Василий Михайлович Мишенёв
Жизнь – радость короткая. Повесть, рассказы, воспоминания

© Мишенёв В. М., 2022

© Издательство «Родники», 2022

© Оформление. Издательство «Родники», 2022

Повесть о первой любви

И всё ж хочу я, странный человек,
Сберечь, как есть, любви своей усталость,
Взглянуть на всё, что там осталось,
И распрощаться… может быть, навек.

Николай Рубцов

Дом стоит на околице людной деревни, но нет больше рядом тебя, и оттого вновь эта земля мне показалась необетованной, а весь мир – опустевшим. Ночью не покидает ощущение, что иди в одну сторону – и нигде не набредешь на жилье, иди в другую – и не встретишь на пути человека, будто не в деревне, а на самом краю света приткнулась эта изба, небольшая, с окнами на восток, к солнцу.

Здесь, на моей родине, мы встречались в разное время года, но почему-то ближе и дороже сердцу наши зимние вечера, и ты чаще вспоминаешься мне сидящей у маленькой затопленной печки, задумчивая, притихшая, и пламя отражается в твоих распахнутых глазах огоньками. Ты входила с морозной улицы и одним своим тихим «Здравствуй!» наполняла радостным светом мой дом, обогревала мою душу. После каждой встречи с тобой вырастали за спиной легкие крылья, хотелось жить и творить людям добро.

И сейчас, как тогда, за окнами вечер, а в доме затоплена печь. Всё осталось, как прежде. Я снова приехал сюда. А ты?

Ты уже никогда не войдешь в мой дом, и уже никогда не растают от тепла моего дыхания снежинки на воротнике твоего пальто. И как мне теперь быть дальше, если память полна тобою, если по-прежнему живет в сердце, не уходит от меня любовь, и никак не выветрит её время? Руки мои до сих пор помнят тепло твоих ладоней, а губы однажды обожжены твоим поцелуем и уже не чувствуют других. Нет без тебя ни покоя моей памяти, ни мне – счастья! Знаю, светлый образ твой явится передо мной даже в последнюю минуту жизни, окатит тоскливой, но теплой волной остывающее сердце и на несколько мгновений продлит мою жизнь. Но что мне теперь делать?

Бывает, разбирая книги или бумаги, вдруг наткнусь неожиданно на случайный след твой, будь то письмо или закладка, сделанная твоими руками, или просто прочту где-нибудь о том, что хоть в виде намека покажется мне случайным отображением нашей судьбы, начинается тогда болезненное брожение в душе, и никогда не понять, что её больше мучит: тягостное сознание собственной вины или же воспоминания о потерянном счастье.

В такие минуты трудно оставаться одному в избе. Одеваюсь и при любой погоде иду на улицу…

Не знаю, сознательно или чаще всего бессознательно, повинуясь живущим во мне воспоминаниям, только всегда прихожу на одно и то же место – за околицу деревни, где возле полуразрушенной часовни царапают ветвями небо две старые липы. Весной они особенно хороши, и несмотря на то, что живут эти деревья не первый век на земле, всегда от них веет неудержимой и окрыляющей молодостью. Ранней осенью, когда притихшие липы осыпают листву, люблю стоять под ними в ясный погожий день и смотреть на знакомые дали, вдыхая аромат свежего сена от посеревших сверху стогов, такой густой аромат, что, кажется, его можно ощутить ладонями, словно теплые струи дождя.

Но зимой к старым липам, стоящим на отшибе от проселка, не пройдёшь с дороги по крутым сугробам, по глубокому снегу. И тогда смотрю на них издалека, на могучие, с потрескавшейся корой стволы, на их зимнее оцепенение, и спокойней делается на душе, озарит её ясным светом воспоминаний, словно вызвездит ночное тёмное небо после долгой метели.

Каждый раз смотрю на деревья и то ли шепчу пересохшими губами, то ли просто думаю про себя:

– Какая долгая жизнь! И всю жизнь вместе! Мы тоже могли быть рядом…

Помню короткий, как выдох, вечер середины июля.

Помню редкие звезды в проталинах меж облаков, далекие и загадочные, как обещание грядущего счастья.

Помню ее тихий взгляд, внимательный и любопытный, от которого встрепенулась душа и будто сдвинулась с места.

Помню. Всё помню!..

В то время в нашей деревне, быстро пустеющей год за годом, показывали кино прямо на улице, около дома киномеханика, которого все, и ребятишки, и взрослые, называли просто Шуриком или «кинщиком», хотя этому Шурику уже перевалило за пятьдесят. Был он мужичком маленького роста, щуплым, грудь его впадала настолько, что голова всё время оказывалась впереди, и оттого он со своим длинным носом походил при ходьбе на какую-то странную птицу. Никто в округе не мог лучше его ремонтировать мотоциклы и ловить летом на удочку рыбу. Мне не раз доводилось бывать с ним на рыбалке и до сих пор, по прошествии многих лет, не встречал я более умелого рыболова, хотя и повидал на своем веку всяких специалистов этого дела. «Он и в луже на уху наловит», – говорили про Шурика в деревне.

Сельский клуб наш закрыли, потому что зимой ходить туда было некому. Старую, но ещё добротную постройку разобрали и перевезли на центральную усадьбу колхоза и пустили её под склад для запчастей. А летом съезжались в деревню студенты на каникулы, внуки из городов к бабушкам и дедушкам, и вечерами всем деться было просто некуда. Кто на мотоцикле, а кто на велосипеде гоняли в соседнее село за девять верст посмотреть кино и потанцевать с местными девчонками. Тогда «кинщик» решил устроить «клуб» на собственной улице. Соорудил несколько простеньких скамеек из толстых нестроганых досок, прибив их концы большими гвоздями к березовым чуракам. Днем он кнопками прикалывал на дверях деревенского магазина афишу, напечатанную обычно синей и зеленой тушью. Под названием кинофильма Шурик добавлял другим шрифтом пояснения для зрителей: «военное», «про любовь», «шпионаж», «кинокомедия» и другие. Фильмы с подписью «шпионаж» он уважал больше других и потому слово «шпионаж» всегда было подчеркнуто жирной красной линией. Вечерами на старой, почерневшей от дождя и времени оградной двери вывешивался клееный-переклееный с тыльной стороны белый экран, выносился деревянный стол, и на него водружался кинопроектор. Шурик собирал деньги за просмотр, подсвечивая себе маленьким фонариком-жучком, и начинал крутить кино. Все мы были этому очень рады, запасались по дороге ветками березы или черемухи, чтоб отбиваться от комаров, и шли вечером смотреть очередной фильм. Частенько киномеханик к началу сеанса бывал пьян, то после ремонта чьего-нибудь мотоцикла, то после удачной рыбалки или по случаю праздника, советского или религиозного. Тогда зрители сами выносили из избы стол, тащили из чулана кинопроектор и подключали провода. Шурик внимательно следил за всем этим сидя на ступеньках крыльца, широко расставив ноги в бессменных кирзовых сапогах, попыхивал папироской «Беломора» и не произносил ни слова. Когда всё было готово, аппаратура установлена, экран повешен, деньги за просмотр со зрителей собраны самими же зрителями и тут же вручены киномеханику, он папиросой показывал в сторону кого-нибудь из мальчишек-старшеклассников и подавал команду: «Заряжай!»

