Наталья Стешенко
Красная Нить

Введение

В истории нашей страны, особенно прошлого столетия, можно найти совсем немного спокойных и тихих страниц. Но она полнится событиями, объединяющими, переворачивающими и ломающими судьбы миллионов семей.

Описанные в книге события затрагивают почти каждую семью в стране. В период конца 1920-х годов больше 80% населения, подавляющее большинство, составляют крестьяне. История и моей семьи приводит в деревню: по маминой линии – в центральную полосу России, а по папиной – в Украину.

1930 год запускает почти одновременно два переломных для деревни процесса: раскулачивание и коллективизацию. Что это значило? Задачей раскулачивания была ликвидация наиболее состоятельных и богатых крестьян, чаще всего – самых работящих и инициативных жителей деревни. Под ликвидацией советская власть понимала либо выселение в отдаленные районы, либо расстрел. В любом случае с полной конфискацией имущества.

Согласно же целям коллективизации, крестьяне лишались права собственности на землю, скот, инвентарь и передавали свое имущество в коллективные хозяйства – колхозы. Теперь они не могли распоряжаться выращенный и собранный урожай. План сбора урожая спускался из Москвы и значительно превышал возможности деревни, что в итоге привело к масштабному и страшному голоду.

Если обратиться к сухим фактами, они пугают своей страшной бесчеловечностью: согласно данным историка В.Н. Земскова, раскулачено было более 4 млн человек, из них были отправлены в ссылку более половины. Роберт Конквест приводит еще более высокие цифры – 6,5 миллиона смертей в результате раскулачивания.

Коллективизация гнала крестьян от голодной смерти в города на заводы, стройки и шахты, сильно сокращая численность сельского населения. Тема голода все еще является очень спорной в вопросе оценки жертв. Какие бы цифры ни были правдивыми – 4 миллиона, 7 или 10 миллионов человек, – это страшные и невозможные для осознания потери.

В моей семье от голода погибли трое, не пережив 1933 год. Часть семьи бежала из деревни в другой конец страны, чтобы спастись. А часть – осталась в деревне, выживая и приспосабливаясь.

Мы привыкли изучать историю через даты, события, смену государственных деятелей и принятые ими решения. Но история страны – это в первую очередь история живущих в ней людей.

В основе книги – воспоминания переживших эти страшные периоды нашей истории, в том числе и членов моей семьи. Огромную благодарность выражаю проекту «Хронос», на сайте которого хранятся бережно собранные свидетельства очевидцев.

Что это было для обычных людей? Как они это пережили? И самое главное, чувствуем ли мы сегодня отголоски тех событий?

1

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все – как будто бы под небом

И не было меня!

Марина Цветаева

На дворе был февраль – морозный и снежный. Маленькая Зинка сидела на полу возле стола и слушала, о чем говорят мама с соседкой. Зинке едва исполнилось 4 года, и она мало что понимала в перебрасываемых фразах. Но ее за уши было не оттянуть, как она любила слушать торопливо-быстрый говор тети Нюры и медленную, распевную речь матери.

– Юрка говорит, вчера корову хотел продать. Так за нее дали 15 рублей. Проще зарезать самому. До этого по осени, помнишь, порубил весь свой сад яблоневый, еще его дед сажал. Налогами так обложили, что не продохнешь. Но в колхоз, говорит, не пойдет, не хочет.

– Так никто не хочет. Но мы так долго протянем? Сдали хлеб весь за копейки, а дальше что? А еще и отдай им деньгами, а их откуда взять? Кто в колхозе, отдает налогов по 3 рубля, а мы-то по 30. Они нас душат, чтобы мы сами побежали туда. Сестра из Маньковки слышала, что опять будут изымать все. Что мы сеять-то будем?

– Ну а если опять все заберут, так уж лучше пойти в колхоз? Житья нам не дадут.

– И вообще все отдать? Кому? Туда одни никтошки и самая беднота побежала. Со своим хозяйством справиться не могли, так теперь чужим хотят ворочать. Он с собой одну лопату принес, а мы должны и коров, и лощадей, и плуги, и молотилки – все сдать? И на них работать?

– А сейчас ты на кого работаешь? Мы ж почти все уже и так отдаем, ничего себе и не остается.

Мать, докормив грудью, спустила Зинкиного брата на пол и велела ей следить за ним. В сени вбежал Колька – мальчик лет 6 с соседней улицы, они с Зинкой дружили.

– Здрасьте! Сегодня вечером в школе опять будет собрание, из города приедут. Сказали, чтоб все пришли, будут проверять.

Зинка, увидев Колю, сразу подскочила и начала натягивать свой тулупчик, доставшийся от одной из двоюродных сестер. Он был ей не по размеру велик, добавлял неповоротливости и неуклюжести, и она в нем буквально тонула. Несмотря на это, она быстро натянула чуни и уже тащила Кольку на улицу.

– Ты куда рванула, егоза? Я же тебя за братом оставила следить! А ну вернись!

Зинка уже быстро перебирала ногами под своим тулупом, чтобы скорее вырваться за двор. Они с Колькой могли болтаться по деревне целыми днями, собирая всех остальных детей. Зинка была самая громкая и задиристая из всех: громче всего было слышно или ее заливистый смех, или ее громогласный плач. Она обожала рассказывать всякие небылицы, которые придумывала на ходу и тут же забывала. Если кто-то из ребят вдруг сомневался в правдивости, Зинка сражалась до последнего, сама успевая поверить, что все это было на самом деле. Колька обычно слушал, завороженно раскрыв рот, веря каждому слову.

В этот раз она завела историю про огромную птицу с волчьей головой, которая ночью билась в ставни и человечьим голосом просилась в дом. Кто-то из детей выкрикнул: как ты знаешь, что это птица, если ставни заперты? Зинка, не растерявшись, заявила, что ставня была закрыта только наполовину, и поэтому все было видно. Отбиваясь от вопросов, она придумывала все новые и новые подробности беседы с птицей. Под конец она уже совсем запуталась, перепутав и назвав голову коровьей, а не волчьей, и потеряла всякое доверие. Она не сдавалась, пока окончательно не стемнело и не пришлось идти домой. Дома оказались только бабушка с братом, и Зинка до самого сна продолжала рассказывать им свои истории. Вот бабушка никогда не спорила, а только покачивала головой и посмеивалась над трескучей болтовней внучки. Только когда Зинка засыпала, в доме наступала долгожданная тишина.

