Бадри Горицавия
Пьеса для Пузыря

«Пьеса для Пузыря»

Посвящается З.

Ой, неее! Я совсем не красноречива – и двух слов не могу связать. Писать тексты – это не про меня, – Зина неистово запротестовала и, крайне неожиданное для себя, такое пугающее предложение Германа, принялась быстро перечёркивать, вернее размазывать в воздухе своими белыми лёгкими ладошками. Замахала ими так перед собой, как будто рой пчелиный ринулся атаковать её красивое личико. Красные огоньки её длинных ноготков замелькали трассерными очередями, – Не-не-не-не-не-не! – громко, чётко и отрывисто озвучила она свой оборонительный пыл.

– Ну, ты Зинка шпаришь! Как из пулемёта, – Герман прикрыл голову руками и чуть пригнулся, словно опасался, чтобы в него не попала шальная пуля.

– Зииииинитчица, – вместе с протяжным и коверкающим правописание «и» выпустил Лёшка айтишник густой дымок самокрутки, сидя на подоконнике у приоткрытой фрамуги окна. Той самой самокрутки, которую с таким показным старанием и трепетным сладострастием пару минут назад сворачивал. Он даже постучал в стеклянную перегородку меж столами, чтобы Зина обернулась, посмотрела, как он подозрительно игриво и медленно облизывает языком клейкую ленту на сигаретной бумажке. «Кавендишшш», – в конце прошипел Лёшка, словно усмиряющий свою жертву удав, осознанно напустив на свои глаза похотливую поволоку и показал Зине искусно свёрнутую сигаретку. На столе рядом с компьютерной мышкой лежала жестяная круглая банка, разделённая в цвете на коричневую и белую половинки. В тёмной её части было выбито это самое шипящее слово по-английски Cavendish, а в белой призывно-красное – КУРЕНИЕ УБИВАЕТ на русском. И не одной крошки рассыпанного табака на стеклянной столешнице … Профессионал.

– Дурак, – коротко контратаковала в ответ Зина и брезгливо махнула ручкой в сторону шипящего Лёшки, как будто отмахнулась от последней самой досаждающей пчелы. Потом сложила перед собой ладошки в молящемся жесте и произнесла, закатив глаза к чёрному армстронгу, – Прости меня, Будда! – ласково погладила по лысой голове жирненькую, полуголую статуэтку, стоящую у неё на столе. В спине у «пробудившегося» была овальная дыра, из которой торчал густой веер из карандашей и ручек. «Дураком» Зина толи за «зииииинитчицу» отомстила, толи за удавий «кавендишшш» со слюнявыми намёками.

