Алексей Соболев
Уснувший в приливе

Пролог

Писатели-фантасты да и просто обыватели начала двадцатого века мечтали о будущем, предвкушая все открытия новой технологической революции, которая, по их мнению, неизбежно должна была случиться. Они верили, что люди будут жить в прекрасном мире, лишенном ненависти и страхов, где главной целью станут саморазвитие и технический прогресс. Они уже тогда завидовали своим потомкам, путешествующим сквозь космос к другим планетам для изучения дальних миров. Новые знания, как они думали, обязаны были сплотить и возвысить человечество до ранее небывалых высот. Я боюсь представить, как бы они были разочарованы нами, и не могу передать, как я рад, что никто из них не дожил до наших дней.

Спустя чуть более ста лет мы не только не достигли ничего, во что верили наши предки, но и испортили тот мир, в котором жили они. Могли ли они себе представить, что растущие темпы сжигания ископаемого топлива усилят парниковый эффект, из-за чего океан поглотит все прибрежные города? Многие страны превратились в островные государства, а многие оставшиеся пахотные земли стали болотами. Что если бы я сказал кому-то из жителей Москвы начала двадцать первого века, что в будущем от его великой державы останутся гряды островов в Евразийском море? А что бы мне ответили жители Египта, если бы я позволил себе сказать, что их великие пирамиды полностью поглотит песок? Сейчас они совершенно не узнали бы тот мир и смотрели на нас с презрением, ведь только мы несем ответственность за то, каким он стал. Не Змей-искуситель обманом лишил Адама и Еву райского сада, они сами сожгли его дотла.

Я бы очень хотел сказать, что человечество, мы с вами, стоит на пороге принятия важных решений, от которых зависит наше будущее. Но правда в том, что время принятия этих решений давно прошло. Поколения назад мы знали об угрозе, способной нанести непоправимый вред не только людям, но и всему живому. И несмотря на прогнозы, наши отцы продолжали сжигать ископаемое топливо, выбрасывая в атмосферу несметное количество вредных газов, которые отравляли нас как напрямую, так и провоцировали глобальные изменения климата.

С начала столетия мы боролись с повышением уровня воды, строили дамбы, окружали наши города, но в конечном итоге природа всегда опережала нас. В середине века извержение подводных вулканов хребта Геккеля привело к высвобождению огромного количества парниковых газов, которое лишь ускорило таяние древних льдов Арктики. И уже в течение нескольких месяцев мы испытали на себе всю накопившуюся усталость планеты от человеческого невежества и пренебрежения. Миллионы людей навсегда остались в затопленных городах, и еще больше жертв унес экономический кризис, от которого мы с вами до сих пор окончательно не оправились.

Когда под водой оказались первые города, правительства не были готовы к такому сценарию. Мы стали покидать наши дома в надежде найти кров выше уровня моря, который только беспрерывно повышался. Голод и эпидемии сменялись войнами и развалом империй. Но человечество прошло этот путь и нашло в себе силы объединиться перед лицом наступающей опасности. Несколько десятков лет мы отстраивали города и укрепляли их плотинами.

Многие из вас знают, что мой отец был главным инженером на проекте Иерихон и возводил стену вокруг Нового Орлеана, которая должна была сдержать подступающую воду. Помню, ребенком он водил меня на стену среди строительных лесов, и мы поднимались на самый верх. С одной стороны футах в тридцати подо мной бурлила жизнь, и люди мирно шли по своим делам, будто бы ничего страшного и нет. А с другой стороны стены всего в десяти футах от края волны били по стальным пластинам белой пеной с перемешанными в ней кусками деревьев и покрышек от автомобилей. Я считал своего отца героем, который смог спасти целый город. Но если есть герои, должны быть и злодеи.