В тот вечер киномеханик был трезв, зрителей собралось много, но досмотреть фильм до конца не удалось. Поднялся и окреп ветер, небо быстро затянуло тучами, пошел дождь. Спасаясь от него, люди набились в дом «кинщика», плотно жались под крышей маленького, открытого с трех сторон крылечка.

И тут я увидел её. Несмелая и чужая, она растерянно стояла на нижней ступеньке крыльца, и крупные капли дождя падали на ее угловатое плечо в розовой кофточке. Едва повернувшись в тесноте, я с трудом снял свой пиджак и набросил ей на плечи. За моей спиной проскрипел чей-то смешок. Она быстро оглянулась, посмотрела на меня с удивлением и смутилась:

– Спасибо!

За несколько мгновений невозможно было рассмотреть её лица, лишь коротко блеснули в сгустившемся мраке настороженные глаза.

Дождь не унимался, всё шумел и шумел по крыше. В воздухе повеяло сыростью. У крыльца скапливалась лужа мутной воды. Кое-кто не выдерживал, выскакивал под густой ливень и бежал домой. На крылечке стало свободней. Она повернулась ко мне с намерением вернуть пиджак:

– Я пойду…

– Пойдем вместе, – предложил я и, не дожидаясь ответа, первым шагнул под дождь, мгновенно почувствовав сквозь рубашку его холодное прикосновение.

Мы шли вдвоем, обходя лужи и накрывшись одним пиджаком. Она оказалась немного ниже меня ростом. Худенькая, вытянувшаяся вверх, с её остренькими плечиками, теплое касание одного из которых я чувствовал при каждом шаге, казалась хрупкой и совсем беззащитной. От этой её хрупкости и беззащитности в сердце моём затеплилась нежность. Такое чувство я испытал впервые в жизни от близости совсем незнакомой девушки и ощущал себя совершенно по-новому.

Бабушку, к которой она, как потом выяснилось, приехала на каникулы из далекого портового города, я хорошо знал. Она жила одна недалеко от дома «кинщика». В окнах её приземистой избы горел свет. Он с трудом пробивался сквозь густые заросли черемух и рассеивался во мраке. Листва под дождем глухо шумела, и даже на другой стороне избы, где мы присели на узкой скамейке крылечка, шум её был слышен.

Может быть, с тех самых пор я полюбил дождь. Не проливной, кратковременный, а неторопливый, задумчивый. Под его монотонный шум душа обретает успокоение, хорошо думается, и сокровенные мечты наполняют сердце. Когда бываю в деревне, во время дождя я не могу ночью спать. Лежу на чердаке с открытыми глазами, и прямо надо мной по всей крыше приглушенно шумит дождь, будит во мне воспоминания. Как жалко тогда становится прожитых лет!

Теперь уже, конечно, и не вспомнить, о чем мы говорили в тот первый наш вечер. Да это и неважно. Главное – пересеклись тогда наши жизненные пути, и в месте их пересечения на долгие годы завязался прочный узелок. Наверное, у каждого человека бывает в жизни такой день, от которого потом во многом зависит его дальнейшая судьба. Я думаю, тот день стал для меня именно таким днем. В ту пору ей было шестнадцать, а мне семнадцать.

Иногда наш разговор обрывался, мы умолкали, и шум дождя заполнял эти невольные паузы. Неожиданно спокойную мелодию дождя прорезало мяуканье кошки в темных сенях. Скрипнула избяная дверь, послышались осторожные во мраке шаги.

– Бабушка! – испуганно вспорхнула она со скамейки.

Мы даже не успели попрощаться.

Был уже глубокий вечер, но уходить домой не хотелось.

Открыв калитку в палисадник, я забрался под старые раскидистые черемухи. Листва на узловатых ветвях роняла тяжелые холодные капли. Я смотрел в освещенное, с открытыми занавесками окно. Передняя стена старого дома уходила с годами всё глубже в землю. Окно уже находилось на уровне моей груди. Из своего укрытия я хорошо видел, как она, встав перед зеркалом, медленно расчесывала волосы. Тихая улыбка протаивала сквозь задумчивость полуприкрытых длинными ресницами глаз.

– Красивая, – подумал я, с любопытством рассматривая её, и непроизвольно повторил вслух, – красивая!

Спустя час, устроившись спать на сеновале, я долго не мог заснуть. Её образ в рамке освещенного окна вставал перед глазами. Юношеское воображение, подталкиваемое неровным биением сердца, влекло меня в новый мир, еще не познанный мною.

А дождь давно затих. За огородами возле речки монотонно кричал коростель. Деревня спала…

Сколько раз с тех пор деревья, некогда впитавшие корнями влагу того дождя, теряли листву и одевались зеленью вновь! Спасибо тебе, память, за то, что много всего доброго и дорогого сердцу, того, чему раньше не придавал значения, ты по крупицам собрала в себе, сохранила и никогда не оставляешь меня в одиночестве. Всякий раз, взывая к твоей щедрости, закрываю глаза в ожидании встречи, и снова пробивается сквозь мрак желтый свет из окна, в котором всё так же явственно, как будто это было только вчера, видится мне дорогой и далекий теперь уже образ…

Утром в высоком небе снова плавилось июльское солнце, дробясь множеством огоньков в крупных каплях ночного дождя на листве кустов и деревьев. Земля на пригорках дымилась, в речной пойме густел белесый туман, расползаясь из низины по пологим склонам холмов, перекатываясь через изгороди к деревне.

Мы опять весь день сенокосили. Иногда я вспоминал о минувшем вечере. Где-то в душе, в самом её потаённом уголке, теплилось желание снова встретиться с ней, но я еще был далёк от того, чтобы нетерпеливо торопить время к вечеру и весь день жить лишь ожиданием предстоящей встречи. Только вернувшись с сенокоса домой, начал испытывать нарастающее волнение и вдруг к своему огорчению узнал, что «кинщик» сегодня уехал в город и к вечеру не вернётся. Кино не будет. Идти было некуда. Я понял: сегодня нам с нею не суждено встретиться…

К нашему приходу цветы на лугу раскрылись, повернулись головками с запада на восток, отыскав чувствительными лепестками солнце. С самого утра сухой воздух дышал зноем, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, но к полудню на небе появились легкие облака, постепенно они сменились синими, дождевыми.

Отец решил, что нужно загрести на соседнем лугу сено, чтоб не упустить его под дождь, и, повесив косы под разлапистой елью, все мы направились туда. От земли, особенно у леса, где днём дольше держалась тень, и трава была гуще, ещё зеленели прожилки непросохшего сена. При хорошей погоде его бы повернуть, приподнять, чтоб прохватило ветерком и солнцем, но об этом и думать было нечего, когда небо уже заволакивали темные тучи, в любую минуту мог хлестануть дождь. Весь остаток дня мы спешили, носились, как угорелые, с опаской поглядывая на тучи. Страх перед дождем словно удваивал силы, не давал возможности думать об усталости. Но шло время, а дождя всё не было. Тучи словно замерли на одном месте, полукругом обложив небо. Вот уже последний стог вытянулся вверх и всё напряжение разом, в какой-то один момент спало, сменилось усталостью. Отец еще несколько раз обошел вокруг стога, внимательно осмотрел его, всё ли сделано ладно, потом устало прислонился с боку и с улыбкой произнес:

– Дышит, как живой.

