Ирина Ширяева
Память воды

Быть может, прежде губ уже родился шёпот

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы доверяем опыт,

До опыта приобрели черты.

Осип Мандельштам

Дежавю

Дежавю приходило осенью. Вместе с дождями.

Влад любил это состояние. Даже в вечную петербургскую сырость хорошо было бродить по городу, потягивая горячий кофе навынос. Забредать в незнакомые уголки и созерцать закоптившиеся классические фасады или облупленный северный модерн.

И вдруг чётко ощутить: здесь он уже был. Точно – был.

Вот у этой толстой белой колонны стояла кудрявая рыжая девушка и что-то горячо ему говорила, улыбаясь сквозь слёзы. Как её звали – Тася, Тата? Почему она плакала?

А он тогда поднял какой-то острый осколок и нацарапал на волглой извёстке… Что он там нацарапал? Если подойти поближе к колонне, можно было сквозь копоть с трудом разобрать почти стёршуюся надпись «Туся + В…»

Значит, её звали Тусей… Кто она?

Но его уже манили другие нехоженые улицы. Незнакомые фасады и окна, которые почему-то казались узнаваемыми.

Например, вот в этом доме, на втором этаже… Да, в прилегающей к эркеру комнате… Здесь живёт мальчик с вечной ангиной и чёрной кошкой. И как будто не так давно все они были соседями.

Вдруг за стеклом этого самого окна действительно появлялась чёрная кошка. Неторопливо усаживалась на подоконнике, недоумённо глядя на задравшего голову прохожего круглыми жёлтыми глазами. Следом из-за шторы возникал мальчишка с перевязанным горлом. И, увидев Влада, радостно махал ему рукой.

Конечно, всё это была лишь игрой воображения. Мало ли в Петербурге девушек, которых на старинный уютный манер называют Тусями? А приплюсованная буква «В» вовсе не обязательно значит «Влад».

И мало ли в городе мальчишек с аденоидами и чёрных кошек?

Но лёгкий налёт мистики расширял границы мира. Делал его непредсказуемым в своей неожиданной предсказуемости.

Лучшие стихи тоже приходили к Владу осенью. Как будто прозрачные дождевые струи, подобно оптоволоконным нитям, связывали его с небесами. И оттуда по ним лилось вдохновение.

Тогда каждая капля готова была перелиться в четверостишье. Иногда неожиданно весёлое, идущее в разрез с эпичной листопадной атмосферой:

Льёт и льёт. Льёт и льёт.

Город спину подставляет,

И мочалками трамваи –

Взад-вперёд, взад-вперёд.*

Улыбнувшись внезапно найденному задорному образу, Влад, однако, охотно возвращался в ту задумчивую ощутимость, которую любил – серое небо, рябь каналов, стук капель по асфальту и стёклам домов. Свежий ветер и холодную ясность головы.

И дежавю.

Однако последний случай – это было уж слишком.

Чужое отражение

В начале учебного года полагалось пройти медосмотр.

В понедельник вместо двух первых уроков весь одиннадцатый «А» с радостными воплями и шутками-прибаутками отправился в ближайшую поликлинику – сдавать кровь.

Ждать очереди пришлось в неудобном проходном коридоре с длинным рядом выстроившихся вдоль стены стульев.

Парни продолжали хохмить. Отпускали плоские шуточки насчёт вампиров и самок комаров – самцы, как известно, кровь не сосут.

Влад в этой веселухе не участвовал. Не потому что был выше пошлого юмора, а потому, что сам больничный дух действовал на него непропорционально угнетающе. Ещё с девятого класса, с неудачно сделанного во время удаления аппендицита наркоза.

Казалось, в пропитанном запахом дезинфекции воздухе чувствуется едва уловимое, но настойчивое дыхание какой-то иной реальности, угрюмой и тоскливой. Эдакого предбанника небытия, от которого хотелось поскорее откреститься, отгородиться, убежать.

Пытаясь утихомирить не в меру разбушевавшуюся по пустяковому поводу фантазию, Влад купил в автомате маленькую, 0,33 бутылочку воды. Этикетку украшала картинка с такими объёмными пузырьками, что казалось: в ладонь вот-вот посыплются маленькие прохладные стеклянные шарики.

Парень прислонился к какому-то выступу в стене рядом с группкой увлечённо гомонящих одноклассниц и сделал пару медленных глотков.

Да всё нормально – чего это на него вдруг накатило? Жизнь идёт, призывно стуча каблучками, как вот эта миловидная медсестричка. И она так же прекрасна.

Всё хорошо… Хорошо, что отменили алгебру, а то до домашки вчера опять руки как-то не дошли… Хорошо, что беспородные Золушки иногда выходят замуж за принцев…

Что-о-о? Какие принцы, какие Золушки?!

А, это девчонки тут под ухом болаболят о своём, о девичьем…

Одноклассницы взахлёб обсуждали пышную церемонию бракосочетания очередной голливудской звезды с очередным принцем. Рылись в телефонах, рвали друг у друга номер какого-то глянцевого журнала.

Вот, вот! Смотрите! Платье от Армани стоимостью…стоимостью…где-то было… а, вот!.. А фата! А шлейф! А украшения! А катание на гондоле по каналам Венеции!

– На чём, на чём катание? – заржали парни, уловив отзвук неприличного, по их мнению, слова.

Да и надо же было хоть как-то привлечь внимание одноклассниц. Но не тут-то было.

– А! Отвалите! – с досадой отмахнулись те.

«Вот ведь! Времена принцев и принцесс давно прошли, а у них всё одно на уме», –подумал Влад.

Всё-таки каждая девчонка в душе мечтает быть принцессой. Ну ладно, ладно – почти каждая. Наверное, это на уровне архетипа.

Поэтому все они так остервенело жаждут вписаться в этот карамельный образ. Неважно, что украшает макушку – наивный бант или вырви глаз неоновые пряди. Под любым украшением притаился один и тот же стандарт мечты: офигенное длинное платье с узкой талией и юбкой-облаком. Принц прилагается. Впрочем, он может просто подразумеваться где-то рядом.

Вписаться в стандарт надо любым путём. Хотя бы раз в жизни. Хоть на уровне надетого лишь однажды платья в пол – подвенечного или, как эрзац мечты, выпускного. И даже надетого не тобой, а какой-то недосягаемой гламурной дивой. Потому что мечта этого коллективного бессознательного должна воплотиться хотя бы в редких единичных попаданиях. И она неистребима, как компьютерные вирусы.

А самое поразительное – мечта время от времени таки воплощается. Даже в эпоху интернета нет-нет да и найдётся какой-нибудь хоть завалящий принц. Который непременно женится на девушке типа из народа – голливудской старлетке.

На радость всем девчонкам мира, каждая из которых обязательно представит себя на месте будущей принцессы. Ведь если такое до сих пор бывает в реале – значит, есть перспективы. Значит, и она могла бы…

Влад не заметил, как посреди увлекательных размышлений о загадочной женской натуре подошла его очередь.

– Ну что вы там, заснули? – раздражённо высунулась из-за двери мужеподобная жилистая медсестра.

Интересно, эта тётка кода-то, в тинейджерском возрасте тоже мечтала быть принцессой? Или сразу смирилась, что с такой лошадиной физиономией шансов ноль?

Влад выбросил пустую бутылку в урну и шагнул в сияющий неприятной холодной белизной кабинет.

Сел, отвернулся. Изо всех сил стараясь не морщиться, протянул руку. Почувствовал, как игла хищным хоботком всосалась в вену. Блин, гадость какая. Так и кажется, что это злобное существо сейчас из тебя половину крови высосет. Слишком яркое воображение. Поэт, чего там…

Комната даже слегка поплыла перед глазами. Ну вот, ещё не хватало здесь в обморок грохнуться. Тогда стать объектом шуточек на ближайшие пару дней обеспечено.

Парень сделал над собой усилие, потряс головой и поднял глаза.

И вдруг обнаружил, что это вовсе не тётка-медсестра над ним склонилась, а мужчина с презрительно вытянутым лицом. Лицо оказалось в несколько размытом фокусе. Ну конечно, как же он сразу не просёк, что это мужик.

– Ну что, ты в порядке? – небрежно спросил незнакомец. – Работаем?

– Чего вы от меня хотите? – изумился Влад.

– Ты знаешь – чего. Не будем терять времени.

– Оставьте меня в покое, – не представляя, что ещё можно сказать в этой странной ситуации, попросил парень.

– В покое? Да пожалуйста! – неожиданно легко согласился незнакомец. – Только тогда все узнают, что случилось с тобой на даче. И все одноклассники увидят твои сны. Ты этого хочешь?

– Вы ничего не докажете! – возмутился Влад.

– Да и доказывать ничего не потребуется, – хохотнул мужчина. – Этого будет достаточно. Разве у тебя мало завистников? Они сумеют воспользоваться полученной информацией.

Влад скис. Он совсем не хотел, чтобы кто-то узнал о том происшествии на даче. Да и сны… кто ж захочет, чтобы посторонние видели сны созревающего юноши.

– Вот так-то лучше, – похвалил незнакомец. – Иди умойся и будем работать.

И сунул ему под нос что-то резко пахнущее.

Влад очнулся от едкого запаха нашатыря и снова увидел медсестру.

– Да что с тобой? Бледный какой. Витаминчиков хоть попей.

Витаминчиков, ага…

– Можно, я умоюсь? – почему-то попросил Влад.

Медсестра кивнула, и парень пробрёл в угол, к раковине с краном.

Он склонился над раковиной, швырнул себе в лицо горсть холодной воды. Поднял глаза. И вместо своего отражения увидел в зеркале … девушку.

Вернее, не так. Он почему-то был уверен, что видит в зеркале самого себя. Но это была девушка!