Вечером все односельчане пытались поместиться в небольшом зале школы. Здесь при входе был красный уголок с портретами Ленина и Сталина, красным флагом, а на столе в углу грудились старые, пыльные и не тронутые жителями деревни номера «Известий» и «Правды». Раньше уголок располагался в свинарне, это была самая большая постройка, пока не появилась школа. И теперь портреты обрели новый дом с более приятным запахом.

Каждый из присутствующих знал, что именно будет происходить вечером, за последний месяц подобных вечеров было уже несколько.

Собрание открыл председатель колхоза. Это был подтянутый, молодой мужчина лет 30, приехавший несколько недель назад из города по распределению. Он, так же как и тысячи подобных ему рабочих, отправился поднимать деревни страны. Вырос председатель в городе и лет с 14 работал на заводе, знал все о станках, с которыми имел дело, и уже несколько лет состоял в партии. Он приехал, чтобы поделиться опытом и помочь деревне объединиться вместе и начать слаженную работу. Ему поставили задачу – организовать и наладить работу колхоза. Это всем было понятно: единоличные хозяйства изжили себя и дальнейшее развитие может быть только при объединении усилий. На первом же собрании с крестьянами он с удивлением обнаружил, что им это не понятно.

В этот раз, добавив в свою речь напускную уверенность, он начал с того, что пламенно приветствовал всех недавно вступивших в колхоз. Таких было двое: Василий и Макар. У Василия было 11 детей, он нанимался батраком каждое лето, своей земли почти не было, как не было и никакого скота, кроме одной коровы. Макар после возвращения с фронта начал пить и свое хозяйство пропил – продал в течение нескольких лет. Дальше председатель объяснил, что сегодня уважаемые товарищи из райцентра расскажут о первых победах присоединившихся к колхозам сознательных граждан.

Вышел лысоватый мужчина неопределенного возраста и тихим надтреснутым голосом бесконечно долго рассказывал про быстрые темпы коллективизации, про поголовье скота, про освоение новых земель. Он говорил очень долго, не отрывая взгляда от кипы бумаг. Поднял глаза он один раз, когда раздался резкий всхрап одного из крестьян и хохот сидящих вокруг. На всех действовала усыпляюще духота набившихся в маленький зал сельчан. Выступающий наконец подвел итог речи утверждением: колхоз – высшее достижение и гордость советской аграрной науки.

Его сменил совсем молодой комсомолец – активист из города. Он не читал с листа, а пытался своим напором разжечь сердца присутствующих на собрании:

– Нельзя медлить ни дня со вступлением в коллективное хозяйство! Время требует от нас избавления от пут частной собственности и жажды наживы. Время требует от нас укрепить смычку крестьянских хозяйств, выступая единым фронтом против кулаков, притесняющих трудовое крестьянство. Только объединив усилия, мы перейдем от отсталого единоличного хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию. Вы пашете и сеете руками, а скоро за вас будут пахать и сеять трактора и комбайны. Может ли единоличник позволить себе такую технику? Нет! Может ли коллективное хозяйство? Конечно да! Завершим сплошную коллективизацию – завершим победу в деле социалистической переделки сельского хозяйства!

Юный комсомолец выступал горячо и страстно, но в ответ получил или опущенные глаза в пол, или напряженные и недоверчивые взгляды.

Слова о счастливой колхозной жизни в разных сочетаниях жители деревни слышали уже множество раз. В конце своей речи комсомолец предложил задать вопросы.

Все молчали. Месяц назад на собрании Иван Зорин, работавший всю жизнь сам на себя, задал вопрос:

– Я гнул спину и день и ночь всю свою жизнь, работал до крови из-под ногтей, чужого не брал. И вот сейчас я должен объединиться с теми, у кого ничего нет, и отдать все нажитое в колхоз. Я должен кормить тех лодырей и лентяев, которые побежали ваш колхоз организовывать?

Ивана первым в деревне признали кулаком, яростным противником советского правительства. Он первый вместе со всей семьей и детьми был отправлен на телеге с одним мешком пожитков и небольшим запасом зерна в неизвестном направлении. Это подкосило, оглушило всю деревню. Мужики ходили к председателю, поручались за Зорина, что-то объясняли, просили. Провожали всей деревней сквозь плач женщин и молчаливое оцепенение мужчин. Скот и инвентарь Ивана записали в колхоз, а все остальное имущество Зориных распродавалось за гроши: сундуки, прялки, иконы. Никто из сельчан тогда ничего не купил, было совестно, разобрали приехавшие из соседних деревень.

В этот раз на собрании вопросы никто не задавал. На призыв вступить в колхоз никто не откликнулся. Председатель распустил собрание только ближе к ночи, после еще нескольких речей.

Мать с отцом вернулись уже за полночь и продолжали разговор громким шепотом:

– Степан говорил, что в Петровке уже перешли на угрозы. Скоро и у нас то же самое будет. Задушат всех.

– Может, лучше по-хорошему вступить? Ты ж видел, как они все забрали, начисто обобрали Зориных и самих их увезли. И где они все теперь, живы ли они вообще?

– Всех не увезут. Будем до последнего держаться, они нас не посмеют тронуть. Все знают, что мы свою жизнь положили на эту землю, честным трудом зарабатываем. Не посмеют ничего забрать у нас через силу.

Ни отец, ни мать в ту ночь так и не заснули. На следующий день никто про колхозы не говорил. Эту тему уже изговорили со всех сторон, что сил уже не было слушать очередные слухи или домыслы.

С самого утра прошла новость, что из города вновь идет отряд на хлебозаготовки. Мама, как всегда, сказала Зинке и зачем-то ее брату, который не говорил еще ни слова, чтобы они и рта не раскрывали, когда к ним придут.