Этажей пятьдесят над матушкой землёй, а то и целых пятьдесят шесть. Вид сногсшибательный и самого хилого лилипута превращающий в могучего исполина. Даже электромонтёр Василий, нередко созерцая сверху-вниз величественный каменный муравейник, перевоплощался в самого Цезаря с вскинутой впереди себя рукой. Москва представлялось ему в эти мгновенья вдумчивого созерцания, во время скоротечного перерыва на обед, огромным Колизеем с непрекращающимися боями гладиаторов – один на один, пару на пару, вооружённой толпой на единственного бедолагу, или толпой совершенно безоружной против стаи свирепых зверей. Направление большого пальца – вверх или вниз – зависело при этом от множества факторов. От цены на бензин, влитого по утру в свой старенький Focus, от результата вчерашнего матча с участием его любимого «Торпедо», от степени липучести нового кругляша изоленты, от погоды и от разницы её с прогнозом погоды в вечернях «Вестях», от женского присутствия – и тут этот фактор растраивался, от чего сам Василий очень расстраивался – его мучила совесть, но при этом не давал покоя блудный зуд: он разрывался в своих желаниях и мыслях между впавшей в затяжную родовую депрессию женой, родившей ему третью – «Опять!» – дочь, сорокалетней уборщицей 17-го этажа Светланкой (сбитенькой, ладной, но чересчур болтливой) и, напротив – очень молчаливой Ларисой Генриховной, в личном кабинете которой, по известной только одному Василию причине, так часто перегорали лампочки. Внутренние бури касаемо Светланки были, надо признаться, самые слабые – давно, очень давно уже крутил с ней шуры-муры Василий – совершенно не стараясь, плясал на почти уже истлевших угольках явно по одной лишь только привычке. Лариса Генриховна – «женщина волна-волна», хотя какая там «женщина» – длинноногой, никогда не улыбающейся и всегда молчащей жгучей брюнетке всего двадцать семь, но она уже большой начальник и машина у неё большая, и папа очень тоже большой человек в каком-то министерстве. Здесь – девятый вал, не иначе. Сопротивление всех этих жизненных обстоятельств намного превышало напряжение от всех прикладываемых Василием усилий, чтобы завоевать тело или на худой конец сердце Ларисы Генриховны. Усилия же эти, надо быть правдивым, сводились лишь к банальному подглядыванию – со спины, когда Лариса Григорьевна плыла как флагманский фрегат времён Колумба по широченному коридору, из окна Московской башни, когда она, превратившись почти в точку, усаживалась в свой огромный белоснежный «Tahoe». Но самым лучшим плацдармом для подглядывания была самая верхняя ступенька его рабочей стремянки. Потому как сам вид с неё открывался – ого-го какой! – когда юная начальница копошилась за столом, перебирая важные бумажки, а «ответственный» Василий менял очередную перегоревшую лампочку в потолке. Тем более, что к груди Ларисы Генриховны – к её молодой, по определению, упругости явно была ещё приложена и искусная рука хирурга – «сиськодела». Шаровидные «бра» разве что только не светились, но опасным током били определённо. Конечно же самой заветной мечтой Василия была мечта – и в них тоже поменять лампочки. Но он, как профессиональный электромонтёр помнил: «Не знаешь закон Ома – сиди дома». Было для него яснее ясного, что не для такого шторма его утлая лодчонка и не по рыбаку рыбка. Ну да ладно о Василии … Он в пьесе не будет участвовать.