Она посмотрела Владу прямо в глаза и шепнула какое-то слово. Из трёх слогов, кажется. Затем покачала головой и прижала палец к губам.

Поцелуй Монстры

О, это был воистину поцелуй монстра! Вернее, Монстры – как принято в кругах посвящённых именовать Венецианский кинофестиваль.

Гламурное чудовище традиционно и сыто растянулось на острове Лидо.

В ту осень жемчужину Адриатики накрыла неожиданная для сентября влажная жара. Дул горячий восточный сирокко. Он вяло пошевеливал флаги над Дворцом кино и не приносил облегчения.

По пламенеющему и добавляющему жàру языку красной дорожки дефилировали худые до прозрачности голливудские дивы. Эта полупрозрачность и вычурные наряды делали их самих как будто порождением миража. И только весомая цена туалетов привязывала зрелище к реальности.

Толпа папарацци прела на безжалостном солнце в своих чёрных вечерних костюмах. Интересно, почему они все в чёрном, даже женщины? Дресс-код? Чтобы не отвлекать лишними яркими пятнами внимания от сногсшибательных туалетов звёзд?

В тёмных просмотровых залах, несмотря на кондиционеры, сквозь дорогой парфюм вяло пробивался запах праздного пота – нерабочего и не едкого.

Впрочем, актёров, в отличие от режиссёров и журналистов, просмотровые залы не очень-то привлекали. Гораздо больше их интересовали бары и рестораны, купание в волнах Адриатики, а ещё лучше – в лучах телевизионных софитов.

Что касается музеев, а также фресок в знаменитых соборах, то разве до них в такую жару? Так что Карпаччо и Беллини многие предпочитали в виде блюда и коктейля.

И наконец – та дам! – церемония награждения. И вот он – поцелуй Монстры!

Тесс получила приз Марчелло Мастроянни, который вручается молодым актёрам. А-а-а-а-а! Вспышки папарацци слились в одно сплошное сияние. Что и говорить, для начинающей актрисы это – предел мечтаний.

Впрочем, внимание к «Этюдам в сумерках» со стороны жюри элитарного фестиваля предсказывали с самого начала. Тесс играла полуслепую девушку-художницу из семьи иммигрантов, которая создаёт на своих полотнах ирреальные образы окружающего её неласкового мира.

Молодая лауреатка слушала восторги по поводу того, как тонко и проникновенно сыграла она роль одухотворённого изгоя и счастливой улыбкой гасила недавние горькие воспоминания. Образ удался недаром – девушка сама приехала в суетный и жестокий Лос-Анджелес из тихого и уютного Амстердама. Вдоволь успела погоняться за миражом успеха, сбрасывая в марафоне как балласт то, что раньше считала важным.

Работа официанткой в ресторане отеля Беверли-Хиллз, чтобы оплачивать занятия по актёрскому мастерству. Кастинги для клипов, кастинги для рекламных роликов, кастинги на эпизодическую роль. Кастинги, кастинги, кастинги… После которых тебе не перезванивают.

Иногда казалось – вот-вот, сейчас-сейчас, только руку протяни… Но пальцы хватали в лучшим случае пустоту, в худшем – какую-нибудь гадость.

И вот, наконец, они держали большую и весомую статуэтку! Большую и весомую – во всех смыслах. Как окончательный пропуск на фабрику грёз. Потому что одним своим видом это дизайнерское изделие вышибало самые глухие двери.

Вместе с громоздкой и разлаписто-абстрактной статуэткой Тесс получила оплаченное приглашение на грядущий венецианский карнавал. Бонусом как бы.

Тогда Тесс даже не обратила на него внимания. До карнавала ли ей будет, если на восходящую звезду сейчас посыплются заманчивые предложения. И дни её будут расписаны по часам на годы вперёд.

Однако всё получилось не так. Предложения, действительно, посыпались. Но всё это было не то, не то! Либо перепевы образа, сделавшего её знаменитой, либо пустенькие сериалы. А штучную и завидную роль увела из-под носа соперница.

В результате Тесс снялась лишь в небольшой, но живенькой роли второго плана и как раз в феврале оказалась свободна.

Досадно свободна. Мало того, что с киностудий не поступало ни одного предложения. Именно сейчас Тесс рассталась со своим парнем. Стильный и высокомерный Крис видел себя в обойме голливудских сценаристов, но ему повезло меньше, чем подружке.

Непризнанный гений не мог простить Тесс её успеха. Постоянно кривился и фыркал, не упускал случая, чтобы уколоть и унизить. Участившиеся ссоры закономерно привели к разрыву.

Девушке надо было чем-то заполнить вдруг образовавшуюся в её жизни пустоту. Тогда она вспомнила про оплаченное приглашение на карнавал. Почему бы нет?

Кто же мог знать, что на этом карнавале она встретит своего принца…

Мозаичный дворик

Владу было по-настоящему страшно. Ну, потому что одно дело дежавю, которое приятно щекочет нервы своей пограничностью между явью и мистикой. И совсем другое дело – перешагнуть эту границу. Когда безо всякой травки глюки нагло, по-хозяйски начинают ломиться в твоё сознание прямо среди бела дня. Сапогами топать, как гестапо.

Так. Надо успокоиться и попытаться во всём хоть как-то разобраться.

Ладно. Допустим, во время укола ему стало плохо, и странный диалог с медсестрой-оборотнем просто пригрезился. Может такое быть? Может.

Но чужое отражение в зеркале?!Это как?! Он ведь тогда уже пришёл в себя. А девушку видел чётко, наяву.

Пухлые капризные губы… Тонкие аристократические запястья…Длинные пальцы с ухоженными ногтями… За несколько секунд он разглядел даже слишком много. Впрочем, и разглядывать особо не требовалось – отражение было пугающе знакомым. Как будто его собственное.

Что она сказала? Почему приложила палец к губам?

Впрочем, это всё неважно. Важным сейчас оказался единственный вопрос: что это было?! Что?!

Влад обхватил голову руками и застонал. Звук собственного голоса вернул к действительности.

Он давно уже сидел на незнакомой детской площадке, пытаясь прийти в себя. Уроки, наверное, как раз закончились. Плевать. Если классная нажалуется родителям, скажет, что плохо стало от вида крови. Дома поймут, знают об его аллергии на больницы после того неудачного наркоза.

Мать, кстати, писала тогда жалобу на нарколога. Ей ответили, что врач не виноват – дозу, исходя из веса и возраста подростка, рассчитал правильно. Просто, дескать, у вашего сына слишком восприимчивая нервная система.

Может отписка, а может правда. Влад предпочитал второй вариант. Мысль о том, что он воспринимает окружающую действительность гораздо острее, нежели прочие, очень льстила. И укрепляла в правильности выбора творческого, точнее – поэтического жребия.

Но это ещё не всё! Юному поэту нравилось вести ироничный диалог с самим собой – как бы в продолжение этой мысли. А продолжение упиралось в провокационно щекочущее нервы, хотя расхожее мнение, будто гениальность неизбежно граничит с безумием.

Так что, увы, не гений я, усмехался Влад. Для этого слишком нормален всё-таки, ха-ха. А если честно: хотел бы быть гением? Да кто ж не хочет! Но чур, прицепом к блистательной гениальности идёт жуткий, угрожающе лязгающий на стыках яви и нави кособокий вагон безумия. Непонятно чем или кем забитый.

Перед этим шуточным воображаемым выбором Влад замирал на несколько секунд с трепетом, как будто и впрямь решалась его судьба. И, наконец, мысленно восклицал: всё равно хочу! Хочу! Лучше быть безумным гением, чем стандартной презренной бездарностью.

Ну вот – накликал!

Влад невольно усмехнулся. Что, собственно, накликал-то?

Если следовать этой логике, лёгкие шаги безумия должны вести за собой тяжелозвонкую поступь гениальности. Разве не этого он хотел? А вдруг!

И тут же бездонная пропасть, зияющая и засасывающая, вдруг трепыхнулась и вывернулась наизнанку. Словно авоська. Надулась пузырём и высоко взмыла куполом чёрного неба, сияющего звёздами.

На бледной ленте Млечного Пути

регалии миров

подрагивают тонко

и невнятно*

Регалии миров… Вот она планка гения. А правда, чего мелочиться?

Влад ехидно ухмыльнулся собственным мыслям. Наверное, такие несусветные соображения – защитная реакция организма. Попытка перевести нелогичное в логичное, пусть недостижимое.

Между тем он почувствовал себя человеком, которому предлагают вступить в некую игру. Очень опасную, но уникальную по части выброса адреналина. А главное – по части грандиозности выигрыша.

Это было страшно. И интересно. Страшно интересно.

Что ж, Влад готов был вступить в эту рискованную игру. Тем более, что выбора у него всё равно не было.

Парень несколько освобождённо вздохнул, как будто нащупал путь решения важной задачи. И огляделся.

На скамейке напротив юная мама играла с малышом лет трёх. В руках она держала маленькую пластиковую бутылочку с теми самыми объёмными пузырьками воды на этикетке. Вертела бутылочку так и сяк, ловя, словно зеркальцем, солнечный луч.

Когда солнце попадало на наклейку, получался эффект, будто пузырьки выпрыгивают с бумажки и плывут по воздуху, подобно своим радужным мыльным собратьям. Малыш заливисто смеялся и бегал по песку, пытаясь поймать прозрачные горошины.

Влад улыбнулся. Эти недавно появившиеся маленькие бутылочки сразу стали дико популярны, благодаря креативному дизайну. А на вкус вода – так себе, даже как будто слегка тухлятиной отдаёт. Совсем чуть-чуть. Влад несколько раз покупал из-за прикольной этикетки.

Продолжая наблюдать за малышом, парень подумал: хорошо быть мелким. Увидишь что-нибудь пёстрое, блестящее – и уже радости полные штаны.