Весь день сельчане работали в напряженном ожидании. Только слышно, как Михайло ходит между домами и смотрит, не прячут ли соседи зерно. То, что Михайло доносит на соседей, поняли еще в прошлом году по весне. Он узнал, где Ильины хранят зерно, и на следующий день забрали все укрытые «излишки» хлеба, а заодно картошки, капусты, оставив только шелуху и редьку. Никакие мольбы Ильина о семерых детях, которых нечем будет кормить, ни плач его жены – ничего не помогло, забрали все. Соседи все по очереди подкармливали до следующего урожая. Когда Михайло понадобилось починить сапоги, ему сосед, мастер на все руки, подложил туда канифоль. И теперь скрип сапога разносился по всей деревне, предупреждая о его приближении.

Зинка уже запомнила, что «хлебозаготовка» – это когда вилами тычут в сено, вспарывают подушки и все переворачивают в подвале, а мать с отцом молча наблюдают. Она не понимала, почему ее отца толкали, бранили и замахивались. А он молча стоял. Зинка с маленьким Ваней обычно сидели в углу, тоже молчали и ждали, когда все закончится. Ванька ни разу не плакал, как будто и правда понимал мать, которая бросала на них строгие и напряженные взгляды.

Это было за полдень, когда Зинка услышала странный громкий звук. «Стреляют, черти», – выдохнула мать и выбежала во двор. Зинка еще ни разу не видела, как стреляют, и стремглав босоногая рванула за матерью.

В доме напротив жили Нюрка, ее муж Степан и четверо детей. Выскочив на улицу, Зинка успела увидеть, что все они стоят вдоль стены своего дома. Мать загнала Зинку в дом, и она уже не видела, что происходило. Один из отрядовцев стоял со скучающим видом и ждал. А другой, направляя ружье на Степана, кричал: «Говори, где прячешь! Всех перебью к чертовой матери». Степан молча смотрел в землю. Нюрка плакала и причитала: «В прошлый раз все забрали ведь. Ничего не осталось. Мы детей одной картошкой кормим, хлеба нет». Отрядовец опять выстрелил выше головы: «Говори мне, где твое зерно, я сейчас всех угроблю: и тебя, и твое кулацкое отродье». Степан глухо ответил: «Нет ничего, хоть стреляй, хоть не стреляй. Все вынесли в прошлый раз. Одна свекла с картошкой осталась, а зерна нет».

Февраль был холодный, снег и мороз еще и не думали отступать. Двое с ружьями оставили всю семью на улице в одних рубахах и медленно пошли обыскивать дом и сарай. Мать сразу же забрала Нюрку и детей в дом, Степан отказался идти и остался ждать на морозе. Отрядовцы медленно и лениво обыскивали все углы, сундуки, проверили погреб, чердак, свинарник и, не найдя ничего, отправились в следующий дом.

Они сначала проходили по одной стороне улицы и потом двигались в обратном направлении по другой стороне. Уже ближе к вечеру они подошли к дому, где жила Зинка. Теперь их было трое. Судя по запаху, который ворвался вместе с отрядовцами, они уже изрядно выпили.

В деревне знали, что отнятое отрядовцами почти целиком оставалось у них самих, не попадая ни в город, ни в армию. Под лозунгами хлебозаготовок или подготовки семенного фонда забирали все, что приглянется, не только хлеб. Вернуться без хлеба отрядовцам нельзя, ведь есть строгий план. Поэтому показная ярость и запугивание в начале дня переходили в настоящую истеричную свирепость к вечеру.

Еще недавно встречались среди них совсем наивные. Они, полные горячего энтузиазма, приезжали из города неистово убеждать крестьян делиться хлебом со страной, скрепить руки с братьями – рабочими и красноармейцами. Деревенские видели их растерянность и недоумение, когда им вместо толстых, жадных кулаков с плакатов подсовывали худых крестьян с десятью детьми. Один, пробыв два дня в деревне, удавился и оставил записку: «Так невозможно. Я своими руками вынес весь хлеб из дома, где шестеро детей».

Но таких уже не осталось. Они либо, переполненные ужасом, писали в город призывы обратить внимание на самоуправство и безнаказанность, и вскоре их увозили. Либо привыкали к этому, объединяясь моральным уровнем с голытьбой и бедняками в отрядах. Были, правда, и те, кто с огнем в сердце и пламенем в глазах видел в крестьянах врага, утаивающего зерно от народа. Секретарь райкома, обозначая политическую установку, услышал от одного из отрядовцев: «Нельзя все забирать. Нужно оставлять им на посев, хотя бы на прокорм семьи, детей». Ответ последовал жесткий и однозначный: «Когда наступаешь, не жалей, не думай о голодных кулацких детях. Ты не сможешь выполнить свой долг перед партией, если не отбросишь этот гнилой либерализм. Кулаки не отдают хлеб, прячут по погребам и ямам, злостно саботируют и разлагают политику партии. Задача – добыть хлеб для отечества. Если нужно применять крайние меры, мы будем их применять и хлеб достанем любой ценой». Это и было основным руководством к действию.

Завалившись в дом, самый низкий из троих прохрипел: «Доставай зерно». Отец Зинки спокойно, не отводя глаз, ответил: «В прошлый раз все забрали. Нет ничего».

Один из пришедших, пошатываясь, навалился на отца Зины и с размаху ударил по лицу. Зинка знала, что кричать, плакать и шуметь нельзя, можно только молчать.

Мать будто окаменела. Она никак не могла привыкнуть к теперь уже постоянным обыскам. Каждый раз она замирала и стояла, буквально не дыша и не двигаясь, до самого конца. А когда будет конец – непонятно. Иногда уходили почти сразу, если план был выполнен и они успели разграбить несколько семей. Иногда это длилось несколько омерзительно обволакивающих, липких, бесконечных часов.

Отец и мать понимали, что в этот раз вряд ли удалось у кого-то отыскать зерно. У многих действительно забрали большую часть запасов, а остальные перепрятывали так, что невозможно найти: закапывали в ямы в лесу, в огороде, даже на кладбище. Отрядовцы по обыкновению выпотрошили подушки, сундуки, перевернули все в погребе. Но они уже знали, что в доме зерно никто не хранит.

Один из пришедших ударил отца в спину прикладом ружья со словами:

– Снимай с себя все и иди в снег. Будешь стоять, пока не скажешь, кулачья тварь, где прячешь зерно.