Обычное летнее утро в обычной офисной «стекляшке». Это в которой витражи от самого пола до самого потолка, столы в линеечку и куча мониторов с жадными цифрами и инстаграмом втихую. Июль уже до обеда подкидал в топку так, что раскалённый воздух, словно пьяница, шатается за стеклом. Там невыносимо и смог. Фирменный столичный. Здесь же кондиционерная прохлада, усыпляющая лень и до неприличия зелёная (куда уж там газонной траве внизу) разлапистая пальма в напольном горшке. Лень – потому что понедельник, а это значит, что вчера выплясывало и валялось вверх пузом воскресенье. Пока теперь набитую рабочую колею снова нащупаешь сослепа после выходного … Именно по понедельникам до обеда у Антона Павловича – гендиректора и собственника в одном лице кондитерской мануфактуры «Валошкi» – теннис, поэтому его нет. В остальные дни он всегда на месте, никогда не опаздывает – самый первый в офисе – в семь утра как штык – всегда. Невысокий, да что уж там – метр с кепкой, с пивным брюшком, шестидесятипятилетний, но при этом чрезвычайно энергичный и резкий. Не самодур, но строгий и со своими тараканами в голове. Время от времени усатые выползают наружу и кусают «васильковых» сотрудников. Антон Павлович – коренной Жлобинчанин и своими белорусскими корнями очень гордится. До такой степени гордится, что при всяком случае – попал ли он впросак или напротив, всё сделал правильно – непременно всегда гордо вставляет: «Мы – жлобинские – все такие!». Получается, что это крайне восторженное выражение относилось одинаково как к его рассудительности, чувству юмора, пунктуальности и трудолюбию, так и к его же скупой прижимистости и упрямству. Пузырь – так звали меж собой его подчинённые. Почти карликовый рост и телесная округлость не были вовсе поводом одарить своего начальника таким прозвищем (хотя и могли легко) и тем более не его чрезмерная гордость и ворчливость. Всё намного прозаичнее. Просто фамилию Антон Павлович имел необычную и редкую – Бурболка, что с белорусского означает – пузырь. Вполне естественно, что и название его любимого кондитерского детища имело бульбашское. Валошкi – васильки. Именно поэтому он и называл всех «васильковыми», причём когда хотел и похвалить, и отчитать за что-то, – менялась лишь его интонация при этом. Само «васильковое» производство находилось далеко от Москвы. Ровно двадцать пять лет назад Антон Павлович лихо – почти задаром – выкупил большое производственное помещение в посёлке, именуемом женским именем Анна. В самом центре Черноземья. Именно плодородная земля этого тихого местечка России однажды – ещё раньше, заставила перекочевать его из родной Белоруси. А ещё – двоюродный брат-одногодка. Это сейчас Сергей Ефимович (так зовут брата и он жив-здоров) подчинённый Антона Павловича, а в далёком девяносто четвёртом было всё наоборот. Бывший председатель колхоза, в одночасье превратившийся в местного фермера и прихвативший с собой из рассыпавшегося общего хозяйства, в рамках никому непонятной приватизации, пару тысяч гектаров пахотной земли и с десяток, хоть и напрочь убитой, но всё же ещё рабочей сельскохозяйственной техники, приютил и дал работу, оставшемуся без таковой и по этой же причине разведённому, жлобинскому близкому родственнику. Учитель истории стал в лихие не у дел. Не нужен стал и жене. Такая вот попалась ему «лариска». Перепрыгнула, махнув на прощание крысиным хвостом, с тонущей «лодчонки» Антона Павловича в новёхонький «катерок» его лучшего друга. Вместе с их дочерью-десятилеткой и с записанной на её маму, их совместной, как долго и всерьёз казалось ему, двушкой. Друг. Он тоже выудил из мутного болотца приватизации «золотую рыбку». В то самое время, когда «верчёные» стали превалировать над вросшими по своей простачковости, излишней честности (если такая бывает) и выработанной годами привычке «что дадут – должны дать» в своё нагретое местечко. Настало то пугающее время, которого совсем не ждали, – «не дали». Наоборот отняли. И здорово было б на самом деле, если бы новомодный принцип «Хочешь жить – умей вертеться» работал честно. Многие ведь «завертелись» тогда, спрыгнули со своих насиженных жёрдочек (по своей воле или неволя заставила), но «раскрутилась» и «поднялась» в полной мере лишь малая часть из них и лишь единицы были настоящими Адамами Смитами, искренно воспринявшими новые изменения, как благо для всех, а не просто как – дикие возможности набить свою личную котомку. Вовремя осознанно смекнувших что к чему, было совсем не много, ещё меньше тех, кто ждал ТАКОГО времени и дождался – дождался, когда сочетание всего трёх цифр из строгой казённой книжицы – «один, пять, четыре» – больше не страшило как в «не их совсем» раньше. Сколько там лет Гулага полагалось за эту статью? Они, уж точно, что – до, что – после, о других мало думали. Атланты, блядь! (Ссылка на книгу Айнд Рэнд «Атлант расправил плечи»). Всё ещё или пока ещё не отнятая возможность поставить свою закорючку на важной бумажке (если ты конечно не слесаришка, токаришка, пахарь, лекарь, училка или ещё какой-нибудь пожарник и повар), кумовство, абсолютная беспринципность, в свою очередь замаскированная железным принципом сильного кулака, а ещё лучше – куче кулаков, наконец, никуда не исчезнувшие, неумирающие связи продвигали вверх по «мамоновой» лестнице куда быстрее и эффективнее чем Гарвардское экономическое образование. Капитализм резвой юной опрометью поскакал по необъятным просторам, только что сменившей своё название, страны. Гордый девиз «Каждому по труду, каждому по способностям!» в одночасье приобрёл саркастический оттенок. Ушлые стали доморощенными предпринимателями, сильные и дерзкие – бандитами, а все остальные вступили в огромную касту «работяг». Самые махровые комуняки при должностях в одночасье сменили масть и превратились в буржуинов. Вот и лучший друг молодого ещё тогда Антона Павловича – руководитель комсомольской ячейки сельскохозяйственного техникума, в котором они оба работали, чирканул нужную бумажку «кому надо», тот в свою очередь её передал «кому следует» на стол, на котором она была подписала и проштампована руководителем образования и просвещения города, а затем – и самим Жлобинским мэром. Учебное заведение было очень быстро перепрофилировано, повысило свой учебный обучающий статус – техникум стал сразу институтом – и получило название «ИММиФ». Обучением сразу трёх загадочных специальностей, а потому сразу же ставшими модными среди молодых, решающих в какую сторону им сделать свой ответственный жизненный шаг, занимался новоиспечённый «дворец новых наук». Институт Менеджмента Маркетинга и Финансов был тёзкой и филиалом – румынского, отроду которому был всего годик и являющимся в свою очередь тоже филиалом, только уже шотландского колледжа с таким же названием – на гэльском. Новое руководство новейшего учебного заведения, старое сменилось полностью, решило, что часть гуманитарных наук совершенно лишняя. В том числе – и история. Так Антон Павлович остался без работы. Под заявлением о его увольнении в связи с сокращением штата стояла подпись директора – его лучшего друга, который вскоре начал подкатывать к порогу института уже не на старенькой крашеной-перекрашеной шестёрке, а на чёрной девяносто девятой – «целлофан». Не иначе так быстро, по-старому – «выслужил», а по-новому – заработал. Одеваться тоже стал он совсем по-другому – две лакированные пары ботинок под крокодилью и питонью кожу чего стоили и кожаное же пальто до пят. Чего нельзя было сказать о Антоне Павловиче. Он был просто ошарашен свалившимися на его голову обстоятельствами, раздет ими догола, растерян и предан, прям как Сталин в далёком военном июне. Работа по призванию была отнята, больше никто в Жлобине не нуждался в услугах классического «ксенофонта». Скудных сбережений хватило лишь на оплату комнатёнки в заводской общаге. И то – всего на три месяца. Прибавить ко всему этому резко отвернувшуюся от него дочь и новость – зубодробильную, нокаутирующую – что «лариска» с лучшим другом оказывается давно уже того …