Вдруг остро захотелось вместе с ребёнком погоняться за призрачными пузырьками и так же беззаботно похохотать. Заодно позаигрывать с хорошенькой мамочкой – так, из спортивного интереса. Отвлечься, забыться.

На этот бесшабашный шаг Влад всё же не решился. Но желание попасть в маленькую феерию, в яркий антураж наивной сказки требовало выхода. Вот только где её взять, эту феерию?

Да ладно! В Петербурге полно особенных двориков – что неформальных, что сказочных. Взять хотя бы Мозаичный дворик.

Кстати, он это место на днях уже вспоминал, по какой-то ассоциации. Хотя был там давно, ещё с родителями.

Тогда, глядя на открывшееся многоцветное пространство, Влад очень живо представил себе рождение дворика.

Дело наверняка было так. Сперва в большой-пребольшой ступке бережно истолкли отвисевшую свой срок на небе радугу. Затем полученные чудесные осколки аккуратно ссыпали в большущую чашку и тщательно перемешали с чем-то вязким тягучим и певучим. И, наконец, из калейдоскопной массы слепили вот это всё: фигурки, панно, скамейки, задумчивых львов, цокольный этаж дома.

Впрочем, уже тогда, в малышовом возрасте будущий поэт интуитивно противился банальностям. Поэтому сразу решил, что придумка про радугу – это слишком простецки как-то… Пусть лучше будет старый костюм какого-то фантастического клоуна… порезанный на малюсенькие лоскутки. А ещё лучше – разноцветные веснушки этого самого клоуна, которые он мог разбрасывать, словно конфетти…

А! Детали казались неважными. Важно было думать, что здесь, отдыхая в перерыве между НГ и ДР, притаился Праздник. Здесь водят хороводы его весёлые человечки, живут яркие картинки и добрые звери. Словом, здесь обитает само праздничное вещество, его суть.

Это детское впечатление почти стёрлось из памяти. И вот теперь вдруг накатило, да так остро! Захотелось немедленно отправиться в Мозаичный дворик и вновь проникнуться атмосферой того наивного, ничем не замутнённого восторга.

Хотя… К лучезарным этим воспоминаниям примешивалось что-то… не совсем детское, что ли. А ещё вернее – совсем не детское.

Да, совсем не детское, подумал Влад, поймав себя на том, что с интересом разглядывает стройные, с вытянутыми по-балетному носками, ноги юной мамочки. Вот и в воспоминаниях о Мозаичном дворике было что-то такое… отнюдь не малышовое.

Да, при воспоминании о солнечной мозаике на него накатывала волна горячего счастливого ликования. Но это было ликование не маленького мечтателя, попавшего в преддверие сказки. Это было волнение вполне взрослого парня, впервые обнявшего любимую девушку.

Влад даже вполне ощущал, что сидят они на чём-то холодном – наверное, на низкой железной ограде. А он, чтобы унять сладкий мандраж, уставился на цоколь противоположного дома, сплошь облитый мозаикой.

Вернее, на одну из картинок, где человечек с крыльями стоит на земном шаре, а над ним в золотых лучах парит голубь.

Тьфу ты, что за наваждение! Влад опять потряс головой. Вряд ли он в детстве мог обратить на эту картинку внимание – уж слишком она теряется среди других в густой многокрасочной массе. Почему же так чётко теперь видится именно она?

Какое-то фейковое воспоминание… Опять.

Парня зазнобило, вдоль позвоночника, щекоча холодными лапками, пробежали мурашки. Но Влад усилием воли прогнал их прочь.

Нечего опять раскисать! Надо просто сходить в этот Мозаичный дворик и попытаться хоть в чём-то разобраться. Почему воображение подсовывает ему именно эту картинку? Почему она вызывает у него приступ такой сияющей, безбрежной радости? Не из-за своей же милой простодушной пестроты?

Да, в конце концов, можно ведь будет просто всласть накупаться в лучах этой невнятной радости и на время успокоиться. Надо же извлечь из ситуации хоть что-то приятное. Хорошая мысль!

Влад вскочил со скамейки. Нечего тянуть! Он отправится в Мозаичный дворик прямо сейчас!

Но вдруг, его как молния, как озарение осенила догадка.

Парень в растерянности опять опустился на скамейку.

Он понял, что шепнула сегодня девушка – там, в зеркале.

Она сказала: «Не ходи».

Границы катастрофы и правила игры

Следующие несколько дней Влад усиленно старался успокоиться, отогнать от себя всяческие намёки на дежавю и влиться в обыденный круг школа-дом. Такой скучный раньше и такой желанный сейчас.

Но не тут-то было.

У него вдруг появилось настойчивое желание вызвать в памяти некий едва брезжащий из её невнятных глубин эпизод… Было понятно, что этот эпизод когда-то случился в его жизни. Вот только не ясно – наяву или во сне.

Это смахивало на попытку восстановить в памяти фильм, скажем, Тарковского, увиденный в детстве и прошедший тогда мимо сознания. И теперь отдельные образы просачивались сквозь толщу забвения, как будто призывая вникнуть и понять.

И это почему-то было важно.

Казалось, вот-вот… Но образы мерцали и таяли. Ускользали.

Дом… Какой-то дом. С ним было связано что-то важное.

Поначалу Влада пугало очередное фейковое воспоминание. Хотелось закрыть глаза, заткнуть уши, отвернуться, отмахнуться… Зачем, зачем это мне?! Не хочу, не хочу!

Но все эти приёмы подходили для наружности. А как можно отмахнуться от того, что происходит в твоей голове?

Да и первая волна страха, обрушившаяся на него всей своей тёмной жутью там, на скамейке, около песочницы, уже спала, откатилась, измельчала. Он же решил тогда, что готов вступить в игру? Ну и вот. Хватит шарахаться от проблемы – надо её решать. Во всяком случае, пытаться определить границы катастрофы. Или не катастрофы. Или это правила игры?

Влад постарался взять себя в руки и хладнокровно принять своё новое состояние. А что оставалось делать – не родителям же жаловаться. Понятное дело, что других вариантов, кроме похода к психиатру, они не изобретут. Не-е, это всегда успеется. Да и зачем родных людей пугать? Сам будет разбираться.

И Влад стал прилагать усилия, чтобы разглядеть накатывающее видение. Ведь какой-то смысл в нём был!

Наконец картинка стала проступать.

Мощные колонны у входа… Высокие двустворчатые двери… Длинные ручки, украшенными на концах медными набалдашниками-шишечками… Огромное зеркало в фойе, у подножия широкой мраморной лестницы…

Дворец. Это был настоящий дворец.

Влад как будто входил в роскошное фойе и видел себя в щедро украшенном барочными завитушками зеркале. Причём отражался он по-разному. Картинка была слишком мутной, но всё же можно было определить, что по очереди возникают два отражения – то мужское, то женское. Первым, возможно, был сам Влад. Во всяком случае, это был похожий на него высокий тёмноволосый парень.

В женском, вернее, девичьем отражении, Влад как будто угадывал ту самую девушку, из зеркала в поликлинике. Что было даже логично: а вдруг эта девушка живёт в зеркалах? Однако такое соображение запутывало всё ещё больше. Тем более, что, как и тогда, Владу казалось, будто он видит в зеркале самого себя, а не чужое девичье отражение.

Вокруг мелькали ещё какие-то люди, одетые по-современному и не очень. Но уж точно не по моде восемнадцатого или девятнадцатого века. И ещё в пышных интерьерах дворца явственно проступало что-то подозрительно казённое, кабинетное. Бывший дворец, ставший офисом?

Но нет, парень чувствовал, что здесь царит какая-то особая атмосфера – прикольная и креативная. Что здесь постоянно сочиняют, озаряются, спорят, хохочут, горят, плачут, влюбляются…Что все обитатели этого дворца… как там у Окуджавы? «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты…» Во всяком случае, Влад так чувствовал. И ощущал себя частицей этой славной творческой заварушки.

Догадка подступила совсем близко. И вот, наконец, осенило.

ДК! Ну как же он сразу не догадался – это ведь Дворец культуры!

Признаться, такое несколько плебейское разрешение дворцовой темы порядком Влада разочаровало. Что было глупо, конечно. Обижаться, что тебе вместо настоящего дворца подсунули ДК, когда в собственной голове полный раздрай…

Зато эта догадка сильно облегчила расследовательскую задачу. Влад погуглил петербургские ДК, просмотрел фасады. И без труда нашёл то, что явилось в его голову расплывчатой картинкой.

Дворец культуры «Кировский».

Ну, то есть он реально существует. Влад бывал, конечно, в тех краях, но дворец явно находился вне его маршрута. Какого ж тогда…?! Так. Спокойно. Лишние вопросы ни к чему, они только усиливают душевное смятение. Будем разбираться в реале.

И что тут у нас?

Загородный каменный дворец с двумя фасадами был построен в восемнадцатом веке самим Растрелли. Тогда эта дача-усадьба на Петергофской дороге принадлежала одному из екатерининских вельмож. Позже строение переходило из рук в руки, перестраивалось и, наконец, было приобретено в казну. При Николае I его в очередной раз перестроили и открыли здесь больницу для умалишенных…

Да уж, как раз в тему… Влад с горькой иронией помотал головой. Шутки шутками, но знаковое, однако, совпадение. Ладно, не будем пока на нём зацикливаться.

Дальше.

После революции бывший дворец определили под рабочий клуб. Так, меняя названия, этот досуговый центр успешно дожил до наших дней.