После такого стояния соседский Михайло со старшим сыном слегли и после нескольких дней скончались.

Отец Зинки молча вышел во двор, а отрядовцы в это время разместились за столом, один из них заорал: «А ты неси поесть и выпить». Мать, бездвижно стоявшая со стеклянными глазами, отделилась от стены, вся как-то разом подобралась и начала суетливыми движениями доставать вареный картофель, квашеную капусту, кашу и кувшин с самогоном. Еда закончилась довольно быстро, так же быстро опустел кувшин. На столе появился второй, но вскоре и он был выпит. Один из них, пришедший самым пьяным, заснул прямо на скамье. Двое других решили идти дальше. Они вывалились во двор и, проходя мимо отца, оба ударили кулаком в живот. «Кулаком по кулаку», – сказали бы они, если бы не были так пьяны. Они либо забыли, что ждали от отца спрятанный хлеб, либо поверили, что никакого хлеба не осталось. Во всяком случае, они медленно, пошатываясь, пошли дальше.

Отец, весь посиневший от холода и побоев, медленно вернулся в дом. Мать наконец перестала держаться спиной за стену, выдохнула, принялась растирать отца и кружиться вокруг него. Отец постепенно менял цвет из синего в белый, а потом уже в красный. Только тогда мать перестала его натирать и начала подбирать разбросанное по полу. Отец долго смотрел на скамью и раскинувшегося на ней мужика. Он стащил его, повесил себе на плечо и вытащил за двор, аккуратно положил его в снег и вернулся. Мать, глубоко верующая, понимала, что этот отрядовец, скорее всего, завтра будет найден замерзшим, но не сказала ни слова и не пыталась переубедить.

В ту ночь больше никто не разговаривал. Зинка знала, что спрашивать ничего нельзя, хотя хотелось до жути: задавать вопросы и плакать. Зинке казалось, что она никогда не сможет заснуть, и сразу же после этой мысли она провалилась в тревожный сон. Во сне ей почему-то увиделся старый поп, которого она едва помнила: только его огромный рост и бороду, не менее огромную. Его арестовали несколько месяцев назад, о чем Зинка, конечно, не знала. В деревне так и не узнали – расстреляли его или куда-то сослали. Во сне поп почему-то хохотал над Зинкой, хотя в жизни она никогда не видела даже улыбки на его серьезном лице. А потом он вдруг исчез, и Зинка резко проснулась. Оказалось, уже светало, отец уже давно ушел, а мать, судя по звукам, была во доре.

Сонная Зинка вылезла на улицу, где мать доила одну из двух коров. Зинка страшно обожала их, у нее еще не получалось самой доить, но очень хотелось быть похожей на маму и скорее научиться. Внешне Зинка была копия матери – черные густые, переливающиеся на солнце волосы, большие распахнутые карие глаза. Но на этом сходство заканчивалось: Зинка – быстрая, резкая, неусидчивая, совсем не похожа на мать с ее плавным движениями, неторопливой походкой, мягкой и обволакивающей речью. Мать сейчас сидела возле Дуни, Зинкиной любимицы с огромными ресницами и какими-то волшебными и добрыми глазами. Зинке казалось, что только Дуня ее понимает и всегда внимательно слушает.

Во двор зашел отец, как-то нервно и быстро шагая к дому. Мать обернулась: «Ну что?»

– Вступаем. Отдаем корову, свиней, коз, все инструменты, телегу, всю землю. Секретарь говорит, что за неуплату налога не просто заберут сами, но еще и выселят. С завтрашнего дня работаем там. Степан с Нюркой тоже решились. Вчера их дом дочиста вынесли, даже иконы. Говорят, что терять уже нечего.

Мать, отвернувшись от отца, тихо спросила: «А нам-то что оставят?»

– Одну корову и курей с гусями. И вот землю перед домом, тут можем сажать свое.

– Чем? Мы же все отдаем?

– Разберемся чем. Главное, не выселяют никуда и дом не забирают.

Зинка в это время стояла возле матери и, не выдержав, спросила:

– А кого мы оставим себе? Дуньку?

Отец ждал, что ответит мать, но та продолжала доить, делая вид, что не слышит вопрос.

– Зинка, придется Дуньку отдать. Она старше и молока дает меньше. Но она с нами в деревне останется, за ней уход будет.

Последние слова Зинка не слышала, уже вовсю начав реветь. Отец махнул рукой и пошел в дом, не имея сил ни рявкнуть на бесполезный плач, ни тем более утешать и утирать слезы.

Под Зинкин вой во двор зашла Нюрка белее белого. Она явно не сомкнула глаз за ночь. Мать молча подняла голову, не торопя ее расспросами.

– Нам сказал этот… председатель… что если мы сами не пойдем, так нас раскулачат и выселят. Как раскулачить? Ну скажи мне, ну какие мы кулаки? Теперь налоги еще больше, опять какие-то новые выдумали, мы их не потянем. Ничего лишнего нет, четверых детей кормим, одеваем, сами на себя работаем – вот и все кулачество. Так за что выселять. Зерно все забрали подчистую. А теперь и скотину, и землю – все хотят отобрать. Сколько ни работай – все заберут. Степан сейчас будет резать всю скотину, чтобы им не досталось. Мы ее растили, кормили, чтобы просто так отдать? Нет и нет. Я слышала, что Ипатьевы и Шукины тоже режут, хоть вдоволь мяса наедимся.

– А куда ж вы всю ее денете?

– Не знаю я. Есть будем, пока не лопнем. Степан сказал: раз мы идем к бедноте, то и сами будем беднотой. Они в колхозе этом сидят – ждут, когда им всю скотину приведут. Нет уж, не получат.