Я тоже подошел и припал ухом к теплому сену, сразу же уловив легкое шуршание. Каждый стебелек искал в стогу себе место, на котором ему лежать до первого снега, когда начнут вывозить сено…

По возвращении домой, пока я ходил на пруд искупаться, пока ужинал, на другом конце деревни у дома «кинщика» уже крутили фильм.

– Там ли она? – гадал я, торопливо шагая вечерней улицей, и верно, совсем не заметил бы её, если б не маленькая собачонка, выскочившая на дорогу от их дома. Она залилась отчаянным лаем, то приседая на передние лапы, то подпрыгивая передо мной.

– Чара! Прекрати! – послышался знакомый голос.

Она стояла на нижней ступеньке крыльца и смотрела, улыбаясь, как я отбивался от наседающей прыткой собачонки. Наши взгляды встретились. Я даже растерялся от неожиданности и не знал, что сказать. Она стояла в светлом платье, в белых туфельках. Волосы падали на плечи, длинные ресницы взметнулись вверх и не прикрывали больших красивых глаз.

– Здравствуй!

– Здравствуй!

– Ваша Чара бросается на всех прохожих? – спросил я.

– Нет, она у нас умница. Наверное, меня защищает.

– От меня?

– А от кого же? – засмеялась она и позвала к себе собачку, – Чара, иди ко мне. Хорошая моя. Умница. Не кусай его. Во всяком случае пока, а потом видно будет.

– Пойдем смотреть фильм, – предложил я.

– Фильм? – переспросила она. – Но мы уже опоздали.

– Все равно.

– Тогда подожди меня. Я скажусь бабушке.

Она вернулась через несколько минут, распространяя вокруг легкий аромат духов. Мне хотелось взять её за руку, почувствовать тепло её ладони, и так идти вдоль нашей деревни. Пусть все смотрят, но взять за руку я не посмел, шел рядом, и сердце моё взволнованно билось. Стук его был таким сильным, что казалось, она тоже слышит этот стук, понимает его, хотя и молчит. Что ж, пусть слышит. Мне даже очень хотелось, чтоб она слышала, как бьется мое сердце. Как хорошо было идти рядом с ней и думать о том, что трудно уже представить этот летний вечер без неё.

Мы пришли лишь к середине фильма, вместе с другими зрителями досмотрели его и после долго сидели на крылечке дома её бабушки.

С тех пор мы стали встречаться каждый вечер. Сидели на крылечке или уходили за околицу деревни к старым липам, устраивались там на нагретых солнцем камнях около полуразрушенной часовни и тихо разговаривали, а если и молчали, то наше молчание не было нам в тягость. Она живо интересовалась всем, что касалось моей родины и, видя этот неподдельный интерес, душа моя наполнялась благодарной теплотой к этой городской девушке. До сих пор помню её рассказы о северном море, о далеком городе, который становился для меня дорогим и близким, потому что в нём жила она.

Потом я провожал её домой, мы расставались на крыльце бабушкиного дома, и когда я оставался один, то почти всегда думал о том, как я мог до сих пор жить без неё.

Это были прекрасные вечера в нашей жизни, проведенные вместе под небом моей родины. С годами душа не растеряла их нежное тепло. До сих пор они светят мне издалека, как недоступные небесные звезды. Думать о них всегда бывает светло и грустно.

Между тем июль подходил к концу. Невесомый пух одуванчиков уже прибивало ветром к августу.

Мы должны были скоро расстаться. Я собирался ехать в областной город сдавать вступительные экзамены в институт. В последний вечер перед разлукой обоим верилось, что этим летом мы ещё обязательно встретимся: она хотела остаться в деревне у бабушки до конца августа.

Прислонившись спиной к стволам старых лип, мы стояли напротив друг друга, обоим было грустно.

– Какие старые липы, – тихо проговорила она. – Сколько же им лет?

– Не знаю, – ответил я, – наверное, старше нас с тобой.

Она не улыбнулась, будто не слышала моих слов и думала о чем-то своём.

– Жаль, что сейчас лето, а не осень или весна. Тогда мы посадили бы здесь молодые деревца. Например, березы. А лучше липы…

– Хорошо, что сейчас лето, а не осень или весна, – не согласился я с нею.

– Почему? – удивилась она.

– Ни осенью, ни весной ты бы не приехала в нашу деревню, и мы с тобой не встретились…

– Верно, – согласилась она, – мне даже думать об этом страшно.

– Мне тоже…

– Как я рада, что приехала сюда. Отец звал с собой в Ленинград, а я решила ехать в деревню, к бабушке.

– Не жалеешь об этом?

– Нет, не жалею…

Она замолчала и задумалась. Легкий ветерок трогал её распущенные волосы. Рукой она то и дело откидывала их назад, всё так же стоя спиной к дереву. Я приблизился к ней, взял её за плечи и медленно поцеловал. Она не шелохнулась, не отстранилась от меня, только прикрыла глаза длинными ресницами и несколько мгновений спустя тихо проговорила:

– Ты почувствовал, что сейчас меня можно поцеловать?

Я ничего не ответил, держал её за плечи и вдыхал аромат её волос. И весь мир, со всей его жизненной суетой, отдалился от нас, и звуки его будто погасли.

Из низины от Разбойного ручья всё тянул влажный ветерок, по-прежнему шевелил её волосы и уносил густой запах свежего сена к деревне, где уже смолкли людские голоса, стихло мычание коров, лишь из-за огородов, от мельницы, доносился гул падающей с высоты воды, да где-то, ещё дальше, прорывалось сквозь этот гул ржание лошади, звавшей к себе отставшего жеребенка. Закат угасал. Последние лучи окрашивали высокие редкие облака в розовый цвет. Первые звезды протаивали на восточной части неба. Она словно почувствовала их тихий свет, медленно подняла глаза и взглянула на звезды:

– Как жаль, что ты уезжаешь…

– Я буду писать тебе письма.

– Не надо. Я и так буду помнить о тебе. И ждать…

Ресницы глаз её дрогнули. Она внимательно посмотрела на меня, снова прикрыла глаза и поцеловала.

Над нашими головами под легким ветром шумела листва лип, и шум её, теперь уже такой знакомый, впервые казался грустным…

Помню, с каким нетерпением юности стремился я до встречи с ней в незнакомый город. Теперь мне всякий раз трудно покидать родную деревню, но тогда я с легким сердцем уезжал из дома. Лишь мысль о разлуке была тревожной и неотступной. Я старался гнать её прочь от себя, пытался успокоиться мыслью, что расстаёмся ненадолго. Но кто из нас, живущих в нашем беспокойном изменчивом мире, может, прощаясь, с уверенностью сказать о предстоящей встрече? Будет ли она? Человек предполагает, а бог располагает, говорят в таких случаях…

Очутившись после деревенского захолустья в областном городе, я думал, что потребуется слишком много времени, чтобы удовлетворить своё любопытство к нему, но ошибся. Уже через несколько дней моё любопытство иссякло, сменилось безразличием и отчуждением. Так иногда знакомишься с человеком, который покажется интересным, с первых встреч тянешься к нему всей душой, чего только не приписывая ему обманчивым воображением, но проходит короткий срок, и начинаешь чувствовать разочарование, встречи становятся в тягость, и уже думаешь, куда подевалось первое впечатление, и почему оно так быстро изменилось, ведь не было ещё времени познакомиться ближе, разглядеть то, что теперь вызывало неприязнь.