Влад лениво полистал длинный список коллективов. Вокал… ИЗО… танцы… цирковые студии… видеостудия… историческое фехтование… ух ты!.. театр моды… английский язык… цигун… йога… ну как же без этого!.. ушу… поэтическое объединение «Апрель»…

Кстати, что-то он про «Апрель» слышал. Миша вроде упоминал. Что, мол, сильное объединение, несколько человек в Литературный институт поступили. А может, в этот «Апрель» рвануть? Попробовать, а? Со своими-то он расплевался, а поступать надо.

Но это потом. А сейчас… Что там ещё? Театральная студия «Бедный Йорик», фото артистов прилагается. Вернее, артисток – как всегда в самодеятельности, это в основном девчонки.

Влад увеличил фотографии. А ничего, симпатичные, особенно вот…

И тут его словно током дёрнуло. С одного из снимков смотрела та самая девушка. Из зеркала.

Да, это была она. Влад её сразу узнал.

Несколько минут парень ошалело разглядывал портрет.

Настоящая красотка – словно с обложки глянцевого журнала. Мало того, была в лице этой девушки какая-то изюминка, которая делала её внешность немного загадочной и от того особенно притягательной.

А, вот что. Чёрные волосы и пронзительно-голубые глаза. Редкое сочетание. Игра природы. Пленительный парадокс.

Интересно, она натуральная брюнетка? А голубые глаза – это не линзы и не фотошоп? Хотя, какая разница. Хорошо ещё, что нет ощущения, будто это его собственное фото.

А если серьёзно… Выходит, эта девчонка его как будто притягивает, подманивает. Может, она гипнотизёр, экстрасенс? С такой яркой внешностью и претензиями на артистическое поприще – запросто. Говорят, человека можно загипнотизировать даже с помощью мелодии или какого-нибудь кодового слова.

Ну, если она, к примеру, экстрасенс и как-то воздействует на него на расстоянии, то все его проблемы объясняются относительно просто. Во всяком случае, логично. И тогда напрасно он парился с голосами в голове. Вернее, картинками. Не из глубины его сознания они появляются, а снаружи, по чьей-то воле. А это уже не так страшно.

Влад даже повеселел от мысли, что всё может разрешиться довольно складно. Вот никогда в эту хрень с экстрасенсами не верил, а теперь вдруг поверил. Удобно было поверить.

Хотя как – разрешиться… Теперь возникает вопрос: а зачем этой девчонке его приманивать? Кстати, как её… Влад, наконец, догадался прочитать подпись под фотографией: Вика Топалова.

Вика, значит. Так вот, вопрос «зачем» относится теперь конкретно к Вике, которая существует в реале. Надо просто встретиться с ней и поговорить.

Просто… Влад грустно усмехнулся. Потому что возникало сразу два «но».

Во-первых, а как же её предупреждение «Не ходи»? Не зря же оно было, ох, чуял Влад – не зря!

Но, с другой стороны ещё неизвестно к чему это «Не ходи» относится: к Мозаичному дворику или ДК «Кировский». Или вообще к чему-то другому. Да и не факт, что Вика сказала именно это. Влад ведь не расслышал, логическую цепочку выстроил на чистых домыслах.

Во-вторых… Было просто страшно. Страшно самому лезть туда, от чего, вероятно, следовало держаться подальше.

А сидеть и трястись что – лучше? Лучше сходить с ума от ощущения, что сходишь с ума?

Вот такая грустная тавтология получается…

Короче, надо послать подальше всякие тавтологические пугалки и идти в ДК, искать эту загадочную и, возможно, опасную Вику. Дальше блуждать в собственных страхах и томиться в ожидании невесть чего у Влада не было ни сил, ни нервов. Пусть всё решится скорее!

Кстати, вот, завтра у них как раз какое-то театрализованное представление под названием «Письма любви». Вика там наверняка будет. Если не на сцене даже, то среди зрителей.

Посмотрим, что за Вика.

«Письма любви»

Влад опоздал. Сперва задержался у репетитора, потом долго добирался на перекладных до проспекта Стачек.

Ну, что делать. В конце концов, он стремился не на представление, а на встречу с таинственной Викой.

Дворец он узнал сразу. Как будто проявилась, приобрела резкость картинка, маячившая в его голове. В результате многочисленных перестроек от лёгкого елизаветинского барокко Растрелли здесь мало что осталось. Архитектура здания тяготела теперь скорее к тяжеловатому классическому стилю – жёлтые стены, массивные белые колонны.

Влад узнал и высокие двустворчатые двери, и длинные деревянные ручки, украшенные на концах медными набалдашниками-шишечками. Причём стёртую ребристость ручки, на которую со странной привычностью легла ладонь, он узнал как будто даже на ощупь.

Шагнул в просторное фойе. А вот и то самое зеркало, огромное, в золочёных завитушках. Амальгама помутнела от времени, стёрлась и расслоилась по углам.

Однако в мутноватой глубине Влад совершенно чётко увидел своё отражение.

Своё! Уф-ф-ф… Уже хорошо!

Это обстоятельство подняло настроение и прибавило уверенности в себе.

– Вы куда, молодой человек? Надо отметиться!

Влад оглянулся. Из застеклённой будки на него подозрительно смотрел пожилой худощавый мужчина в чёрной форме охранника.

– Я … э-э-э… – замялся Влад. Но тут же нашёлся, ткнув в висящую на стене афишу: – Вот! На «Письма любви»!

– Поздновато что-то, – сомневающимся тоном заметил охранник. – Заканчивается уже.

– Так получилось… С Васьки добирался… – снова замямлил Влад.

Вот же блин! Человек изо всех сил рвётся на какую-то несчастную художественную самодеятельность, которая на фиг никому не нужна, а его ещё и не пускают!

– А там знакомая выступает. Вика Топалова, – добавил он для убедительности. Очень хочется посмотреть!

– Знакомая, говоришь? Ну ладно, – смягчился охранник. Видно, беззаветная тяга парня к очагу культуры тронула сурового стража. – Проходи.

Привратник щедрым жестом махнул влево от лестницы, и Влад послушно потопал в указанном направлении.

Просторные двойные двери с табличкой «Зрительный зал» обнаружились сразу, но они почему-то оказались заперты. Тихонько зарычав от досады и с трудом поборов желание пнуть преграду, парень пошёл дальше в поисках другого входа. Коридор загибался углом, за которым, как и ожидалось, оказались ещё одни двери.

Вкрадчиво скрипнув, створка подалась и впустила в душноватую, пахнущую пыльными драпировками и сладковатыми духами темноту. Понадобилось несколько секунд, чтобы сетчатка настроилась на полумрак.

Выяснилось, что припозднившийся зритель стоит у бокового входа, между сценой и первым рядом.

Народу в зале оказалось неожиданно много. Влад рассчитывал сесть где-нибудь сбоку, но обнаружилось, что все крайние места заняты. Зато первый ряд был практически свободен, если не считать двух вольготно расположившихся на просторе мужиков.

Впрочем, сидели они на самых крайних местах – вероятно потому, что один из них даже в сидячем положении смотрелся высоченным, под два метра. К тому же на макушке у него красовалась круглая шляпа-котелок. Вероятно, этот аксессуар в данном случае представлял собой не уличный головной убор, а элемент имиджа.

«Боярский, блин, – хохотнул про себя Влад. – Какая-то несчастная самодеятельность, а туда же – мнят себя богемой…»

Недолго думая, он потихоньку прошёл вдоль первого ряда и уселся посередине. На миг ощутил на себе недоумённые взгляды двух обитателей этого типа VIP-пространства.

Тем временем погас свет, и сцена на несколько секунд погрузилась в темноту. Затем вспыхнул прожектор и осветил правую часть подмостков.

В круге света стояла девушка, прижимая к груди толстую тетрадь в клеёнчатой коричневой обложке. Влад сразу узнал Вику – как не разглядеть с первого-то ряда! Да её и невозможно было не узнать – девчонки с такой яркой и цепляющей внешностью не каждый день встречаются. Правда, на фотографии Вика выглядела более цветущей. Сейчас она смотрелась очень бледной и какой-то осунувшейся. Что, впрочем, нисколько её не портило, а только придавало некой одухотворённой значимости.

Девушка ещё ничего не говорила и не делала – молчала, глядя куда-то поверх зрительских голов, обнимала, вероятно, дорогую ей тетрадь – а на юную актрису уже хотелось смотреть и смотреть. Она уже держала зал. Вероятно, это и называется харизмой.

Наконец Вика заговорила:

– Как давно я не заглядывала в свой дневник… – её слова упали в благодатно внемлющее пространство зала и проросли ещё более чуткой тишиной. – Всё моё желание излить что-то на бумагу исчерпывалось в письмах к тебе. Но от тебя уже давно нет ответа. Поэтому в качестве отдушины я снова взялась писать дневник. А получается, что опять обращаюсь к тебе. Что не могу иначе… – казалось, Вике было мало завороженного внимания зала. Её монолог рвался куда-то за его пределы – к тому единственному, которого не было здесь. – В дневнике я могу быть даже откровеннее – здесь можно писать то, что в письме вымарала бы военная цензура…

Юная актриса сделала паузу. И вдруг, опустив глаза на первый ряд, в упор посмотрела на Влада. Да, именно на него! И этот прямо в душу проникающий взгляд прямо-таки пригвоздил парня к сидению. Он ошарашено замер от такого неожиданно пристального внимания.

Но мало того! В упор глядя припоздавшему зрителю в глаза, Вика спросила с отчаянием и надеждой:

– Где ты? Что с тобой?

Спросила – его!

Влада аж холодный пот прошиб. Почему она именно к нему обращается? Да ещё с такой страстью, с каким-то как бы подтекстом? Потому, что он оказался в первом ряду? Или она чует, что он пришёл сюда не просто так? А может, хочет послать ему какой-то сигнал? Либо это тупо актёрский приём, а он навоображал себе невесть чего?

