Принцип «бумеранга». Сейчас мне стыдно за то «крысятничество», которое себе позволял. Этика в бизнес-практику приходит с возрастом и опытом.

Мы с Нонной видели, что печать бланков дает прибыль, но это небольшие деньги через пот и мозоли. Гораздо успешнее работают книжные издатели. После информационного голода советского времени в конце восьмидесятых тираж любой интересной книги скупался читателями без остатка. Выручку посчитать легко: произведение тиража на отпускную цену экземпляра. А затраты – бумага плюс оплата типографских услуг. Тоже легко посчитать. «Мелочные» расходы типа налогов, аренды, амортизации, ежемесячных окладов сотрудников никто тогда не брал в расчет. Сложность состояла в прогнозе проданных экземпляров.

Разговор двух начинающих бизнесменов-издателей с бумажкой на коленке.

– Сколько закажем тираж?

– А сколько книг продадим?

– Чего это ты вопросом на вопрос отвечаешь. Откуда я знаю. Может, три тысячи. А может, десять…

– Так давай точнее говори. Иначе не подсчитать выручку.

– А чего мелочиться – будем считать, что рынок съест все, что напечатаем. Потом выставим оптовую цену с маржой сто процентов.

– Тогда заказываем тираж на все имеющиеся деньги?

– Отличная идея! Сколько у нас на расчетном счету?

Один из предпринимателей пишет на бумажке цифры, получает доход, показывает второму. Сумма восхищает обоих, и уже в мозгу слышен хруст купюр – голова начинает кружиться от восторга. Вот на таком бизнес-планировании на коленке мы с Нонной и прокололись.

Один мой знакомый предложил для издания книгу «Православная кулинария», благо имел готовый макет. Не изучая рынок, не поговорив с торговыми специалистами, мы за чашкой чая решили ввязаться в проект. На всю накопленную с бланков прибыль купили бумагу и заказали тираж. Пять тысяч экземпляров. Типография не спеша отработала и отгрузила продукцию. Пачки книг заполонили комнату редакции.

Продажу поручили мне. Я поехал в оптовые книжные конторы. Бац, а оказалось, что нашу книгу они не возьмут в распространение. Со словами «неинтересная тема» отшили ларечники. Я выставил издание на биржу – тишина и там. «Вот это номер! – испугался я и, наконец, задал себе правильный маркетинговый вопрос: – Кому может быть нужна книга „Православная кухня“?» Или церковникам, или ресторанам. Рестораны вообще не поняли, о чем речь: «Какие книги? У нас не библиотека!» Церковные магазины перенаправили в Епархию получать благословение митрополита. Епархия находится в Александро-Невской Лавре. К митрополиту не допускают: «Можете обратиться к отцу-секретарю. Вон туда – видите конец очереди». К отцу-секретарю я попал, отстояв полдня. Книгу взяли на рассмотрение. Через месяц пришел ответ – благословения не дадут.

Мы просчитались: к моменту выхода издания читатель насытился и не хватал все подряд, а лишь самое интересное. Стало понятно, что тираж даже не просто завис, он стал стопроцентным неликвидом. В общем, наши прибыли от печати бланков превратились в груду макулатуры и тесноту в офисе.

Так как автор провального проекта был именно моим знакомым, Нонна назначила виновным в убытках меня. И велела прекратить заниматься коммерцией, возвращаться в журналистику (выпуск газеты с нас не снимали, всю журналистскую работу с трудом выполнял Слава в одиночку). Меня такой вывод обидел: раз она – начальник, то и должна нести всю полноту ответственности, а не назначать стрелочников. Может, этот тезис и верен, но ни у нее, ни у меня опыта управления не было. Как разрулить неудачу? Обида захлестнула – я взбунтовался и написал заявление на увольнение по собственному желанию. Нонна подписала в одну минуту. На этом совместная работа закончилась. Мы тогда не знали, что эффективнее работать по схеме «выиграл – выиграл». В результате демарша проиграли оба: Нонна потеряла верного помощника, а я откатился на нулевую отметку – без расчетного счета, компьютера, лазерного принтера, бесплатного офиса. Полный голыш. Хотя неправ – со знанием бизнес-процессов и опытом поражений. Ничего от государственного пирога, который создавали, в том числе и мои предки, а теперь делили все, кто мог урвать, мне не досталось. Возможно, это оказалось к лучшему.

* * *

Каждому бизнес-ученику нужен для накачивания коммерческой мышцы физкультурный зал. Где осваиваешь первые приемы и понятия. Счет, платежка, отгрузочные документы, налог на добавленную стоимость, расчетный счет, кассовый чек, постоянные и переменные затраты. В чем разница между выручкой, доходом, прибылью, убытками? Как выстраивается сбыт, снабжение, склад, работа с заказчиком, анализ рынка и его объем? И так далее. Хорошо, когда все это узнаешь за чужой счет: или под руководством учителя, или в государственной конторе, где все косяки покроет государство. Тяжелее, когда приходится за освоение азов «платить» из своего кармана. Мне повезло: для меня физкультурным залом стала редакция, где первые шаги профессии я освоил за чужой счет. За что и благодарен судьбе, редакции, «Арсеналу».

Через десять лет мы с Нонной встретились: зла друг на друга уже не держали и сделали вид, что никаких конфликтов не было. И за это ей спасибо.

Но свой бизнес мне еще было заводить рано – предстояло учиться и учиться взаимодействию с людьми. И судьба дала еще раз поиграться в партнерство. Я встретился с ребятами, которые тоже хотели заниматься бизнесом. Они предложили – я согласился.

На встречу Подготовленности с Возможностью подтягивается Удача.

Глава 7. Проигрыш – будущая победа

Тот, кто хочет видеть результаты своего труда немедленно, должен идти в сапожники.

Альберт Эйнштейн

Андрей и Вадим обрадовались моему согласию так же, как и я их предложению. Мы дополняли друг друга. У них было юридическое лицо со странным названием «Такса» и расчетный счет, но не было идей и навыков. А у меня – бизнес-модель печати черно-белых бланков, некоторое знание полиграфической технологии, наработки с типографиями-подрядчиками. В визитке мне написали «заместитель директора по производству», но на самом деле иерархии в фирме не существовало – все решали коллегиально на троих. На аренду офиса не хватало денег. Поэтому сделали его виртуальным. К заказчикам и подрядчикам выезжали сами, а в разговорах ссылались на мифический адрес. Это в XXI веке виртуальный офис – нормальное явление, а в ХХ веке не иметь конторского помещения было нельзя: заказчики могут решить, что мы – «фирма-кидала». Пришлось исхитриться: так как жили в одном районе – номера домашних телефонов у всех начинались с одной и той же комбинации цифр «552». Мы их и записали в визитках и в рекламной листовке – выглядело как будто офисные.

Молодость – энтузиазм! Произведение энтузиазма на опыт – величина постоянная. Мы не представляли, как вести бизнес, но казалось, что трое молодых парней смогут прорваться даже в печатании бланков. Вот только, как потом выяснилось, цели у нас троих различались.

Моя цель – стабильный денежный доход для семьи в долгосрочную перспективу. Я считал, что гарант этого – маленький печатный станок. Это была мечта. Пусть и голубая, почти несбыточная. Вслед за словами классика я хотел иметь «свой маленький свечной заводик».

Андрей и Вадим – холостяки. Они страстно мечтали о другом – владеть автомобилем. Как можно скорее. А кто из ребят об этом не мечтает?! Но их родители отказали в деньгах на такую блажь. Тогда они пришли к компромиссу: родители дают начальные средства, чтобы открыть бизнес, а ребята уже сами зарабатывают на машину.

Разговоры про «автомобильную мечту» я от Андрея и Вадима слышал не раз, но не придал значения. Мы ударили по рукам. Я не настаивал входить в состав соучредителей «Таксы», но содержание функционала и алгоритм расчета гонорара согласовал.

Финансовая зарисовка из начала 1992 года. Регистрация юридического лица – это затраты на услуги юриста и на открытие расчетного счета в банке. Вместе обходилось в восемь тысяч рублей – серьезный барьер. При средней зарплате полторы тысячи рублей в месяц (что составляло десять долларов). Замечу, что корреспондент многотиражки тогда получал ниже среднего – журналистика уже не ценилась. Были такие газеты, где сотрудники хорошо зарабатывали, но достигалось это за счет продажи рекламы. И опять – бизнес, а не профессиональная работа. Но, чтобы начать коммерцию, нужно было иметь эти восемь тысяч рублей. По меркам бизнеса немного, но по меркам частного лица – значительный начальный капитал. В первые годы капитализма в предпринимательство пошло тринадцать процентов населения России. Накапливали, одалживали у друзей средства на старт своего дела. Многим энтузиастам казалось, что это единственный путь к материальному процветанию. Ценности образования, знаний, эрудиции таяли на глазах. Энергия и напор – главный «движок дня». Если смотреть тактически, то эти энтузиасты мыслили верно – они рисковали. Но стратегически ошибались – специфика предпринимательской деятельности не для всех. Нормальная доля бизнесменов в капиталистическом обществе – пять-шесть процентов от всего населения. Это те, кто хочет и может. В первые три года выживает только один из двадцати стартапов! И в последующие годы предприятия тонут, как рыболовецкие баркасы в шторм. За десять капиталистических лет и в России количество предпринимателей снизилось до стандартных чисел – остальные, набив шишки, поняли, что бизнес – это поприще не для каждого желающего.

Все эти раскладки нам с Андреем и Вадимом были неизвестны. А энтузиазм молодости так гнал вперед, что даже опорные моменты в управлении предприятием мы не успевали обозначить. Утренняя планерка на улице перед домом. Каждый излагает идеи поиска заказов, небольшая дискуссия, составляется список адресов. После чего мы разъезжались по адресам предлагать услуги по печати бланков. Вечерняя планерка там же – обмен информацией, передача мне заказов на изготовление. Следующий день я посвящал пристраиванию тиражей по типографиям – это была моя основная функция. А ребята ездили в банк – отвозили платежки, получали там выписки. В таком стиле «день через день» мы рулили бизнесом.

Как я уже рассказал, зона моей ответственности – пристроить заказы в типографии. Пришлось познакомиться со многими. И картина нарисовалась грустная и веселая одновременно.

Серьезными производственными базами располагали только государственные полиграфические предприятия. Девяностые годы – их «звездный час»: они как настоящие мастера определяли все и вся в отрасли. Выползли из-за заборов секретности небольшие ведомственные типографии. Но они лишь играли роль дублеров – выполняли простенькие работы. Время частного бизнеса еще не наступило, мальчики в джинсах только-только вышли на игровое поле после физкультурного зала. Но интерес со стороны частников рос как на дрожжах. Этому способствовали две предпосылки. Первая – отмена цензуры, Главлита и указ президента, выводящий полиграфическую отрасль из-под контроля милиции. Вторая – взрывной рост спроса на бумажные информационные носители – полиграфический рынок входил в свое «золотое десятилетие».

Но очень быстро начался процесс ухода со сцены крупышей – советские типографии закрывались один за одним. И виню я в этом директорский корпус. Это надо так бездарно все профукать! Вообще печатных домов было немного – в Советском Союзе по идеологическим соображениям работало ограниченное количество предприятий, где можно было что-то тиражировать. Красные директора не бились за жизнь вверенных им типографий – кто по неумению вести корабль в рыночной стихии, а большинство – осмысленно, быстрее-быстрее разворовывая госсобственность, пока есть возможность. За «золотое десятилетие» закрылось две трети из советского наследия. К 2020 году в Питере осталось одно печатное производство из «бывших».

«Девяностые» годы – лучший период для дела Гутенберга не только в России, но и во всем мире. Потребность и в рекламе, и в газетах, и в книгах, и в упаковке нарастала. А технологической конкуренции не было – интернет появится только в «нулевые» годы, телевидение – дорогое удовольствие, радио отошло в тень. А в нашей стране все эти процессы шли с удвоенным коэффициентом.

Периодически задают вопрос: «Могла ли Россия перейти от социализма к капитализму гуманнее, без деградации экономики, не круша жизни людей? Как, например, в Китае». Мой ответ: «Нет, не могла!» И это не зависело ни от законов, ни от схем приватизации, ни от конкретных министров в правительстве. Жадность красных директоров не мог остановить ни один Чубайс, которые правдами и неправдами перетянули собственность в свой карман, жертвуя производством. А вдогонку за директорами бежали их заместители, начальники складов, которые продавали остатки неучтенной бумаги за наличку. Хапать, пока есть возможность, – корневое человеческое свойство! И оно расцвело. Даже в такой спокойной стране – как Чехословакия с другой ментальностью (менее вороватою, чем российская) – приватизация прошла так, что Вацлав Гавел, президент Чехии тех времен, ужаснулся человеческой алчности. И питерская полиграфия – показательный пример этого процесса.

Но лично мне, как и другим частным компаниям, это как дождь в жаркое лето: ушли крупные конкуренты, освободили поляну для роста. И мы, частники, выросли, окрепли, несем упавшее знамя отрасли до сих пор.

Но вернусь к мои шашням с «Таксой». Мой функционал как заместителя по производству состоял из четырех стадий. Первое – купить бумагу. В начале девяностых считалось, что в городе дефицит бумаги. На оптовых базах ее было не купить. Но, на самом деле, ее было много, особенно в рулонах. Только она была раскидана по городу. Немного настойчивости в поисках, и покупатель находил продавца. Где-нибудь в… поликлинике, где рулоны лежали несколько лет в подвале, когда-то снабжением по каким-то фондам туда завезенные (гримасы плановой экономики). И начальник АХО поликлиники продавал их «по договоренности» за полцены. И ему хорошо, и частной типографии экономия денег. Я как заместитель по производству этим и занимался.