Зинка, видя, что никому нет дела до ее горя, пошла жалиться к бабушке. Жила она в боковой пристройке дома и вообще-то была прабабушкой по папиной линии. Зинкин дед был расстрелян за участие в бунте в 21-м году, тогда много мужиков наказали. Бабушку взял тиф еще до ее рождения. А прабабушка жила с ними, помогала, сколько было сил, в основном по дому и с детьми – в поле было работать сложно. За Зинкой уже было не уследить, она носилась как кузнечик, а вот с Ванькой, ее братом, бабушка сидела, качала, пела песни, читала над ним молитвы. Зинка всегда прибегала к ней, когда было очень обидно и хотелось плакать. Но и когда было радостно или нужно поделиться вопросами и историями, Зинка тоже неслась к ней. Ее бабуля знала все небылицы, сказки и песни, под которые так сладко и спокойно засыпать. Бабушка была совсем маленькая, сухонькая, многое уже забывала и посмеивалась над собой. Имя внучки никак не могло сохраниться в памяти, поэтому она называла ее либо козочкой, либо егозой, в зависимости от того, что Зинка успела натворить. Сейчас, видя ее зареванное лицо, бабушка протянула руки: «Что там, моя козочка».

Зинка сбивчиво, через всхлипы рассказала, что Дуньку куда-то уведут, а мать с отцом где-то будут работать в «конхозе». Бабушка, как обычно, ничего не поняла из слов Зинки, обнимала ее, гладила по голове и с тихой улыбкой приговаривала: «Бог все видит, все знает. Наше дело – работать тихонько и молиться».

2

За три дня в колхоз вступили 14 домов. В это время в селе объявили кулаками еще 3 семьи. Из города тогда прибыли несколько уполномоченных, и на собрании зачитывалась статья Сталина «К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса». Все собравшиеся слушали очень долго перемешку монотонных и однообразных слов: ограничения капиталистических элементов, вытеснения, эксплуататорские тенденции кулачества. Далее их сменило повторение слов «сломить», «громить», «ликвидировать». Требовалось огромное усилие, чтобы понять, о чем идет речь. В конце этой статьи звучала фраза, которая должна была все пояснить:

«Нынешняя политика партии в деревне есть не продолжение старой политики, а поворот от старой политики ограничения и вытеснения капиталистических элементов деревни к новой политике ликвидации кулачества как класса». Но понятнее не стало.

Потом читали «Правду», где писалось о «тяжелой ситуации на селе», «повсеместном засилье богатого крестьянства» и зловредных «кулацких элементах». В письмах возмущенных трудящихся слышались призывы уничтожить, раздавить, растоптать и вырвать с корнем кулаков из деревни.

Уполномоченный все распалялся, читая с яростным накалом, но не получая отклика и поддержки собравшихся. Крестьяне уже давно привыкли к громким и бурным речам о кулаках, которые эксплуатируют, то есть пьют кровь трудового крестьянства и мешают строительству новой жизни.

Но впервые речь шла об уничтожении. Подытожил уполномоченный словами о том, что каждый честный крестьянин должен помочь в раскулачивании, чтобы наконец вздохнуть спокойно. А каждый кулак сдаст свое имущество и будет выселен вместе с семьей в ближайшее время.

Объяснение, кто такой кулак, постоянно менялось: тот, кто нанимал работников летом в поле, а также тот, у кого больше двух коров, или пара быков, или большой дом, или излишки домашнего имущества. Что такое излишки, тоже понятно не было.

Оказалось, что уже подготовлен список из трех кулаков. Один давно имел не лучшие отношения с односельчанами. Он часто ссуживал под грабительский процент, зная, что налоги платить нужно, а в долг взять особо не у кого. Обращались к нему в самых крайних случаях. Скуп был чрезвычайно, все время копил и накупал много всяческого барахла: и шубы, и тулупы, и валенки, и платки – всего было сполна. Какой вред от него – неясно, но защищать его никто не стал.

Объявление двух других соседей кулаками заставило собрание заголосить. Уж никак они не вязались с образом хитрого, жадного, измывающегося над крестьянами негодяя. Как ни пытались укричать, уговорить – не получилось. У Тимофея, похожего на богатыря, были уже взрослые сыновья, толковые, умелые, с которыми он работал вместе не покладая рук. Они отстроили мельницу, всегда пускали соседей, иногда ничего не беря взамен. Все знали, Тимофей – рукастый и хозяйственный, чужого никогда не брал, а если нужно – всегда помогал.

Михаил – из семьи крепких крестьян, не так давно собрал новый добротный дом. У него была обычная семья: мать, жена, пять дочек и один долгожданный сын. Ему досталось от отца крепкое хозяйство, и он смог его еще больше укрепить и расширить. Летом, в самую горячую пору, нанимал всегда двух-трех батраков и работал вместе с ними в поле без сна и отдыха, платя им урожаем и деньгами. Крестьяне с ним советовались, видя, как у него все ладно и грамотно устроено. И теперь Михаил вдруг стал их главным врагом – эксплуататором.

Все трое и их семьи сидели белее белого. До этого момента крестьяне знали, что ждет выступивших против власти, этот урок был уже выучен давно. Но вот что наказание ждет тех, кто сдавал всю норму зерна, исправно платил налоги и даже давал работу другим крестьянам, – этого не знал никто. Так же как и не знали, что в каждом районе есть планы по раскулачиванию, которые нужно было выполнять и перевыполнять. Судьба конкретного крестьянина и всей его семьи не имела никакого значения. Они – винтики большого механизма, которые в любой момент можно заменить или переплавить.

На следующее утро вся деревня вышла проститься. Трем семьям разрешили с собой взять только то, что поместилось в телегу, все остальное имущество переходило в собственность колхоза. Их пешком повели в сторону железной дороги, больше 10 километров вверх по заснеженной дороге. Ходили слухи, что дальше на поезде их отвозят куда-то в далекую тайгу. Где эта тайга и что там такое, никто толком не знал. Но вроде как там холода сильнее и земля мерзлая, на которой ничего не растет и не приживается.

Михаил вернется в деревню спустя 10 лет с сыном, потеряв в той самой тайге и жену, и всех дочерей. Это будет позже, а сейчас вся деревня стояла на улице, прибитая к земле происходящим.

Крестьяне, которым обещали, что раскулачивание подарит свободу и позволит вздохнуть свободно, как будто совсем перестали дышать. Несколько дней все находились в оцепенении, разговаривая только о произошедшем.