Мытарства и душевные терзания Антона Павловича прервались только в России. Туда он от них рванул не с радостью, а скорее бежал от абсолютного отчаяния. Сразу в пахоту. Озимые, подсолнечник, кукуруза. Сеялки, бороны, культиваторы. Трактора, комбайны, самосвалы. Сорняки, вредители, засуха. Пестициды, гербициды, удобрения. Запчасти, семена, солярка. Сменил направленность своей профессиональной деятельности кардинально. Вместо давно минувших сражений, ставших уже книжными, он с головой погрузился в сражения настоящие – за урожай. Ни сна, ни покоя, а главное – нежелание оного – лишь бы не возвращаться в вонючее болото депрессии, не подсаживаться с горя на стакан. «День год кормит». Не плохо кстати начал кормить – и самого Антона Павловича – управляющего фермерским хозяйством, и Сергея Ефимовича – его непосредственного шефа и двоюродного брата в одном лице. Бывший историк, внезапно для всех и самого себя в первую очередь, раскопал в подвале своей скромной и тихой до того личности скрытый талант талантливого управленца и смекалистого коммерсанта. Жилка, которую не рассмотрела в своём супруге «лариска», назвав его во время последнего, уже совсем давнего, разговора по телефону, «мягкотелым лошком», а ещё – «наконец-то никто не будет мне дышать в пупок», всё же была в нём и, как оказалось впоследствии, золотоносная. А потом была удачно совершённая сделка по выкупу производственного здания, в котором оказались, не успевшие отправиться в металлолом, четыре огромных чана из нержавейки. В первую же ночь, после выгодного приобретения Антону Павловичу пришла очень простая и ясная идея – замешивать в этих чанах тесто и печь хлеб. И понеслось …