Первое время я любил долгие прогулки по вечерним улицам, особенно, если на склоне дня случался короткий дождь, и после него на улицах не было ни пыли, ни дневной суеты, уже огрубевшая листва дышала свежестью, а свет уличных фонарей просеивался сквозь мглистый сумрак лениво и мягко. В такие часы душа наполнялась радостью, мысли успокаивались и не делали попыток сбить сердце с обычного ритма.

Родственников у меня в городе не было, более того, я не знал ни одного адреса кого-нибудь из тех знакомых, кто в разное время перебрался сюда на жительство из нашей деревни, и по этому почти целыми днями стал уединяться на берегу рассекающей город реки, где тянулся большой старый парк с церквушкой на краю, около кладбища. В пасмурные дни синяя дымка полностью скрывала противоположный берег, и казалось, что деревья растут там прямо из воды.

Захватив с собой учебники, я приходил сюда утром и усаживался на старом ящике около самой воды, укрываясь среди низкорослых ивовых зарослей. На моей родине, вблизи нашей деревни был только пруд у мельницы, и не было реки, оттого здешний водный простор завораживал меня, и подолгу нельзя было оторвать от него взгляда, ощущая в душе волнение и трепет. Даже собственная жизнь в такие минуты казалась крохотной росинкой, что утром из последних сил держится на острие влажного листа и вот-вот сорвётся вниз, или брызнувшее сквозь ветви солнце в короткий срок слизнет её теплым лучом.

Иногда мимо по реке проходил теплоход, и всякий раз, если путь его лежал вниз по течению, я провожал его взглядом до тех пор, пока он не скрывался за поворотом, и сердце моё наполнялось грустью потому, что там, куда несла свои воды река, стоял у далекого северного моря её город. И мысли мои снова обращались к ней, а срок до отъезда в деревню начинал казаться непреодолимой вечностью. В такие минуты хотелось всё бросить и мчаться туда, чтоб снова встретиться с нею. Но снова рассудок смирял чувства, лишь рука непроизвольно выводила на песчаной полоске берега ее имя, обычные буквы которого со временем начинали казаться магическими знаками. Проходило время, проплывал мимо теплоход или тащилась баржа, и от середины реки накатывала на песчаную отмель новая волна, выдыхалась у моих ног, а отхлынув обратно, смывала её имя, будто уносила с собой. И печально было смотреть на эту волну и чувствовать свое бессилие перед неумолимым временем…

Вступительные экзамены я сдал успешно, но лето уже кончалось, до сентября оставалась одна неделя, и первые сорванные ветром листья мягко влетали в осень. Когда стрекочущий мотором «кукурузник» оторвал колеса от взлетной полосы областного аэродрома, внизу поплыли поля, на которых ползали медлительные трактора, и копошились люди. В зелёных заливах хвойного леса играли всплески пожелтевших берёз.

Близилось любимое время – осень. Впервые мне предстояло провести её не в деревне, а в городе. Но впереди была еще целая неделя, и я от души радовался, что смогу пожить дома. Наверное, только в разлуке со своей малой родиной, вдали от неё, человек может наиболее полно почувствовать, что значит она для него в жизни.

Боковым ветром самолет в воздухе болтало, пассажиров укачивало.

Сидящая рядом со мной старушка мирно дремала, почти касаясь склоненной головой моего плеча. Лететь предстояло больше двух часов, я достал книгу, попытался читать, но взгляд скользил по строчкам, а смысл их не доходил до меня. Несколько раз приходилось возвращаться назад, перечитывать заново. В конце концов это утомило, я отложил книгу и уставился в иллюминатор. Мои мысли в который раз обратились к деревне, закрыв глаза, я думал о предстоящей нашей встрече. Сердце моё волновалось оттого, что скоро снова увижу её. Но судьба распорядилась иначе…

Еще не добравшись до родной деревни, в райцентре я встретил неожиданно «кинщика» и узнал от него, что она уехала домой два дня назад. На душе стало пусто…

Вечером, выйдя из дома, я отправился за околицу деревни к старым липам. Они встретили меня грустным шумом предосенней листвы. Я не знал, когда снова увижу её. И увижу ли когда-нибудь…

Минул год. Закончив первый курс института, я приехал в начале июля в деревню на летние каникулы и с нетерпением ждал её приезда. Но вот прошел июль, и не осталось ни малейшей надежды на то, что она приедет в деревню: август – пора вступительных экзаменов, а она собиралась поступать в институт в своем городе. Все мои мечты о нашей встрече рухнули, долгое ожидание сменилось в душе унынием и чувством отчаянного одиночества. Я клял себя за то, что не спросил у её бабушки адреса, можно было написать письмо, узнать приедет или нет и не мучиться в неведении, не замирать сердцем всякий раз при виде рейсового автобуса из райцентра. Мысли о письме приходили ко мне постоянно, но я никак не мог решиться сходить к её бабушке и спросить адрес. Только терпеливо ждал день за днём. И так целый месяц.

Иногда вечером я уходил к нашим липам и подолгу засиживался один на замшелых камнях, вспоминая минувшее лето. Думать о ней здесь мне было легко, как будто только вчера мои ладони касались её плеч, а ветер задувал к моему лицу её волосы. Я закрывал глаза, и видел её стоящей спиной к дереву, видел её красивые большие глаза и чувствовал прикосновение её влажных губ. И что мне теперь было делать? Помнит ли она обо мне в своём далеком городе? Встретимся ли мы когда-нибудь?..

Кирпичный вокзал старого города, заново окрашенный в красный цвет с белыми обводами вокруг окон и дверей, выглядел в этот пасмурный осенний день серым и неприветливым. На тележки носильщиков, на следы людей, на их головы и плечи тяжелыми хлопьями валил мокрый снег. Рыжая собака мелко перебирала короткими лапами по свежему снегу, и из-за голодного блеска её заискивающего взгляда тоскливо подумалось, что она бездомная.

Мой приятель, которого я приехал на вокзал провожать, уже вошел в вагон, и я с секунды на секунду ждал отправления поезда. Хотелось курить, но спички у меня кончились. У соседнего вагона торопливо докуривал сигарету высокий парень в расстегнутом на все пуговицы пиджаке, видимо, ехал этим же поездом. Я направился к нему прикурить, но на полпути что-то заставило меня остановиться и повернуться лицом к поезду.

Из окна вагона, опираясь маленькими ладошками на стекло, смотрела она. Это было так неожиданно, что я застыл на месте и какое-то время не мог понять: снится мне или вижу её наяву. Удивление и радость смешались в сердце. Она тихо улыбалась мне, а поезд уже тронулся. Его движение вывело меня из оцепенения, я бросился к уплывающему прочь вагонному окну.

Она, видимо, заметила меня на перроне чуть раньше, но выходить ей было уже поздно, и она лишь успела написать на клочке бумаги номер своего телефона. Улыбаясь, показывала его через стекло. На ходу я радостно махал рукой в знак того, что увидел и разобрал крупно написанные неровные цифры, которые могли соединить нас. Через несколько минут поезд скрылся из виду в летящем снегу, уже далеко погромыхивал колесами на стыках рельс, а я всё еще стоял на краю платформы, взволнованный, благодарный судьбе, и вслух повторял номер её телефона…

Через два дня я позвонил ей по междугороднему телефону-автомату. Оказалось, она ездила с отцом в Ленинград. Мы долго разговаривали с ней и с тех пор в течение нескольких лет никогда не теряли связи друг с другом, а дважды в году, во время зимних и летних каникул, встречались в деревне.

