Прощай, лето
Валерий Антипин

© Валерий Антипин, 2022

ISBN 978-5-0056-7334-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

КАК ЖЕ ТАК, ДРУГ!

1

Второй этаж особняка, который перетекал в шикарную гостиницу и сливался с ней, как сливаются эпохи на стыке лет. Где-то и незаметно, а присмотреться – резко и отчётливо. Невзрачный, древний пристрой с покатой крышей, низкими башнями после основательного изменения в проекте, дополнений к нему и переделки, никто не узнавал. Дизайнеры и строители постарались. Внешний вид почти прежний, а вот внутренности отличные от старомодных апартаментов.

– Что тут собственно нового! Что? Покажите нам, – слышались разочарованные голоса, но, сделав шаг в новизну, они умолкали, а критика превращалась в овации.

Переход из одного мира в другой, неожиданный и приятный. Переходов было два. Из современности в старину и супер современность. М-да! Чего только хозяева не придумали, стараясь соблазнить гостей.

Гостиница отстроена на возвышенности, вокруг неё лес, из окон видна равнина, озёра и гряда холмов. Дорога до станции почти не петляла, по кроям бортики, знаки и указатели. Не заблудишься, если любая тропа округи приведёт к тем же воротам. По ночам гостиница сверкала неоном, приманивая к себе и обещая наслаждения. Ни всем эти наслаждения доступны, но номера часто бронировали за несколько недель. В клиентах недостатка не было.

Сафон здесь ни разу не был, но о гостинице слышал. Отзывы восхитительные, единственное что кусало – цены. Они кусались везде, но в этом райском месте чаще. За комфорт, изысканную еду, ухоженные пляжи и сервиз платят. Не только за это, но и безопасность. Некоторые отказываются от привычного отпуска, чтобы приехать и отдохнуть сюда, насладиться видами, воздухом и купанием в прозрачной воде. Собирают средства целый год и потом тратят их за считанные дни.

Он стоял и смотрел в окно. От внутренней отделки гостиничного номера почти ничего не осталось, а рама каким-то образом уцелела. Он даже представить себе не смог, что здесь творилось два дня назад. Сообщили слишком поздно, сообщили бы во время происшествия, в живых осталось бы больше.

«Неважные из них получились герои, зато каковы их роли, – подумал он. – И с чего такой ажиотаж, гостиница как гостиница. Примочки, автоматика и что? Любят люди приукрасить действительность, но она не конфета в блестящей обёртке, прямо перед глазами, тобой и без прикрас. Заиграешься с ней и от беды не спрятаться».

Гостиница напомнила ему платформу, непотопляемый и огромный корабль, но сухопутный, на котором расслаблялись люди. На то он и курорт, чтоб расслабляться и отложить хлопоты на какое-то время. Однако теперь гостиница разрушена, хотя и частично, потерялась среди холмов, сосен. Погибли люди. Про безопасность забыли, и катаклизм их накрыл. Они о нём и не мечтали, а он взял и о себе напомнил.

Лет десять назад, Сафон волею судьбы оказался примерно на таком же склоне у реки. Река мирно текла, омывая берега, на которых разместился дачный посёлок. До того тихое местечко, что душа трепетала. Дачники лес не вытоптали, да и многое им не надо, под боком участок, своих плодов некуда девать. Вода в реке прохладная, а заводи мелкие и тёплые.

Вздумалось одному рогоносцу эту тишину взять да и нарушить. Застав жену с любовником, он решил отомстить. Поджог свою дачу и вместе с ней спалил четверть посёлка. Бытовуха обернулась настоящим бедствием. Примечательно в этой истории то, что сам рогоносец получил ожоги несовместимые с жизнью, также соседи, а его жена – обгорелые брови и только.

«Как бы я поступил, застав жену с любовником?», – размышлял позже Сафон, но окончательного решения задачи так и не нашёл.

Пламя шагало по крышам домов, бань не щадя постройки и посадки, оставляя за собой головешки. Месть не лучший способ призвать к ответу женщину, найденную в постели с кем-либо. Измена останется изменой в любом её проявлении, и Сафону пришла мысль, что, прежде всего женщина проверила себя, став доступной. Значит, любви никакой не осталось, зачем же ей мучиться. Да и кто уверенно скажет, о чём всём этом думают сами женщины.

«Поучительный пример. Погорели в посёлке многие, а ей хоть бы хны. И вины на ней нет. Не повезло мужу ни с ней, ни с домом», – вспомнил случай он.

За окном пролетели птицы. С перерывом стрекотали кузнечики.

«Весна в этот край вернётся, а вместе с весной вернутся любовь и измены, – не сомневался Сафон. – Да, что я заладил об этом! У меня нет ни того, ни другого!».

Он мотнул головой, чтобы отвязаться от мысли, потянувшей нить к прошлому. А там схоронен тугой клубок боли, который доставать и разматывать необязательно.

– Что-то я отвлёкся от основной деятельности, – проговорил Сафон.

В эфире молчок, не писка, а это его напрягало.

Мысль стёрлась, оставив не разборчивую муть в голове. Пелена задумчивости распалась на дымчатые образы, перед Сафоном вновь возникла покалеченная земля, кричащие отчаянием голоса вибрировали в воздухе, смешиваясь с пылью, запахами, появляющимися от страха, жути и рваной плоти. Они врывались в окно, проникали в гостиничный номер, расползались по стенам, обволакивая Сафона. А за этим самым окном, два дня назад из недр выныривали острые кромки камней, трещали стволы деревьев, и падали куда попало, катились с пригорка. Они давили под деревянным катком людей и домики, в которых веселился, расслаблялся и не представлял ничего такого народ.

«И сколько же их сейчас лежит под обломками ветвей, бетонных булыжников и грунта», – подумал Сафон и содрогнулся.

Вода из озёр большей частью хлынула куда-то под землю, потом топила берега, разлилась по части равнины. Теперь это не курорт, а огромное болото с торчащими, столбами, фрагментами железа и бетона. А под водой скрыты останки, что когда-то манили горожан. И их там тоже немало, всех они навряд ли найдут и вытащат. Из самой гостиницы уже двадцать трупов вынесли с колотыми ранами, а день только начался. Третье подразделение за двое суток. Работы не прекращались не на минуту, а их самих сменят вечером.

«И сдаётся, вертушки рейса четыре сделают», – предположил он.

– Чего застыл? В первый раз что ли, – позвал его напарник из коридора.

– Иду, – ответил он и отошёл от окна.

Переломанная спинка спальной кровати, однотонный галстук, приготовленное вечернее платье, разбитые на мелкие осколки вазы, в тёмных пятнах ковёр. На нём и полу вещи и разная мелочь. Желтоватые сосновые иголки, листья, борозды царапин, клочки штор. На стенах две картины перетекающих одна в другую.

Сафон в современной живописи ничего не понимал и не пытался разобраться. Нечёткие, путаные линии, пятна, зашифрованная философия в ярких красках. Что касается искусств, его всерьёз интересовали некоторые, связанные с техникой. Какое наслаждение запустить казалось бы, сдохший мотор.

Вдоль стен вмонтирована подсветка, сразу и не заметишь. Столик, на нём часы и планшет. Овальный пуфик.

Сафон приоткрыл платяной шкаф, на одной створке зеркало, по нему разошлись трещины, разрезав отражение. В шкафу женская и мужская одежда, нижняя полка, обувь. Он отстегнул подбородочный ремешок и снял каску, пригладил седые, редкие волосы, опять надел, ещё раз осмотрел спальню.

Ужас гнал молодую чету в коридор, они добрались, закрывая тела от падающих предметов. Выбежали в коридор. А дальше…

Глянув на дверь номера, он увидел засохшие полоски крови, впрочем, полосок и в коридоре было не счесть, как и сумок, лёгкой обуви, бумаги, опрокинутых горшков с когда-то цветущими, декоративными растениями, цветных стёкол бра.

«Перепуганная и растерянная толпа – не соображающая лавина», – исследовал спешную эвакуацию из помещения Сафон.

Он иногда этим занимался, чтобы выявить ошибки и объяснить при случае, как поступать категорически не рекомендуется.

Сломанный каблук, брошь, косметика. Выбежав из номера, девушка в панике на кого-то налетела и от столкновения ударилась лицом о дверной косяк, не устояла на ногах, упала. Поднимаясь, оставила размазанный отпечаток своей пятерни на стенке. Парень ей помог, но несчастья четы только-только начались.

«Типичное нарушение поведения в экстремальной ситуации, – всматривался в следы Сафон. – А дальше травмы, неадекватные поступки. Из зданий выбираются не все».

– Сафон! Ты где потерялся, – услышал он по рации.

– Я в коридоре, – ответил он.

– Слышу какой-то звук. Не слышишь ничего?

Гул Сафон услышал, шипящий и нарастающий.