Вторая – технологическая операция «изготовления оригинал-макета» – это уже высокотехнологичная операция. Здесь «слева» подойти труднее. Появились частные конторы, где стояли современные (по тем временам) компьютеры, издательские программы. С такими конторами выстраивались нормальные рыночные отношения: техническое задание – оплата через банк – приемка услуги по качеству – отгрузочные документы – право на рекламацию (если что-то не нравится).

Третья стадия – найти подходящую для данного заказа типографию-исполнителя, поторговаться и договориться о нужной цене, и там все совместить: бумагу, макет, заказ.

Четвертая – совершить отгрузку со склада типографии и доставку на склад заказчика.

Дело пошло, «Такса» начала набирать обороты. Сильно мешал кризис неплатежей, бушевавший в стране. Заказы были, но мало кто из клиентов мог сделать предоплату. От мелких, незнакомых компаний мы ждали стопроцентный аванс. А с большими предприятиями приходилось работать на страх и риск: под «гарантийное письмо» печатали тираж за свои деньги и ждали оплаты. Иногда ее получали бартером – продукцией заказчика. Нужна ли она нам была? Не нужна. Но это было лучше, чем вообще без всего. Помню, один завод заказал этикетки на амбарные замки. Напечатали тираж. Ждем и ждем оплаты от заказчика. Прошел квартал, другой. Я поехал на завод. Записался на прием к главному инженеру. Свой спич построил на таком посыле: «Мы, молодые предприниматели, хотим поднимать производство в России. Не торговлю, а именно фабрику. Чтобы в России тоже развивалась индустрия. Купили станки, налаживаем технологию. Как производственник производственника вы понимаете, как это сложно. И вот вы не платите – это как ножом в одно место. Как честный человек, как коллега по цеху, как патриот вы же не можете допустить, чтобы мы закрылись на взлете?» И главный инженер проникся моим спичем, пролоббировал в бухгалтерии, чтобы именно нам заплатили в ближайшее время. Спустя десять лет такие аргументы уже не давали эффекта – люди становились меркантильнее и черствее.

Сейчас я вспомнил этот эпизод не для того, чтобы себя похвалить. А то, что многое случайное и незначительное в жизни прорастает в большие дела. Мне самому эта идея (про «производство в России не хуже западного») запала в душу и, спустя годы, я ее сделал миссией своей типографии.

Надо еще упомянуть такую деталь времени: банки пересылали деньги клиентов очень медленно. Стандартно – три банковских дня. Наш расчетный счет был в областном отделении Сбербанка. Иногда платежи шли месяц. МЕСЯЦ! Как можно работать с такой скоростью? Но мы работали.

Через полгода мои компаньоны увидели, что на расчетном счету накопилась сумма, за которую можно купить подержанную Ладу-классику «пятой» модели. И они бросились реализовывать свою мечту, обнулив расчетный счет. За август мне выплатили зарплату… большой сумкой-баулом, которую получили как бартер-оплату от одного заказчика.

– Не понял! – возмутился я.

– Потерпи месяц, все наладится, – успокаивали ребята, любовно поглаживая «пятерку».

– Вы купили автомобиль, а я что? Чем я буду кормить ребенка? Сумкой?!

– Ты здесь не директор – не тебе решать стратегические вопросы!

– Хорошо! Видимо, вам мои услуги больше не нужны.

Мне ничего не оставалось, как развернуться и уйти с видом обиженного. Но я получил сигнал, что партнерство – ложный выбор. Меня всегда затрут, а отстаивать свои интересы не умею. Так дружба с «Таксой» и закончилась. Я опять приобрел опыт, но снова нахожусь на нулевой отметке. Как начать свое дело? Мечта про печатный станок осталась, но начального капитала, чтобы зарегистрировать свой бизнес и открыть расчетный счет, так и не появилось.

* * *

Сразу построить крепкий бизнес-замок – это из области фантазий. Повезло, что ребята из «Таксы» быстро «кинули» меня, – я не потратил годы на прояснение очевидного – для успеха мне нужно вести бизнес ОДНОМУ. Хотя как мне нравится роль второго номера! Но это, как показала практика, фантомная роль. А, как говорится, если есть время исправить, то, значит, ты еще не ошибся! Неудача – это будущая победа! Ох, как еще не скоро пришел к такому философскому осмыслению! Особенно это верно для предпринимательства – результат может проявиться очень нескоро. Но пока, в моменте, разругавшись с Вадимом и Андреем, я сильно огорчился. Тогда злость на ребят меня переполняла – подкосили, сволочи, энтузиазм на корню. Потом, с годами, я их понял: они реализовали свою мечту, а ценить «отношения с компаньонами» мы все научились позже.

Наблюдения за работой коллег по бизнесу ведут к выводу: партнерство в России скорее мешает, чем помогает. Да, стартовать одному страшно, хочется разделить ответственность и усилия с кем-то. Но потом это выходит боком. Обычная российская история: распределение обязанностей и прибылей обсудили на коленке, ввязываемся в работу. Один больше вкалывает, стягивает «одеяло ответственности» на себя. Другой не возражает. Через какое-то время первый не понимает, почему он, вкалывая по шестнадцать часов, получает только половину, когда второй партнер полеживает на боку. Начинаются терки.

Или другой типовой случай. Договорились, что прибыль распределяется так: пятьдесят процентов – на развитие предприятия, по двадцать пять – на личные нужды партнеров. Но в какой-то момент одному из них позарез потребовалось изъять из бизнеса большую сумму, например, для покупки квартиры. Он просит второго, что в этом квартале он возьмет не двадцать пять процентов прибыли, а сорок. Второй компаньон считает: «Чем я хуже? Тоже возьму сорок». Предприятию на развитие остается только двадцать. Дело чахнет.

Бесспорно – есть счастливые союзы, но это исключения: или коллеги абсолютно понимают и доверяют друг другу, или один является главным, единоначалие соблюдается. Опыт помогает до мелочей прописать партнерский контракт, определяющий отношения сторон. Но это не в России девяностых.

Оказалось, что зря я страдал от разрыва с «Таксой», – приобретенный опыт перекрыл потери с лихвой. Теперь я твердо решил, что моя бизнес-деятельность будет связана с полиграфией. Этот почти спонтанный выбор оказался удачным – именно эта отрасль вошла в золотой период. Достиг бы я успеха, если бы выбрал другую сферу? Возможно. Но кроме вышеперечисленных плюсов у полиграфии были и другие, о которых ниже. И еще одно немаловажное – отрасль мне нравилась с эстетической точки зрения: технологически сложная, респектабельная и красивая отрасль.

Звенья счастливых событий только-только начинали формировать цепочку. Неожиданно сваливается как снег на голову одноклассник Гоша, с которым потерял связь уже как несколько лет. Что из этого получилось – читайте следующий рассказ.

Неудача – это как прощупать подводные камни руками. В будущем пригодится.

Сделай шаг навстречу Б-гу – Он сделает шаг навстречу тебе

Все! Экзамены сданы. Назавтра – выпускной вечер. Прощай десять долгих школьных лет. Здравствуй, взрослая жизнь. Я поехал к другу Гоше. Его мама Нина Семеновна не возражала, когда друзья сына оставались ночевать, – лишь бы не шумели.

Спать не хотелось. Мы стояли у распахнутого окна и смотрели вдаль с высоты восьмого этажа. Белая ночь, молодость и ожидание радужного будущего. Болтали-болтали-болтали. С Гошей я мог обсудить все: предназначение человека и будущее страны, приоритет коллективного над личным, грядущую московскую олимпиаду. Поток юношеских наивно-невинных надежд. Поступление в институт из-за сложностей ввиду «пятого пункта» сознание отодвигало в дали дальние. А неизбежную и не самую привлекательную колею инженерной жизни – вообще за горизонт.

Солнце взошло, Гоша взял гитару и напел:

Хожу по Ленинграду я,
Хожу, не чуя ног,
Девиц прекрасных радуя,
Веселый паренек.

Соседи снизу постучали по батареям.

В нашей математической школе учились только девятые – десятые классы. Учиться в ней стремились многие, туда брали по результатам собеседования. Когда первого сентября мы собрались в классе – друг с другом пришлось знакомиться. Сначала мы с Гошей сблизились по «форме носа»: он – еврей, я – полукровка (мама – еврейка, папа – русский). Тогда, в советские времена, это была больше игра – мол, «мы с тобой одной крови», чем вопрос национальной идентичности. Всех воспитывали атеистами, на смеси интернационализма с православной культурой. С каждым месяцем мы с Гошей находили все больше общих тем разговоров, понимали, что на многое смотрим под одним углом. К окончанию школы – дружба «не разлей вода».

Но после выпускного вечера – никто не мог предположить – наши жизненные тропинки стали расходиться. Разные институты, разные компании, встречи тет-а-тет все реже, споры все жестче. Пролетели пять студенческих лет. Страна начала перестройку, а мы – обустройство личной жизни. Я женился. Гоша влюбился в однокурсницу Таю, привел ее домой. Нина Семеновна отказалась принимать невестку из провинции, усмотрев только корысть – желание получить ленинградскую прописку. Гоша предпочел поссориться с матерью, бросить институт, чем свою любовь: пошел на завод, снял квартиру, переехал туда жить с Таей. Омрачало только приближающееся распределение после института. Таисия поставила вопрос ребром: или Гоша как-то обеспечивает ей прописку, или она уходит к другому однокурснику, который готов предоставить ленинградскую жилплощадь. Гоша поехал к матери.

– Я же говорила! Надо было мать слушать! – радостно подытожила Нина Семеновна.

– Это вопрос жизни и смерти, мама! – Гоша не хотел отступать.

– Ищи другие варианты. Я квартиру не отдам.

– Какие варианты?

– Не знаю. Ты кашу заварил – тебе и расхлебывать.

Решение не приходило. Гошин мозг закипел – он включил газ и засунул голову в духовку. Тая вызвала санитаров. Психбольница и стандартный диагноз для суицида – психопатия.

Я от этих драматических событий оказался в стороне: маленький ребенок, квартира двушка с тещей, работа «с восьми до пяти» в конструкторском бюро. Брел по пресловутой инженерной колее, даже не зная, что судьба школьного друга попала в зону турбулентности. Через несколько месяцев Гошу из больницы выписали. Тая не дождалась – вышла замуж за однокурсника. На заводе намекнули, что Гошино место занято. Куда податься? Восстанавливаться в институте? Там все напоминало поруганную любовь.

Впереди маячили две альтернативы – и обе далеко не радужные: или армия, или шизофрения. Выход приходит, откуда никто не ожидает: из почтового ящика выпало приглашение на еврейский праздник в синагогу. Гоша туда пошел и… принял ортодоксальный (Любавический) иудаизм: сделал обрезание, стал активным общинником. Тогда мы и встретились после долгого перерыва.

– Ты чего? Какая религия?! – убеждал я. – Сейчас такое время! Столько информации! Журналы, газеты. Страна поворачивается к миру! Строим социализм с человеческим лицом! Помнишь, мы грезили этим?..

– Запомни правило! – Гоша прервал на полуслове. – Сделай шаг навстречу Б-гу – Он сделает шаг навстречу тебе.

– Причем здесь это?! Как-то тебя в синагоге быстро обработали, – пытался я отрезвить. – Не боишься проблем с КГБ? Ты же пошел не в церковь, а в синагогу. Почти сионизм.

– Не понимаешь! А я могу объяснить. Ты уже не в колее, ты – в траншее. Вылези – осмотрись!

Мы разговаривали на разных волнах. Попрощались сухо. Он пошел разносить старикам мацу к песаху, я – домой стирать пеленки в «Малютке».

Скоро община ему подобрала жену – отблагодарила за усердие. Еврейских невест, готовых соблюдать все шестьсот тринадцать предписаний Пятикнижия, было наперечет – стояла очередь из правоверных женихов. А еще через полгода Гоша с семьей уехал на учебу в Нью-Йорк, где и остался. Нас разделили не только мировоззрение, а еще и Атлантика.

Прошло пять лет. Перестройка закончилась, началась шоковая терапия. Мои попытки начать свое дело заканчивались фальстартом.

Телефонный звонок. Подхожу.

– Фукшанский моя фамилия. Помнишь такого?

– Гоша! Ты откуда?!

– Я в Пулково. Прилетел на пару дней в командировку. Мне страшно выйти из аэропорта. Можешь за мной заехать?

– Чего испугался?

– У вас, говорят, стреляют, общество «Память» рыщет по улицам. А я в одежде хасида.

– Да, бывает, стреляют. Ну, не настолько все ужасно. Жди, через час буду.

Я выкатил из гаража родительскую «копейку», помчался в Пулково. Пока возил Гошу по делам, мы болтали-болтали, как в выпускную ночь. Как будто не было размолвки, нескольких лет молчания. Слово за слово и проклюнулась идея для гешефта.

Правоверным иудеям запрещалось обвешивать стены квартир произведениями искусства – мол, нарушение заповеди «не сотвори себе кумира». И вдруг любавический ребе снял этот запрет с общины. Состоятельные евреи захотели украсить дома картинами. Возник спрос. Мой брат Павел – художник. Гоша это помнил и прикинул, что русский художник – дешевая рабочая сила – возможность получить прибыль. Надо забросить нас с Павлом в Нью-Йорк. Моя задача – поиск заказчиков с Гошиной помощью. Павлу – исполнять заказы. Набросали план. Главное препятствие – попасть нам в Нью-Йорк. И второе – где там жить. Это Гоша брал на себя. Прибыль делим на троих.

– Жить будете в Бруклине. У многодетных евреев. Буду договариваться. Вам выделят угол, матрас. Шумно, тесно, но потерпите, я думаю.