Как это прекрасно – знать, что где-то, пускай далеко-далеко, живёт дорогой тебе человек и этому человеку ты всегда нужен. Мы были счастливы. А разве можно обыденными словами рассказать о счастье?

Но юность беспечна. Она всегда далека от того, чтобы день измерять часами. Годы уходили, а мы не дорожили ими. Мы даже не подозревали тогда, что были счастливы. Просто казалось, что так должно быть и будет всегда. Но всё кончилось неожиданно и грустно, и некого винить в том кроме себя…

Получив распределение после окончания института, я почти полтора месяца жил в деревне. Она тоже обещала приехать, но шло время, а её не было. Томительное ожидание измучило меня.

Она приехала лишь в конце августа, в последний день перед моим отъездом на место работы и пришла ко мне вечером, когда я в своей избе упаковывал книги, которые хотел взять с собой. Радость встречи не смогла пробиться в моей душе сквозь толщу обиды и мучений долгого ожидания и неизвестности. Она сразу поняла это. Она всегда понимала меня, всегда чувствовала или угадывала любое движение моей души.

– Я была в стройотряде… Так уж получилось. Сначала не хотела ехать, а в последний момент решилась…

Но накануне отъезда я уже не нашел в себе сил успокоиться и простить её. Разговор всё время не клеился, и обоим впервые во время наших встреч было неловко и тяжело. Такого не было между нами с первого дня нашего знакомства.

Вечером я провожал её до дома бабушки. Всю дорогу мы шли молча, как будто вдруг нам стало нечего сказать друг другу. Только на крылечке, где когда-то вместе провели столько памятных сердцу часов, она сказала:

– Ты знаешь, я всё думаю, что нам нужно что-то решить. Мне осталось учиться один год.

Я молчал.

– Если даже этот год мы не будем вместе, я хочу всегда знать, что ты мой…

У меня снова не нашлось слов. Я даже не задумался над тем, что говорила она. Даже её голос показался мне чужим, незнакомым, будто слышал его впервые. Лишь одно не давало мне покоя в те минуты: уезжаю! Завтра я уезжаю и меня ждет впереди новая жизнь. Как-то она сложится…

Она не знала, как ей быть и мучилась.

– Один парень, который учится вместе со мной, говорит, что любит меня…

И сделала последнюю попытку:

– Скажи, ты меня любишь? – голос её дрожал. Она едва сдерживалась, чтоб не заплакать.

Мне бы очнуться, сказать ей: прости, любимая. Я люблю тебя всем сердцем и не мыслю своей жизни без тебя. Но не знаю, что стало со мной. Обида ещё не остыла. Я, как загнанная лошадь, закусил удила и в последнем порыве мчался к пропасти. Бросил ей резко и зло: нет!

Она с ужасом отпрянула от меня, зажала руками уши и бросилась прочь…

Всю ночь я не сомкнул глаз, а утром не смог решиться зайти к ней перед отъездом, хотя рано пришёл на автобусную остановку и все время поглядывал в сторону дома её бабушки. Но так и уехал. С горечью в сердце и тревогой…

Потом, наверное, не было дня, чтобы я не вспоминал о ней. Так мне было одиноко и стыдно. Понимал, что надо сделать навстречу решительный шаг, но всё медлил, чего-то ждал, надеялся неизвестно на что. Так прошел целый год. Он был для меня долгим и мучительным.

Известие о том, что она выходит замуж, пришло ко мне удивительно быстро. У дурных вестей гораздо короче пути.

В то время я проводил свой первый рабочий отпуск в деревне у родителей. Странно, но окружающим как будто доставляло большое удовольствие сообщать мне о её замужестве.

– Ты слышал?

– Что?

– Она выходит замуж…

– Слышал!

– Как же так? Казалось, что у вас всё ясно.

Что им было ясно, я не понимал, но со всей отчетливостью сознавал, что почему-то для большинства знакомых в деревне было большой радостью увидеть мои муки, наблюдать, как скрутят меня душевная боль и отчаяние, чтоб потом перешептываться между собой:

– Ах, как он страдает из-за неё!

Но я не оправдал этих надежд. Ни единым словом, ни взглядом не выказал своих чувств, огромным усилием воли спрятав их за маской равнодушия. Никто не узнал, что творилось в моём сердце. Встречаться с людьми в ту пору стало выше моих сил, и потому большую часть времени я проводил на реке, пристрастившись к рыбной ловле. Поднявшись на рассвете, шёл лесной дорогой на реку. Там возле Черёмухового омута много лет назад был сделан рыбаками шалаш. Крыша его была покрыта дерном, веселые цветы кошачьей лапки, одуванчики с пушистыми шариками пуха украшали ее.

Прошагав семь километров, я разводил около шалаша огонь и кипятил чай, заваривая его зверобоем и листьями черной смородины, потом тихо сидел над ближним омутом в ожидании клёва и ни о чём не думал. В траве на лугу бойко стрекотали кузнечики, над самой водой низко летали кулики. Чаще всего клевала плотва, не крупная, величиной с ладонь. Иногда брал окунь. Резко, стремительно, заглатывая крючок с наживкой.

Бывало, мне не хотелось уходить с реки, и я оставался ночевать в шалаше. К вечеру воздух свежел, над рекой поднимался туман, густой и белый. Реки уже не было видно, только на перекатах она чуть шумела. Опускалась на землю августовская ночь, и в небе срывались, падали звезды. Я смотрел, как они оставляют светлые росчерки в ночном небе, но ни разу не загадывал желания…

Деревенская изба, некогда уютная, мне стала казаться чужой и мрачной. Проходил день и наступала беспокойная ночь. Когда я был один, память снова входила в мой дом. Она мучила меня до исступления. От сознания непоправимости происшедшего каждый новый день меня раздражал или даже пугал. Со временем наступило страшное опустошение, будто внутри что-то перегорело, присыпав пеплом боль сердца. В душе стало так пусто, что в ней совершенно ничего не чувствовалось, ни горечи, ни отчаяния, словно её и не было, души. Вместо неё – одна лишь пустота, сумрачная и пугающая.

Я не смог больше жить в деревне, в избе, где всё напоминало о ней. Не дождавшись конца отпуска, уехал из деревни…

Через два года судьба забросила меня на некоторое время в Ленинград, где однажды я совершенно случайно столкнулся на улице с сыном её бабушки. Разница в возрасте у нас была небольшая, мы выросли в одной деревне, легкими листьями оторвались на ветру от одного дерева и, конечно, было о чём поговорить, что вспомнить. Я охотно согласился поехать к нему в гости.