– Слышу. Алик, а ты где? – спросил он.

– В соседнем номере.

Слышалось дыхание напарника, он зашептал. Сафон поспешил к нему, гул его насторожил. Встретятся в номере, поговорят.

2

Пол и стены в коридоре качнулись. Колебания начали затухать, но через минуту возобновились. Гул пропал, а вместо него появились – громкий треск и свист. По стене побежала широкая трещина, поднимая пыль. С потолка посыпалось покрытие, рвалась скрытая проводка.

Сафон присел и глянул по сторонам, втянув голову в плечи, согнув спину. На него просыпалось невесть что, отыграв на каске рваный и скрипучий ритм. Так себе музыка – знакома и опасна. Ни джаз, ни рок. Он задержится на месте, но на секунды, сделав пять-шесть шагов, остановится и опять присядет. Ему необходимо двигаться, иначе завалит.

«Земля уральская взбунтовалась, – подумал Сафон. – Просыпается от вековой спячки. Были встряски, но по сравнению с последним всплеском они лишь быстрая разминка. Поворочается, поворочается, и когда окончательно проснётся, удивится, сколько всего понастроили, а её не спросили. Без разрешения, без договора набурили дыр, нарыли канав. И не понравится ей такое отношение. Ой, как не понравится».

Кости вибрировали, внутренности колыхались, жидкости в теле взбалтывались. Жесткий массаж всех систем организма, серого вещества отражался на восприятии, реакции и устойчивости. Ощущение – будто ты трепещущий, беззащитный птенец на ветки в ураган.

«У них там что под фундаментом… пара десятков мощных компрессоров или роботы отбойными молотами играются!», – возмущался Сафон.

Сравнение не удачное, но в такие моменты дух поддержать – святое дело.

Позавчера он был у Алика в гостях, весёлый вечерок получился.

– Алик! – послышался вопль его жены из гостиной. – У тебя совести с горстку семечек!

– Ну, что случилось? – поспешил он к Юле, сделав удивленное лицо, проглотив тефтель.

Сафон посмотрел понимающе на Алика. Вмешиваться в семейные разногласия всё равно, что ухватить рукой раскалённую сковородку и железо в холод. Он научен житейским премудростям. Минуту повздорят, день подуются, а следующим вечером замурлыкают и обниматься будут.

– Мы дом для дочери строим, каждый рубль бережем, а у тебя в вещах целое состояние припрятано.

– Ты чего искала у меня в шкафчике? – спрашивал Алик.

– Порядок наводила. И с каких пор он твой?

– С прошлой осени! Вредно для психики в выходной день порядок наводить.

– Ой, какой ты у нас умный! Это что? – раззадорилась Юля.

– Что?

– Не видишь, да! – трясла она пачкой денег у носа Алика.

– Они напечатанные? – потянулся он рукой к деньгам.

Юля, прижав деньги к груди, ответила:

– Вижу, что не нарисованные, а напечатанные!

– Они настоящие? – дурачился Алик.

Разоблачение серьёзное и придётся отвечать по всем семейным строгостям.

– Одна пачка? Может в каком-нибудь сапоге, банке ещё припас? Эмигрировать собрался? Бедствующий уклонист от трудностей, да!

– Чего! Сюрприз тебе готовил… для тебя Юля!

Сидя в кухне и слушая перебранку, Сафон положил в тарелку тефтели, пока не остыли, салат из мелко нарезанных овощей. Что-что, а готовила Юля отменно, от еды не оторваться. В ругани ничего угрожающего не проскакивает. Эмоциональные нотки без упрёков и грубости. Ломтик хлеба, рогу, маринованный лук. Про него как будто забыли, но Сафон знал, что ненадолго.

– Сюрприз! И какой же? Ну, ври. Слушаю, – более спокойно спросила Юля.

– И не вру я вовсе, – оправдывался Алик. – Хотел с тобой за границу съездить. На Красное море.

Юля посмотрела на него, будто прощупывая голову, невысказанные слова и мысли в ней. Испытание взгляда, красивых синих глаз Алик не выдерживал, и она об этом точно знала. Природный детектор жены подавлял всякую лож, и произносилась только правда.

– Ты же мечтала! Сама же мне говорила, помнишь, – опустив глаза, проговорил Алик. – Вот я и подумал съездить.

Она прильнула к нему и тихо сказала:

– Спасибо.

Конечно же, мечтала, и хотела и хочет, но море подождёт и никуда не денется. Суммы достаточно, чтобы рассчитаться, а следующим летом обязательно поедут.

– С деньгами то, что? – спросил Алик, поглаживая жену по спине.

Юля отстранилась.

– Это я оставлю при себе, – ответила она.

Они присоединились к Сафону, и вечернее застолье продолжилось. О крупной сумме денег никто из них не вспоминал. Алик кратковременно задумывался, на лице появлялась грусть, меняющаяся улыбкой. Юля рассказывала о доме и внучке, о саде и просторной кухне. Расспрашивала Сафона о подруге, которой у него не было.

«Позавчера, – мелькнула мысль у Сафона, – мы и не думали с Аликом оказаться в коридоре известной гостинице. Приехали на курорт, но не морской, а озёрный».

На ноги вставать он не стал. Так удобней. Упёрся коленом в треснутую плитку пола и приготовился рвануть при первой же возможности.

Отмахиваясь рукой от блестящих в лучах солнца и медленно падающих сверху серых частиц какого-то материала, покашливая, в коридоре появился Алик.

– Валим отсюда Сафон! Валим, пока нас не накрыло! – прокричал он, отряхаясь от пыли.

Голос его звучал не естественно, а напряженно, как будто он находился внутри бумажной коробки, но не дрожал и был утверждающий. За щитком просматривалось недовольное лицо.

– Иди сюда, – позвал Сафон.

Алик приблизился к нему, и он притянул его к себе.

– Попозже, волна спадёт.

– Сомневаюсь я, что она схлынет, – нахмурился Алик и был прав.

Волна не спала и не схлынула, её мощь возросла.

Здание зашаталось и завибрировало. Вновь посыпалась мишура, подпрыгивали и зашевелились предметы. Поползли трещины. Надо было по возможности срочно и быстрей выбраться наружу. До лестницы метров одиннадцать, не такая уж и длинная дистанция. Но посмотреть на неё совсем по-другому, оценить препятствия, условия и покажется метров тридцать, не меньше. А их преодолеть ещё надо.

– Вперёд! – крикнул Сафон. – К лестнице.

И они побежали. На бег прыжками и короткими перебежками перемещение не совсем походило. Их швыряло от стены к стене, пыль мешала видимости. Нарваться на какой-либо появившийся выступ или стекло легче простого, а запнуться об плиту, катающиеся предметы по полу, тем более.

Тряхнуло. Потолок прогнулся. Они прижались к сохранившейся стене.

– Переждём! – предложил Алик.

– Да, – поддержал его Сафон. – Немного.

Падали светильники, таблички, доносилось буханье мебели. Замаскированные крепёжные скобы, пластиковые короба, спрятанные за парадной, лицевой отделкой, дёрнулись и запищали. Образовался видимый разрыв потолка.

– Бежим, – проговорил кто-то из них, и они кинулись к лестнице.

Удерживаясь за гладкие, широкие перила, скатились по ступенькам до пролёта между этажами, словно плоховато залитой зимой наспех горки, сосчитав задницами все до одной.

– А таком спуски нас почему-то никто не предупредил, – часто дыша, негодовал Алик. – Гостиница знаменитая, а приём в разы хуже стандартного!

Предвидеть всего невозможно. Их никогда и ни о чём не уведомляют, действуй по обстановки. Непредвиденных ситуаций на каждый выезд хватает. На то и голова и тренировки.

– Ты как? – спросил он.

Сафон выругался. Он хуже, чем думал. Сердце колотится, локти побаливают, с дыханием проблема.

– Ещё побегаю! – ответил Сафон.

Потолок выгнулся коромыслом, покачался и всё же поскрипев, рухнул. Коридор второго этажа утонул в облаках пыли. Напарники переглянулись, поняв друг друга. Задержаться в здании означало погибнуть.

Семь месяцев назад они побывали в переделки, похлещи этой.

«Лучше пусть трясёт, чем жарит, – соизмерял угрозу Сафон. – Хотя, что в этом хорошего».

Жару после того выезда он не переносил, а духоту, сопутствующую ей и вовсе ненавидел. Видимо, достигнут предел терпимости. Выносишь, терпишь до какого-то возраста перегрузки, а потом устаёшь. Так и с болью, чьими-то выходками, со всем. Никуда от этого не деться и дубы сохнут.

В помещениях предварительно отключенных от источников электроэнергии и газа, произошло возгорание. От чего произошло, так и не объяснили или не захотели распространяться, скрывая безалаберность. Горизонтальный столб огня вырвался из трубы, и этого хватило, чтобы заполыхало и задымило основательно. Пекло жарило с неистовой силой. Тушили часа три.