Возник вопрос, куда сгонять коров, коз, свиней, быков, лошадей. Определили для этого двор раскулаченного Тимофея и согнали туда весь теперь уже колхозный скот. К концу дня со двора доносилось мычание, блеяние, ржание. Коров никто не доил с самого утра, вся скотина оставалась некормленой. Оказалось, что все изъятое у крестьян сено отправили в райцентр для выполнения плана и кормить решительно нечем. Уполномоченные вновь прошлись по домам, собрав крохи корма, которых хватит на несколько дней.

Вечером на колхозном дворе собрались бабы, чтобы подоить коров, которые еще не перестали быть «своими». Председатель хотел их прогнать, но доить пока было некому, поэтому, постояв молча у ограды, ушел в совет.

В совете его уже ждали секретарь, председатель сельсовета, бригадир и активист. Все они были бывшими рабочими, и им предстояло решить, как организовать и настроить работу в колхозе.

– Нужен нам мужик, который поможет по хозяйской части. Здесь нет никого, кто бы разделял линию партии. Какими уговорами загнали в колхоз, ни одного надежного. Вот они говорят: надо доярок назначить и пастухов. А как я им доверю колхозную собственность? Если они всю скотину назло изведут? Они ее всю забить пытались, чтобы не отдавать, еле спасти успели. Я отправил запрос в райцентр, чтобы нам направили двух-трех крепких крестьян: по взглядам и умениям. И сено попросил выделить, будем ждать, как придет.

– Дак откуда ж тебе надежных крестьян найдут? Думаешь, здесь где-то обстановка лучше? Мы уже в третьей деревне помогаем, везде одно и то же. Мужик всего боится, не хочет в колхоз, не верит ничему. А все от его темноты и безграмотности. Приходится настойчиво ему эту грамоту вбивать. Так что не жди, начинай работу.

– Нет, подождем ответ. Здесь нет никого, кого бы я поставил у скотины.

Прошло несколько дней. Все это время женщины каждый день тихонько приходили к своей скотине: доили, кормили чем было. На пятый день захворала свинья и подохло с десяток курей. Скотину согнали всю без разбора вместе, в тесноту. Зинка с мамой пришла к Дуньке. Дунька с переполненным молоком выменем протяжно мычала, скорее стонала. Зинка не верила маме, что Дуня не понимает слов. Она точно все понимала, внимательно смотрела своими огромными глазами, редко моргая длиннющими ресницами, и Зинка все ждала, что она вот-вот что-то ответит. Зинка ей, как обычно, пересказала все новости и все, что успело произойти за день. Дуня, так ничего и не ответив, отвернулась, медленно помахивая хвостом, как будто отгоняя от себя Зинкины разговоры.

– Мам, она совсем печальная, давай ее вернем? Она здесь никому не нужна, ты же видишь?

– Сейчас все печальные. Забрать нельзя, пошли домой.

Вечером мама Зинки с Нюркой и еще двумя соседками отправились к председателю.

– Товарищ председатель, мы к вам с вопросом. Что же такое происходит: мы отдали всю скотину, а она стоит на холоде в скученности, без корма, без ухода. Она ж скоро так вся подохнет.

– Надо корма выделить, работников на двор назначить. Мы готовые.

– Или возвращай обратно. Для чего мы их растили, кормили?

– Так, товарищи колхозницы, и корм, и работники будут, разумеется. Сегодня вечером состоится собрание в клубе, будем распределять работы в колхозе.

Председатель уткнулся в бумаги, показывая, что разговор окончен. Бабы, переглянувшись, вышли из избы.

Собрание проходило очень непросто. Женщины были уверены, что они будут назначены приглядывать за скотиной. Но оказалось, что все вступившие в колхоз до начала посевных работ направляются на лесозаготовки. Лес был километрах в шести от деревни. Смена, как объяснил председатель, будет с семи утра до вечера.

Присутствующие ответили тягучим молчанием. Председатель повторил еще раз то, с чего начал собрание:

– Нам как трудовому крестьянству наконец открылась небывалая возможность внести свой вклад в будущее строительство дорог, мостов и целых городов. Это большая честь, вы первые, кто докажет, что колхозники – это не просто хлебопашцы, а настоящие строители новой жизни.

Председатель был прерван медленным басистым голосом Степана:

– А кто со скотиной будет? Кормить, доить, пасти? Кто будет все инструменты готовить перед полевыми работами?

– Ждем подмогу из райцентра.

– Ты когда-нибудь держал в хозяйстве корову? Или лошадь?

Председателя очень раздражали подобные вопросы. Крестьяне знали, что он вырос в городе. Что ни коров, ни лошадей у него не было. Он был из семьи рабочих – большая гордость для партийца. Вступил в партию он еще в 1926 году, полностью разделяя ее линию, возглавил совет рабочих на заводе, был просто образцовым коммунистом. Бесконечно выступал на собраниях, рассказывал, что рабочие и крестьяне рука об руку строят совместное будущее. Его направили в деревню помочь крестьянам наконец вступить в новую жизнь. Но оказалось, что крестьяне в эту новую жизнь не спешат. Те слова, которые он привык произносить рабочим на заводе, здесь не работали. Вернее, никакие не работали.

Первое потрясение от их молчаливого сопротивления уже прошло. Но он все так же задавался вопросом: как можно не понимать простейшую мысль – только отказавшись от личной собственности и личных интересов, можно прийти к великим результатам. Ведь рабочие на заводах – не владельцы станков, и это только помогает им работать. Но крестьяне мертвой хваткой вцепились в своих коров и лошадей и дальше своего собственного носа не видят. Такую близорукость, жадность и тягу к наживе он ожидал увидеть у кулаков, но никак не у опоры трудового крестьянства – середняков. Если бы хотя бы половина деревни его поддерживала, он бы смог резко сломить сомнения остальных. А пока он опять должен уговорами и разговорами их убеждать и злиться на себя за свою мягкотелость.

– Я не держал. Поэтому я вызвал надежных специалистов.

– Да ты пойми, ты оставил всю скотину без еды, без воды, без ухода. Если бы наши бабы не кормили, она бы уже издохла вся. Мы для того ее растили, чтобы ты за несколько дней все угробил?

После долгих препирательств председатель согласился до приезда «специалистов» из центра назначить доярками Нюрку и Анну и выделить двух мужиков, чтобы обустроить и огородить стойла.