Жена Алексея, Галина, хотя и не землячка, но так же знакомая по деревне, встретила радушно, как близкого знакомого. Сразу же посыпались вопросы о деревне, давно ли был там, что там нового, все ли знакомые живы-здоровы, и где теперь обитаю сам. Перед этим я не ездил в родные края около года, письма от родителей, почти неграмотных стариков, получал крайне редко, да и сам до писем не большой охотник, потому свежих новостей не знал, а о себе – что рассказывать! Наш вечер превратился в вечер воспоминаний, и как это бывает в таких случаях, былые дни и былые встречи в наших разговорах заиграли солнечными бликами в сумраке прошлого, и всем казалось, что светлее тех дней и встреч уже ничего не было в жизни. Вспоминая прошлое, люди становятся сентиментальными. Возможно, оттого, что память всегда лучше хранит в себе всё доброе, хорошее, и наши сердца берегут сквозь годы тепло…

Мне не трудно было заметить, что в наших разговорах и Алексей, и Галина намеренно не упоминали её имя, которое нетерпеливо просилось сорваться с их уст. Но они боялись причинить мне боль, щадили мою память, и когда наш разговор вот-вот должен был коснуться её, направляли его в другое, более спокойное русло. Я охотно подчинялся, послушно следовал за ними, сдерживая в себе острое желание узнать что-либо о ней. Счастлива ли она?

Лишь когда рассматривая альбом с семейными фотографиями, мой взгляд несколько задержался на её свадебной фотографии, и при этом я, видимо, чуть вздрогнул, что не осталось не замеченным, Галина несмело произнесла:

– А ведь мы могли стать родственниками…

Но Алексей недовольно взглянул на жену, и она смутилась.

– Ничего, – успокоил я, закрывая альбом. – Вы давно не встречались с ней?

– Минувшим летом, – настороженно ответил Алексей.

– Она приезжала на недельку к бабушке в деревню с… со своим мужем, – добавила Галина.

– Я не знал этого. Верно, меня тогда уже не было в деревне, – по возможности равнодушно ответил я.

Моё внешнее спокойствие подтолкнуло Галину к дальнейшему разговору. Она стала вспоминать:

– Знаешь, однажды мы ходили с ней за земляникой. У вас в деревне на просеку. Обратно шли мимо твоей деревенской избушки. Она как-то странно посмотрела на неё и потом молчала до самого дома. Уже у бабушки сказала: «Как хорошо было приезжать сюда, когда знала, что здесь меня ждут. Если б я вышла за него замуж, то…» Тут спохватилась и не договорила. Потом на неё нашла какая-то рассеянность, даже на вопросы она отвечала невпопад, а вечером потащила меня гулять, увела за околицу, туда, где развалины часовни и старые липы. Я оставила её одну, а сама пошла собирать на лугу цветы. Когда вернулась с букетом обратно, прислонившись спиной к дереву, она плакала.

– Мне никогда не доводилось видеть таких старых лип, как те около часовни.

– А у нас на псковщине, – виновато поспешила откликнуться Галина, и Алексей живо поддержал её.

Я принял их игру. Где нужно поддакивал, спрашивал о чём-то и даже несколько раз пытался рассмеяться. Общими усилиями ладья нашего разговора снова выбралась со стремнины на ровную спокойную гладь и медленно закачалась на ней с приспущенными парусами…

С тех пор, где бы я ни был, что бы я не делал, её имя не уходило от меня дальше моего сердца. Тронутые струны памяти вновь ожили, лишив покоя. Было отрадно и мучительно предаваться воспоминаниям в тихие часы одиночества. Когда-то казалось – всё давно прошло, перегорело, отлегло от сердца, и вот снова всколыхнулось, заболело и заговорило. Я начал жить воспоминаниями, незаметно для себя раздувая легким ветерком памяти дотлевающие угли, и лучшим помощник мне в этом было моё одиночество. Я засыпал с мыслями о ней и просыпался с ними. Иногда она приходила в мои сны, и тогда, наверное, я улыбался во сне. А может быть, стонал.

Сколько раз в раздумье и нерешительности останавливался у будки междугороднего телефона-автомата с непреодолимым желанием позвонить ей, чтоб хотя бы услышать голос. Всякий раз долго колебался, медлил, и рассудок снова одерживал победу над чувствами. Зачем делать ненужный шаг, невозможно вернуть того, что навсегда потеряно, и зачем тешить себя пустыми надеждами и бередить душу дорогого мне человека.

И всё же я нашел повод для звонка.

Это было в день её рождения. «Позвоню, – подумал я, – поздравлю и всё».

Время до вечера тянулось медленно. Не зная, куда себя деть, я пораньше вышел в город и долго бродил в парке. Потом, набирая номер её телефона, я очень разволновался. Но моё волнение оказалось напрасным. В трубке ответил голос незнакомого мужчины:

– Она теперь не живет здесь. Родители разменяли квартиру после её замужества. Если хотите, я могу дать вам её рабочий телефон. Мы вместе работаем.

Конечно, я хотел. Очень хотел.

На следующее утро я позвонил. Она сама взяла трубку.

– Я знала, что ты когда-нибудь дашь знать о себе, – взволнованно казала она. – Я ждала…

– Я помнил о тебе, – мой голос прозвучал удивительно спокойно, будто мы расстались только вчера.

– Откуда ты звонишь?

Я назвал город, но она даже не спросила, почему я здесь.

– Как ты там?

– У меня всё по-прежнему, – я невольно сделал ударение на слове «всё», – а ты как?

– Ничего, живу…

В это время монета провалилась внутрь аппарата, что-то там внутри щелкнуло, я испугался, что связь вот-вот исчезнет, и торопливо опустил следующую.

– Сколько лет мы с тобой не виделись, – задумчиво прозвучал в трубке её голос.

– Много. У меня есть возможность приехать в ваш город в командировку на несколько дней. Как ты думаешь?

– Обязательно приезжай!

– Я приеду, я хочу тебя видеть…

– Зачем? – вздохнула она.

Странно, но ни она, ни я, не хотели сейчас говорить о прошлом, будто весь мир мог услышать нас. Может, просто оба не хотели ворошить минувшее, где мы жили другой жизнью и нас разделяло только расстояние. Я мог бы разговаривать с ней сколько угодно, но её ждали дела.

– Извини, мне нужно работать. Люди ждут. Позвони ещё когда-нибудь. И не забудь, ты обещал приехать…

– Я обязательно позвоню! До свидания!

– До встречи…

Выйдя из телефонной будки, я чувствовал себя необыкновенно счастливым человеком. Наверное, у меня в те минуты был очень глупый вид. Мне снова было не больше двадцати. Окружающий мир будто посветлел, стал добрее и доверчивее. Хотелось броситься на шею первому встречу и с радостью сказать ему: она ждала меня! Она всё ещё ждала! И я по-прежнему люблю её!

Незнакомый город поразил меня своими контрастами: рядом с современным микрорайоном из многоэтажных домов-коробок, первые этажи которых играли холодным стеклянным светом витрин магазинов, ютились старые поморские дома, обитые вагонкой и покрашенные, как один, в зеленый цвет. Они дышали историей, и я, добираясь пешком от железнодорожного вокзала до ближайшей гостиницы, испытывал волнение от этого дыхания. Казалось, что вот-вот с грохотом выкатит из тихого переулка конный экипаж, и за розовыми шторками окошечка мелькнет румяное личико купеческой дочки или густая борода самого купца…

Было утро. Совершенно безветренное, но по северному прохладное. Потом погода резко изменилась. Всё вокруг неожиданно преобразилось, стало серым и неприветливым, воздух заметно похолодал, и скоро крупными хлопьями полетел весенний снег, такой густой, что и в десяти метрах ничего не было видно. Автомобили замедлили движение и зашумели шинами по мокрому асфальту, прохожие, наоборот, спешили. И, наверное, я один лишь всё так же неторопливо шагал по улицам её города и вспоминал другой, уже давно растаявший снег…

В весеннюю пору мы встретились в деревне только однажды, приехав туда в начале мая на несколько дней.