Сафон вытащил из этого пожарища двоих, а последнего парнишку еле спасли. Выползли с пепелища чуть живые, только и мычали, говорить не могли. Наткнулись на него случайно. Парнишка любопытный, залез, куда не следует. Мальца откачали уже в реанимации, повезло ему с врачами, выжил. Алик получил ожог спины, а он сам левого плеча. Площадь ожогов с ладонь, ничего смертельного, а неприятностей на месяцы. Хорошо, что Юля не застала мужа в тот день и навещала уже в больнице. Представлять её выражения не приходиться, отчитала бы, не стесняясь.

«Старый я стал для таких бросков, – подумал Сафон, сплёвывая перемешанную со слюной пыль. – Прошлый пожар выжал силушку, и она пока не вернулась».

Он ощутил не хватку энергии, свежего воздуха, ритм дыхания был рваным.

«Алик помоложе, резвый как „конёк-горбунок“ и нипочём ему дрожь земли и пепел, адский огонь. Вон, аж улыбнулся чертяка», – посмотрел на напарника Сафон.

Шатания и вибрации здания прекратились, и они воспользовались паузой.

– Ходу, ходу! – прокричал Алик и сиганул по лестнице до первого этажа.

Сафон ринулся за ним. Он едва поспевал, в ноге покалывало. Малость отстав, глянул мельком на следы. А то он и не догадывался! На правом бурые пятна. Прокол подошвы, придётся бежать и терпеть.

«Ничего со мной не случится. Потерплю», – мыслил он и в этот самый момент, опять тряхнуло.

Сафон по инерции перелетел через кушетку, растянувшись рядом с колонной. Внутри неё когда-то горела подсветка, и восходили пузырьки.

«Была бы барная стойка из красного дерева, все рёбра переломал», – проворчал он про себя.

Каска с его головы слетела и покатилась по скользкому полу, за ней фонарик. С ремешком и щитком он зря поторопился. Сафон взглядом проследил за крутящейся каской и увидел стойку. Она впрямь была, но левее.

«Зачем такие полы уложили, по ним не в туфлях, а на коньках кататься самый раз. Лучше бы резиной покрыли», – без шуток в уме, подумал он.

Алик держался за креплёный к стене стеллаж, на котором когда-то и бутылки, и посуда стояли. Блестящие трубки, стеклянные полки, отсвечивающие боковины.

– Да чтоб вас всех разорвало, – прокричал он. – Ни одного поручня в салоне!

Вид у трубок крепкий, показной, но внутри они полые, на дополнительный вес не рассчитаны. Та, за которую Алик ухватился, согнулась.

– Они что, из фольги сделаны!

Напарник Сафона всегда шутил, когда жизнь висела на волоске. В обыденные дни с юмором он не дружил и друзья полагали, что в этом виновны гормоны счастья, которые выделяются у него в экстремальных ситуациях. Алик помалкивал, и шут его знает, почему так получалось. Да и кому, какое дело, что у него носится в организме в стрессовых ситуациях. Для кого-то стресс, а для него удовольствие и работа.

– Найду управляющего гостиницей, вычту компенсацию. Тоже мне курорт! Ни выпить, ни позагорать и девушки разбежались, – громко разговаривал Алик. – Ты хоть видел одну? Сафон…

– Ничего у тебя не получится. Пролетишь сто процентов, – фыркнув, упираясь правым локтём о пол, разочаровал его он.

– Почему это? – поддержал разговор и обижено спросил Алик.

– Управляющий – женщина.

– Да ну! Откуда тебе знать?

– Ознакомился со списком частников и ответственных.

Алик задумался.

Жена, с другими бабами не спит, из детей у них дочь и больше не будет. Вот и заботятся о себе как умеют. Не достаёт одного…

– Деньгами возьму, – проговорил он, чтобы закончить разговор.

Ни о том они говорят, ни о том думают. Тема не в тему.

Раздался противный на слух скрежет, и часть лестницы ведущей к выходу ушла вниз. Грохнулся и стеллаж с оставшимися полками, часть стены. Стойка завалилась и подрагивала, как подстреленный бык. Сафон поднялся, снял перчатку с левой руки и протёр глаза. Состроил злую «мину», бросил перчатку. Алик пошатываясь, шагал к площадке расположенной под открытым небом. Догоняя его, он на ходу расстегнул страховочный пояс и высвободился от лямок. О пол брякнул карабин. За их спинами колонна с пузырьками рассыпалась на множество прозрачных гранул. А они шли, и продолжали идти к цели, петляя по залу, не замечая грохота. Опадал и рассеивался пыльный туман, но с новыми толчками клубился, летел вверх, заполняя помещение.

– Как тебе… ка-кафешка, – пропыхтел, заикаясь Алик.

Вид на гребни холмов. Справа пологий склон.

От бывшей роскоши остались стулья и перевёрнутые столики. Осколки стекла устилали почти всю площадку. Плитка узорчатая, шестигранная. Тут и там, в углах, валялись туфли, лоскуты тряпья и одежды, повядшие цветы, ограждения и бетонная крошка. На склоне сосны, с площадки виднелись каменистые дорожки, ступеньки.

Сафон взвесил шансы.

Зажмуриться и прыгнуть вниз, желательно на растянутый и плотный материал. Обидно будет, если он не выдержит и порвётся. Это так, к слову, а всерьёз – высота плёвая. Их всего-навсего двое, ничего лишнего – ни поясов, сумок, ни снаряжения. Сто шестьдесят пять килограмм. Закрывать глаза они конечно не будут.

– Смешной вес! – проговорил зачем-то Сафон для себя.

Стопу кололо, боль уже отдавалась в колено. Перед глазами кружились белёсые разводы. До прыжка удержаться на ногах, не упасть, и не изрезаться. Доковылять до края и вниз. От теплоизоляции чесалась кожа лица и рука без перчатки. Он часто и неглубоко дышал, не теряя из поля зрения напарника.

«Прорвёмся», – твердил Сафон, но что-то не склеивалось и не срасталось, и что-то ещё не «случившееся» вклинилось в это утверждение.

– Прыгать надо налегке и без… лишнего веса, – проговорил Алик.

Под ногами захрустели осколки стекла и пластика, бодрило дуновение ветерка. Полосы солнечного света пробивались сквозь тучи, появляясь и исчезая на горбатых холмах. Туч было много, они таяли и сливались на удивление чистым горизонтом.

«Кто-нибудь взял и соскрёб облачную шапку над гостиницей. Надоели и тряски с вибрациями и купание в ёдком тумане, – подумал он. – Солнце! Я скучал по тебе и теплу!».

Алик снял с плеча сумку, отбросил в сторону, приготовил маток верёвки. Качка не прекратилась, но стала плавней – без рывков и резких перепадов. Надеяться на то, что она прекратиться, ни к чему. Он заметил, что друг почему-то хмурый, как и он в пыли, а ещё волочит ногу. Должно быть поранился. Сафон жилистый, выносливый и не один. Как-то взвалил его на спину без сознания и таскал по этажам цеха, месяцем позже вытаскивал из глубокой заброшенной шахты. Не справедливо будет сгинуть в этом неприветливом здании. В приличных зданиях они тоже бывают, но редко. А на курортах, таких как этот постоянно. Приехали и попали.

Алик побежал трусцой.

– Сафон, мы у выхода, – стоя на краю площадки, обернувшись, сказал он.

– Почти, Алик, – выдохнул подуставший Сафон. – Выберемся, и я обязательно вернусь, и трахну управляющего за приём, грубые нарушения. От чего тут всё время трясёт? – произнёс он тише, чтобы друг не услышал, а то засыплет расспросами.

Одна половина площадки вдруг трепыхнулась, завизжала и накренилась. Алик замахал руками, теряя равновесие. Сафон закричал и быстро захромал к нему.

– Алик! Алик!

Он не ловко упал и покатился. Заскользил по плите с осколками стекла, цветами и стульями, вместе со всем остальным валяющимся содержимым. Противоположный край обвалился, площадка вздрогнула. И как-то всё померкло, ушло на второй план, стихло. Алика подбросило немного вверх, он мелькнул на фоне холмов и исчез…

Подойдя к самому краю уцелевшей части площадки, Сафон пошарил глазами по обломкам.

– Ну, же ну! – бормотал он. – Ну!

И Сафон застыл. И замер взгляд, на минуты сознание сузилось, фокусируясь на единственной картинке, дыхание перехватило. Алик лежал на боку и не шевелился. Тело проткнуто в трёх местах арматурой. Сафон зажмурился, вытер рукой пот с лица и заскрёб зубами. На его левой и не бритой щеке появилась влажная дорожка. Он опустил голову, по изрезанной ладони стекала струйка крови, но он не замечал и её. Холмы посерели, накрытые тенью туч, качались сосны, задул ветер. Пыль кружила над телом Алика, ложась на его одежду, камни, траву, куски бетона.