– Объясни, зачем нормальным людям кого-то подселять? Тем более многодетным.

– Это цедака – помощь нуждающимся. Одна из заповедей. Каждый правоверный должен помогать евреям, которым не дают ходить в синагогу. А у вас с братом мать еврейка. Значит, вы – евреи по иудейским законам. Месяц потеснятся – ничего, не умрут. А заповедь исполнят!

– Да сейчас в России никакая религия не запрещена. Мы сами по себе атеисты.

– Об этом не надо говорить. Считается, что в России евреев притесняют. Но условие! В Нью-Йорке надо будет везде ходить в ермолке, носить талит, соблюдать шабат – по субботам в синагоге читать молитвы.

– Что такое талит?

– Накидка с висящими кистями. Да тебе не надо разбираться, вам дадут.

– Но мы не сможем играть в религиозных евреев. Надеть ермолку – не вопрос. И этот твой талит. Но мы ни одной заповеди, ни одной молитвы не знаем. Ничего. Спалимся в первый же день.

– Главное, вы сделаете шаг навстречу Б-гу, – напомнил Гоша, – а Он все обустроит в лучшем виде.

– А почему Б-г пишется через дефис? – спросил я рассеянно, но ответа не получил.

Попахивало авантюрой. Как можно в незнакомой стране заработать на пустом месте за месяц? Не имея ни кола, ни двора, ни денег. И еще делая вид, что мы – несчастные иудеи, которые хотят, но не могут в Петербурге сходить в синагогу. Но это шанс оказаться в Америке! Даже в мечтах у меня такого не было. И совсем разумные доводы таяли при слове «Б-р-у-к-л-и-н». Я согласился на все условия.

Намеченный Гошей план – сплошные нерешаемые препятствия. Но дальше предлагаю прочесть сказку о щучьем велении, которая стала былью.

Первое препятствие – где взять деньги на перелет? Самый дешевый билет у Аэрофлота – шестьсот долларов на двоих. Откуда? Пересчитываю сумму на свою зарплату и ужасаюсь. Гоша готов одолжить, но с собой такой суммы нет: «Как вернусь в Нью-Йорк, попробую найти оказию, чтобы передать».

На следующий день я заезжаю за ним, чтобы отвезти в Пулково. Он встречает меня с улыбкой и вручает шестьсот долларов:

– Откуда?

– Помнишь, я тебе рассказывал про Фиму, соседа в Нью-Йорке?

– Да, что-то такое?

– Звонит вчера вечером его мама и просит передать Фиме шестьсот долларов. Ха-ха. Я же предупредил – «сделай шаг навстречу» и все пойдет по маслу. А ты не верил.

– Так я еще ничего, никаких шагов не делал…

– Ты согласился на ермолку, шабат и талит. Пока достаточно.

По прилете в Нью-Йорк Гоша отдает Фиме доллары из своих сбережений, так что ни Фима, ни его мама не узнали, что участвовали в Б-жьей комбинации. Первое препятствие пройдено.

Вторая трудность – нельзя приезжать с пустыми руками, нужны подарки. Гоша советует сделать зарисовки с кладбища в деревне Любавичи, где похоронены прежние ребе.

Историческая справка. Любавические хасиды – одно из крупнейших иудейских религиозных течений. С XVIII по конец XX века возглавляли общину любавические ребе. За три столетия их было семь. Двое похоронены на Украине. Третий и четвертый – в Любавичах (на границе Витебской и Смоленской областей). Пятый – в Ростове-на-Дону. Шестой и седьмой – в Нью-Йорке (тогда, когда происходила описываемая мною история, седьмой еще был жив).

Идея хороша, но… реалии России «шокового года». До деревни Любавичи – семьсот километров. В Питере топливо в дефиците. Очереди на АЗС от двух до пяти часов, дают по сорок литров на машину. Что с бензином в провинции? Есть ли он там вообще – не обсохнем ли на полпути? Мы наполняем бак под завязку, три канистры с собой и выдвигаемся на свой страх и риск. Дорога на пару километров заскакивает в Белоруссию. Бред, но на границе нас останавливают таможенники. Долго расспрашивают – зачем вывозим столько бензина? Но пропускают. Добираемся до Любавичей. Кромешное запустение. На окраине деревни находим старое еврейское кладбище, нужные могилы, делаем зарисовки. Выдвигаемся в обратный путь. Топливо заканчивается в городе Невель. На АЗС заправляют строго по паспортам с местной пропиской. Что делать? Подъезжает на заправку «жигуленок». Сердобольный водитель шепчет: «В двух километрах есть „коммерческая“ цистерна. Там нальют. Но по тройной цене». Мы спасены: коммерческая заправка, есть топливо для пути до дому. Главное, подарки готовы. Пока ездим туда-сюда, Паша делает зарисовки улицы Невеля со старинными домами и пожарной каланчой. Они еще пригодятся.

Третье препятствие – визы. Американцы в тот год очень неохотно дают визы россиянам, особенно холостым. Боятся, что попросим политическое убежище и останемся в США. У меня есть семья, а у Павла нет. Идти в лоб в консульство – провал обеспечен. Ищем обходные пути. Неожиданно я нахожу знакомых в Русском музее. Они подают в консульство документы на нас как на перспективных авангардистов. Трясемся, что вскроется лукавство, но американцы авангардистам визы дают без вопросов.

Родня провожает нас в Пулково со страхом, дают в качестве НЗ накопленные сто долларов. Берем с собой кисти, холсты, масляные краски. Это более ценная валюта, чем жалкие сто долларов. Летим. В Нью-Йорке – новая проблема: Гоша не находит желающих нас приютить. Приближается ночь, где нам ночевать? Он обращается за помощью к Рубашкину, своему работодателю, который входит в положение и предлагает остановиться в его доме. Полуподвал, но чисто, отдельная комната, никаких орущих детей, свой туалет. И гостеприимно разрешает питаться в его ресторанчике. Бесплатно! Чем мы можем отблагодарить? В ответ дарим часть картин из «Любавической серии» и виды Невеля. О, чудо, оказывается, семья Рубашкиных родом из Невеля! Они бежали оттуда во время войны, попали во Францию, а потом переехали в США. Он так растроган, что приглашает нас на семейные праздники, пикники. Это все интересно, весело, но нужно заработать денег.

Начинаем раскручивать наш мини-бизнес с продаж на улице. Я встаю у входа в главную синагогу, как художник на Невском проспекте, – выставляю картины с видами Любавичей, «могилами Ребе». Их смотрят, цокают языком, но покупают вяло. Подходит очередной любопытствующий. Смотрит мой товар, спрашивает: «А портрет нашего живого ребе можешь нарисовать?» Я беру заказ, еще не понимая, как его выполнить. Азарт плюс интерес. Мы находим фотографию Ребе, Павел делает портрет маслом, выхожу с ним к синагоге. Полотно имеет огромный успех. Евреи записываются в очередь. Сто баксов за картину. Для американцев – бросовая цена. Павел рисует один портрет два дня, я продаю за пять минут. Можно поднять цену, но спадет ажиотаж, исчезнет азарт. Голова и так кружится от успеха: сто долларов за два дня работы! Мне год надо за такие деньги работать в Питере, хоть инженером, хоть журналистом!

И вот подходит день обратного рейса. Домой-домой! Рубашкин уговаривает остаться в Америке, обещает помочь с видом на жительство. Мы категорически отказываемся. Не хотим даже переносить дату возвращения. Отдаем Гоше долг шестьсот долларов, и остается еще прибыль шестьсот долларов на троих. По двести долларов на рыло. Два года можно ничего не делать! Но мы с Гошей, расставаясь в аэропорту имени Джона Кеннеди, планируем поставить портретную тему на поток. Рисовать в России, продавать в Америке.

Садимся в самолет «Нью-Йорк – Санкт-Петербург» – сразу снимаем ермолку, талит. Конец сказки.

Вернувшись в Россию, я оказался в новой колее – начал свой бизнес в России со стартового трамплина в двести долларов. Но это другая история.

Наш «портретный бизнес» закончился сразу по прилете в Питер. Гоша позвонил с неожиданным сообщением.

– Сворачиваем работу. Больше присылать портреты не надо. И обещай, что рисовать их не будете.

– Обещаю. Но все-таки объясни.

– Так Он велел.

– Не понял, кто велел?

– Помнишь, ты спрашивал, почему слово Б-г пишется через дефис? – Гоша ответил вопросом на вопрос. – Нельзя называть имя Его всуе. Вот ты напишешь Его полное имя на листке, а потом выбросишь в унитаз. Пусть и случайно. Это грех. На всякий случай пиши через дефис.

В трубке раздались гудки. И все. Больше мы не созванивались. И в синагогу я больше не ходил, шабат не соблюдал. Православная культура победила еврейскую традицию. Был страх, что иудейский Б-г осудит за отступничество и накажет. Но Он – великодушен. Ничего ужасного не случилось.

Прошли десятилетия. Периодически я задавался вопросом, почему так сказочно сложился наш авантюрный вояж в Америку в 1992 году? И почему моментально бизнес с портретами заглох, как только мы вернулись в Россию?

Недавно мне попалась притча про рабби Зусю и купца. Купец подал милостыню бедному праведнику Зусе – и его торговля пошла в гору. Еще подал – опять хороший гешефт. Купец поразмыслил и решил, что выгоднее платить цедаку не Зусе, а учителю Зуси. Ведь раз он получил такое благословение за пожертвование простому праведнику – еще круче будет, если дать деньги более мудрому рабби. И сразу его торговые дела расстроились. Мораль: «Пока человек одаривает бескорыстно – Б-г ему помогает, как только богач привередничает – Б-г поступает так же». Не скрыт ли в притче ответ на мой вопрос? Когда мы писали портреты ребе в Нью-Йорке: прибыль нас интересовала, но опосредованно, главное – интерес. А как только мы захотели поставить на поток – все и рассеялось.

Глава 8. Глядя в зеркало заднего вида – 1

Мой тебе совет, сынок, – носи черный фрак и держи язык за зубами.

Лорд Честерфильд

Брат Павел подарил мне на день рождения мой графический портрет. Парень в самом расцвете сил с ироничной улыбкой, черными густыми волосами, нагловатым видом. Неужели так выгляжу? Да ладно.

Я вешаю портрет на стену, смотрю парню в глаза: «Так, дружище, передаешь мне эстафетную палочку? Ты, конечно, молодец – первым сделал ход е2-е4, а потом разыграл гамбит. Поздравляю! Дальше-то что? Сыграл ва-банк, свинтил в сторону и поручил дело мне. А если я проиграю? А кто будет кормить семью, поднимать детей? Ты со стены? Что кривишь физиономию? Не нравится критика?»

Портрет отвечает: «Почему обязательно сравниваешь с шахматами? Давай красивее картинку нарисуем. Жизнь – бригантина, летящая по океану, подгоняемая попутным ветром. Я был капитаном до сего момента, а дальше – ты. Или иначе, я посадил нас в автомобиль, и ты помчался по асфальтовому шоссе. А я смотрю вслед и оцениваю водителя. Но и ты не забывай оглядываться назад на отмеренные километры».

Парень на портрете замолкает. Я его еще внимательнее разглядываю. Почти тридцать лет жизни – «не кот начхал»: уже напихан в багажник ворох ошибок, сложены какие-никакие премудрости. Хватит ли этой поклажи, чтобы достичь успеха в бизнесе? Ну, что ж, по дороге периодически буду смотреть в зеркало заднего вида.

А теперь немного строчек про другой лейтмотив книги.

Жизнь похожа на синусоиду, все подвержено подъемам-спадам, другим формам циклов. И сам предприниматель, и бизнес, и ситуация вокруг. Мне импонирует теория Ицхака Адизеса, мирового гуру менеджмента, о жизненных стадиях предприятия (как я ее узнал – в следующей части книги). Все в этом мире рождается, развивается, достигает расцвета и постепенно умирает. Люди, города, империи, горы, континенты и даже наша вселенная. И бизнес – не исключение. Первый этап, согласно Адизесу, – этап «выхаживания»: у основателя созревает идея, он горит ей и готов воплощать в жизнь. И вот нажимает кнопку «старт» – ставит на кон свою шкуру. Это и есть переход на вторую стадию – «младенчество». Потом будет «детство», «давай-давай», «юность». Я прошел первый этап прямо по хрестоматии. Но, как уже писал, если шансов выжить в «младенчестве» у предприятия имеется в багаже достаточно, то уже дальше все меньше и меньше.

Усугубляет ситуацию то, что сам предприниматель – человек. Который переживает свои подъемы и внутренние кризисы, не зависящие от циклов предприятия. На все это накладываются волны отрасли, которые плещут по своим законам. И еще выше уровнем – экономика страны и мира, которые тоже не стоят на месте. Конкретно нашему поколению пришлось лавировать, учитывая турбулентности всего и вся, ни один из перечисленных процессов не происходил спокойно, в каждом случались подъемы и спады.

А теперь отвечу, что показало зеркало заднего вида. Рассмотрим еще раз карты, которые достались мне после расклада. Счастливое советское детство, любящие родители, крепкое образование – это хорошо. Низкая самооценка, застенчивость, лень – плохо. Средние оценки за учебу – ни хорошо ни плохо. Развит командный дух, любопытство к новому, но нет управленческих навыков. Вместо четкой жизненной цели – ощущение неудачника. В стране неразбериха – время перемен и шансов. Но мне ничего не досталось от государственного пирога. В общем – любопытная, но не гремучая смесь. Опять употреблю термин – середнячок. Таких парней, как я, было миллионы. Шансов с таким набором качеств вскочить на гребень волны много меньше. Академичный консультант посоветовал бы вообще отказаться от рискованной игры, остаться наемным работником, поискать себя в творчестве, узконишевой специализации. Бизнес, мол, любит лидеров, неординарных харизматиков, решительных и смелых, а ты – типичное «не то».