Что делать, я не люблю весны. Всякий раз трудно переношу это время, когда и в природе, и в душе начинается брожение. Чувства и мысли идут вразнос, никак не могут слиться в единое постоянное русло. Неудержимо тянет к людям. В эту пору трудно понять самого себя, потому что в душе смятение, нет в ней ни устойчивости, ни успокоения…

Та весна была поздней. Воспоминания о ней наполнены светом наших встреч.

В один из дней, возвращаясь из леса, я увидел на небольшой полянке подснежник. Он рос возле трухлявого березового пня на подсохшем взгорке, прогретом солнцем. Я осторожно выкопал его из земли вместе с корешками, принес домой, и поставил в стакане с водой на окно. Вечером показал подснежник ей. Выросшая в северном городе, возможно, никогда в жизни не видевшая подснежников, она долго и внимательно рассматривала его, а потом то ли в шутку, то ли всерьез обвинила меня в жестокости.

К исходу следующего дня неожиданно повалил снег. Вечером, когда мы встретились, она всё повторяла, что этот снег теплый, и с улыбкой ловила в ладошку снежинки, которые тут же таяли. Снег засыпал, облепил наши плечи и только на её белой вязаной шапочке был почти не заметен.

Мы шли мимо погруженных в сон деревенских изб, и у нас не было мысли о том, чтобы укрыться от летящего плотной стеной снега. Он поскрипывал под ногами весело и мягко, без резкого звука, какой бывает зимой в морозную погоду. Позади оставались следы, две ровных цепочки на дороге, которые тянулись от нас к месту нашей встречи и там расходились в разные стороны к нашим домам.

В моей избе она подошла к окну и снова стала рассматривать подснежник, потом почти с виноватой улыбкой обняла меня и тихо шепнула: спасибо!

А ночью я долго не мог заснуть, курил и смотрел из окна на улицу. В свете ночного фонаря было видно, что снегопад постепенно затихал. Прямо возле моего окна стояла верба. Белый снежный пух бережно укутал на ней проклюнувшиеся сережки, словно для того, чтоб сберечь их весеннюю нежность. Липы в саду дремали.

В эти минуты я тоже думал о снеге, что он теплый…

Устроиться в гостиницу удалось удивительно легко, без всяких передряг и ожидания. Я поселился в двухместном номере на седьмом этаже, откуда открывался вид на окраину города.

После дороги хотелось отдохнуть, выпить стакан чая, но всё нарастающая в душе волна подмывала скорее, не откладывая ни на минуту, позвонить ей, и сдержать себя было просто невозможно. В фойе гостиницы телефонного автомата не было. Я отправился на улицу.

Снег ещё не прошел, по-прежнему валил густо, на асфальте он таял, а на газонах, на прошлогодней пожухлой траве лепился мягким бархатом, белея свежо и пушисто. Телефонная будка оказалась совсем рядом, в двух минутах ходьбы, около кинотеатра. Войдя в неё, я плотно прикрыл за собой дверь и почувствовал, как слабеют руки, а сердце ухнуло куда-то вниз, полетело в неведомую пропасть так стремительно, что перехватило дыхание.

Как много в дороге я думал об этом разговоре и о нашей предстоящей встрече, отыскивал нужные слова, готовился, а оказалось, что не смог предусмотреть обидной мелочи: у меня не оказалось ни одной двухкопеечной монеты.

– Черт побери, – выругался я, – если не повезло с самого начала, то дальше добра ждать нечего…

В ближайшем киоске «Союзпечать» молодая девушка в ответ на мою просьбу разменять деньги недовольно поджала крашеные помадой губки, словно у неё просили десять рублей в долг. Не отрываясь от журнала, который она читала, неприязнью бросила мне:

– Если каждому буду разменивать, то где я наберусь сдачи покупателям!

На мои робкие объяснения категорично заявила:

– Здесь киоск, а не разменный аппарат, – и опустила стекло.

Город встречал меня не очень дружелюбно.

Пришлось идти в ближайший магазин…

После первого же гудка на другом конце провода трубку, ответил незнакомый голос:

– Слушаю.

– Добрый день. Пригласите, пожалуйста, к телефону…

У меня никак не повернулся язык назвать её по фамилии мужа. Я назвал по имени-отчеству.

В трубке замолчали, верно, что-то выясняли, через несколько томительных секунд сообщили:

– Её сейчас нет на месте. Перезвоните через час-полтора. Она будет.

Мне снова не повезло. Даже здесь судьба решила испытать меня ожиданием. Что ж! Нужно было заняться делами командировки. Я зашел в гостиницу. В номере, пока я ходил звонить, поселился сосед, молодой человек, рыжеволосый, элегантно одетый.

– Кальо, – представился он, протягивая руку, – из Эстонии.

Я назвался, что-то буркнул ему о погоде, взял портфель и отправился в город. Смог позвонить ей лишь в три часа. Она ждала моего звонка и сама взяла трубку. Я с радостью выдохнул:

– Здравствуй! Это я!

– Здравствуй!..

Мы договорились встретиться в шесть часов возле речного вокзала. Она работала недалеко от него. По дороге я зашел на базар и купил цветы. Почти у самого выхода кто-то окликнул меня. Услышав своё имя в незнакомом городе, я нерешительно остановился, всё ещё думая, что окликнули не меня, но рядом в торговом ряду, мой сосед по номеру в гостинице Кальо из Эстонии приветливо размахивал тюльпанами. Я подошел к нему.

– Послушай, зачем ты покупал цветы? – сказал он со своим прибалтийским акцентом. – Да разве это цветы? Одно название. Веники. Бери у меня. Бери, сколько надо. Вот, выбирай!

Он широко развел руками, показывая свой товар, но я отрицательно покачал головой. Тогда он нагнулся над прилавком, без слов забрал у меня тюльпаны, которые, думаю, были нисколько не хуже, чем у него, и небрежно бросил их в ящик позади себя. Из стоящих в стеклянных банках с водой гвоздик придирчиво отобрал несколько штук и протянул мне:

– Возьми! Вот теперь порядок. Такие цветы не стыдно дарить.

– Спасибо, Кальо! – поблагодарил я эстонца.

– Не стоит, – отмахнулся он. – Может быть, где-нибудь вместе поужинаем?

– Не могу. Мне надо встретиться с одним человеком.

– Ну, и прекрасно, – воскликнул Кальо, – тогда поужинаем втроем.

– Думаю, это у нас не получится.

– А-а, – заговорщически подмигнул он, – подозреваю, что этот человек – женщина.

– Ты правильно подозреваешь, – улыбнулся я.

– Что ж! Желаю удачи! Вечером увидимся!

– Обязательно…

Теперь я пытаюсь вспомнить, какие мысли и чувства наполняли меня в минуты ожидания её у речного вокзала, обращаюсь к памяти, прислушиваюсь к сердцу, что оно скажет. Думаю о том, почему я решился на эту поездку. Чего ждал от неё? На что надеялся? Оборвать последнюю нить к прошлому, встретившись, вместе, по обоюдному согласию, отречься от минувшего, похоронить в общей могиле её и мою боль? Но что там ни было, многие наивные помыслы и даже мечты мгновенно разбились вдребезги, когда я ступил на перрон её города. Осталось лишь одно-единственное желание – увидеть её, а там будь, что будет.