Тем временем круг света на подмостках расширился, охватив декорацию. Судя по всему, она обозначала помещение в военном госпитале. На авансцене стоял рабочий стол, над ним сбоку висел агитационный плакат: суровый солдат на фоне Медного всадника, протягивал зрителю винтовку, на красном знамени горел призыв: «Молодёжь, в бой за Родину!». В пространстве позади стола были натянуты верёвки с развешанными на них для просушки постиранными бинтами.

Вика подошла к столу и положила на него тетрадь. Только сейчас Влад обратил внимание, что одета она в мешковатый белый халат с завязками сзади. На голове у юной актрисы красовалась косынка, похожая на ту, что носили сёстры милосердия ещё в Первую мировую. В углу этого раритетного головного убора хорошо просматривался инвентарный номер – вероятно, так было задумано для антуража. Медсестричка, значит.

Вика взяла в руки одну из полос бинтов, которые лежали на столе, и принялась аккуратно скручивать её в валик, не прерывая своего печального монолога:

– Каждый раз, когда в наш госпиталь из эвакопункта привозят новую партию раненых, я бегу смотреть. Очень надеюсь увидеть тебя среди них. Надеюсь… и боюсь – ведь ранение может оказаться очень тяжёлым…

Вика закусила губу, под ресницами блеснули слёзы. Словно не желая, чтобы они пролились и показали её слабость, девушка поспешно подняла глаза и уткнула взгляд в солдата на плакате.

Влад поймал себя на том, что потихоньку с облегчением вздохнул. Вот-вот, пусть лучше к агитационному солдату обращается, чем к нему. А то у этой юной актрисы такой взгляд… всю душу выворачивает. Талантливая девчонка! Даже он, человек далёкий от лицедейства, это видит. Вот только как далеко простираются её таланты и насколько они опасны для него – пока неясно.

Девушка между тем шагнула к плакату и бережно провела ладонью по его кромке. То ли расправила завернувшийся угол, то ли погладила. Сквозь слёзы вдруг проклюнулась слабая бледная улыбка. Как будто она по ассоциации что-то вспомнила. Другой плакат, быть может?

– А знаешь, я каждый день, по пути на работу прохожу мимо старой, довоенной ещё афиши… – доверчиво поделилась Вика, и в её грусть впрыгнули весёлые искорки, замерцали.

Девушка вернулась к столу и принялась опять сматывать в рулончики марлевые полосы. Улыбка робко светилась на её лице. Как солнце в холодной воде – пришло Владу на ум знаменитое сравнение.

– Помнишь прикрепленные к каждому столбу фанерные листы с анонсом музыкальной комедии «Антон Иванович сердиться»? Фильм вышел накануне войны, и мы не успели его посмотреть. Ты ещё сказал, что когда вернёшься, первым делом поведёшь меня на эту комедию…

Девушка отодвинула в сторону готовые свитки бинтов, повернулась и шагнула назад – к тем прозрачным тряпочкам, что сохли на верёвках.

– Да, афиши всё ещё висят, – продолжала она говорить, снимая марлевые полосы. – И этот кусочек обещанного, но несбывшегося, отнятого веселья выглядит нелепо в обескровленном, едва дышащем городе… – Юркие искорки выскакивали из её голоса и убегали, пугаясь тяжёлых мрачных слов, боясь быть ими раздавленными.

Откуда-то потянуло сквозняком. Бинты заколыхались, полетели косо – словно снежные обрывки безжалостной пронзительной метели.

– Среди разрывов бомб и снарядов… подолгу дымящихся развалин… верениц замерших троллейбусов и трамваев… тёмных измождённых лиц в длинных очередях за хлебом… – говорила девушка посреди этой метели. – Людей, присевших на обочине, но так и не поднявшихся … «Пеленашек» на саночках… Сосущей стыни, гари, хруста выбитого стекла и кирпичной крошки под ногами…

В её голосе не звучало даже горечи. Это были усталые интонации человека, для которого шокирующие картины стали бытом. И потому эмоции по поводу жуткой повседневности давно выгорели, обесценились.

«Зима сорок первого – сорок второго, – определил Влад. – Смертное время».

– Но гулкие и размеренные звуки метронома – как сердце Ленинграда. Которое всё-таки бьётся, – в потухшем голосе робко блеснула не успевшая убежать искорка. – Наперекор всему.

Бинты успокоились и утомлённо повисли. Как изодранный в боях и пробитый пулями, но не опущенный флаг. Прожектор подсветил их красным светом.

Вика вернулась к столу и продолжила свою работу по сворачиванию бинтов в рулетики.

– Мы так и не узнали, на что так сердился Антон Иванович, – заметила она и покачала головой. – Но расстройство его было, конечно, мелким и суетным. Забавным – как почти все довоенные обиды. Что они значат по сравнению с сегодняшними горестями! – девушка улыбнулась печальной улыбкой, снисходительной по отношению к каким-то теперь для неё, должно быть, милым огорчениям. – Так хотелось бы верить, что скоро … или хоть когда-нибудь это всё закончится. Что мы выдержим. Выстоим. Что ты вернёшься, и мы пойдём всё-таки на эту музыкальную комедию. И узнаем, наконец, на что так смешно сердился этот добрый Антон Иванович…

Но тут же улыбка её съёжилась, сжалась – словно от холода – и сама медсестричка поникла. Оставила свои прозрачные тряпицы и принялась дышать на пальцы – согревать замёрзшие руки.

Влад поразился, насколько убедительно в тёплом и даже душноватом помещении юная актриса передавала сосущую всё нутро стынь. Со сцены вдруг и правда словно дохнуло пронизывающим холодом.

– Но вера порой сменяется отчаянием. Надежда тает вместе с порциями хлеба, выдаваемого по карточкам.

«Да, так и жили, должно быть, ленинградцы в то смертное время: качелями от безумного отчаяния – к едва брезжащей надежде, – подумал Влад. – И опять к отчаянию. И опять к надежде».

Тем временем юная медсестричка своим несдающимся тёплым дыханием как будто отогрела и воскресила кусочек пространства вокруг. И сама оттаяла.

– Неизменной остаётся только моя любовь. Она питает веру и надежду, не давая им истаять окончательно – сказала она просто и уверенно. – Она всегда будет со мной. И с тобой – на любой из твоих дорог. Она – будет! Что бы с нами не случилось…

Слова облаками плыли над полем ровно расчерченных зрительских рядов – дыханием, которое надеется долететь, приникнуть, воскресить…

Девушка погладила холодную обложку тетради (прямо видно было, что она прикоснулась к ледяной клеёнке, надо ж так сыграть это ощущение зябкости!). Положила на неё ладонь и тоже согрела своим теплом. Улыбнулась, принялась задумчиво переворачивать листы.

– Помнишь наш спор о законе сохранения энергии? – глаза её живо заскользили по строчкам раскрытой тетради. – Да, с физикой у меня всегда было плохо, – слегка фыркнула она. – Поэтому я придумала свою теорию – о законе сохранения энергии любви. Бывают ведь разные виды энергии, почему бы не быть такому? Просто он ещё не изучен, благодаря своей исключительной тонкости и неуловимости. Своей особости.

Вероятно, живо вспомнив тот давний спор и увлечённо его продолжая, Вика принялась взволнованно ходить взад-вперёд вдоль рампы. Она то утыкалась в тетрадь, то размахивала ею.

– Но, согласно закону сохранения, энергия любви где-то сберегается – в книгах, например, в письмах… А потом передаётся следующему поколению влюблённых. Новые влюблённые высекают свои искры и увеличивают количество энергии любви. Поэтому любви в мире постепенно-постепенно должно становиться больше…

Бинты на верёвках чуть колыхались, молочно белели загадочным туманом, создавая едва уловимый романтический флёр. Клубились облаком, готовым принять очертания воздушного замка – прибежища всех влюбдённых.

– Ты тогда, как отличник, смеялся над моей завиральной теорией. Но как поэт ты готов был со мной согласиться – я это чувствовала.

Внезапно Вика остановилась посреди сцены и посмотрела в зал. Влад замер в тревожном предчувствии. И предчувствие не обмануло. Девушка опять в упор посмотрела на него. Пронзила своим взглядом.

– Где ты сейчас? Ну отзовись же… Хоть как-нибудь!

Этот взгляд так отчаянно звал, так жадно тянулся к нему, так молил об ответе, что Владу вдруг нестерпимо захотелось откликнуться. Сыграть того, кого так ждала эта девушка.

Или впрямь стать им?

Стать и откликнуться… Откуда?

Этот странный порыв был настолько сильным, что Влад на миг утратил чувство реальности. Сцена отдалилась, тёмное пространство зала качнулось и поплыло…

…Очнувшись, он обнаружил, что лежит навзничь на снегу. Дышать было трудно, он с трудом хватал ртом холодный воздух. Попробовал пошевелиться – и чуть опять не потерял сознание от пронзившей всё его существо боли.

Слева… Снег под ним слева был горячим. Туда из его тела что-то уходило. И уже много ушло. Не подняться.

Звук боя слышался где-то позади и правее, кажется, там, где лесок. А он лежит на болотистой равнине.

Как – позади?! Выходит, атака опять захлебнулась? Значит, наши отступили, а он, раненый, остался на территории немцев?..

Впрочем, не всё ли уже равно…

Небо… Он видел только огромное и пронзительно-голубое небо. Равнодушно-ясное.

Андрей Болконский… Небо Аустерлица…Всё пустое, всё обман кроме этого бесконечного неба… Как некстати сейчас эта книжность… Зачем? Как глупо…Как глубоко засела в умном мальчике эта книжность… Что даже в такой момент…

Нет, не глупо. Наверное, Толстой тоже видел это небо… Когда стрелял и падал… Над Севастополем видел… А он видит сейчас – здесь… Меняются причины для человеческих распрей, а небо остаётся… Одно на всех… С одной на всех… истиной? Утешением?