Зазвучали сирены, замигали огни, точки людей зашевелились на склоне. Сафон оттолкнулся ногами и спрыгнул на взрыхлённую землю. Боль от стопы, докатилась волной до колена, кольнула. Он фыркнул, сморщил лицо. Такое с ним в первый раз – прокол подошвы! Доковыляв до места, он уселся рядом с погибшим напарником.

– Ну, как же ты так, Алик? Друг, как же, – сказал Сафон и умолк.

То ли пыль, то ли дым струился над обломками, над телом Алика, поднимаясь выше заслоняя исковерканный фасад гостиницы. И если бы сейчас вздрогнула земля, Сафон не пошевелился. Думать ему не думалось, усталость брала своё, как и здание, в котором они оказались. Он отстранённо повернул голову и посмотрел на стены.

«Странно, отпустили одного и его. Захотели двоих, осыпая обломками, корёжа гостиные номера», – появилась мысль у Сафона, который ненавидел эти холмы, этот курорт, гостиницу.

– Смотри! – показал Сафон ей окровавленные ладони. – Напилась!

Он устало повалился на спину и закрыл глаза, задав себе вопрос – почему не он, а Алик. Они же почти выбрались, и оставалось только прыгнуть. Высота пустяковая. Для Алика всё равно, что широко шагнуть. Опираясь на локти, Сафон сел и взглянул на тело.

– Что я Юле то скажу. Что! – проговорил он, развязал шнурки правого ботинка и стянул с ноги.

Осмотрел стопу. Рана рваная и глубокая. До верхушки склона доберётся, а там и обработает. И безумие земли прошло, успокоилась. Солнце совсем не радует. Шапка тёмных туч расползлась по небу сама собой, только от этого ещё и хуже стало.

Взбираясь по склону, Сафон размышлял о случайностях, перегибах и ошибках. Тех друзьях, с которыми теперь никогда не пошутишь, не поговоришь. Каждый шаг давался с усилием, ворошил прошлое. В нём было «всего» и немного – и потери, и любовь, но чего-то всё же не было. Оно всегда скользило где-то рядом, пряталось от него. Сафон так и не понимал, чего именно ему не хватало. Он шагал, перебирая в уме чехарду мыслей, в горку и зигзагообразно. Времени на подъём уйдёт побольше, зато энергия сохранится, а она ему понадобится.

К нему спешила запоздалая подмога. Сафон расстегнул куртку, и дышать стало легче. Сейчас он бы скинул всё, нырнул в студёную воду, напился вдоволь. Вернул те дни, когда молодые парни, ещё не знали, что их ждёт. Замуровал дверь, ведущую и в этот день. Если бы он только мог, но он не может.

«Вы мне ничем не поможете, – подумал он. – Ничем! Ни мне, ни Алику».

В нём окончательно что-то утонуло в недоступных для него и другим, глубинах психике. Сломалось и рассыпалось на множество крупинок, которые улетучились и исчезли вместе с привязанностью к жизни. Она когда-то подмигнула ему солнечным лучом, проливными ливнями, падающими белыми снежинками в морозную ночь. А ещё женскими глазами, которые смеялись и радовались. Вдохнула пульс и сыграла на гармошке мелодию судьбы Сафона. Незатейливую, полную рискованных затей, отбирая у него всё самое лучшее.

За деревьями мелькнуло лицо Покрывалова и Ромы. Он опёрся о ствол молодой сосны и посмотрел вниз. Разрушенная на треть гостиница кого-то и восхищала, но не его. У её развалин лежал погибший Алик, последний из группы – той, с которой Сафон когда-то начинал. Он дождётся людей, укажет им, где тело. Староват он стал для подмигиваний жизни. День как день, словно ничего и не произошло. И не было до него солнечных лучей, дождя и смерти. Не было какой-либо дороги, ни огня, ни воды. Ни Алика и всех остальных.

Сафон тряхнул головой. Вот он и один, против той, которая заграбастает вскоре и его, а он и не против этого.

ГУСТАВ

1

Заскрипели шины, Густав резко подался вперёд и ударился бы о выпирающую приборную панель, если не удержался за ручку над дверью правой рукой. Самосвал пыхнув, остановился, и облако пыли, следовавшее за ним, проплыло около левого борта. Оно, постепенно развеиваясь ветром, серо-светлыми, прозрачными клочками погружалась в скудную, жёлто-зеленую придорожную растительность.

Мордатый, неприветливый водитель в майке, сидел, словно влитой на широком сидении и поглядывал на Густава. Его толстые, волосатые руки лежали на рулевом колесе, капельки пота стекали по массивной шее, а ежик на голове ощетинился.

– Ну, чё! Приехали, – сказал он, хрипловатым голосом.

– Вижу, – проговорил Густав, отсчитывая договорённую сумму денег. – Держи.

Водитель взял деньги, поглядел на них несколько секунд и бросил в коробочку, которая покоилась у лобового стекла.

– Ты чё, спасатель? – спросил он. – Худоват ты для такой работы.

– Это не работа, служба! – поправил водителя Густав.

– Для меня чё работа, чё служба,… не один ли салат, худые навроде тебя, видно, тоже пригождаются.

Густав открыл дверь кабины и встал на подножку. По сравнению с водителем, который весил на вид килограмм сто двадцать, он выглядел действительно худым.

«Подтянется ли он хоть раз на перекладине с таким то пузом? – подумал Густав. – По-моему грузовик и мордатый одно целое, вросли каждый в себя, не оторвать».

– Не охота на службу, – услышал он за спиной.

– Спасибо, что подбросил! – бросил в ответ Густав.

Мордатый провёл по шеи, смахнул пот ладонью и вытер её о шорты.

– Спасибо не вкусно, а так, пожалуйста.

Густав спрыгнул на мелкий щебень и хлопнул дверью. Закинул лямки сумки на плечо и пошёл к раздвижным воротам, закрашенным в тёмно-синий цвет. Самосвал выплюнул клуб чёрного, удушающего дыма и поехал по шоссе.

Пропускной пункт чем-то напоминал трансформаторную будку с решетчатым оконцем, стальной и массивной дверью, бетонным крыльцом с тремя ступеньками над которым был навес. В промежутке между окном и дверьми прикрепили табличку с номером и названием подразделения. Цвет здания Густав затруднялся определить, но светло-зеленоватый оттенок выделялся более всего. Дверь была приоткрыта, а в просвете виднелся турникет.

Густав зашёл внутрь. За стеклянной перегородкой увидел дежурного. Он поднял глаза и уставился на Густава, внимательно осматривая его.

– Вы кто? – спросил дежурный.

Густав, молчком расстегнув боковой карман сумки, достал из него документы и протянул дежурному. После проверки, лейтенант кому-то позвонил по телефону.

– Влас, у меня здесь «командированный» ждёт…

Слушая ответ, дежурный смотрел на Густава.

– А, понял, – сказал он и положил трубку. – Проходи. Тебе в штаб. Пойдёшь до плаца и направо, – объяснил лейтенант.

Сумку осматривать он не стал, даже к ней не притронулся.

– Держи, – отдал лейтенант документы и проводил Густава пронизывающим, недоверчивым взглядом.

«Интересно, тут все так таращатся», – не понравился Густаву взгляд.

Когда половинки турникета разъехались, он без спешки и лишней суеты прошёл между ними, покосившись на дежурного. Выйдя из противоположной двери, окинул взглядом плац, боксы, одноэтажные здания.

«Цветов нет и это уже хорошо», – заметил он.

Устав Густав уважал, но не любил. Несколько пунктов, откровенно мешали ему ощущать свободу, лишали выбирать. Многих это конечно и часто напрягало, другие привыкали, а для некоторых служба была призванием. Он к пролетавшим армейским дням приноровился, придерживаясь средней позиции, но не всегда так получалось. Никуда не деться – служба. По контракту отслужил, предложили попробовать себя в роли спасателя, Густав согласился на перевод. Уволиться никогда не поздно, а вдруг окажется, что он для этого и рождён.

– Командировочный. Вольно прибывший! – тихо и уверенный в своей правоте, проговорил он.

Не особо Густав и рвался в такое подразделение, но год был необходим, чтобы найти какое-нибудь занятие. Лето не зима, холода наступят, а там и поглядит чем в дальнейшем обеспечить себе нормальную жизнь.

Он оценил расположение строений. Удобно и без излишеств.

«И что у них из техники в наличии, – подумал Густав, подходя к штабу. – А вот управа в глаза не бросается».

Из дверей навстречу ему выпорхнула стройная черноволосая девица, вишнёвого цвета платье, поверх которого развивался белый халат. Процокала каблуками туфель по лестнице, глянула на Густава и быстрым шагом пошла через плац.