Секретарь вернул собрание к вопросу лесозаготовок. Председатель начал объяснять, что за каждый рабочий день в лесу, а потом в поле им будут записывать трудодни. А в конце года по этим трудодням каждый получит деньги и урожай. Чем больше работаешь, тем больше получаешь – проще и справедливее правила не придумать. Это вызвало множество вопросов: сколько денег и зерна за один трудодень? А если год будет неурожайный? Если только урожай считается, то что насчет мяса?

Председателя до глубины души поражала такая мелочность. Это как если создавать первый в истории поезд и беспокоиться не о том, как правильно все рассчитать и какое великое будущее это открывает, а спорить о заработке с одного билета.

Но крестьяне, уже не раз проходившие через продразверстки и хлебозаготовки, знали, что могут остаться без денег, зерна и скотины. И веры, что в колхозах будет иначе, не было ни у кого.

Собрание продолжалось до глубокой ночи. Вернувшись домой и убедившись, что дети спят, мать с отцом продолжали бесконечный разговор. Наутро они должны были первый раз отправиться на работы в лес. Дети будут с прабабкой. Уже засыпая, мать вдруг опять продолжила:

– Вот мы отдали и корову, и свиней. А он говорит, что мы получим урожай и деньги только в конце года. Так а что делать до этого? На одной корове и десятке кур жить?

– Все, хватит этой болтовни, сил уже нет. Все равно бы их забрали, ты разве не видишь.

3

После собрания председатель и секретарь вернулись в совет, где их ждали двое уполномоченных. Председатель сразу понял, что есть новости, и новости тревожные.

– Пришло сообщение, что за месяц по району достигли 20% коллективизации. Нам дают неделю, чтобы было 80. Не сделаешь – сам знаешь. Так что заканчиваем эти разговоры-уговоры и переходим к решительным шагам. Мы пока вас ждали, поделили все дома между нами. Рано утром придет подмога из соседнего села. Завтра будем делать обходы, переходя к мерам воздействия.

Секретарь деловито сказал:

– Давайте посчитаем, это сколько домов получается до 80?

– Какие 80? Наша цель – 100%. Мы должны сломить любое сомнение или уклонение. Как колхозы смогут работать, если мы тут принимаем половинчатые решения? Нам в районе как было сказано? «Последние остатки капитализма и отсталости надо вымести вон». Ты сам, что ли, начал колебаться?

– Нет, конечно, цель ясна.

– Завтра с самого раннего утра начинаем. А сейчас пора поспать пару часов.

Первые колхозники еще до рассвета отправились в сторону леса. Те, кто в колхоз не вступили, наблюдали за уходящими соседями, считая, что сделали правильный выбор. Они еще не знали, что правильного выбора не было. Как и выбора вообще.

Проснувшись, Зинка увидела, что ни матери, ни отца нет дома и во дворе. В таких случаях Зинка тащила младшего брата к бабушке, а сама неслась к кому-то из ребят. Бабушка ее накормила, еле удержав, укутала в какие-то платки, перекрестила и наконец отпустила во двор. Первым делом Зинка побежала к Дуньке. Ее как раз доила Нюрка. Зинка потопталась рядом, стесняясь разговаривать, и поплелась дальше к дому Кольки. День был тихий, лениво-пасмурный, то и дело срывался снежок маленькой крупой.

Неспешно идя по улице вниз, она услышала шум и заторопилась скорее, сгорая от любопытства.

Пройдя несколько домов, она увидела, что вся семья Степновых стоит на улице. Тетя Лена, в одном платье и с растрепанными волосами, плачет громко и истошно, дети кто во что горазд: кто тихо плачет, кто вовсю ревет. Петя, еще один Зинкин друг, стоит насупившись, опустив глаза в снег. Ему было лет шесть, щупленький, тоненький, с торчащими в разные стороны рыжими волосами. Он был самым робким из всех ребят и почему-то считался трусом. И Зинка с удивлением заметила, что он совсем не плачет.

Один из стоявших мужиков громким тягучим голосом произнес:

– Успокой свою бабу оглашенную, иначе мой наган это сделает. Все просто: вступаете в колхоз и остаетесь в этом доме. Сдаете все хозяйственное: косилки, молотилки, сеялки, всю скотину. И с завтрашнего дня начинаете работать вместе со всеми. Или вы объявляетесь кулаками, выселяетесь из дома, отправляетесь вслед за Тимофеевым и такими же кулацкими собаками. И в колхоз вы больше вступить не сможете. Вы либо с честными крестьянами, либо против советской власти.

Степнов-старший глухо ответил: «Мы вступим. Дай время до завтра».

– Да, раскрывай карман шире. Чтобы ты всю скотину забил? Или все инструменты попрятал? Отвечай здесь и сейчас. Вступайте или выселяйтесь.

Повисла тяжелая тишина. Один из мужиков заметил Зинку и рявкнул: «Ты чего рот раззявила, а ну давай отсюда».

Зинка пустилась бежать вниз по улице на самую окраину деревни, к дому Кольки. Вбежав в сени, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, она с порога начала свой рассказ об увиденном и запнулась на полуслове. Здесь тоже были двое мужчин, одного она уже раньше видела, он искал зерно у них дома.

Мама Кольки вымученно-спокойно сказала:

– Зинка, беги домой скорее, нечего тебе тут.

Зинка перевела вопрошающий взгляд на Кольку, а он ей совсем по-взрослому убедительно кивнул в ответ. Она шмыгнула обратно в сени и побежала домой – ждать, когда Колька придет и все расскажет.

По пути Зинка видела, как от Степновых выносят плуг и косилки. А один из сыновей вел куда-то степновскую лошадь. Всех остальных видно не было уже, видимо, вернулись в дом.

Зинка залетела к бабушке и брату и начала быстро и сбивчиво рассказывать об увиденном, как об увлекательном приключении. Бабушка, как и сама Зинка, ничего не поняла из ее рассказа, только шикала на нее, чтобы она своими воплями не разбудила брата. Тот тихонько посапывал, покачиваясь на руках у бабушки. Зинка умостилась возле окна в ожидании Кольки и родителей, чтобы все обсудить. Наготове был ворох вопросов и историй.