Её я заметил еще вдалеке, хотя и не знал, с какой стороны она должна подойти. В белом расстегнутом плаще, с распущенными волосами она торопливо пересекала площадь, с беспокойством поглядывая по сторонам. Я шагнул навстречу и в волнении не заметил её протянутой руки. Мы долго молча смотрели друг на друга, словно пытались понять, что изменилось в нас за прошедшие годы. Глаза её лучились потаенной радостью, в них играли такие знакомые мне огоньки. Она была всё та же, дорогая и единственная, но теперь отчаянно далёкая от меня.

– Я рада, что мы опять вместе, – тихо произнесла она, перебирая в руках гвоздики.

Она отпросилась с работы всего на несколько минут и потому очень спешила. Может быть, для нас это было и лучше: пусть уляжется волнение, надо было успокоиться. Я проводил её до работы, и мы условились в семь часов вечера встретиться на том же месте у речного вокзала.

Никогда за последние годы я не чувствовал себя таким счастливым, как тогда. Несмотря на то, что небо обложили темные свинцовые тучи, крепчал ветер, и волны, бегущие к набережной, отливали металлическим блеском, мне казалось, что вокруг необыкновенно светло, радостно, даже дома смотрели по-другому, будто улыбались большими окнами.

Я думал о том, как сегодня вечером мы придем с ней вдвоем на эту набережную. Тогда я обязательно скажу ей, что буду любить всю жизнь, ничего от неё не требуя, и буду счастлив, если она в своей жизни будет счастлива. Я отдам ей всю нежность, на которую способно моё сердце.

Но вечером всё оказалось совсем не так, как мне думалось.

Она пришла, и я сразу заметил на её лице растерянность.

– Что-нибудь случилось? – обеспокоенно спросил я.

– Нет, ничего. Пойдем к нам.

– К вам? – удивился я.

– Да, к нам в гости. Я уже и мужу позвонила, что ты придешь.

Она пыталась говорить спокойно, но это у неё не получалось. Я впервые до конца осознал, как ей было трудно. Гораздо труднее, чем мне, ничем не связанному человеку. Что мы могли сделать?

Я отказался идти к ней домой. Мы недолго погуляли по набережной, разговора не получалось и скоро расстались…

В гостиницу я вернулся угнетенным и мрачным, с твердым намерением поскорее завтра завершить свои командировочные дела и вечером уехать. В номере меня встретил Кальо, настроенный жизнерадостно, видимо, его цветочные дела шли в гору.

– Что случилось? У вас неприятности? – встревоженно уставился он, когда я молча повесил на вешалку плащ и закурил сигарету.

– Нет, ничего неожиданного не произошло…

– Хм… Вы бледны.

Я попытался улыбнуться:

– Вреден север для меня…

– Что ж! Надо проводить адаптацию. Начнем, – решительно заявил Кальо.

Он говорил почти без акцента, свободно, трогая при разговоре рукой свой рыжий ершик коротких волос. Мне ничего не хотелось, только бы никто не трогал. Я не ответил на предложение Кальо, сидел, курил и смотрел в окно на дома незнакомого города. Вечерняя мгла наплывала на него с востока, небо с перистыми облаками какого-то удивительного розово-голубого цвета казалось высоким. В номере были слышны гудки далеких пароходов. Вот бы сейчас оказаться на одном из них и плыть куда-нибудь в одиночестве. Лучше всего на Соловки. Мечта о поездке на эти святые острова живет во мне до сих пор.

Сосед по номеру уже хлопотал возле стола, на котором появилась бутылка коньяка.

– Прошу садиться, – жестом пригласил Кальо, дружески улыбаясь мне.

Мы сели к столу, выпили за знакомство. Коньяк был хорош, эстонец знал в нём толк. Теплая волна поднялась в теле, душевная тяжесть не спала, но стала ослабевать, таять.

– Никак не думал, – говорил мой новый знакомый, – что нынешней весной еще раз увижу снег. А здесь он валил сегодня как в декабре. Я впервые на севере.

– Я тоже…

– Ты тоже? – удивился он, переходя на ты.

– Да.

– Ты недавно здесь?

– Только сегодня приехал и в этом городе я впервые.

– Как это по-русски называется? Плут! Только приехал и уже встречаешься с женщиной.

– Мы знакомы давно.

– О, здесь, видимо, скрыта своя история?

– История была. Кажется, она до сих пор не закончилась, но мне не хочется о ней рассказывать.

– Прости, но ты видел её?

– Да, видел…

– Так почему ты такой грустный? – воскликнул эстонец. – Надо радоваться. Давай еще выпьем.

– Радоваться, Кальо, нечему…

– Странно. Она тебя любит? – спросил он с бесцеремонностью подвыпившего человека.

Что я мог ответить ему? Любит ли она меня сейчас? Да и любила ли когда-нибудь? «Она никогда не говорила мне о своей любви», – подумал я и даже испугался этой мысли. Была юность, были встречи и письма. Конечно, она любила меня. Сейчас всё обстояло по-другому, она была замужем, у неё есть муж и ребенок. Может ли она теперь по-прежнему любить меня, или просто хранит в себе воспоминания юности? Бог ведает. Мне не хотелось продолжать начатый разговор, и я неуверенно обронил:

– Наверное…

– А ты сказал ей, что любишь её? – не отступался от меня Кальо.

– Нет!

– Почему же не сказал, глупый человек? – возмутился эстонец.

– Она об этом знает.

Торговец цветами даже вскочил со стула, удивленно воскликнул:

– Ничего не понимаю! Она тебя любит, ты её тоже. Что же вам мешает?

Я не ответил. Снова потянулся за сигаретой. Зачем ему было что-то понимать в наших отношениях. Мы и сам перестали понимать их.

– Придётся вмешаться мне, – сделал решительный жест рукой Кальо. – Ты ещё не знаешь, что может Кальо! Завтра же возьмём половину, нет, все мои цветы и поедем к ней, – запальчиво сказал он.

– Боюсь, что мне не помогут даже твои цветы, – грустно улыбнулся я.

– Она, наверное, замужем?

– Да, замужем.

– Тогда твое дело плохо.

– Плохо, – согласился я.

До отправления поезда оставался час, а время будто остановилось. Я страдал. Где-то в темном закоулке души жила и точила душу нелепая мысль: как мучительно больно, и никто даже не знает о моих страданиях, даже рассказать некому.

Нужно было единожды и на раз разрубить узел, и не стоило звонить ей, бередить и без того растревоженную душу. Но я снова решительно шагнул к телефонной будке, позвонил и услышал её голос. Сердце моё сорвалось в пропасть. Наверное, я бы всё отдал, только бы слышать её голос.

– Здравствуй! Это опять я.

– Здравствуй!

– Я уезжаю. Так будет нам с тобой лучше.

– Уезжаешь? – удивилась она. – Когда?

– Через час. Очень жалко, что мы так мало виделись…

Она помолчала и потом тихо ответила:

– Я всегда буду помнить о тебе.

– Я тоже… У меня ещё есть время, и мы можем увидеться.

– Не надо! – быстро, словно испугавшись, проговорила она. – Очень тебя прошу, не надо!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.