«У-у-ух. До зимы я точно уже не уволюсь», – заинтересовался девушкой он, и, поводив плечом, напряженным от тяжести сумки, поспешил к начальству.

В штабе, как и положено, звонили телефоны, ходили по коридорам с бумагами, разговаривали в кабинетах. Одна из дверей открылась, и в коридоре появился не по форме одетый, седоватый мужик, явно с недовольным лицом. Небритый, с мешками под глазами, промчался мимо, чуть не сбив Густава с ног.

«Может, я и до весны здесь задержусь. Не бриться в штабе хорошая примета», – рассудил он, провожая мужчину взглядом.

– А ты кто? – услышал Густав и развернулся.

Усатый человек среднего роста смотрел на него, засунув руки в карманы.

– Начальника подразделения ищу, – ответил Густав.

– А чего его искать. Я и есть начальник. Покрывалов, – сказал майор и кивком головы пригласил в кабинет.

Стол, кресло, шкаф, сейф. На столе телефон, папки, торшер. В кабинете душно, хотя окно распахнуто настежь и жалюзи прикрыты.

– Документы предъяви, – попросил майор.

В армии Густав не прижился и не только из-за устава, ходьбы строем, но и фраз связанных с документами патрульной службы. Вынырнет неведомо и откуда-нибудь лейтенант с двумя сержантами, ехидно улыбнётся, намекая, что тебе каюк. Обойдёт со всех сторон, принюхается, ткнётся носом в висок и глубоко вздохнёт. Придраться то не к чему и с досадой отпустит. Ничего существенного – патруль.

Он засунул руку за пазуху, вынул документы из внутреннего кармана куртки и протянул майору. Покрывалов ознакомился с предоставленными бумагами. Паспорт открыл, прошуршав листами, положил на стол.

– Холост, – сказал майор.

Характеристику читать он не хотел, наверно не доверял написанному в ней, но, бегло пробежав её глазами, добавил к остальным сопроводительным документам.

– За паспортом и удостоверением завтра зайдёшь к десяти.

Майор погладил усы, оглядел Густава тем же цепким взглядом, что и дежурный.

«Мне бы ещё пяток таких вот, не одного, – размышлял он. – Работаем как волы сутками и никакой помощи. Прошу всего-то на месяц или два. Не на навсегда, вечно и аттестации никакой не требуется, хоть с этим повезло».

Майор почесал лоб.

«Квалификация подходящая, подготовка, подучим и оставим у себя. Перевод не командировка, стимул есть».

В кабинет кто-то заглянул, зайти не решился, прикрыл дверь.

– Видел этого… Ну, в коридоре? – пощёлкал он пальцами.

– Видел, – сказал Густав.

– Вот с ним и будешь в паре. Он тебе объяснит суть дела. Иди, знакомься.

– А где его найти, – спросил Густав.

– Так… Выйдешь из штаба, напротив увидишь здание с коричневой крышей из профнастила. Комната номер «два». Иди.

Густав поднял с пола сумку, повернулся и ушёл.

Плац преобразился, пока он беседовал с майором. Из ангара под лучи вечернего солнца вывезли автокран и грузовик. Слева, около домов, под деревьями, развернули мобильный госпиталь.

– А я его и не заметил, когда подходил к штабу, – удивился Густав, усаживаясь на скамейку у штаба.

Черноволосая девица ходила с журналом возле стопки упаковок, что-то в него записывая. Ассистенты крутились рядом, выполняя все её распоряжения, и проворно распаковывали упаковки, сверяясь со своими данными.

Затарахтел двигатель автокрана.

– Давай! Поворачивай, – отдал команду управленцу краном плотного сложения человек.

Стрела медленно повернулась градусов на сорок вокруг своей оси.

– Харэ! Стой, – прокричал он же. – Поднимай.

Лебёдка заработала, наматывая на барабан трос.

– Стоп! Опускай…

Обычная проверка механизмов. Стрела начала увеличиваться в длине.

Из грузовика повытаскивали брезентовые палатки и расстелили прямо на плацу, сметали с них мусор, тщательно осматривая.

«И чего они там хотят найти? – подумал Густав. – Дыры? Штопать сами будут или заклеят. А с разорванными краями как поступят?».

Механики переговаривались, лазали по крану с жестяными банками. Открывали лючки, подсвечивая фонариками, заглядывали в них, говорили и жестикулировали, обновляли смазку доступных механизмов. По плацу пробежала группа в амуниции. У открытого ангара, поставленные друг на друга, стояли ящики и коробки.

«Ничего так развернулись», – глазел он на происходящее.

Ящики открыли и достали из них оснастку. Перебирали, чистили и укладывали обратно. Пространство плаца заполнилось техникой, людьми, раскладными столами, на которых был инструмент и какие-то вещи. Погода им сопутствует, солнце печёт, ни капли дождя, чего время терять перед ужином.

«Подгонять и заставлять личный состав, что-то делать совсем не обязательно, – подметил Густав. – Подготавливаются тщательным образом, видимо есть к чему».

Одноэтажное здание с коричневой крышей походило на загородную, дешевую гостиницу.

«Апартаменты не генеральские, но и генералов я вроде не вижу, – надеясь спать в более комфортном жилье, вздохнул он. – Какое уж есть, зато без проверок».

Узкая терраса, имелось две лестницы с противоположных сторон, над ними к столбам прикручены фонари с круглыми плафонами, пять дверей. Бордюры. Вокруг дома деревья, не стриженые кусты. Дом утопал в зелени, их тени, так и притягивали к себе, напоминая период от детства до юности. Рядом стоял такой же домик, у него только крыша синего цвета, а за ними виднелось ещё одно здание.

«Пойду устраиваться», – встал Густав со скамейки, вкопанной в землю.

Впечатление первых десяти минут его обмануло. Толстенная стена между ним и «новым», становилась тоньше и прозрачней. За непринуждённостью и бардаком, он увидел скрытое от посторонних глаз напряжение. Людей способных в любой момент сорваться по сигналу куда угодно на выручку. Порядки ни такие строгие, как были в армейском городке, где муштруют из-за каждого пустяка, а дисциплина на уровни выше.

«Судя по обстановки, на месте не засиживаются, и скучать им не приходиться. Перевалочная база на всякие и непредвиденные случаи. Законсервированные запасы, снаряжение, техника, госпиталь. На пяток дней заезжают, отдохнут, приведут себя в порядок и опять в путь. Я уж было подумал, что это не оперативное подразделение, а так, очередная контора, – размышлял Густав, шагая через плац к дому с коричневой крышей. – Познакомлюсь, узнаю больше».

2

Он открыл дверь комнаты под номером «два».

По майору не сказать, что он разгильдяй или зануда. Густав не заметил дерзких замашек, ни в словах, ни в действиях Покрывалова. Кабинет у него не богатый, без каких-либо излишеств и дополнительных удобств, если сравнить все увиденные им хоромы в других штабах. Скромный диван у стены за дверью, сложенное одеяло на нём, отчетливо намекали Густаву об одном, что майор иногда ночует в кабинете. А это означает только одно – тревожат Покрывалова и ночами.

Густав заглянул внутрь. Чем-то тут пахнет, но не понятно чем именно. Летними днями она пока не прогрелась. Окошко открыто и занавешено плотными шторами, которые время от времени колыхались, подталкивая лощёный журнал на тумбочке. Места в ней отнюдь не так много, но чисто. На кровати сидел тот самый – седоватый человек, толкнувший его в коридоре штаба и почему-то спорящий с майором. Он крутил в руках какую-то штуку. Человек глянул на Густава и проговорил:

– Что стоишь как пришитый к ковру? Заходи… Наслышан уже о тебе.

«Не очень-то он обрадованный, нервный к вечеру, – заметил Густав. – Я к нему сам вообще-то не напрашивался. Придётся потерпеть».

Он поставил сумку у кровати, расстегнул замки. Достал пакеты с завернутыми в них бутербродами, бутылку виски, банку маринованной моркови. Положив закуску на тумбочку, поставив бутылку, Густав сел на кровать. Пружины скрипнули, спинки кровати качнулись.

– Густав, – протянул он ладонь соседу, посмотрев в глаза.

– Сафон, – проговорил седой, отложил камеру в сторону и пожал руку Густава.

Открыв тумбочку, достал стаканы, откупорил бутылку и разлил алкоголь.

– Будем знакомы, – сказал Сафон, брякнул стаканом о стакан Густава и выпил.

Помещение только для двоих. Холодильник, стеллаж с тремя полками. На нём рюкзаки, одежда, пластмассовый ящик. На вешалке прорезиненный плащ, куртка. В углу квадратный стол, под ним табурет, на столе чайник. Между шторами и стеной бил солнечный луч, заходящего солнца. Батарея отопления под окошком. Ни ковров, ни картин. Гостиничный номер без привилегий. Хорошо то, что душевая не на улице и не общая, а в помещении.