Помните формулу РИМ? Стала ли она мне понятнее? Главное, я прочувствовал притягательность второго слагаемого – «отношение к жизни, как к игре». Из тихой норы вышел на свет и сел за ломберный столик, разложил веером карты и подготовился к борьбе. По ментальному закону «подобное притягивает подобное» – мое подсознание неудачника должно было избегать риска, вести к проигрышу. Но случилась метаморфоза – кто-то вытащил меня за шкирку и мягко пересадил за шахматный столик, нажал часы – мол, давай играй, дело для тебя знакомое, не нервничай, на старте все имеют равную начальную позицию, в том числе и лузеры. Более того, этот кто-то упорно нашептывал мне в ухо: «Упирайся рогом, рискуй, жертвуй пешки, иди в атаку! Бизнес – твое, здесь спрятан шанс! И забудь, что ты серая мышь-полевка – выигрывай и все тут!» И я ход за ходом стал думать, действовать, наращивать преимущество в центре. Эта двойная метаморфоза – самое удивительное!

Или просто удачное стечение обстоятельств? Я не всегда продумывал жизненные ходы наперед, часто удачные комбинации складывались сами собой. Первый ход – ушел из конструкторского бюро в корреспонденты газеты. Рисковал? Да, но делал осмысленно. Подвернулся психологический тренинг – случайность, встряхнувшая мой мозг, – после него решил, что буду заниматься бизнесом. Смежная с журналистикой оказалась рентабельная печатная отрасль – случайность. Но занялся коммерцией и набрался опыта. Из-за страха взвалить груз на свои плечи начал с партнерами – они быстро кинули: пришлось научиться брать все риски на себя. Нужен был стартовый капитал – тут же появился одноклассник, который помог заработать. А когда комбинация за комбинацией получаются – просыпается азарт, чешутся ручонки – еще пуще хочется рисковать. Сформировалась стартовая площадка для выхода на бизнес-орбиту, создания предприятия, где я – единственный учредитель и единственный несущий ответственность за все. Так что Эйнштейн мог бы мной гордиться – второе слагаемое в его формуле я отработал в первые же годы.

А вот первое из списка РИМ, самое очевидное – «трудолюбие» – не песнь песней. Нельзя сказать, что полный лоботряс, но и не стахановец. И этап «выхаживание» это подтвердил.

Третье слагаемое – «молчать». Пока остается загадкой. Если это просто «держать язык за зубами», то в силу природной интроверсии у меня получалось легко. Да и говорить было не о чем – игра только начиналась. Но повторюсь, кажется, что здесь закодировано что-то более хитрое. Возможно, «молчание по Эйнштейну» – это вынашивание идеи. В моем случае идеи бизнеса. Тихо, без завываний, сам с собою. Может, привычное с детства молчание и стало краеугольным камнем в постройке бизнеса?

Но есть и другая версия. В первые годы пришло понимание, что обязательное условие успеха – не избегать ответственности. У меня с этим как раз удачно – не боюсь брать ее на себя. Почему? Среднестатистический гражданин ведь бегает от лишних обязательств на свою шею. Корни этого страха в детской боязни быть наказанным родителями. Возможно, ответ на вопрос «почему» в моем счастливом детстве.

Так что, категория «ответственность» – это и есть «молчание»? Или ответственность скорее относится к слагаемому «игра»? Пока и одно предположение, и другое не убедительны. Ну что ж, будем разбираться дальше.

Часть II. Младенчество

Глава 1. И вот настал час икс

Как корабль назовешь – так он и поплывет.

Капитан Врунгель

Из США я привез двести долларов и почувствовал себя достойным «отцом семейства». С такими деньжищами я мог позволить подарить дочке куклу «Барби», разрешить домочадцам лакомиться сникерсами. Верх состоятельности – мы покупаем щенка скотч-терьера, детскую мечту жены. Он умиляет нас мордочкой, неуверенной походкой, вечно падающими ушами-треугольничками. Кличку ему придумывает жена – Наполеон (в том помете всем щенкам требовалось иметь имя на «Н»), сокращенно – Наппи. Он не только принес хорошее настроение в семью, но и через несколько лет сыграет большую роль в жизни типографии.

Можно было бы расслабиться и прожить безбедно какое-то время (как сделал мой брат Павел). Но «начать свое дело» – эта идея уже не отпускала. Как проглядывавшая сквозь туман мечта «иметь свой печатный станок».

И я делаю первый шаг – нанимаю юриста, который должен зарегистрировать юридическое лицо. Как назвать фирму? Мучительный выбор. От названия зависит успех начинания. Жена предлагает слово «Любавич». Логика понятна – начальный капитал я заработал благодаря деревне Любавичи. И название красивое. Но холодок пробегает по телу. Для кого-то слово «любавич», хотя совершенно славянское этимологически, может ассоциироваться с еврейской общиной. В советские годы бытовой антисемитизм расцвел пышным цветом и даже меня, полукровку, частично задел. В начале девяностых он пошел на спад, но еще присутствовал. Да и по телевизору в тот год часто муссировалось судебное разбирательство, где американские любавические хасиды требовали от Российского государства вернуть им библиотеку, которую собирал их ребе. Не слишком ли вызывающе? Не оттолкнет ли заказчиков? Не лучше ли подобрать более нейтральный бренд? Но замечено, что жена придумывает счастливые названия-имена-клички. И я уже чувствую смелость в коленках, меня несет в открытые воды. Себе удивляюсь – куда исчезла врожденная осторожность? «Любавич» так «Любавич». Забегая вперед, скажу, что фобии не подтвердились: мало кто связал типографию с движением хасидов, и антисемитских выпадов не встретилось. А название действительно оказалось фартовым.

Когда юрист зарегистрировал юридическое лицо, я открыл расчетный счет в «Астробанке» (уже появились коммерческие банки, с которыми легко заключались договоры на обслуживание). Что делать и как – я знал: бизнес-модель наработана в предыдущий период «дружбы» с «Таксой». Надо начинать с поиска заказов. Как? И опять его величество случай.

Я еду на завод «Арсенал» получить трудовую книжку, которая осталась лежать в редакции. Мой пропуск на завод аннулировали. Нонна по телефону говорит, что вынесет мне книжку через пару минут. Я жду в помещении проходной. Середина рабочего дня, будничная суета – люди снуют туда-сюда через вертушку, кто-то с кем-то встречается, разговаривает. Вдруг в проходную входит старый знакомый по инженерному прошлому Слава. Мы с ним работали в разных отделах, общались не часто, но как молодые специалисты пересекались в одной компании. Почему-то возникает картинка – Слава становится отличным продавцом в моей только родившейся фирме. Откуда это видение? С ходу приглашаю на работу.

– Честно говорю, в штате у меня ноль человек. Ты будешь первый. Моя фирма не «Арсенал», который существует со времен Петра Первого, я ее зарегистрировал неделю назад, – вдохновляю его и заодно себя, – но перспективы грандиозные. Через пару лет мы будем ездить на белых мерседесах!

– А что делать надо? – интересуется он.

– Искать заказы на черно-белые бланки.

– Как это?

– Бродить по улицам, заходить в разные учреждения, предлагать услуги.

– А кто будет печатать эти бланки?

– Типография «Любавич».

– Красивое название. Мне нравится. А какие условия? Оклад?

– Никаких окладов. Процент с продаж.

– А я не разбираюсь в издательском деле.

– Во-первых, не издательском, а типографском, во-вторых, я научу.

– Никогда этим не занимался. Но что-то делать надо – так дальше, как на «Арсенале», жить нельзя.

Работа в то время на госпредприятии – действительно беспросветный мрак. Зарплату задерживали, выплачивали частями, инфляция пожирала ее каждый день. Идешь утром на работу – пачка масла в магазине стоит триста рублей, а возвращаешься домой – уже ценник переделали на триста тридцать. Уровень жизни рухнул. Слава страдал больше многих: жил один, питался рисом, который скопился в кухонном шкафчике за годы, когда крупа продавалась по талонам. Без хлеба, масла, не говоря уже о кетчупе. На завтрак, на обед и на ужин. В долг никто не давал.

Слава перешел работать ко мне в «Любавич» через неделю. После первой же зарплаты в моей фирме (двадцать тысяч рублей вместо полутора на «Арсенале») – он побежал в магазин за бутылкой кетчупа за тысячу рублей. Приправа к ужину – символ возврата к нормальной жизни.

Но это я перескочил на месяц вперед, до первой зарплаты еще надо было поработать. Сначала получить от меня вводный инструктаж.

Первый рабочий день. Утром Слава приходит ко мне на квартиру.

– Вот смотри. Это формат А4, – показываю я лист писчей бумаги. – Половина этого листика – формат А5. Двойной – формат А3.

– Ты забыл, что я работал инженером, – это мне известно, – перебивает он.

– Отлично! Мне же проще, – продолжаю я учебу новой профессии. – Напечатать бланк форматом А4 стоит один рубль. Если односторонний. Если печать с двух сторон – два рубля.

– При печати с двух сторон бумага используется только один раз. Надо это как-то учесть. Разве не так? – Слава показывает сообразительность.

– Не надо умничать, – парирую я. – Будь проще. Рубль за одну сторону, два рубля – за две. Понятно?

– А от тиража зависит?

– Считай, что не зависит. Меньше тысячи экземпляров в работу не берем. Все! Теоретический инструктаж закончил.

– И все?! Можно начинать работать? Так просто?!

– Да, для выхода на линию достаточно, – в шутку провожу аналогию с трудом водителя троллейбуса.

– А как искать заказы на этой линии?

– А теперь практический мастер-класс. Пошли!

Мы садимся в «копейку» и едем в центр города. Пару слов надо сказать про трудягу-«жигуленка». Он – часть моего счастливого детства. Отец купил его в 1974 году. Редкого горчичного цвета, с сиденьями из яркого красного кожзаменителя. В семидесятые – восьмидесятые мы с родителями ездили в автопутешествия по стране. А в девяностых я взял «копейку» в свои руки: она стала первым средством производства – на ней я ездил по делам, развозил продукцию заказчикам, бумагу – в типографии. Можно сказать, «жигули» – капитал, который в мое дело вложили родители. Папа, правда, брюзжал: «Смотри, аккуратнее: наша семья больше никогда не купит новую машину». А я эксплуатировал «трудягу» в хвост и гриву: «старушка» выдержала четырехсоткилограммовые перевозки, стала мощным подспорьем в первые годы. Жаль, что ее потом угнали какие-то наркоманы.

И вот мы со Славой подъезжаем к Эрмитажу, паркуемся, идем вдоль Миллионной улицы. Я присматриваюсь к вывескам на стенах зданий. О! Архив. Это интересно.

Мы заходим, спрашиваем на вахте: «Кто у вас занимается снабжением полиграфической продукцией?» Коммивояжеры стали вызывать всеобщее раздражение позже – нас не выпроваживают сразу, а показывают на нужный кабинет, стучимся-входим.

– Мы представляем типографию «Любавич», предлагаем услуги по печати бланков, – я вручаю визитку и бодро задаю дежурные вопросы. – Вам что-нибудь нужно? Вы что-нибудь заказываете?

Наш собеседник, толстоморденький сотрудник в лиловом пиджаке, недоуменно рассматривает нас, визитку, рукой предлагает присесть.

– Да, у нас есть потребность в бланках, но… вы точно типография? – недоверчиво смотрит нам в глаза. – У вас есть свое производство? Или вы посредники?

– У нас печатные станки Ромайоры, – вру я, не моргнув глазом.

– А какие у вас цены?

– Самые гуманные в городе.

Завязывается разговор. С первого раза лиловый пиджак ничего не заказывает, но контакт и обещания получаем.

Выходим, следуем дальше по Миллионной. Следующее здание – спорткомитет, следующее – какой-то фонд. Везде сюжет наших разговоров примерно похож. Меняется только комплекция собеседников и цвет пиджаков. После третьей конторы Слава готов уже сам продавать.

– Скажи, – обратился он ко мне после очередного клиента, – а чего мы врем, что у нас станки?

– Им очень важно, что мы не исчезнем с их предоплатой. А раз у нас станки, значит, серьезные люди, нам есть что терять. А что ты предлагаешь написать в визитке? Универсалы-посредники?

– Полиграфические услуги, например.

– То есть «незнамо кто».

– Но мы же врем!

– Да, это некрасиво. Но ты не комплексуй – мы купим станки. Купим. Не нервничай. Когда-нибудь. Обязательно купим!

– Так мне так и искать заказы, гуляя по улицам?

– Нет, необязательно. Можно не по географическому принципу, а отраслевому. Возьми телефонный справочник, выпиши адреса всех поликлиник и больниц, обходи их.

– И в дождь, и в слякоть?

– И в холод, и в пургу. Только начинай день со слов «товар мой лицом, и я сам молодцом»!

Мастер-класс заканчивается получением первого заказа в каком-то экологическом фонде. Пару бланков по одной тысяче экземпляров. Мелочь, но успешное начало задает торговый сезон.

На следующий день Слава уже ходит по заказчикам самостоятельно. А еще через утро он приходит ко мне домой и приносит пачку образцов бланков. Первый крупный заказ из ближайшей поликлиники.

Я сажусь за пишущую машинку «Любава». Это второе средство производства после «копейки» и печатаю на стандартном бланке счет, ставлю печать. Слава уносит счет в поликлинику. На следующее утро он опять приходит с образцами бланков. Из ближайшей больницы. И так – каждое утро. А я еду в банк, получаю выписку и, о, чудо, пришла первая предоплата. Тогда я печатаю список-заказ, прилагаю к нему образцы и еду в знакомую типографию передать на изготовление. Через пару недель заказ готов, мы со Славой отвозим его на «копейке» заказчику. В нас верят еще больше и дают новый заказ. Дело пошло-поехало.