Уже было давно затемно, когда пришли отец и мать. Зинка видела сон, как она ложками ест целую кадку меда, но приход родителей разбудил ее. Она, подскочив, сразу же выбежала к ним. Отец и мать начали отогревать руки и ноги возле печки, отрывисто отвечая на приставучие вопросы. Через пару минут Зинка оставила попытки получить ответы: где были родители, что именно делали, почему так поздно – и принялась рассказывать свои истории. В самом начале истории дверь открылась и зашли Колька с матерью. Колька смотрел исключительно в пол, не поднимая глаз. Его мать, Люба, держала в руках мешок, забитый вещами. Отец одним взглядом отправил Зинку спать. Вообще, отец редко смотрел так строго и сердито. Он часто, особенно когда мама злилась, начинал гримасничать и откалывать шутки, до тех пор пока все не начнут хохотать. Папа был ее главным сообщником во всяких дурачествах и забавах. Но не сейчас – Зинка обиженно направилась обратно, улеглась, но спать, разумеется, не собиралась, развесив уши и приготовившись слушать.

– Нас выселили из дома. Разрешили вот забрать то, что в мешок поместится. И закрыли дом на замок. Мы завтра рано утром отправимся в город, попробуем устроиться там. Может, на завод, может, еще как получится. Мы можем у вас заночевать? Всю деревню прошли, все боятся пускать. Эти сказали, что всем раскулаченным помогать нельзя, плохо будет.

Мать подскочила, взяла мешок из рук Любы:

– Конечно, оставайтесь. Не на морозе же вам ночевать. За что вас-то выселили? Никуда не отправили, просто выселили?

– Они говорили что-то про третью категорию какую-то, что никуда меня не повезут, но дом отберут. Я-то хотела согласиться в колхоз вступить. А они сказали: из-за того что мой муж помогал белым, ни в какой колхоз меня не возьмут. В бригаде с городскими был Гришка, помните, он мужа-то терпеть не мог. И вот он начал говорить, что мы семья врагов народа, ненадежные, слов-то понабрался, своим рылом свиным говорил-говорил. Мужа расстреляли уже как семь лет, а он успокоиться не может. И вот все наше забрали: землю, дом, скотину. Сказали, что в колхозе врагам не место.

– Господи, что творится! Так, а может, ты к сестре поедешь? Где она?

– Да как поедешь, далеко она. Будто у меня деньги есть или что. Мы пойдем завтра в сторону города, будем проситься в телеги по дороге. До вечера доберемся, я думаю. А там уже куда-то устроимся. Мне до этого сестра давала адрес кумы своей, та в город перебралась, найдем ее, а там видно будет. Спасибо, что на ночь пустили. Никто не согласился, всех запугали.

– А что сегодня было, расскажи? Еще кого-то выселили?

– Ой, это в голове не уместить, что творили эти черти. Вот как нас эти колхозные агитаторы пугали-пугали, что если не пойдешь в колхоз, то кулаками назовут. Вот сегодня так и сделали. Два двора раскулачили. Ходили по всем домам, угрожали. Остальные все согласились вступить, а эти все не верили, что и правда посмеют.

Володьку с семьей и Федора взяли и выселили. Володька кричал: «Пусть народный суд решает, кулаки мы или нет». Потом вижу, уже их ведут – всю его семью с детьми и Федора семью – в сторону дороги. Без телеги, без лошади, просто в руках несут вещи и детей. Вот такой народный суд. Так что правильно вы сделали, что вступили. Колхозы – дело добровольное: хочешь вступай, не хочешь – ступай пешком в Сибирь.

Наступило долгое молчание. Мать, видимо, встрепенувшись, его прервала:

– Давайте садиться за стол, сейчас накрою. Люба, может, ты Колю оставишь нам пока, а в город сама пойдешь? А как устроишься – вернешься?

– Нет, я думала об этом. Боюсь, как бы и Кольку не обидели, и вас. Мы пойдем с утра вместе, мне так спокойнее будет.

Зинка, проваливаясь в сон, слышала звук стука ложек о тарелки, всхлипы и приглушенный разговор. Всю ночь она видела странно-страшные сны. То Кольку уносит огромная птица, то почему-то Колька забирает у отца лопату. До самого утра сон Зинки прошел в тревогах.

Когда она проснулась, никого в доме уже не было. Ванька, ее брат, уже сидел у бабушки, мать с отцом уже отправились на работу. А вот тетю Любу с Колькой Зина больше никогда уже не видела.

Зинка потеряла не только смелого Колю, но и Васю, который громче всех свистел, братьев Мишку и Антона, которые верили всем ее небылицам. Она все допытывалась у бабушки, куда они уехали, когда вернутся, почему бабушка не собирает вещи и они тоже не уезжают? Бабушка в ответ либо вздыхала, либо начинала молиться.

Не добившись ничего от бабушки, Зинка поскакала на улицу. Весь день Зинка болталась по деревне и хвасталась друзьям, что она последняя видела Кольку и только она знает, где он сейчас. В ответ на посыпавшиеся вопросы она деловито говорила, что это большая тайна и она не будет никому рассказывать.

Вечером отец и мать опять вернулись поздно. Едва они зашли в дом, прибежала Нюра. Зинку почему-то не прогнали, как обычно, и она сидела тихонько, боясь, как бы ее не услали спать. Нюрка села за стол, отказавшись ужинать вместе с родителями. Они же принялись за борщ, который на всю семью готовила бабушка.

– Это что вы, весь день не евши? Накинулись как волки.

– Ну почему же. Один раз за день дали похлебку из воды с картошкой. Но это когда было.

– Так что там, правда лес рубили?

– Да, можно так сказать. Пил на всех не хватает, половину ржавых дали. Больше мучаешься, чем пилишь. А у колхоза уже есть план по кубатуре, сказали. Если план не выполним, эти трудодни не в счет будут.

– А когда вам нужно уложиться?

– Председатель сказал, что до начала полевых работ план нужно закончить. Замерзли сегодня как цуцики. Я ног своих не чую. Вроде и мороз не сильный, и к холоду каждую зиму привыкшие, а все равно мерзнешь. Расскажи, а тут что? Привезли доярок из центра?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.