Густав распаковывал вещи, допил виски из стакана, зажевал бутерброд. Сафон отогнул краешек шторы и молча посмотрел в окно. Разговор не вязался и Густав мучить расспросами соседа не стал.

«Хмурый он какой-то», – думал он.

С учетом того, где он и кто, не только можно понять человека, но и вскользь осмотрев местную обстановку, почувствовать некое колючее ощущение, сродное с посещением зубного врача. Под ухом жужжит. Мозг пульсирует от боли и хочется побыстрей избавиться от неё. Так и здесь. Что-то пульсирует, но не знаешь что. Оно рядом, на плацу, в штабе.

Густав зашёл в душевую. Открыл краны.

«Хм! Вода горячая!», – обрадовался он и стал раздеваться.

Помылся и побрился. Избавился от дорожной пылищи. Завтра получит форму, удостоверение и просмотрит должностные инструкции, выслушает инструктаж.

«Услышать бы этот самый инструктаж от Сафона. Сосед о ком-то грустит или вспоминает, сейчас ему не до меня. Похоже, думает, подхожу ли я ему в напарники. Первый же вызов покажет, а каким он будет, не знает никто. Ни Сафон, не майор, ни я, – размышлял в душевой Густав. – Показать, что и где находится, Сафон покажет, коль майору обещал. Это так… Грубыми словами до поры и до времени не обложит, но если по каким-то причинам пополнение придётся ему не по нраву – прости, мол, Покрывалов… не судьба! Новичку в подразделение не место, подыщи для него что-нибудь подходящее и безопасное. Но я то не новичок и мне уже здесь нравится».

Куда податься Густав собственно не выбирал. Предложил командир. Неделя до конца контракта. Выпал ему жребий, чего уж теперь. Не до эгоистичных целей, уюта и сомнительного будущего.

– Как там? – спросил ротный, вызвав к себе.

– Плохо, – ответил Густав.

– Что дальше делать будешь, чем займёшься?

– Не думал ещё, – честно признался он.

– Пора бы уже подумать Густав, – повздыхал капитан. – Имеется у меня мысль по этому поводу.

– Какая мысль, – напрягся Густав.

– Мысль, вот какая. Последний месяц ты участвовал в операциях наших коллег. Видел всё своими глазами. Продолжать службу ты не хочешь. Я и подумал, а что, не предложить ли тебе перевестись. Как считаешь?

Густав считал – лучше «там», чем болтаться неделю. Возвращаться ему некуда, ротному до увольнения меньше года и решать так и так необходимо.

– Я здесь без вас не хочу, – сказал он. – А попробовать можно.

– Вот и попробуй. Не получится, где найти меня знаешь.

Капитан замолчал. О том, что творятся глобальные изменения, после которых неизвестно и как будет, он обсуждать не хотел. Власти волнуют обвалы, ущерб от разрушений и эвакуация пострадавших. Обеспечение и подвоз необходимых грузов, временное размещение граждан в безопасных зонах и оказание им помощи. Какая-никакая мера, но панику предотвратит. Часть жителей опасно сейсмических районов эвакуировали, а другая часть своим ходом эти районы покинула. А вот какие из них являются следующим очагом бедствия, власти не определили. Горожане боролись с ним и без инициатив, вполне самостоятельно. Не обошли стороной эти мероприятия и Густава. Он оказался в гуще событий.

На том разговор и закончился.

Сафон прищурив один глаз, пошарил под кроватью рукой и извлек из-под неё бутыль с мутноватой жидкостью. Разлил по стаканам. В нос Густава ударил терпкий запах.

«Самогон», – узнал он напиток.

– С лёгким паром, – произнёс Сафон тост.

Ну, что ж… Самогон везде пробьёт дорогу. Густав задержал дыхание и выпил. На тумбочке появился лук и соль. А он не мог понять, чем это пахнет в комнате. У него зашумело в голове. Лишь бы не перебрать. До десяти утра отоспится, организм молодой, восстановится. В комнате темнело, Сафон по-прежнему молчал, а Густав любопытным не был.

– Майор… просил показать тебе тут, – проговорил невнятно, в полголоса Сафон заплетающимся языком. – Пол часа подождём, потом покажу, проведу экскурсию по местным досто… примеча… тельност… ям.

Густав покивал. Ох, и крепкая штука – самогон. Ничего себе так приём. Чего-нибудь бы пожевать кроме лука. Открыл банку маринованной моркови. Другое дело.

«Прислали какого-то пацана, – рассуждал про себя Сафон. – Навыки нулевые, ничего толком не умеет. Зачем их только присылают, обучать никто не собирается. Покрывалов, наверное, это понимает, но запросы шлёт и шлёт. Кого прислали с тем, и работать придётся и ответственность на нём. Сколько за месяц командированных уже не стало? Да нет… Будь у майора какой-нибудь выбор таких вот не допустил, а так… Народу после озёр у нас поубавилось и взять народ негде. Прислали, делайте, что и как хотите, поставленную задачу выполните. С кем выполнять, вроде не их это забота. Покрывалов в отказ не пойдёт, а то вообще без подразделения останется. На плац выйдешь, а „гражданских“ как в парке. У них каждый день суббота. Дефицит кадров. Подразделение наше не под щитом, а на щите и у самого края. Соскользнет и никто не заметит. Запчастей нема, снаряжение латаем сами».

Сафон отстранился от размышлений. В бутыли половина, а он и не заметил, что пили, и уже стемнело. Показать Густаву основные здания, вкратце рассказать, кто и чем занимается. Займёт обход минут пятнадцать. Два дня и сам сориентируется. Да и дрыхнуть пора. Он встал, подтянул штаны.

– Пошли на экс… с… ию. Майор попросил… прове… е… сти тебя по закоулкам.

– Ышли, проговорил Густав.

Они вышли на террасу. Фонари над ступенями горят, и окна штаба и в других зданиях. Ветерок. Темень. Лишь бы не застукали. Ангар закрыт, плац опустел, жара спала. Покачиваясь, держась темноты, дошли до каких-то ворот. Густав запнулся о банку, но она почему-то не брякала и не катилась, а лишь переместилась. Ступени террасы довались легче, а тут какая-то банка.

– В ней сви… и… нец, что ли! – предположил он.

– Ты… Цыц, – шепнул Сафон. – Внима,… а… ния не привлекай.

– Не бу… уду, – тише произнёс в ответ Густав.

Сафон постучал по железу. За ними щелкнуло, и открылась дверь. Полоса света брызнула на гостей. Пахнуло горючкой и чем-то промасленным. Высунулся хозяин коморки с худощавым лицом.

– Ты чего, Сафон?

– Ни… чего! Мы… мимо… ходом, закрывай.

Механик погонял жевалки и закрыл дверь.

– Да,… а… льше штаб, пропускной. Мы туда не по… пойдём, – пояснил Сафон.

Повернув обратно, они пошли под кронами деревьев, в кустах, между ангаром и зданиями, где ночевали «гражданские». С какого боку здесь они, Густав ещё не знал. Их не должно быть, но гражданские были, завтра у «какого-нибудь» поинтересуется.

– А вот тут у нас стадион! – заявил важно Сафон. – Полоса препя… ствий, аль… альпинисты…

Густав кроме тьмы и каких-то чёрточек в ней ничего не увидел.

– По… понятно.

– Всё, пошли, – махнул рукой Сафон. – В бас… с… сейне,… кстати, воды нет, не нырни. Понял.

Проходя вдоль очередного здания, Густав услышал голоса, музыку и шорохи. У одного открытого окна его внимание привлекли частые вздохи, и даже стоны. На ум, опьяненный самогоном, никак не приходило подходящее выражение и слово. Сафон ткнул пальцем ему в плечо, ухватил за рукав и поволок за собой.

– С… страсть, – вспомнил слово Густав. – За окном ки… кипит с… страсть!

Рома бабу с шосс… се приволок, – разъяснил Сафон.

– А, – промычал Густав. – Жену?

– У него та… таких жён по две в неделю и все… разные, – сказал Сафон ему.

– А…а!

За углом крыльцо, над крыльцом фонарь. Прошагав по террасе, они ввалились в комнату и повалились на кровати.

«Чего-то у них не хватает, – пытался сообразить Густав. – Патрулей».

3

Время летело быстро, пролетая незаметно и в повседневной занятости. Бурной деятельностью различного рода Густав был занят постоянно. Его тело, отвыкшее от интенсивных тренировок, сопротивлялось и ныло в разных местах и зонах. Ему не совсем нравилось овладевать некоторыми специальными навыками, такими как бег, ходьба по вертикальной стене с длинным шестом, лазанье по канавам в противогазе, таскать на себе мешки весом килограммов сорок. При изучении таблеток, порошков его внимание рассеивалось и не желало концентрироваться. Густав понимал, что оказать медицинскую помощь он теперь тоже обязан. Он и не предполагал, сколько всего умеет спасатель, на самом деле, а умеет многое. Оснастку он освоил легко. Для него это не трудно. Нормативы, по физической культуре выполнял, только что, ещё с парашютом не прыгал.