С белыми облаками…

Люди в окопах читают белые письма от любимых… А потом бегут и убивают друг друга… Бросают белые письма, чтобы упасть на белый снег и уже не встать… Брошенные листки трепещут им вслед своими крылышками: зачем? зачем? И остаются без ответа. Темнеют от горя и превращаются в серые похоронки…

Письма не могут спасти. Но лягут белой облаткой на рану… Смягчат боль и горечь рокового часа…

Но что это?

Страшный, нарастающий свист… И сразу неподалёку – грохот разорвавшегося артиллеристского снаряда.

Зачем стреляют по этому пустынному снежному полю? На котором, вероятно, кроме трупов, никого нет? Артподготовка перед новым наступлением? Чьим? Чья это артиллерия – немецкая, наша? Откуда бьют?

Голова кружилось всё больше. Дыхание рвалось. Не понять.

Опять грохот. Он увидел грязное облако взрыва, поднимающееся к небу. Со всеми ошмётками земли, снега и человеческих организмов.

Казалось, будто это страшное облако собралось встроиться в вереницу плывших по небу безмятежно-белых собратьев. Стать одним из них. Нет, не притвориться, а именно – стать. Преобразиться.

И, прежде, чем прозвучал следующий взрыв, он понял, что с ним будет.

Он станет облаком. Частью этого мудрого неба.

И это совсем не стра…

Грохот взрыва.

… Очнулся Влад от громких аплодисментов. Пару минут усиленно соображал: где он и что происходит?

На сцене, взявшись за руки, кланялись улыбающиеся, раскрасневшиеся артисты. Вместе с ребятами на поклоны вышел импозантный моложавый мужчина – наверное, режиссёр. Ранняя седина и трость только придавали ему шарма.

По ходу, спектакль окончился.

Влад уже привычно потряс головой. Ну и вштырило! Он ведь и впрямь почувствовал себя частью того, что происходит на сцене. Да какое там – на сцене! От сцены он далеко улетел… В замёрзшее поле, взрывы, боль… и некое ощущение прозрения, что ли…

Выходит, он каким-то непостижимым образом стал частью сложного мира, созданного авторами этого спектакля. А всё из-за взгляда хорошенькой лицедейки. Если разобраться. Не, здорово у неё получилось, ничего не скажешь! Но как можно такого достичь? Это уникальная способность какая-то или актёрский талант?

Ведь для получения столь мощного эффекта… Для того то есть, чтобы он провалился куда-то между явью и навью… Она должна быть либо гениальной актрисой… Либо… Точно – экстрасенсом!

Интересно, Вика только на него так воздействовала?..

Влад оглянулся на зрительный зал. Народ восторженно аплодировал, даже нёс цветы и кричал «браво». Но такого ошарашенного вида, какой был, должно быть, сейчас у него, ни у кого из окружающих вроде не наблюдалось.

Вике, кстати, цветов досталось больше всех. Ну что ж, заслужила. Впечатлила – по-любому. Поразила!

Влад пожалел, что не догадался купить цветов. Это сильно облегчило бы знакомство. Ну что ж, будем обходиться тем, что имеется. Парень с энтузиазмом забил в ладоши и гаркнул во всю силу лёгких: «Браво!».

Получилось доходчиво – ведь он стоял почти вплотную к сцене. Принимавшая очередной букет Вика подняла глаза и остановила взгляд на нечаянном театромане.

Взгляд показался очень внимательным, несколько изучающим даже. Парень поспешил воспользоваться моментом и изобразил нечто вроде комического воздушного поцелуя, пытаясь жестами изобразить свой восторг и закрепить интерес к себе. Но не тут-то было! Лицо юной примы тут же поскучнело, а взгляд уплыл в недосягаемую даль – словно прощально махнувшая хвостом золотая рыбка. Тебе, типа, тут ловить нечего.

Как это нечего?! Можно подумать, он припёрся сюда по собственной воле!

Актёры тем временем спустились прямо в зал и смешались с публикой, среди которой, очевидно, было много своих – то есть персонажей, так или иначе причастных к лицедейству. А эта порода людей, как известно, склонна к демонстративному поведению. Поэтому в проявлении эмоций, по мнению Влада, местные заметно пережимали. Возбуждённо гомонили, экзальтированно жестикулировали и картинно закатывали глаза. Поздравления здесь выглядели нарочито бурными, а обнимашки – несколько манерными.

Влад проследил глазами за Викой. Её прочно окружили три парня – явно коллеги по студии. Один – тонкий азиат, другой – смазливый блондинчик в стиле юного Ди Каприо, явно крашеный, третий – маленький, с клоунской подвижной физиономией.

Ну вот. Всего-то, небось, три парня в студии – и все трое вокруг неё вьются, не подступишься.

Народ тем временем, гомоня, выплёскивался в фойе, поближе к воздуху и свету. Туда же перетекла Вика со своими кавалерами.

Влад последовал за ними. Встал в углу, неподалёку и принялся наблюдать исподтишка. Ждал удобного момента, чтобы подойти – а что ещё оставалось?

Он по-прежнему чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Хотя… Разве то, что актёр изображает на сцене – это жизнь? Так, слабое её подобие. Искусственная – правда, порой искусная – проекция.

И Влад, усмехнувшись, уточнил про себя, что он оказался чужим на празднике ИСКУССТВЕННОЙ жизни. От этого несколько высокомерного определения стало почему-то легче.

Но как ни старался шпион поневоле быть незаметным, Викины кавалеры всё ж-таки начали на него коситься – чего ты типа тут отираешься? Почувствовали что-то. А она ничего, ноль внимания. Ни разу не глянула даже в его сторону.

Однако Владу чудилось в этом равнодушии что-то нарочитое. Он бы даже так определил: девушка напряжённо старалась на него не смотреть. Почему? Считает его очередным прилипалой-поклонником?

Ладно, пусть он будет прилипалой. Да кем угодно! Хоть маньяком. А с Викой поговорить обязательно надо. Хоть что-то выяснить, а то сил уже нет терпеть эту заполняющую каждую его клеточку жуткую муть.

Вдруг все, кто наполнял фойе, дружно замолчали и уставились на дверь, ведущую в зрительный зал. Влад замер от недоумения и любопытства. Да что там такого интригующего могло произойти?

Оказывается, из дверей показалась довольно живописная компания. Посреди, опираясь на трость, шёл уже виденный на сцене режиссёр. Он что-то увлечённо говорил спутникам, разворачивая шапку густых волос с эффектной ранней сединой то к одному, то к другому собеседнику.

Справа от него шествовал вальяжный толстяк в очках, солидно и благосклонно кивавший речам режиссёра. Слева пристроился молодой высоченный, под два метра, весельчак, на макушке которого красовался пижонский котелок.

А, так это же они сидели в первом ряду – узнал Влад. Важные, судя по всему, гости. Теперь вот делятся своими судьбоносными впечатлениями от увиденного.

Толстяк мимоходом остановил свой взгляд на группке юных артистов, застывших посреди фойе. Уловил их вопросительные взгляды и ободряюще кивнул. А носитель котелка озорно подмигнул ребятам и как бы по секрету показал большой палец.

Артисты тут же засияли улыбками, начали радостно и смущённо переглядываться, почтительно провожая глазами персон с нечитаемым для Влада штрих-кодом.

Они прошли мимо, оставив зацепившиеся за обострённый слух клочки фраз:

– … Здесь вы, пожалуй, слегка пережали…

– … Но работа с актёрами – это, безусловно…

У двухметрового парня на спине чёрного балахона светились блестящим контуром ангельские крылышки. «Театральный небожитель, должно быть», – усмехнулся Влад.

Режиссёр, проводив гостей до высоких дверей парадного, вернулся в фойе. К нему тут же кинулись все артисты, которые были здесь. Окружили.

– Олег Николаевич, ну что? Ну что?!

– Ну как?

– Как я?

– А я?

– Как – всё?

– Ну-у-у, Олег Николаевич!

– Что сказали?

Влад растерялся. Положение усложнялось. Выцепить Вику из толпы жаждущих славы доморощенных артистов будет, пожалуй, даже труднее, чем отвлечь от трёх кавалеров.

Режиссёр тем временем что-то отвечал, улыбался. Влад уловил только, что он особо остановился на Вике.

– Молодец, Викуша. Вот хорошо же, что я дал тебе именно этот дневник. А ты ещё не хотела… Да, было трудно, не сразу нашли правильную сверхзадачу. Но всё ведь замечательно получилось! Тебя очень хвалили.

Вика в ответ горячо забормотала что-то благодарно-покаянное.

Сразу видно – юная прима. Ну, кто б сомневался – с такими-то способностями. Хотя… С какими – с такими?! Вот это и надо выяснить. Только – как? Задача, похоже, усложнялась с каждой минутой.

– Ну, давайте-ка лучше в студию поднимемся, – предложил режиссёр, с улыбкой отбиваясь от наседавших подопечных. – Там всё подробно и по порядку разберём.

– И чаю! – завопила какая-то девчонка. – Не знаю, как вы, а меня до сих пор мандраж бьёт!

Толпа юных артистов воодушевлённо ринулась вверх по мраморной лестнице. Влад растерянно смотрел им вслед.

И тут произошло странное.

Вика вдруг притормозила на ступеньках, отставая от остальных. Затем резко развернулась в сторону фойе и посмотрела на Влада.

Именно на него! Хотя толпа зрителей ещё не вполне растаяла, проявляя себя мельчающими островками, которые дрейфовали около гардероба.