Первый же месяц работы дал прибыль. Для старта бизнеса – ошеломляющий успех. Слава получил зарплату, на которую купил нормальную еду. И я смог кормить семью уже не на американские доллары, а на свежезаработанные рубли. В качестве эксперимента я разместил рекламный модуль в бесплатной газете, которую раздают у метро. Модуль был черно-белый, минимального размера, на какой-то там восьмой странице среди таких же маленьких и невзрачных. Телефон дал домашний. На следующее же утро пошли звонки. Желающих что-нибудь напечатать оказалось так много, что мы со Славой еле смогли всех объехать – реклама окупилась многократно (сейчас бы так!).

* * *

Почему так легко «бригантина» вышла из порта и набрала ход? И ветры сразу надули паруса? Ответ я уже набрасывал в предыдущих главах – повторю еще раз.

Первый ответ, рыночно-прагматический – дул сильный «ветер перемен», а при таких порывах можно двигаться быстро, даже если они бьют в лицо. Рынок был свободен, конкуренция отсутствовала. Со всеми ошибками, нелепостями и враньем заказы лились как из рога изобилия. Причем мы могли давать двойную (!) наценку на стоимость услуг типографии. (Могли дать и тройную, но не надо жадничать!) Крупные, бывшие советские, полиграфические предприятия уступили нам, частникам, поле битвы без самого боя. У них не было привычки искать заказы самим. А то, что клиент готов переплатить за «обслуживание на дому», так это в голову им не приходило. Мы же не только выезжали прямо к заказчику, но и доставляли продукцию на его склад своим транспортом. Минимум головных болей для какого-нибудь снабженца какой-то поликлиники. Два простеньких сервиса – выезд менеджера и доставка – хватило с лихвой, чтобы забрать рынок. Хорошее время, романтическое, плодородное. Время и место для обильного земледелия: закопай палку – вырастет яблоневый сад. Превышение спроса над предложением позволял иметь высокую маржу, «кормить» только зародившееся предприятие. В таком черноземе разве только ленивый не мог взрастить бизнес.

Второй ответ – тема всей книги: мне повезло. Стечение удачных обстоятельств. То ли название «Любавич», то ли моя личная линия судьбы притянули счастливый случай – я сразу нашел классного менеджера по продажам, он быстро ко мне перешел и сразу принес заказы. Если бы мы со Славой тогда на арсенальской проходной разминулись, я бы никогда о нем не вспомнил. И кто его знает, как быстро нашелся бы успешный продавец? Обычно первые месяцы бизнеса – это убытки. И только через какое-то время начинаются прибыли. «Любавич» с первой недели (!) стал рентабельным. Почти исключительный случай. Да и про белый мерседес я брякнул случайно – Слава перешел ко мне без раскачки. Удачная мотивировка получилась!

Но вечно набирать скорость от попутного ветра не позволено ни одной бригантине.

Ловить в свои паруса ветры перемен – как напроситься к ним в родню, которой они благоволят. Везение – не миф! Везение – часть доверия миру.

Глава 2. Оказывается – не все так просто

Двигаемся вперед! Кто как может.

Ориентир – сосна.

Из приказа командира батальона

Обывательское восприятие бизнеса – купи-продай, обмани-обхитри, в лучшем случае произведи-продай – меня расстраивало все годы предпринимательства. Приходилось натирать душу гусиным жиром и стараться не обращать внимания. Почему-то обыватель не хочет замечать, что бизнес – это не только товарно-денежные отношения, но и много чего еще. Это не самозанятость. Главное и самое сложное – взаимодействие с людьми. Нужно создать структуру даже самого маленького предприятия, набрать исполнителей, продумать им функционал, систему отчетности, смотивировать Их, спланировать Их деятельность, проконтролировать. А когда Их становится много – координировать. Это если пятью общими словами. В частностях еще муторнее. Вслед за продавцами потребовалась организовать некоторую инфраструктуру. Секретаршу для приема звонков и координации продаж – мобильных телефонов еще не было. И бухгалтерию. И это люди, с которыми надо построить эффективное взаимодействие.

Заказчики звонят все чаще, иногда приходят посмотреть на нас в лицо – значит, нужен офис, телефон, а секретаршу надо обучить правильным ответам и вопросам. Через знакомых находим и арендуем недорогой кабинет в Институте метрологии. Убогий, двадцать квадратных метров, с пошарпанными стенами, с перекошенной дверью и скрипучими половицами, но все же настоящий офис. И, немаловажная деталь, – спрятанный от рэкетиров институтской проходной со строгой пропускной системой.

Аренда офиса – первые постоянные затраты, которые приходится планировать ежемесячно. Небольшой, но еще один рисковый ход. Значит, верю в успех хотя бы в краткосрочной перспективе. Значит, самооценка подросла еще на дюйм. В офис из моей квартиры переезжает печатная машинка. Телефонный дисковый аппарат, столы и стулья берем из списанных институтских неликвидов.

И так ступенька за ступенькой растет штат окладников. Брр, слово «штат» уже вызывает нервную дрожь в теле: ведь ему, штату, кровь из носа, надо обеспечить зарплату каждое десятое число месяца. Независимо от финансовых результатов и погодных условий. Растет бизнес – растет и затратная статья бюджета. Сейф, электрический чайник, стаканы под кофе покупаем сами – жизнь фирмы приобретает какой-то вид, отличный от междусобойчика. Значит, надо увеличивать оборот – пора приглашать второго продавца.

Правило старта бизнеса – держать направление и двигаться, пусть и мелкими перебежками, пусть и не очень осознавая четко цель. Кривая выведет, если упираться.

Тут можно привести такую военную метафору. Когда солдат стреляет, поступает команда: «готовсь – цельсь – пли!». Для первых шагов в бизнесе другой алгоритм: «готовсь – пли – смотри куда попал – целься – пли!». Это значит, что изначально – хоть целься, хоть не целься – все равно попадешь в молоко. Поэтому спокойно стреляй: ну не совсем куда ни попадя, примерно в сторону противника. Долго примеряться, высчитывать углы атаки не надо. А корректировать кучность стрельбы будешь потом, по ходу боя.

Так у меня и получилось. Люди ко мне на работу приходили совершенно спонтанно.

Вторым менеджером стал шурин Илья. Родственники в бизнесе – это и плюс, и засада одновременно. Вход Ильи в наш маленький коллектив оказывается удачным – амбиций, молодой энергетики и трудолюбия ему не занимать: он гонится за результатами Славы, догоняет и удваивает сбыт фирмы. Это прорыв. Появляется специализация: у Славы – медицинские учреждения, у Ильи – трамвайно-троллейбусные парки с заказом «Книжек водителя» в больших количествах. Соревновательный момент подталкивает хлопчиков расширять сферы охвата. В базе наших клиентов появляются банки, строительные тресты, различные инспекции.

Но расширялись и проблемы: часто подводили типографии-подрядчики – страдала обязательность. Старый советский менталитет одним пальцем не вытравишь.

– Да чего ты волнуешься? Сделаем все. Не кинем. Будь спокоен! – говорили мне их директора.

– Ничего себе – будь спокоен! Сдвинули срок на две недели! Не на два дня, а на две недели! Вы же обещали! Теперь мне придется извиняться перед заказчиками! – пенял я им в ответ. – Вот буду врать, что сломался станок, и выслушивать проклятья.

– Ну, ты ж понимаешь, завалы, снежные заносы. Потерпи пару недель.

– Тогда давайте скидку. Мне каждый такой случай – шрам на душе.

– Нет, ну ты сказал «скидку»! Мы же работать будем. Бесплатно, что ли? И так дешево печатаем.

Спустя пару лет эти печатные мастерские оказывались без заказов и банкротились. Слукавлю, если скажу, что не испытывал злорадства по этому поводу – надо было печатать в срок, я бы, может, и не стал заводить свои станки. Но нет, мечта иметь свое производство прорастала. Молодая поросль бизнесменов все равно вышла бы на арену. Но тогда, в начале пути заказы срывались по срокам не по нашей вине, а грустили в офисе мы. Больше всех страдали Слава и Илья. Я их утешал рефреном: «Вот купим станок – тогда будет совсем иначе!» Это была мечта, как о земле обетованной. Тогда я по наивности не понимал, насколько производство – головные боли и… особое свойство души. О-о-о! Об этом расскажу далее. А намеки на будущие проблемы уже проклевывались. Даже с первыми четырьмя сотрудниками, которые были знакомыми и родственниками, проступал эффект «человеческого фактора».

– Кто купил это дерьмо? – спрашивает Илья, насыпая себе в стакан чайную ложку растворимого кофе «Пеле».

– А чем оно тебе не нравится? – расстраивается секретарша, потому что «Пеле» – ее выбор.

– Противный вкус. Лучше брать «Чибо», – Илья мог бы промолчать, но его завел с утра один заказчик.

– А по мне вполне. «Чибо» дороже.

– Ну и пей свое пойло! – Илья допивает чашку до дна и убегает к другим заказчикам, а секретарша сидит в слезах до конца дня. Приходится утешать.

Никакого финансового учета я не вел. Ни отчета о прибылях и убытках, ни отчета о движении денежных средств, ни учета кредиторской, ни учета дебиторской задолженности. Вся «бумажная» работа ограничивалась сопровождением заказов: выписывал счета клиентам, подкалывал в папку выписки из банка и отгрузочные накладные, получал счета от поставщиков, печатал платежки на пишущей машинке и относил в банк. Скорость движения бригантины нарастает, все сложнее держать баланс доходов и расходов. По каким финансовым морям плывем? Где накапливается «черная дыра»? Я точно не знал. Рулил предприятием по текущей погоде. Не то что необходимость оценить понятие как «точка безубыточности», а даже термин такой, не слышал. Ориентиры примерные – или кассовый разрыв, или имеется денежный остаток на оплату счетов. Единственные более или менее твердые маяки – деньги в кассе в конце месяца: если там что-то оставалось, значит, «маршрут верный, прибыль есть». Такой вывод я делал в последний день месяца и слегка выдыхал воздух. В остальные дни, включая выходные, финансовая неопределенность постоянно держала нервы в напряжении.

Для сдачи налогового отчета я привлек бухгалтершу Риту. Она только что окончила курсы, ничего не умела, но зато знакомая по прошлой жизни. Бухучет – это скучно для любого директора: он старается оградить себя от этой сферы, что обидно для бухгалтеров. Но я понимал, что срок сдачи квартального баланса рано или поздно подойдет, а как начинающая Рита его сдаст, меня сильно нервировало – сон совсем нарушился. Чего доброго, она раздражит налогового инспектора, и мне самому придется общаться. Общение с незнакомыми людьми, а особенно с налоговой инспекцией – травмирующее событие. Кое-как, со второго раза, Рита отчет сдала. Я выдохнул – следующие три месяца можно об этой сфере дела не думать.

Единственный автомобиль предприятия – моя «копейка», поэтому все виды развозок лежали на мне. Вместе с объемом продаж росли и перевозки: через несколько месяцев весь рабочий день я «крутил баранку», а не директорствовал.

– Сколько можно ждать?! – возмущались Слава и Илья, когда я заваливался в офис. – Два часа сидим, а дело стоит.

– Но я развозил ваши же заказы! – защищался я от упреков.

– Найми водителя!

– А мы заработали денег, чтобы иметь своего штатного развозчика? Еще одна постоянная затрата, независящая от оборота. Причем это не оклад секретарши, это существенно!

– Это тебе считать, а не нам. Нам нужно, чтобы ты мог оперативно ответить на вопросы.

Я понимал, что не прав, – вопрос с наемным транспортом назрел давно. Но душила жаба тратить деньги плюс финансовая непредсказуемость. Наступил критический момент – без директорского «бери – не боись» Илья не взял на себя ответственность и отказал крупному выгодному заказчику. Я понял, что мое отсутствие в офисе приводит к большим убыткам: скрипнул в душе и нанял водителя со своим автомобилем. Это было недешево. Вечный вопрос: поручить кому-то выполнять часть работы или оставить за собой? По управленческой науке – нужно делегировать все, что не нравится самому, все виды работ, которые стоят дешевле, чем время директора. Но хорошо рассуждать этим ученым от менеджмента, а как быть в тактической работе? Переберешь с постоянными затратами, а сбыт сдуется – и что? С бледным видом блеять, что не можешь заплатить обещанное? Новички делают все сами, а с опытом появляется чутье – когда надо делегировать, а когда нет. Опять вспоминается теорема о локальном экстремуме. Все будешь делать сам – эффективность низкая, прибыль почти нулевая. Наймешь много людей – затраты высокие, прибыль почти нулевая. Значит, у функции «прибыль» в зависимости от переменной «масштаб делегирования» есть оптимальная точка, где прибыль максимальная. Ее и нащупываю.

Водителем я пригласил знакомого Виктора (мой метод набора персонала долго оставался единственным – через знакомых). Научный институт, где Виктор годами трудился инженером, зачах, как и многие учреждения в те годы. Я испытывал к таким судьбам жалость: иногда кому-то получалось помочь, взяв их на работу.

Страна ворвалась в контраст девяностых. Старшее поколение, включая моих родителей, попав в водоворот событий, не понимало, что происходит: «Вчера еще были уважаемыми членами общества, а сегодня нищеброды». Вскочить на волну новой жизни и удержаться на гребне инфляции мало у кого получилось. Люди в предпенсионном возрасте, не имея сил сопротивляться стихии изменений в стране, скатывались на обочину жизни, теряли ориентиры, впадали в состояние грогги. Прослышав про успехи, ко мне потянулись родственники, знакомые и родственнички знакомых, просясь на работу. Я испытывал неловкость: как это – стать работодателем уважаемых людей старшего поколения?! Но кроме работы продавца другую предложить не мог. Большинство отказывалось сразу, но кто-то пробовал. Обычно эксперимент заканчивался крахом.