А на днях познакомился с Эрикой, той самой черноволосой девушкой, которую встретил в первый же день у штаба – инженер и наладчик медицинской аппаратуры.

Сафон объяснял коротко, больше показывал, давил на практику – не учитель, но у него получалось доходчиво. О ночной экскурсии не вспоминали, да и некогда им было. Густав ершился, отпускал грубые словечки, но они не достигали, не попадали в цель, не злили Сафона. Казалось, что ему нет дела, о чём говорит Густав, лишь то, как он действует. Остальное его не касается. Приемника, что ли готовит?

– Порой я думаю, что ты глухой, – сказал однажды Густав. – Я столько уже тебе наговорил, а ты спокоен навроде того дерева.

Он показал на ветвистую берёзу.

– Вы чем-то, похожи. Покачиваетесь – она на ветру, а ты по жизни. И никакого вам интереса, что творится вокруг, – нервничал Густав, не понимая, почему Сафон с ним на «вы», о себе не рассказывает, у него не о чём не спрашивает.

Проживают в одной комнате, учит, и друзья есть, вот только с друзьями так не поступают. Одного кивка головы в день не достаточно. Или так заведено с первого дня основания базы? Он привык общаться, но никакого общения не было, и Густав недоумевал. Подготовка и только, но кроме неё на свете, по его мнению, должны и есть другие стремления. Работа – не предел мечтаний.

– Ну и похожи… ты узел крепче вяжи, – наблюдал за ним Сафон.

– Да! – пощёлкал карабином Густав.

– Ты когда-нибудь себя спрашивал – зачем ты здесь? – смотрел строго на него Сафон.

Густав молчал. Неужели прорвало! Надо послушать, а вдруг что-нибудь мудрое услышит и возьмёт на заметку.

– На простой вопрос ответить не можешь? – разочаровал его Сафон.

Какой он всё-таки не пробиваемый и упрямый. К нему как к человеку, а он… приклеился к чему-то, узнать бы к «чему». Выдумал свои идеалы и верит в них и не догадывается, что у него они не воздушные и опытом приобретенные. И не идеалы, а выводы из собственных ошибок. Барьеров вроде бы и нет, но отстраненное доверие ощутимо. Словно неверие и является этим барьером. Его и надо преодолеть, какую-то непонятую невидимость, из-за которой до сих пор не выстроены мосты. Шагнуть и быть на другой стороне. И чего же ему ответить. Густав вопрос такой не задавал и с ним не разбирался. Здесь, потому, что здесь!

– Ты думаешь, что тем, чем ты сейчас занимаешься, делаешь для меня? Может себя? – не отводил взгляда Сафон. – Ты делаешь это для того, чтоб вытащить людей из чего угодно и спасти им жизнь. Если твои думы другие, собирайся и уезжай.

Густав хотел, было оправдаться и объясниться, но Сафон показал ему спину.

– Вот и поговорили, – огорчился он.

С того самого дня Сафон к нему не подходил, даже собирался съехать. Тесты не проводил, обращения к нему игнорировал. Густав не отступил, сердито поглядывал и продолжал занятия самостоятельно. С того самого дня он осмыслил за чем «здесь» и для чего. У него словно открылись глаза, появилась цель, он будто перешагнул тот самый невидимый барьер, который мучил его и мешал.

4

Ночь выдалась душная, на небе собирались в кучу тучи, да так и не собрались. Земля ждала дождей, а они не торопились. Густав на террасе отмахивался от мошек. Луны и звёзд не видать, скоро вынырнут, когда тучи расплывутся по небу. Спать ему не хотелось. Плац отсвечивал огоньками. В госпитале горит свет. Сразу не заметить, но приглядишься и увидишь.

«Пойти и зайти, узнать, кому не спится», – пришла мысль Густаву.

И он зашёл.

Эрика сидит за столом, светится экран ноутбука. Она смотрит на экран. В руках у неё тонкая книжка. Лицо сосредоточено, на переносице морщинка. Чёрные локоны зачесаны назад и на затылке собраны в тугой пучок. Белая блузка расстегнута на две верхние пуговки. Эрика перелистывает листы, нажимает кнопки приборов. Делает отметки в тетради. Полумрак, а она в нём светится, переливается, оживляет темень, пространство вокруг. И только своим видом соблазняет вошедшего мужчину.

– Не спится? – тихо спрашивая, сказал Густав, чтоб не напугать.

Эрика подняла глаза и удивилась. Увидеть его и за работой в такой поздний час она не ожидала. Всё-таки зашёл и решился заговорить. Она бы сама никогда не стала делать этого. Быть первой леди местных сплетен не завидная участь. Многие на базе скрывают ночную жизнь и свои похождения, группа «гражданских» тому пример, но не все из них, в этом участвуют.

Взять в пример Аду. От первого сбежала, второй муж ушёл сам и никакого у неё личного счастья. Видно по ней потаскалась, за работой скрывает одиночество, а её дочь точь-в-точь, повторяет ту же дорогу. И к кому она только не обращалась, никто не помог, никто и не поможет, не сомневалась Эрика с таким характером. А так женщина с головой, чистюля, но запросы у нёе относительно мужчин суровые. Не каждому мужчине дано с ней быть, не тянут до её уровня. Ада подыскивала себе пару, но не подыскала, бросила эту затею. В праздники сидит одна, в глазах печаль и никуда не ходит. Не любит она праздновать и веселиться. Разучилась за много лет. В гости ни к кому не заглядывает, боится сглазить чужое счастье. Знакомится больше с мужчинами, она не желает, говорит и так проживёт. А любовь не спросит Аду, ни её, никого то ещё, возьмёт и заявится без спроса…

Они иногда посматривали друг на друга – когда встречались у штаба, издалека или незаметно наблюдая, чтобы другой не видел. Ну, как тут не увидеть, кто-нибудь из них замечал. Получилась игра, намёк на встречу, а этих встреч так и не случалось. Эрика задумывалась о нём, а Густав о ней. И понятно же им обоим, что неспроста заинтересованность, хотелось пообщаться, выяснить происходящее между ними.

Поздними вечерами Эрика закрывала глаза, но именно в такие вечерние часы он к ней и являлся в мыслях. Прикасался к ней пальцами, ласкал и гладил, а она была не против его ласк. Ей очень нравились прикосновения пальцев, неразборчивые слова, он, тепло тела. Эрика представляла это, и ей становилось спокойней. Уснуть она уже не могла и как тут уснёшь. Открыв глаза, всматривалась в густую темноту, летела в её лабиринтах и искала выход, а выхода всё же не было. Ворочаясь на кровати, она сознавалась сама себе и так тихо, чтобы никто не услышал, говорила:

– Я его хочу, хочу.

Любовь это или нет, Эрика сказать не могла. Её подруги влюбляясь, вспыхивали факелами чувств, становились другими, изменялись до неузнаваемости. Завидуя, она желала испытать такое же чувство хоть раз, но оно не приходило. Подруги сгорали, превращаясь в серых мышек, ни хотели говорить так и уходили из жизни Эрики. К чему такая любовь, если она приводит к страданиям и собственному концу. Пусть он горит всю жизнь с перерывами, и не до праха. Когда-то мощно и ярко, а временами еле теплится, вспыхивает вновь.

Ну, столкнулась она с ним! А с кем-то бывает и по-другому. Эрика девушка не замужняя, жених её далеко и неизвестно чем он занимается в этот час. А возможно в данный момент в объятиях какой-нибудь знакомой. Никто проверить это не сможет. Никто. Мечты где-то там, в зрелости или старости. Не родившиеся желания в мире, которые возможно и не родятся, а она в эту ночь в палатки с Густавом.

– Начальство торопит, требует срочно отчёт. К послезавтрашнему утру, должно быть всё готово, – не оправдываясь, сказала она.

– А потом, – спросил Густав, осматривая палатку.

С наружи и не разберёшь, что за материал у палатки. Смотрится она как домик с маленькими оконцами, скрытый зеленью. Материал новый и прочный, не промокает, а внутри ничего особенного. Кроме черноволосой девушки и смотреть не на что.

– Когда? – переспросила Эрика.

– Когда закончишь тестировать аппаратуру, – ответил Густав, посмотрев на неё.