Парень обрадовался и с облегчением шагнул было к лестнице. Ну конечно, Вика поняла, что он пришёл к ней! Так и должно быть, ведь она сама его как бы притянула…

Но ох, как он ошибся! Скользнув по Владу равнодушным взглядом, девушка тут же отвернулась и с большим интересом уставилась на лепнину в правом углу потолка.

Влад мигом замер в недоумении. Что за ерунда? И чего она там такого могла увидеть? Оживших ангелочков путти? Вспыхнувшие огненные знаки на манер «Мене, текел, фарес»?

Влад проследил было за взглядом девчонки, но тут его отвлекла новая странность в её поведении.

Он вдруг заметил, что левая рука юной актрисы живёт как бы своей, отдельной от хозяйки жизнью. Потому что рука эта поднялась, и её указательный палец воровато, но совершенно определённо ткнул в доску объявлений на стене фойе. Точнее, в большую пёструю афишу, которая красовалась на этом информационном щите.

« Театр дель арте… Имя в камне…» – успел ухватить Влад и поспешно перевёл глаза опять на Вику.

Девчонка в этот миг напоминала картину-аллегорию, которые так любил восемнадцатый век и смысл которых напрочь не понятен современному зрителю.

То есть палец Вики указывал на афишу, в то время как хорошенькая девичья головка была отвёрнута в прямо противоположную сторону. Да и остальные части тела миловидной лицедейки делали вид, что не видят, не слышат и знать не желают, что там вытворяет хиппующая левая рука и почему она не в ладу с остальным организмом.

Влад только глазами хлопал, наблюдая такую невообразимую пантомиму.

Пока он силился расшифровать сии странные знаки, Вики и след простыл.

«След простыл… Начал чихать, кашлять… У него поднялась температура, – рассеянно подумал Влад, невольно настраиваясь на линию абсурда.

И очень ярко представил себе ростовой мультяшный След с огромным носовым платком в руках.

Парень отправился к доске объявлений, чтобы рассмотреть афишу поближе. Созданный его воображением чихающий и кашляющий След увязался за компанию.

Афиша приглашала на премьеру спектакля «Имя в камне», который состоится в следующее воскресенье. Здесь же объяснялось, что это экспериментальный спектакль, который будет разыгран в духе итальянской импровизационной комедии дель арте.

Ну и на что здесь надо обратить внимание? Что имела в виду Вика? В чём суть?

В названии спектакля? На ум тут же пришёл фильм «Роман с камнем», который Влад видел, и фильм ему не понравился. Показался скучным и начисто лишённым фирменного остроумия Земекиса. В отличие от других фильмов режиссёра – «Назад, в будущее», например. Короче, если эти два каменных названия как-то и связаны, то уж слишком неуловимыми нитями.

Может быть, намёк кроется в этой самой комедии дель арте? Вот, написано даже, что не простая она, а с какими-то вывертами. Но откуда ж ему такие тонкости знать? Не, дело явно не в театральном жанре.

А скорее всего Вика просто послала ему как бы тайное приглашение на этот спектакль. Да, приглашение – это очевидно. Но почему тайное?! Что за странные знаки она ему подавала? Почему их кто-то не должен был видеть?

Да что там знаки! Девчонка вообще вела себя по отношению к нему крайне странно. То гипнотизировала со сцены – и добилась эффекта, что он обнаружил себя незнамо где. То демонстративно отворачивалась и делала вид, что в упор его не видит. То устроила на лестнице эту непонятную пантомиму.

Не, ну одно здесь всё-таки ясно: Вика не хочет, чтобы кто-то видел, что она обратила внимание на неожиданного зрителя. Очень не хочет! На виду открещивается от Влада изо всех сил. И в то же время потихоньку подаёт знаки. Как будто собирается что-то ему сообщить.

И какой из этого вывод? Да очень простой! Не надо пока проявлять инициативу и пытаться самому встретиться с Викой. Ведь при этом он может подставить не только девчонку, но и себя. Угодить в невидимую паутину. А она, судя по Викиному поведению, – есть! И пока неизвестно, как далеко эти силки раскинулись.

Значит, надо сделать так, как актёрка намекнула: просто прийти на спектакль. На это самое «Имя в камне». А там посмотрим.

« Всё равно я тебя найду!» – подмигнул Влад насморочно сопящему Следу.

Тот только потерянно чихнул вдогонку одинокому следопыту.

Заблудившийся трамвай

Этой ночью Владу приснился странный сон. Какой-то гумилёвский заблудившийся трамвай. Только этот трамвай вынесло не к страшным символом, как в стихотворении. Он лязгал на стыках сквозь пронизанную солнцем рощу.

В салоне читали стихи, острили, смеялись. Здесь ехала большая компания молодёжи. Загорелые лица, белозубые улыбки, белые парусиновые туфли, начищенные зубным порошком. И – книги, книги, книги. Открытые и шелестящие страницами, сложенные на деревянном сиденье, зажатые под мышкой.

Влад стоял на задней площадке в обществе двух парней и двух девушек и тоже читал стихи:

Вода в стакане – скучная вода:

В ней нету глубины и нет простора,

Она не потопляет города,

Не точит камни и не рушит горы.

Она не знает мачт и якорей,

Но это всё её не умаляет:

Ведь лучше океанов и морей

Вода в стакане жажду утоляет.*

– А что, мне н-нравится, – сказал невысокий парень в круглых очках и в тюбетейке. – Интересный взгляд на б-бытие.

– Упадническое какое-то, – скривился молодой человек в гимнастёрке.

– Лично я вижу тут полемику с «Грозой», – заявила спортивного вида девушка в полосатой футболке. И пошла чеканить, размахивая рукой:

Косым, стремительным углом

И ветром, режущим глаза,

Переломившейся ветлой

На землю падала гроза…

– Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал, – слегка перебил её парень в очках. – Искра, уймись, мы знаем К-когана.

– Время разбрасывать камни и время собирать камни, – сказала хорошенькая длинноногая девушка в белом беретике.

Что-то было в ней особенное, что отличало её от других.

– Да, Лилиана, – сказал Влад. – Коган разбрасывает камни, а я их собираю.

– Сейчас все разбрасывают камни, – строго сказал парень в гимнастёрке. – Вы что, радио не слушаете?

– Да, сейчас другие лозунги, – поддержала его Искра.

– Ну, лозунги меняются, – довольно легкомысленно заметила Лилиана. – Остаются вечные чувства.

– Это у вас во Франции вечные… чувства, – фыркнула Искра. – Лямур-тужур. Поэтому французы через два месяца фашистам сдались!

– Сейчас энергичное время, – сказал парень в гимнастёрке. – Время – вперёд!

– Иногда надо остановиться и оглядеться, – возразил Влад.

– Когда оглядываться-то? – опять фыркнула Искра. – Если только в койке.

Парень в гимнастёрке почему-то заржал.

– Дурак, – сказала Искра. – Я имею в виду – если ты старик. Или больной совсем.

Последние слова почему-то показались Владу особенно оскорбительными. Он промолчал.

– М-может, Влад написал стихи б-будущего? – предположил парень в очках. – К-когда всё успокоится?

– Самое страшное в мире – это быть успокоенным! – отчеканила спортсменка.

– Искра, уймись. К-кульчицкого мы тоже знаем. Ты ещё «Б-бригантину» спой.

– И спою! – обрадовалась девушка в футболке и крикнула: – Ребята, споём «Бригантину»?

Тут же хором завели:

Надоело говорить и спорить

И любить усталые глаза.

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса

Трамвай летел сквозь солнце и листву, наполненный молодыми голосами:

Пьём за яростных, за непохожих,

За презревших грошовой уют.

Вьётся по ветру Весёлый Роджер,

Люди Флинта песенку поют.

… Влад проснулся от того, что солнце било ему прямо в глаза.

Трамвая не было.

Он подскочил и схватил телефон. И всё-таки успел записать стихотворение.

Маски

Уткнувшись в экран, Влад вяло жевал очередной кулинарный шедевр, приготовленный Ма. Почти не чувствуя при этом вкуса.

С гораздо большим вниманием он поглощал ещё одну порцию информации о комедии дель арте. За несколько дней парень, можно сказать, сделался фанатом этого вида театрального искусства.

Вообще-то родители всегда ругали за пользование гаджетами во время еды. Да Влад и сам понимал, что это неуважение по отношению к Ма. Она ведь всегда старалась приготовить для своих мужчин что-нибудь не просто вкусное, а к тому же и необычное, изысканное даже. Могла часами кухарничать, вдохновенно что-то нашпиговывая, пассируя, запекая.

Влад удивлялся, как при такой кулинарной разнузданности Ма ещё успевает делать большие объёмы французских переводов для крупного издательства. И жалел, что способность к языкам не передалась ему по наследству. Гены ехидно подмигнули, подсунув в качестве отмазки страсть играть словами.

Да, родительница обижалась, когда её стряпне не спешили отдавать должное. Но сейчас ей было не до сына, чем Влад и воспользовался самым бессовестным образом.

Прижав телефон плечом к уху, Ма вела привычно бесконечный диалог со своей младшей сестрой Елюшей. Не переставая при этом греметь кастрюлями и сковородками.

Влад в который раз подумал о ставшем уже банальностью парадоксе: гаджеты, изобретённые специально для того, чтобы облегчить общение между людьми, всё больше людей разъединяют. Вот и сейчас. Они с Ма были были рядом, но каждый находился на своей волне.

Третью отдельную волну информации гнал работающий в режиме нон стоп телевизор. Он приглушённым звуком транслировал новостную программу. Новости были разные: и серьёзные, которые окликали тающим эхом давней уже войны, и щекочущие нервы гламурные. Но всё почему-то печальные, как на подбор. Связанные с переходом человека из отмеренного времени в вечность, из бытия – в небытие.