Такие две типичные зарисовки тех лет.

Мажорная зарисовка. В отдел продаж пришла, тоже через знакомых, сотрудница Анастасия. Она ушла из объединения «Электросила», где хронически задерживали зарплату. «Берешь ноги в руки и с утра идешь по улицам – ищешь клиентов, – объясняла она друзьям свой переход в „Любавич“. – Не зазорно все, кроме того, что нечем кормить сына-подростка и престарелую мать. И продавать услуги типографии всяко почетнее, чем торговать газетами у метро». Анастасия успешно влилась в процесс. Она воспользовалась методом «хожу по улицам – смотрю вывески – захожу и предлагаю бланки». Как потом учила Анастасия новичков: «Делаете глубокий вдох, представляете, что за дверью тигры, а вы – дрессировщик, напеваете „Ап, себе говорю я и делаю шаг!“ и открываете дверь в кабинет. А там вместо тигров человек сидит. И сразу легче начать продавать». Довольно быстро объем заказов пошел в гору.

Минорная зарисовка. Знакомые попросили принять одну замечательную женщину, Зарину Петровну. Я согласился. Она не могла ходить – после травмы сидела дома на инвалидности. После небольшого инструктажа Зарина Петровна начала холодные звонки по базе клиентов. На удивление отклик пришел быстро, потекли заказы. Как?! В чем секрет убеждения? Потом я понял, ее голос обладал таким приятным тембром, что вместе с правильными питерскими шаблонами речи вызывал у заказчиков доверие. Но ее начальные успехи пошли прахом. Продавцу нужны и другие качества, кроме приятного тембра голоса – готовность к нервным разговорам. При первом же срыве по срокам (что, как я писал выше, было нормальным явлением) Зарине Петровне пришлось извиняться перед клиентом. Противно отвечать за чужие недоработки. Согласен. Но такова работа в команде. После первого неприятного извинения Зарина Петровна отказалась дальше работать, высказав мне своим приятным тембром все: и про мое производство, и про бизнес и про весь капиталистический строй заодно. Ее увольнение – еще один шрам на сердце.

Среди тех, кому я помог адаптироваться в новых временах, – водитель Виктор на своем стареньком «Москвиче». Он впечатлился контрастом: в отличие от перманентного нытья сотрудников института, из которого его выжили, в «Любавиче» клокотало, у сотрудников горели глаза. Был ли риск с моей стороны взять «старичка»? Был. Люди предпенсионного возраста медленнее перескакивают с задачи на задачу, тормозят общий темп жизни. Но все сложилось удачно: Виктор запросил скромную зарплату, а объем развозок соответствовал его скорости передвижения.

Я чаще стал находиться в офисе, хотя до «кабинетного директорства» было еще далеко. Появившееся время благотворно сказалось не только на управлении продажами, но и на генерации новых идей: мы ринулись на другие полиграфические ниши – конверты, бухгалтерские бланки, документы для отделов кадров. Да, это удивительный психологический феномен: умом понимаешь, что делегирование – вещь нужная, но руководители тормозят. Консультантам приходится уговаривать маститых директоров поделиться частью функций, а те сопротивляются. Удивительно! И я не стал исключением, попал в такую же ловушку: так до конца управленческой деятельности и не освоил передачу полномочий на нижний уровень в полной мере. Обычное объяснение руководителей: «Нам легче сделать что-то самому, чем объяснять подчиненным что и как выполнять». Это профессиональная ошибка. Меня же чаще останавливал страх, что потеряю контроль над процессом. Наем водителя – с моей стороны это был серьезный шаг в управленческом росте.

Время неслось стремительно: год шел за два, а то и за три. Мне казалось, что этап «молодого специалиста» я пролетел за несколько месяцев. Рост бизнеса давался легко – бизнес-климат способствовал: грозовые облака, ливни случались, но пока они меня только подзадоривали. Я работал по пятнадцать часов в сутки: дом – банк – офис – заказчики – подрядчики. Гайдаровская фраза «усталые, но довольные, возвращались пионеры домой» – точно описывает мое состояние по вечерам. Все было ново и интересно. Денежно. Азартно. По вечерам ко мне домой заходил Илья (благо он жил в том же доме, этажом ниже), и мы проводили «мозговой штурм», строили план на следующий день. И наутро опять включал форсаж и мчался в небо. Жена смотрела на меня с умилением, но время на общение с ней сокращалось.

Уместно вспомнить метафору «мультивибратор». Бизнес разгоняется, подстегивая сам себя: больше масштаб – больше требуется людей. А конденсатор в цепи, на котором накапливается некий потенциал, – это ответственность за каждого нового сотрудника. Она, как груз, насаживается на тебя – я чувствовал ее шеей, но умом не осознавал. Проявлялось это только по десятым числам, в зарплатный день. Все длиннее выстраивалась очередь, все дольше растягивалась процедура выдачи денег.

Примерно пятого числа каждого месяца откуда-то возникал голос. Обычно в конце рабочего дня, когда можно чуть ослабить галстук на шее.

– У тебя есть наличность для зарплаты? – задает он подлый вопрос.

– Нет, надо собирать, – отвечаю я, раздражаюсь, но не открываю рта, потому что непонятно – чей голос, откуда.

– А ты знаешь, где ее собирать? Ты посчитал, сколько надо-то?

– Не знаю. Не считал! Выручка от заказчиков плюс «обналичка» с расчетного счета, – я уже срываюсь на внутренний крик. – Да, понимаю я все, понимаю! Дай расслабиться хотя бы вечером.

– Так позаботься, посчитай, подсуетись. И не жди покоя! Не надейся – такая это игра. Спокойно неси свой крест. Ведь люди придут к тебе десятого числа и спросят, где мои деньги?

– Как это достало. Вчера заходил приятель. Я ему пожаловался, что невроз – скоро выдача зарплаты. Так он решил, что я жалуюсь, мол, мне денег жалко. Блин, до чего люди далеки от проблем бизнесмена! Не денег жалко, а как их саккумулировать – вот боль.

– Да мне ты не рассказывай – я в курсе.

– А ты кто такой?

В ответ – тишина. Частый разговор, ставший неврозом, непонятный наемному сотруднику, тяготил постоянно все двадцать семь лет бизнеса, хотя со временем я и адаптировался.

Было и внешнее давление на психику. То претензии клиентов, то неоплаты за заказы, то отключения электричества, то различные инспекции с проверкой, то хитрозадость партнеров. Все это нормальные проблемы: от рутины, гнили и подстав никогда никуда не деться. В молодости кажется, что ресурс нервной системы огромен.

Но лукавить не буду, моя жизнь тогда – не только головная боль и неврозы: финансовые успехи бизнеса радовали и восстанавливали силы. Хочется повторять – «эх, какое было романтичное время!» – как нам жизнь прощала непрофессионализм. Но денежная сказка, положа руку на сердце, была «романтикой большой дороги». И шальные идеи кружили голову, и шальные деньги зарабатывались, но и шальная пуля могла зацепить. Сами мы, предприниматели, не были чисты перед законом – больше половины выручки шла наличными, вне налогового учета. Вокруг нас кишел криминал, рэкетиры выдаивали свою мзду – мы это знали, но понимали, что получаем взамен.

Не могу не отметить очередное своего рода везение – полиграфия как-то оказалась вне внимания бандитов. То ли рэкет не разглядел эту отрасль на улицах, а в справочник «Желтые страницы» не догадался заглянуть, то ли решил, что тут доить нечего, нищенские прибыли. Но типографам, за некоторым исключением, вымогатели руки не выкручивали. Дополнительной защитой лично для «Любавича» стали стены оборонных предприятий, за жесткой проходной. Это уберегло и мои деньги, но главное – нервы.

Несколько раз все же с криминалом встретиться пришлось. В первый же год бизнеса. Мы получили хороший заказ от непонятной структуры на эрзац-чековые книжечки. Заказ «источал мощный противозаконный запах», но я (жадность фраера сгубила) его взял. Типография, где мы разместили печать, как часто бывало, подвела со сроками. «Заказчик» в лице стриженого братка вызвал на стрелку: «У тебя двое суток. Иначе будут последствия. Лично для тебя». Щедро подаренные двое суток были выходными – типография не работала. Пришлось подключить всю родню – бабушек, тетушек, обучить их переплетным работам и поставить на конвейер. Семейный подряд успел к понедельнику сделать только половину тиража, но «заказчик» удовлетворился, и последствий не было.

Другие случаи встречи с бандитами имели ту же причину – я брал заказ с «криминальным душком» и не выполнял по срокам.

* * *

Бригантина «Любавич» неслась по океану. Шторма и штили, головные боли, душевные терзания и радости сопровождали плавание. Конкретной гавани, куда надо приплыть, я не знал. Прямо по курсу – мечты – туда и идем. Встречный ветер наполнял паруса и одновременно дул в грудь, сбивал с ног и звал ввысь. В чистом виде получилось «пли – целься – корректируй стрельбу – пли». Главное – движение вперед: генерировать прибыль, а не убытки.

Одна из дилемм того периода – куда потратить прибыль: на семью или на развитие предприятия? «Логично, – рассуждал я, – сначала раскрутить бизнес, а потом, когда он встанет на ноги, начинать из него вытаскивать потихоньку деньги на личные нужды». Против этой логики выступил эгоизм и… страх. Фобия первых лет – кажется, что такой кураж и денежный поток – это временное удачное стечение обстоятельств: с недели на неделю успеху придет конец. То ли коммунисты вернутся, то ли бандиты осадят, то ли конкуренты зажмут, то ли сам совершишь фатальную ошибку. Серьезные опасения, не лишенные здравого смысла. Уже потом я прочел, что это чисто русская ментальная проблема – «не играть вдолгую». Но смесь чутья и эгоизма определило: «Первым делом буду копить деньги на приобретение квартиры». К тому моменту мы втроем жили в «однушке», а для комфортной жизни и пополнения в семействе хотелось «трешку». Бизнес могут отнять, а вот квартиру – это уж вряд ли. Мысль про покупку печатного станка ушла на второй план.

Вытащив за полтора года из бизнеса девяносто процентов прибыли, я накопил нужную сумму – отличный результат. И как только мы переехали в новую квартиру, я поменял стратегию на прямо противоположную – теперь львиная доля прибыли пошла на развитие производства. Правильно ли я поступил, обездолив бизнес в первые годы? Сложно сказать. Так поступало большинство предпринимателей. И, судя по всему, этот эгоистический подход неизбежен. Такие стадии проходит каждый: сначала выполнить долг перед семьей, собой. А потом, раскрепостившись, заниматься бизнесом ради капитализации. А еще через какой-то цикл – социальной работой для персонала. А под конец и благотворительностью для общества. Но нужно пройти все стадии – перескакивать опасно.

Первые победы вложи в себя – закрой дыры прошлого, чтобы через них не утекала удача.

Отмененный праздник
(Рассказ из цикла «Директорские будни»)

Штат конторы достиг отметки шести человек. Визитку я заказал себе не броскую, должность указал не пафосную – «руководитель типографии». Ни тебе «генеральный директор», ни «главный менеджер», ни «президент холдинга». Это подала голос природная скромность. Хотя по сути я был и директором, и главным бухгалтером, и коммерческим директором, и владельцем бизнеса в одном лице. Бизнес – громкое слово для нашего офиса в двадцать квадратных метров. Занималась контора поиском заказов и размещением их в государственных полиграфических предприятиях. Но для заказчиков мы должны были выглядеть самостоятельной типографией. Со станками и печатниками.

Как себя ни называй, а руководить, пусть и шестью сотрудниками, надо. По крайней мере делать вид, что руководишь. Кто-то из подчиненных в преддверии седьмого октября как бы между делом спросил: «А у нас будет выходной в День конституции?» И остальные пятеро вперили в меня взгляд, оторвавшись от кружки с кофе. Вопрос застал меня врасплох. Старый «брежневский» Основной закон морально растоптали и, считай, отменили, а по поводу новой, «ельцинской», Конституции референдум еще только в декабре. Такая вот пересменка. По советской традиции в год переноса праздника выходной отменяют. Но где тот Советский Союз с его правилами? Мне-то что делать? Демократический директор, каким я себя считал, в либеральные времена должен пойти навстречу чаяниям трудящихся и не требовать выхода на работу! С другой стороны, бизнес берет разгон – чего отдыхать, пахать надо!

А есть общегосударственное правило на этот счет? Где его узнать? Я позвонил в отдел кадров предприятия, где мы арендовали офис. Там развели руками: «Действуйте по внутреннему регламенту. Наш завод седьмого октября работает, а двенадцатое декабря – выходной». Ну, пусть будет так и в нашей конторе. С солидным видом я отстучал одним пальцем на пишущей машинке «приказ по предприятию об отмене выходного дня» и прикрепил кнопкой на входную дверь.

И поехал собирать заказы по клиентам. Мог не заниматься личными продажами – все-таки из шести сотрудников трое – это менеджеры по продажам. Уже можно сидеть в офисе и руководить. Но нельзя терять тонус. Да и подчиненным надо показывать, что я – командир, а не комиссар – сам могу выйти в поле, не только сыпать лозунгами.

В плане на вторую половину дня стояло два посещения в районе Охты: поликлиника № N с заказом медицинских бланков и профессор иудаики. Поликлинику я нашел по телефонному справочнику. Профессора мне посоветовали знакомые: некий «великий» Розенштерн хочет издать серию книг за свой счет.