Ей не хотелось говорить ему, что придётся уехать. Возможно, на сутки, двое она и задержится, но уезжать придётся, как не крути, предоставить журналы с данными и с учётом проделанной работы, предложить доработку некоторых узлов. А уезжать не хочется. Другая собралась хоть сейчас, только предложи, но не она. Развлечений особо нет и условия не городские, не каждой девушке подойдут. В основном занята работой, но помимо неё есть всё-таки что-то привлекательное. Осмотришься – дыра дырой, а побудешь некоторое время, и «оно» начинает ощущаться. Эрика над этим размышляла, разными способами ловчила, добираясь до ответа, но не добралась, не объяснила ощущения. Смесь старого и привычного, в тоже время новое.

Вложив в журнал справочник, в котором имелись параметры приборов, она его закрыла и встала из-за стола. Устала, да ночь на дворе, завтра днём и закончит. Стул откатился.

– Ты любитель погулять ночами? – спросила она. – Подглядывать, как девушки трудятся денно и нощно?

– Подумал, что забыли выключить освещение или кто чужой шарит. Забрался и пытается выкрасть секретные разработки.

– Ой, ли! – подошла она к Густаву.

Эрика ровно дышала, в тёмных, красивых глазах искрился свет, тот самый свет, который не спутать ни с чем. Её губы дрогнули, слегка приоткрылись. Всматриваясь в лицо Густава, словно на обложку книги тайн, она перенесла вес на другую ногу и слегка развернула плечи. Освободила от заколки пучок волос и приблизилась к нему. Он подумал, что на ней длинная юбка тёмно-синего цвета, но ошибся. Оказались брюки с множеством складок и широкими штанинами, которые касались босоножек. Ей они бесспорно и даже очень «шли», как и белая блузка. Умела Эрика подбирать для себя одежду.

«Так близко и рядом, – подумал он. – Протяни руку и женщина окажется в моих объятиях».

И так уже случалось, а он олух до сих пор этого не сделал. Каждый раз мешали люди, остались бы одни, не удержался. Густав дурел, находясь рядом с ней. Глаз не оторвать и руки не протянуть. Ну, точно как тополь, не дождавшийся дождя. Тянется ветками, упирается корнями в землю, подпрыгнул, если бы смог, подставил листья каплям. И где же дождь? А он не льёт, струи по коре не стекают.

– Эрика! Я…

– Ничего не говори, Густав! – шепнула она.

Он обнял её за талию, рука скользнула по спине, их губы встретились. Густав не принуждал, а она и не сопротивлялась. Он не спрашивал её о прошлом, а Эрика не думала о будущем. В такие моменты вообще ни о чём не думается, исчезает всё на свете и плохое, и хорошее. Пусть ласкает, прижимает её к себе, отдаваясь потрясным чувствам, наслаждению.

Часы пролетели, словно наваждение и наступил рассвет. Рассвет наступил и в беспокойной голове Густава. Рассеивалась вязкая и густая мгла, в которой он жил. В ней проступили очертания чего-то ещё, кроме не чётких и размытых чёрно-серых пятен. Некий светящийся образ женщины, благодаря которому поменялись взгляды и мысли. Мгла стала не такой вязкой, а прозрачной и воздушной. Подуй и ничего от неё не останется. Душа загорелась огоньком, словно окно палатки в безлунную ночь.

– Эрика, – начал он и хотел сказать ей многое, но она на него так посмотрела, укладывая локоны волос в пучок на затылке, что остановила его речь взглядом.

Застегнула блузку, провела ладонью по брюкам.

– Мы же договорились, – сказала она. – Всё уже произнесено и сказано до этого. Или тебе не достаточно?

Густав ничего не ответил, подошёл к ней и поцеловал.

– Иди! – нежно покусывая его нижнюю губу, напомнила она ему и прильнула к Густаву сильнее.

– Иду.

– Иди.

Он вышел из палатки и улыбнулся. И что же произошло? Появился человек, из-за которого жизнь засияла радугой.

Эрика продолжила делать тесты, параллельно вносить поправки в программу, и казалось, не замечала ни тихого шума кондиционера, ни светлеющего неба. Работы часа на два-три, днём выспится. Уснуть она уже не уснёт, только время потеряет.

Поднимаясь не спеша по ступенькам террасы, Густав размышлял о чувствах, о них, серьёзных отношениях и следующих шагах, которые не сделаны. Неотчётливые умственные представления о чём-то совместном путались, не выстраивались, а шаги мельчали и расходились. Где-то на песчаной глади один след терялся и исчезал. И это были его следы, смытые нахлынувшей волной разных обстоятельств. Хлопнула и перегорела лампа. Плафон на столбе щелкнул, будто извиняясь. Густав вздрогнул. И не песка, и никаких следов на нём. Сумрак рассвета.

«Густав очнись, – сказал он сам себе. – Она где-то там, как не досягаемый оазис в пустыне, а ты на террасе. В пятидесяти метрах штаб, левее ангар».

Но эти раздумья ничего не изменили. В нём что-то открылось. Замок слетел, и понимание жизни воровато стало проникать в него, словно прохлада росы, дождь в корни тополя.

Он дошёл до двери с номером «два». Открывать дверь Густав не стал. Он и так знает, что на койки, отвернувшись к стенке, лежал Сафон. Спит он или нет, гадать не обязательно. Сафон всегда отворачивался, наверное, потому, чтоб не видели складок и морщин, стиснутых зубов. Человек в звене уважаемый, не многословный. И прав был он, что поставил его на перепутье. Но с этим уже разобрались.

Ворота КПП заскрипели. Смазать колёсики никто так и не удосужился. Чья-то машина проехала к штабу, ворота закрыли. Густав посмотрел в небо. На светлеющем синем полотне, мерцало две звезды, а между ними завис одинокий месяц.

«Да! Вот оно предсказание», – хмыкнул он.

Между ним и Эрикой кто-то существует. Густав об этом конечно догадывался. Её это обстоятельство, должно быть, удерживает, и она пока сомневается, правильно ли поступает, не торопится с решением. Настойчивостью можно разрушить хрупкое начало, но так ли это. Звёзд с рассветом не увидишь, месяц вот-вот затеряется, они с Эрикой разлетятся, словно тучи не прошедшие дождём и уплывут по воле ветра кто

куда. Встретятся через несколько лет, поговорят, и о том, что случилось этой ночью. А что случилось, и было? Да ничего и не было.

Густав глянул в сторону госпиталя. Огонёк горел, но зайти не предлагал. Эрика к завтраку закончит тесты, до обеда выспится, а вечером следующего дня уедет. До здания, где расположились гражданские шагать мину десять и то медленным шагом, но туда она не торопится. Засядет за приборы не оторвать. Не всем так везёт как ему. Она и нарычать может и кулаком по столу врезать. Строго графика придерживается. Иначе говорит, не успеть.

«У меня с ней серьёзно, – послал он мысль месяцу. – И ты нам не помешаешь».

Из пятой комнаты вышел механик и потянулся. Обратив внимание на Густава, отсчитал ступеньки крыльца и завернул за угол. У полосы препятствий был бак с водой, Леонидович по утрам в нём брызгался. Бывало, и на пруд ездил, километров семь от базы, но то весной или осенью, и никто ему не препятствовал.

– По осени испытаем тебя на морозоустойчивость, – грозил он Густаву.

Закалялся, за здоровьем следил, сорок с гаком, а выглядел лет на шесть моложе своих лет.

– Лёд погоняем, искупаемся, полотенцами разотрёмся, кровь разгоним. И тогда о пользе мероприятия объяснять не придётся, сам в этом убедишься.

Густав с ним не спорил, но нырять в пруд по осени отказывался. Если разок или два, но не больше и то для проверки воли. Серж и Рома ныряли, чтобы Леонидович от них отстал.

– А какое после купания самочувствие! Ух…

Знаком он с этим самочувствием и дразнить его не надо. Сопли так и брызжут в стороны, температура. Посмотришь на лёд, тёмную гладь и мурашками покроешься. Нет у него никакой морозоустойчивости, и не было с детства.

Леонидович спиртное не употреблял, и другим советовал. Переживал за всех и Сафона. Спиться он не сопьётся, но после выезда бывает, опрокинет стакан. И это не помогает, не успокаивает. Открытый бутыль под кроватью стоит, отвернётся к стене и молчит. Не договаривает он чего-то. Роман с Сержем обсуждать тему не особенно настроены, дали ему понять, что вникать, пока не стоит. Густав смирился, нет и нет, значит не всё просто, а кажется как на ладони, открыт и понятен.

Вот и птицы проснулись, ветерок заиграл листвой, скоро вставать, а Густав ещё и не ложился. Пелена окутала глаза, обрушилась комком тревога. Он ни о чём таком не мыслил, откуда ей свалиться на его голову, но что-то неопределённое и связанное с ней замаячило впереди, кружило и очень близко. Осознание невзгод, утомляемость последних дней и прошедшая ночь, сверкнули молнией, подсветив темень, показав скрытую в ней неопределённость и много неясного, о котором Густав даже не думал.

«Ощущения не обманешь, не спрячешь и не положишь в сейф», – смотрел он на машину у штаба.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.