Школьники из Барнаула, которые идут по боевому пути алтайской дивизии, провели поисковую экспедицию в Невской Дубровке – месте самых ожесточённых боёв за прорыв блокады Ленинграда. Оказывается, на Невском пятачке до сих пор находят останки не захороненных солдат и их вещи. А сколько десятилетий прошло! Уже заканчивали бы свой земной путь так и не родившиеся дети этих солдат…

И как горько, что у лика смерти, оказывается, неприлично много масок: от высокой трагедии до мрачного кокетства. Абсолютно, до дрожи и протеста несочетаемых личин! Потому что вот у кого-то жизнь отняли. Кому-то она так и не была дана. А кто-то, наоборот, пожелал добровольно расстаться с ней в самом расцвете лет! Причём расстаться наиболее пошлым и гламурным образом.

А именно: какая-то принцесса, бывшая голливудская звезда, покончила с собой, вскрыв вены в собственном бассейне…

«И по периметру злополучного бассейна, как в каком-то готическом блокбастере, непременно горело множество свечей. Сто пудов горело!» – Влад представил себе этот сияющий жертвенный прямоугольник и невольно поморщился. Банальная киношная картинка делала смерть старлетки не в меру пафосной и потому легковесной. Хотя разве можно так сказать о смерти…

«Как разнообразен мир, – вздохнул Влад. – И почему-то в основном печально разнообразен».

– А на когда срок назначили? – повысила тем временем голос Ма, заглушая телевизор. – Ну, это же отлично! Как раз перед Новым годом! Как себя чувствуешь? Молодец! Что? Проблемы всё-таки опять? На сохранение? Желательно в Петербурге? А лететь не боишься? Отговаривает? А ты? Ну, смотри сама! Конечно, я только рада!

Даже особо не прислушиваясь, Влад понимал, о чём речь. Жизнь тёти Лены изо дня в день проходила у него на слуху, поэтому племянник знал обо всех её проблемах.

Елюша была замужем за военным и жила во Владивостоке. Своего мужа она обожала и любовно называла «настоящим полковником», хотя тот был пока только майором. Прикрывала откровенную лесть мягкой иронией.

Да и правду сказать, тётин муж в своей бравой форме выглядел хоть куда – мужественный, подтянутый, статный. Прямо образец суровой мужской красоты.

Влад пару раз краем уха ловил приглушённые разговоры сестричек о том, что, дескать, женщины на «настоящего полковника» откровенно вешаются и чуть ли не каждая норовит увести из семьи.

Главная же проблема заключалась в том, что красавца майора в семье ничего особо не держало. Ну то есть детей у Елюши с мужем не было. И не получалось никак.

Не теряя всё же надежды, тётя время от времени приезжала в родной Петербург и по нескольку недель лежала в больнице. Проходила курс лечения.

Ма за сестру очень переживала. В такие периоды объектом номер один для кормёжки становилась, разумеется, Елюша. Все кастрюльки и контейнеры с приготовленными на парý и протёртыми блюдами отправлялись в больницу. А Влад с отцом сидели – о ужас! – на замороженных пельменях.

На этот раз приезд тёти обещал стать особо значимым. Медицина совершила-таки чудо, и Елюша скоро должна была родить. Если, не дай бог, опять не приключится какой-нибудь форс-мажор.

Пусть не случится! Пусть лучше все будут в мажоре, то есть в весёлом настроении по поводу рождения малыша, который станет Владу двоюродным братишкой. Жизнь должна идти. Кто-то умер, а кто-то должен родиться. Просто обязан! Для сохранения гармонии мира.

А некоторые посидят на пельменях, потерпят, так уж и быть – ради гармонии-то мира. Не впервой.

Что на подходе именно братик – это УЗИ уже показало. Тётя даже зачем-то сделала его фотку. Вероятно, чтобы проверить – он это потом родится или не он. Мало ли.

А, кстати, отличный ход для абсурдистской вещи. Сделали фотографию не родившегося пацана, а потом – хоп! – родился совсем другой. Или вообще девочка. Кафка отдыхает. Правда, сюжет можно свести к детективу с подменой младенцев или врачебной ошибке, но это будет совсем не так интересно.

Однако что-то не туда его начало заносить – абсурд, детектив. Самый актуальный жанр для него на сегодняшний день – комедия дель арте. Похоже даже, что эта дурацкая во всех смыслах комедия была ему сейчас просто жизненно необходима.

Влад попытался организовать в голове компактный дайджест из того, что он успел прочитать об этом жанре.

Итак, комедия дель арте – это площадная итальянская комедия, популярная в шестнадцатом-восемнадцатом веках в Италии.

Характерных особенностей у неё было две.

Первая – маски. Ну, то есть сначала актёры реально носили маски. Но постепенно они превратились в то, что сейчас называется амплуа.

Маски пришли из карнавала. В результате на подмостках их насчитывалось больше сотни. Но самыми главными, теми, что двигали пружину комедии, были, конечно, слуги – «дзанни». Эдакие гастарбайтеры, приехавшие из захолустного Бергамо на заработки в блистательную Венецию – Труффальдино, Арлекин и Коломбина. Да-да, именно в таком порядке. Мы-то привыкли к самодостаточному образу неунывающего, напористого, слегка циничного и удачливого Арлекина. Однако таким везунчиком в мужском дуэте слуг был Труффальдино – первый дзанни. Арлекину же досталось амплуа второго дзанни, туповатого и бестолкового.

Наряд его первоначально представлял собой жалкие лохмотья, покрытые многочисленными заплатами. Но постепенно заплаты трансформировались в яркие жизнерадостные ромбики, и деревенское лоскутное одеяло обернулось стильным трико. Вероятно, за эту стильность Арлекина так любила творческая богема эстетствующего Серебряного века – Блок, Мейерхольд, Сомов.

Вторая особенность комедии дель арте – отсутствие текста пьесы. Ну, то есть для каждого действия сюжет прописывался схематично. Внутри же этих рамок актёры импровизировали и несли отсебятину, выполняя единственную задачу – сохранять интригу. А интрига всегда строилась вокруг незадачливых влюблённых, чьё счастье устраивают – да-да! – те самые слуги «дзанни».

На излёте популярности комедии дель арте вспыхнули звезды двух Карло – Гоцци и Гольдони. Оба венецианцы, ненавидевшие друг друга из-за полярности эстетических принципов – один тяготел к сказке, другой к реализму. Оба подарили миру пьесы, которые идут в театрах и на экране и по сей день.

Кстати, название «Имя в камне» нигде не мелькало. Да и тяжеловатое оно какое-то для этого жанра. То ли дело «Любовь к трём апельсинам» Гоцци (взятое, впрочем, из итальянской народной сказки)! В нём так и пульсирует забавная игра, блистательное легкомыслие.

Как не хватало Владу сейчас этих презираемых раньше легкомыслия и тупой жизнерадостности! Даже призванная веселить комедия вызывала самые печальные ассоциации.

Разве жизнь – не эта самая комедия дель арте? В ней ведь также существуют как бы свободные, а на самом деле жёсткие сценарные рамки: школа, работа, семья, болезни, смерть. А внутри них каждый импровизирует как может. В меру таланта. Согласно маске, которую сумел урвать.

Но есть ситуация и похуже! Это когда вдруг понимаешь: что-то пошло не так, и привычный жизненный сценарий безвозвратно сломался. Впрочем, как и все существующие в природе сценарии – пусть непривычные, но хотя бы знакомые. А ты оказался в пьесе с непредсказуемым сюжетом и непонятными правилами игры.

И даже не подозреваешь, какую маску на тебя вот-вот нацепят.

Или уже нацепили.

Яблоко, которому негде было упасть

На этот раз Влад почти не опоздал. Мимоходом прихватил программку из бумажной стопки, лежавшей на столике в фойе.

По дороге в зал пробежал глазами пояснительный текст на обратной стороне листка. Там говорилось, что режиссёр и руководитель театральной студии «Бедный Йорик» О.Н. Рощин – автор уникальной методики по обучению актёрскому мастерству. А комплекс упражнений в стиле импровизационной комедии как раз является частью его творческого метода. Для студийцев это важный тренинг. Так что нынешний спектакль можно считать своеобразным открытым уроком.

«Ну, урок так урок. Без разницы – пожал плечами Влад. – Посмотрим».

В зал он проник через уже знакомую боковую дверь. И сразу понял, что в местную тусовку опять не вписался.

Зал был битком. Ну то есть про свободные места даже речь не шла. Народ не только густо стоял вдоль стен, но и без проблем с комфортом устроился на полу в проходах. Вернее, на пологих ступеньках зрительного зала.

К деревянной стенной панели чья-то рука небрежно прилепила прозрачным скотчем невнятный подозрительный огрызок и бумажку с кривой подписью «Это яблоко, которому здесь негде было упасть».

Шутники. Впрочем, насчёт яблока – в точку.

По раскованной атмосфере и большому количеству симпатичных жизнерадостных парней в зале Влад предположил, что здесь и сейчас наблюдает задорную вылазку студентов с Моховой. Эдакий снисходительный культпоход из рафинированной alma mater в плебейский ДК.

Ну, потому что в самодеятельности ведь одни девчонки, это даже он знает. А в компании наполнивших зал ребят наблюдалась отрадная гендерная гармония. Значит, – профессионалы. Ну, почти.

И что же, интересно знать, подвигло амбициозных почти профессионалов почтить своим драгоценным вниманием сие жалкое сельпо?

Надо полагать, их пригнал сюда острый интерес к уникальной методике режиссёра О. Н. Рощина. И если догадка верна, то Влад их понимал. Ох как понимал! Ведь сумела же Вика отправить случайного зрителя из тёплого зала на окровавленный, изрытый воронками снег. Куда-то между явью и навью. И если юная артистка действовала при этом по методу своего режиссёра, то такая учебная система реально дорогого стоит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.