В № N оказалось, что начальник административно-хозяйственного отдела (АХО) «вышел куда-то ненадолго, подождите в коридоре». Ждать некогда, пока суть да дело забегу к профессору. Дверь открыла жена Розенштерна, чопорная дама с лорнетом в руках и трепаной брошюрой подмышкой. Я вошел в прихожую.

– Вы к кому? – спросила она тоном женщины, которую оторвали от чтения мелодрамы на интригующей странице.

– Максим Урманцев, директор типографии «Любавич». Пришел к Борис Ароновичу. По договоренности.

Она подняла лорнет и просканировала меня от кепки до кроссовок. Мой вид не соответствовал ни должности директора современной России, ни лорнету, как атрибуту XIX века. Смутившись, я отвел глаза и глянул в зеркало на стене. Оно было слегка искривлено, поэтому моя фигура в нем стала еще тощее. Над вешалкой «оленьи рога» висел портрет Коперника. Астроном подозрительно смотрел на меня в подзорную трубу.

– Кто там? – услышал я старческий голос из-за двери.

– К тебе. Вызывал типографию?

– А-а. Да-да, пусть проходят. Тапочки дай.

– Куртку можно повесить здесь, – профессорша указала на вешалку, и пока я раздевался, достала откуда-то и брезгливо бросила шлепки из оленьего меха.

– Спасибо большое, – проблеял я.

Собеседница не ответила, развернулась и скрылась в комнате напротив. Дверь кабинета открыл сам профессор и пригласил меня войти. Розенштерн производил впечатление классического ученого: высокий седой старик в махровом халате и очках, напоминающих бинокль. Он радостно потряс мою руку, предложил присаживаться в вольтеровское кресло, покрытое оленьей шкурой. На ломберном столике стояли два микроскопа, в углу – старый фотоаппарат на треноге. «Какие-то любители оптики и оленины», – подумал я и с достоинством достал из нагрудного кармана директорскую визитку.

Борис Аронович не отреагировал на нее и без всяких вводных начал излагать свою биографию. Долго, с деталями и отступлениями. Всю жизнь он занимался естественными науками, защитил диссертацию. И не одну, а почему-то три. Написал кучу книг, печатался в журналах, в том числе в ФРГ (заодно я прослушал краткую историю Германии). Но все свободное время посвятил своему хобби – иудаике.

– Изучал ее тайно. Вы меня понимаете, молодой человек?

– Да, конечно.

– Вот скоро мне девяносто, здоровье шалит, надо успеть издать книгу. Нельзя, чтобы пропал для человечества мой взгляд на науку, – торжественно резюмировал профессор и посмотрел мне в глаза.

– Борис Аронович, а…

Я решил, что пауза сделана для моей встречной речи: глотнул воздуха и хотел пробежаться по стандартному вопроснику – формат книги, тираж, на какой бумаге, набран ли уже текст, какой будет аванс? Но не успел – Розенштерн приступил к тезисам книги «понятным для широкой публики». Я прикинул, что в поликлинику, видимо, опоздал – начальник АХО если и возвращался, то сейчас точно ушел домой. Обидно, придется приезжать на Охту еще раз.

В кабинет зашла жена профессора с все той же брошюрой в руках.

– Боря, время! Принимай лекарства.

– Да-да, сейчас, дорогая. Мы уже заканчиваем беседу.

– Не забудь, – и она вышла.

– Так. На чем я остановился? – Розенштерн задумался. – Ах да, вспомнил!

Борис Аронович продолжил. Прервать спич профессора нельзя: типография «Любавич» позиционировалась как клиентоориентированная – надо выслушивать все чаяния заказчика. Да и уважение к сединам впитал с детского горшка. Я напустил на себя вид, соответствующий высокой теме разговора и важнейшим нюансам науки, но мыслями улетел далеко. Надо не забыть оплатить аренду за октябрь, завтра встреча с бухгалтершей, надо съездить в банк получить чековую книжку, кажется, перегорела лампочка в офисе – надо вызвать электрика. Вдруг мое ухо уловило подозрительную фразу профессора, которая вернула меня в квартиру: «Для типографии «Любавич» будет хорошей рекламой издать такие уникальные вещи! Не так ли?» Не понял? Что значит рекламой? Не хочет ли он издать книгу не за свой счет, а за мой? Ох, непрост, любитель оптических приборов.

Я поперхнулся от догадки и спрятал в карман визитку, которую держал до этого двумя пальцами. Надо будет уточнить «кто платит за банкет», когда поток его слов иссякнет. Розенштерн воодушевился еще больше: ускорил кружение по комнате, задевая стулья и кресла, сыпал непонятные термины. Мысли мои опять отлетели к насущным делам. И вдруг он бросил фразу:

– Жалко, что не успеем издать книгу к празднику! Вы меня слушаете?

Профессор остановился, навел на меня окуляры и, наконец, сделал долгую паузу. Она оказалась фатальной. В моем мозгу закоротило: праздник – проблема – день конституции – перенесли – проблему решил. И я ляпнул:

– Борис Аронович, не беспокойтесь! Праздник отменили! Время еще есть!

– Как отменили?! Симхат Тору отменили?!! Кто?!!

Профессору стало плохо, он рухнул на кресло, схватился за сердце, трубно захрипел. В кабинет влетела жена, заохала, бросилась к тумбочке с лекарствами.

– Что здесь произошло? Ты что ему сказал? – зашипела она, вперив в меня зрачок, который без лорнета казался еще шире.

– Мы говорили про праздники, – я вжался в вольтеровское кресло, даже не удивившись, что в этой квартире впервые обратились ко мне на «ты».

– Какие праздники?! Исчезни, гнида!

Да я и сам с радостью слился бы как можно скорее. В прихожей я растерялся – куда положить тапочки? Надо мной смеялся Коперник, подзорная труба колыхалась в руках. Я сдернул куртку с оленьих рогов, оборвав петлю, запихал ноги в кроссовки и, не завязывая шнурков, выскочил на площадку.

Только на улице я осмыслил – насколько шарахнул старика по голове! Тысячелетний праздник кто-то отменил! Было от чего схватиться за сердце специалисту по иудаике!

Чувствовал я себя погано: и как продавец дал маху, и Розенштерны теперь на порог не пустят. Да и как теперь узнать, что со здоровьем у Бориса Ароновича? Позвонить и сказать: «Это вас беспокоит тот молодой человек, который перепутал праздники. Как вы себя чувствуете?» Смешно!

Меня к профессору больше не приглашали. Зато в поликлинике на следующий день я встретился с начальником АХО, и он без длинных умных речей сделал заказ на стандартные бланки: по сто тысяч анализов кала, анализов мочи и анализов крови. Со стопроцентной предоплатой. Макеты на все это у нас уже были. Правда, «ахошник», тихо откашлявшись, попросил откат. Скромный. Ну не без этого же!

Глава 3. Социалистические догматы или импульсивный выбор?

Выиграл сражение не хороший совет, а тот, кто взял ответственность за его выполнение.

Наполеон Бонапарт

Однажды мне позвонил старый приятель Шустик, с которым мы вместе трудились в редакции многотиражки «Арсенал». Такое прозвище крепко к нему пристало: веселый, шустрый, общительный, добрый парень. Он был представителем следующего поколения – родился в 1970 годы, ему в начале девяностых стукнуло двадцать лет. Мне кажется, что «семидесятникам» (хотя формально по «теории Хоува и Штрауса» они относятся к поколению X) жизнь подбросила ядовитую поганку. Считается, что ценности формируются в подростковом возрасте, а тинейджерство «семидесятников» пришлось на последние всхлипы советской власти, когда солнце той страны закатывалось, а лучи нового дня еще не осветили поле. Психика подростков самая чувствительная, поэтому в отношении к жизни у них в переходный момент преобладает скепсис. Мы, рожденные в шестидесятые, успели получить высшее образование и хоть немного, но поработать в социалистическое время: этот опыт сформировал некоторые фундаментальные ценности. Шустик застал такие понятия, как октябренок, пионер, коллективное превыше личного, но, выйдя во взрослую жизнь, увидел другое – можно обогащаться индивидуально, покупать дорогие «тачки», не имея образования. Соблазнял пример старшего брата, который заработал шальные деньги на перепродаже бутылочного пива, но Шустика к себе в дело не брал – мол, пусть младшенький своим умом встанет на ноги. А встать на ноги – по-простому, разбогатеть. И Шустик начал энергично грести веслами. Спору нет, энергия – это величайший ресурс. Но другие ресурсы, как, например, эрудиция, специальные знания, поколению «семидесятников» казались фантомом. Корпеть годами в аудиториях ради высшего образования – бессмысленная его трата. Нельзя упускать время легких денег.

Шустик освободился от воинской повинности, подсуетившись с «белым билетом», и вышел в большой мир с жаждой наживы. Но жизнь оказалась чуть сложнее: стало ясно, что дорога к большим деньгам не лежит на ладони. В криминал он все-таки идти не хотел – родительское воспитание создало моральное ограничение. Нужно найти плодоносящую идею. Работа в редакции денег не принесла. И он попросился ко мне на работу в «Любавич», решив, что я, как старший товарищ, чего-то уже достигший, покажу секретный ход.

Я на примере водителя Виктора понял, что делегирование – правильный путь. Напрашивался следующий шаг – освободить себя от мотаний по производствам, пристраивания заказов в типографиях. Шустик вполне подходил для этой работы – обаятельный, сообразительный, мобильный. Чтобы трудилось веселее, я придумал систему зарплаты, чтобы его доход заметно превышал редакционный, и должность назвал «заместитель директора по производству». Звучало круто. Он обрадовался, но предупредил меня, что это не предел мечтаний.

Шустик старался, правда, работа с подрядчиками получалась хуже, чем у меня: иногда забывал что-то, периодически ругался и портил отношения. Но совсем швах был с арифметикой: при всей тяге к деньгам – сделать быстрый расчет в уме он не мог. И не только денег.

– Сколько бумаги ты завез в типографию? – интересовался я.

– Зачем тебе это знать?

– Заказ важный, я хочу быть в курсе. И вообще полезно вести учет в блокноте.

– Я завозил из двух мест, – начинал вспоминать Шустик, – со склада пятьсот килограмм офсетки, а от бумажников две тысячи листов меловки. Итого две тысячи пятьсот.

– Чего две тысячи пятьсот? – я поднимал голову от стола, обалдев от такого вычисления.

– Бумаги, – удивление во взгляде на глупый вопрос.

– Что за цифру ты получил, сложив листы с килограммами? Объясни. Ты сам-то понял?

Шустик конфузился, но быстро отшучивался с милой улыбкой. Единицы измерения, конечно, проходят в средней школе, но я частенько сталкивался с «математическим кретинизмом» у взрослых сотрудников, не получивших высшего образования.

Претензии на голову зама по производству сыпались со стороны продавцов: то Слава, то Илья, то Анастасия высказывали недовольство задержками с исполнением заказов. Я мог повлиять на ситуацию – или вернуть себе работу с подрядчиками, или велеть Шустику пристраивать заказы в более обязательные, но дорогие типографии. Вечная дилемма – оставить себе меньше маржи или промурыжить заказчика со сроками? Жадность оказалась сильнее – пусть заказчик немного подождет. Для человека, вышедшего из советского дефицита, такие рассуждения казались логичными – надо накапливать на черный день. Этот тактический подход в стратегическом плане вызывал сомнения: со многими клиентами поругались навсегда. Прав ли я был? Есть два противоположных рассуждения.

Когда-то мой тренер по шахматам задал нам, ученикам, вопрос: «Какая ошибка фатальнее – тактическая или стратегическая?»

– Стратегическая, – нерешительно отвечал один.

– Стратегическая, – уверенным тоном подтвердил другой, сильнейший в нашей секции.

– Тактическая, – ответил я, когда дошла очередь.

– Правильно, Максим. Если ты зевнул мат, то, как бы прекрасна ни была твоя стратегия, – партия проиграна. А стратегическую ошибку будет время исправить, – пояснил тренер свою мысль. – Да и противник успеет ошибиться по ходу игры.

Я запомнил и часто вспоминал этот урок. Аналогия шахмат с бизнесом налицо: предприятию главное не обанкротиться, получив фатальный кассовый разрыв, не совершить тактической ошибки. А долгосрочную линию, даже если она кривая, еще есть время выпрямить. Особенно это актуально на этапе «младенчества». Что и получилось у «Любавича» – и через несколько лет заказчики высоко ценили нашу обязательность.

Но есть встречное правило: «играй в долгую» – и придет к тебе успех. Не сразу, но придет! Спурт хорош, когда надо успеть вскочить в отходящий поезд, когда враг незаметно подкрался и застал врасплох. Сверхускорение расходует топливо с излишком, а оно – ограниченный ресурс. Бац, и закончился бензин: лодка дрейфует. Бензином в бизнесе часто является настрой лидера. Перенапрягся – энтузиазм выгорел – руки опустились – дело сдулось. Лучше дизельный двигатель, стабильно работающий на низких оборотах, но уверенно тянущий судно вперед. На длинной дистанции черепаха обгоняет кролика.

Есть ли противоречие между двумя правилами? Никто не отменял ни стратегии, ни тактики. Универсальный рецепт: «Стратегически надо играть в долгую, но не совершать тактических ошибок, которые могут привести к летальному исходу. В критический момент – акцент на тактику, в спокойной ситуации – на стратегию». Звучит здраво, но как это реализовать на практике? Вечную дилемму – «радостно сейчас, но грустно потом, или грустно сейчас, но радостно потом» – человек разрешает эмоционально. Я – не исключение. Но у меня есть особенность – не люблю долго тянуть с решениями. Поэтому на развилке решаю быстро, прислушавшись к интуиции, беру ответственность на себя и начинаю двигаться. (Другое дело, что часто до окончательного результата я не доходил, дожимать вопрос – это другое важное качество.) Как написано в книге «К черту все – берись и делай!» миллиардера Ричарда Бренсона: решительность – важнейшее качество успешного бизнесмена. Но об этом я прочел много позже. Просто характер у меня оказался соответствующим.

В том же скоро-интуитивном стиле я принял решение отстранить Шустика от работы с подрядчиками. Количество претензий меня утомило, слишком много заказчиков обиделось – ситуация казалась угрожающей. И этот ход оказался ошибочным: надо было помогать заму по производству советом, где-то мягко его подстраховывать, но продолжать натаскивать на задачу. Текучка тут же поглотила мое директорское время, а Шустик обиделся и через год уволился, уйдя к брату торговать пивом, и получил наконец свой «длинный рубль». Наш коллектив потерял молодого перспективного сотрудника и… юмор в офисе. Только после его ухода я оценил, насколько важна веселая атмосфера. Это не форма развлечения, а великая смазка для шестеренок человеческих отношений. Мне пришлось взять на себя роль «души компании»: я всегда боялся за качество своих шуток, но пришлось махнуть на это рукой – важнее усилие по созданию легкой атмосферы. Юмор настолько смягчает острые углы, придает всем силы, более того – отпугивает проблемы, что лучше иногда пострадать, что твоя шутка оказалась неудачной.

Мне приходилось крутить штурвал в разных направлениях: основные и вспомогательные бизнес-процессы, разработка тактики и стратегии, работа с персоналом, разбор рекламаций. Наконец, дошли руки до инвестиций. Прибыль накапливалась, пора приобретать какое-нибудь оборудование, чтобы грело душу – мол, мы все-таки не голимые посредники, а производственники. На печатный станок еще денег не хватало, а вот на резательный – вполне. Предложений «продаю б/у резак» было в избытке – руководители маленьких ведомственных типографий пытались продать приватизированное госимущество. Но куда завозить железный станок? Не в офис же двадцать квадратных метров? Нужны промышленные площади. А мама Шустика (он еще не уволился к этому моменту) работала главным бухгалтером «Арсенала». Узнав от сына, что мы ищем площадку, она договорилась с дирекцией завода на аренду пятьсот метров пустующего цеха. Помещения подходили как нельзя лучше: первый этаж, высокие потолки, ровные твердые полы, электрические мощности, вода-канализация, большие въездные ворота. Мечта «иметь производство» приобретала какую-то осязаемость. Как всегда, в любом проекте были и свои «но». В данном случае – оборонный статус «Арсенала». Это означало жесткую пропускную систему: обязательно с российским паспортом, в строго определенное время, с заверенными у руководства охраны накладными. Все это затрудняло проход заказчиков, вывоз готовой продукции. И второе, более насущное «но» – сразу пришлось брать большие площади. «Не по Сеньке шапка» тянула за собой солидную аренду с первого же месяца при нулевой отдаче от поляны «пятьсот квадратных метров»?! Я засомневался. Резальный станок утонул бы на таких площадях и близко не мог бы их окупить. Отказаться? Неудобно перед мамой Шустика – она так старалась ради нас. Но оплачивать пустующие поляны мне, а не ей. Ох, дилемма…

Я приехал в офис вечером, когда уже все разошлись по домам. И вдруг знакомый голос нашептал:

– Помнишь своего начальника отдела в КБ?

– Помню. И что?

– Помнишь случай, когда он сказал, что «Арсенал» – мистическое предприятие: люди уходят, думают, что навсегда, а потом снова возвращаются!

– Ну и?

– Так и ты: ушел, думал навсегда, а жизнь возвращает в родные пенаты.

– Не слишком ли надуманный и малозначительный аргумент? Платить аренду придется, как ее заработать?

– Не сопротивляйся судьбе – арсенальский магнит тянет к себе.

Как часто у меня бывало, такого рода доводы (аргументы-знаки, а не разумные резоны) становились решающими. Я подписал договор аренды.

Резальный станок мы купили и завезли быстро. Я переманил с государственной типографии резчика Сашка. Доброжелательный, грамотный, но, как потом выяснилось, пьющий. Но что ему резать? Я запустил новое направление бизнеса и поручил его Шустику: покупать на государственном газетном комплексе так называемый «срыв» – остатки бумаги с ролевых машин, которые остаются при остановке скоростной рулонной машины. Эти рваные полотна перевозить на «Арсенал», где Сашок разрезал их на форматы А4, упаковывал в пачки, а менеджеры продавали заказчикам как писчую бумагу. Но идея идеей, а чтобы потекли доходы – ее еще надо раскрутить, превратить в бизнес. Пару месяцев минимум. Сашок простаивал: кроме арендных убытков дополнительно приходилось ему платить зарплату «не за что».

– Ты, Максим, меня удивлял, – потом откровенничал он.

– Чем это?

– Что мне платил зарплату, я практически ничего не делал.

– Чего удивительного? Я тебя нанял, обещал оклад, должен платить.

– Это в советские времена рабочего нельзя оставить без зарплаты, а сейчас другая жизнь: нет работы – нет денег.

Я задумался. Действительно, адекватно ли я платил за простой? Мои коллеги-предприниматели часто игнорировали интересы рабочих. Наверное, в первую очередь мое сердобольное поведение объяснялось правилом «обещал – выполняй». Это уже потом я понял, что можно договариваться об условиях: «если есть работа – плачу столько, если простой – половину». И обычно рабочие соглашаются. Тогда такого опыта я не имел. Во-вторых, у меня остался догмат из прошлой жизни, что рабочий человек – звучит гордо, он – кормилец семьи, он не может остаться без зарплаты. Возможно, это был не догмат, а «социалистический задвиг». И, в-третьих, я старался следовать науке управления (именно старался, а не пунктуально следовал). Не то чтобы много, но почитывал книги по менеджменту. Кроме переводных западных, других не продавали. Они наперебой расхваливали демократичный стиль управления и хаяли авторитарный: надо заботиться о сотрудниках, прислушиваться к их мнению. Тогда я не мог догадаться, что для западного человека такая категория, как «беспрекословное выполнение указаний начальника», давно вошла в кровь и плоть, там уже пропагандировали поворот в либеральную сторону. Наш же, российский человек еще не пропитался исполнительской дисциплиной, как основой организации труда, не отошел от мыслей по типу: «работа не волк – в лес не убежит», «не гони с производительностью – поднимут нормативы», «работодатель делает вид, что платит, а рабочему надо делать вид, что работает» и т. д. Для этого надо пропитаться духом капитализма хотя бы одно поколение. То, что демократический стиль – это обратная сторона исполнительской дисциплины, я не понимал, книги про либерализм мне путали карты. Мое управление стало кособоким.

Но забегая вперед, отмечу, что рабочие, при всех сложных с ними отношениях, пользовались моим стилем, но меня не подставляли. Возможно, не только Сашок, но и другие, которых за двадцать семь лет встретилось на пути более тысячи человек, чувствовали мои социалистические «задвиги» и симпатизировали им.

* * *

Уже много раз употреблял слово «ответственность». Ключевое понятие. И еще раз хочу спеть песню этому особому отношению между намерениями и поступками человека.

В бизнес-жизни приходится не просто принимать решения, а принимать часто. Любой, пусть самый простой, выбор на развилке – это трата сил. За решением тут же появляется ответственность. Когда количество развилок в единицу времени зашкаливает – вот тогда и устаешь. Метафора о том, что каждая маломальская ответственность – дополнительный груз на шею, который надо нести неопределенно долго, – верная. Много решений – много ответственности – много усилий, чтобы их тащить. Человеку хочется остановить поток.

Мое свойство быстро выбирать путь на развилке облегчало ношу. Даже в продуктовом магазине я стараюсь быстрее набросать товары в корзину, не глядя на ценники и сроки годности, оплатить и сбежать из ситуации выбора. Поэтому я не тормозил и быстро принимал бизнес-решения. В том числе по этой причине чаще других влезал в рискованные проекты. Тащить проект все равно придется, но хотя бы не мучить себя выбором. В моем случае получилось, что БЫСТРО и ЛЕГКО брать на себя риски – позитивное качество. Но у других это может иметь плохие исходы. Плюсы очевидны: дело не вязло в сомнениях-колебаниях, а шустро тянулось к солнцу. Это свойство я получил по наследству от деда и отца и подкрепил опытом шахмат: там почти каждый ход – это выбор. Особенно при игре в блиц – там вообще на раздумья даются секунды.

Минусы этой легкости тоже есть. Мои подчиненные приходили ко мне с любыми проблемами, даже теми, которые могли решить сами. И я отвечал, и брал ответственность с удовольствием, укрепляя себя в собственной оценке, но не давая наработать навык заместителям. Что провоцировало инфантилизм подчиненных. Со временем такой подход превратил мой стиль управления в патерналистский. Я становился «отцом солдатам». Это хорошо и плохо одновременно.

Но главный минус быстроты решения – качество. Быстро, значит, необдуманно. Я это понимал. И опять шахматы – опыт интуитивных ходов. Для меня такой выбор настолько органичен, что, видимо, прописан на лбу как кредо – «всегда». Один раз директор-конкурент на отраслевой пьянке проболтался: «Я наблюдаю за тобой, Максим, и поражаюсь твоей интуиции. Более того – боюсь ее. Это очень сильное преимущество». Я воспринял это как комплимент.

В работе с персоналом я меньше опирался на науку, больше прислушивался к своему чутью – обычно оно отвечало социалистическим задвигам. Им, как правило, я и следовал. Импульсивно, не всегда последовательно. Но что было, то было.

Но хочу предостеречь – каждому свое: кого-то не просчитанные логически ходы могут вести в пропасть. Надо понять свой стиль.

Откуда я получал правильный ответ на развилке дорог? Ведь не только от интуиции. Попытаюсь разобраться в последующих главах.

Бери на себя риски быстро и легко, чтобы разум не успел вставить палки в колеса – пусть рулит интуиция. Но только если «быстро и легко» – ТВОЙ стиль.

Глава 4. Звание «ромайор»

Я уже слышал, и слух этот мною проверен,

Будто бы в роще сегодня звенела свирель.

Юрий Левитанский

На развилке с камнем «прямо пойдешь – спокойствие, налево свернешь – неизвестность» я выбрал левый, рискованный, но манящий путь от посредника к производственному предприятию. «Любавич» переехал из двадцатиметрового офиса в Институте метрологии на пятисотметровый цех на заводе «Арсенал». Установили резальный станок. Переехал и весь штат: шесть офисных сотрудников плюс один рабочий – можно аукаться. Но на входные двери гордо повесил вывеску «Типография Любавич». Срочно требовалось купить печатный станок, чтобы отбивать аренду и стать полноценной типографией. Я стал изучать рынок подержанного оборудования.

И тут звонят друзья из фирмы «Мангуст», познакомился несколько лет назад. У меня с ними оказались однотипные схемы бизнеса – полиграфические посредники с мечтой о своем станке. Только я специализировался на черно-белых бланках, а они на цветных календарях.

– Продается в пакете два «ромайора», – сообщают они мне. – Один купить нельзя, а два станка нам не потянуть. Ты говорил, что хочешь станок. Еще желание не испарилось?

– О-о! Вы вовремя! Как раз ищу варианты. А цена какая?

– Один постарше: стоит три с половиной тысячи долларов. Второй посвежее, стоит четыре с половиной тысячи долларов. Говорят, что оба в хорошем состоянии.

– Платить наличкой.

– Конечно.

– А кто продает? Не бандиты? Нас не кинут?

– Вроде нормальные ребята: сами восстанавливают и продают.

Цена показалась мне сильно завышенной, покупатели неизвестные, подержанное оборудование – это всегда «кот в мешке». Но манила быстрота: вот только задумался о станке – вот тебе и «блюдечко с голубой каемочкой». Четыре тысячи долларов у меня как раз скопились. Да и в компании с «Мангустом» если и пролетим, то не так страшно.

Уместно привести историческую справку. Для полиграфистов «девяностых» годов – слово Ромайор имеет почти сакральное значение. Это не офицерское звание, ни должность помощника мэра европейского городка. Ромайор – название небольшого офсетного станка чехословацкого производства, который может печатать в одну краску на бумаге формата А3. Хорошая рабочая лошадка для средней руки ведомственной типографии. В Советском Союзе «ромайоры» были также повсеместны в полиграфии, как тракторы «Беларусь» на сельхозполях. И в капиталистическое время частный бизнес начинал именно с этой машинки: недорогая, надежная, простая в эксплуатации. Сейчас полиграфист со стажем, увидев «старичка» в каком-нибудь затхлом углу, обязательно обронит ностальгическую слезу.

Чтобы оценить работоспособность бэушного оборудования, обычно приводят эксперта – механика или печатника. Я попытался найти такого работника, которому мог бы доверять. Нашел, но он не приехал на просмотр, уйдя в стандартный для этой профессии запой. Пришлось полагаться на собственное чутье. Друзья из «Мангуста» как раз поступили по уму – взяли спеца для экспертизы. Мы встретились с продавцами (ребята вполне интеллигентного вида) на проходной одного большого питерского завода, оформили пропуск, зашли на территорию. Парни к предпродажной подготовке подошли профессионально, что в начале девяностых было в новинку. Станки стояли в цеху на хорошо освещенном месте. Очищенные от грязи, со смазанными маслом узлами, в свежевыкрашенных кожухах (везде до того я видел ромайоры только без кожухов – их снимают для визуального контроля за вращающимися механизмами). Ребята рассказали, какие узлы заменили, что отремонтировали, как протестировали. Стало понятно, почему цена двойная – внешний вид машин, солидная презентация.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.