Я помню, как в один из дней я собирался встретиться с отцом на стене, где тот с командой достраивал смотровые сооружения к официальному открытию дамбы. Само циклопическое сооружение, окольцовывающее город, было уже готово. В какой-то момент прозвучала серия громких хлопков, а в воздух поднялись клубы густого дыма, сквозь который я увидел испуганный взгляд моего отца, стоящего в нескольких десятках ярдов от меня на самом верху стены. Через мгновение вся видимая мне стена начала разрушаться, погребая под собой тела рабочих, в числе которых был и мой отец. Следом хлынула волна, размеров которой никто из вас не мог себе и представить. Меня и еще десятки тысяч горожан, кто в тот день находился на улице, смогли достать из воды в первые несколько минут, но еще сотни тысяч навсегда останутся погребенными в глубоких водах.

Тогда миру впервые явила себя Крапива. И как бы они сами себя ни называли, я считаю их просто террористами, которым все мы должны противостоять. Эти люди способны разрушить все то, над чем мы так кропотливо работаем. Нам хватило мозгов запретить использование ископаемого топлива, на котором сотню лет была основана вся мировая экономика. Наши технологии, неразрывно связанные с экологией, сделали рывок в сторону покорения уже совершенно новой планеты, и теперь мы можем говорить о том, что научились жить не вопреки природе. Но были и лишения.

Космос, что пролился над нашими головами, навсегда остался для нас закрыт. Мы пока не можем использовать экологичное топливо, которое было бы способно поднять наши ракеты. Множество искусственных спутников пришло в негодность, один за одним падая с небес огненным шаром в ночном небе. Связь стала для нас роскошью, а навигация в бескрайнем океане – и вовсе нерешенной задачей. Нам пришлось открывать некоторые части света, будто бы мы никогда о них не знали. И к чему я все это веду?

Знаете, я хочу взять свои слова назад – порог принятия важнейших решений еще не пройден. У всех вас впереди длинная жизнь, которая каждый день будет устраивать новые испытания и требовать от вас брать на себя ответственность за ваши поступки. Помните, что наша планета более не будет давать нам шанса на ошибку. Вы можете стать фермером, исследователем, инженером или кем угодно еще. Самое главное, что отличает вас от студентов полвека назад, – за каждый свой прожитый день вы несете ответственность перед будущими поколениями. Выращивайте еду, стройте монументальные сооружения, исследуйте некогда потерянный нами мир, делайте что угодно, лишь бы мы передали нашу планету нашим потомкам такой, какой она перешла нам от предков.

Речь для выпускников. Доктор биологических наук Айзек Малик. Западный технологический институт Независимых штатов Америки и Аляски. Июль 2078 года.

Эпизод I. Пересекая лимб

Несколько дней назад наш лайнер покинул Кейптаун и сейчас находился на северных границах моря Лазарева. Холодные волны разбивались о нос корабля. Я был взволнован. Около суток оставалось до того момента, как мы сойдем на берег самого холодного континента на планете, который более сорока лет был заброшен человечеством. Кто-то говорит, что причиной всему была гражданская война тридцатых годов, которая послужила началом распада России на несколько отдельных государств. Тот конфликт затронул большую часть Европы и Азии, став поводом для пересмотра ряда соглашений по контролю не только за Антарктикой, но и за другими спорными регионами. Практически в те же годы после экологической катастрофы, вызванной извержением цепи вулканов в глубинах Антарктики, все научные программы на Южном материке были заморожены, а персонал вскоре эвакуировали. Конфликты тому виной или нет, лишь несколько спутников с перерывами пролетают над южным континентом, позволяя иметь хоть какую-то связь.

Лайнер «Вергилий-2», на котором я находился, являлся собственностью ООН и был послан с исследовательской миссией по контролю за таянием льдов. Это был быстрый и легкий корабль длиной чуть более ста ярдов, созданный уже после принятия закона о запрете на использование нефтепродуктов. Его сердцем служил электрический двигатель, который питали водородные топливные элементы. Их создание стоило немалых средств Коалиции ввиду того, что сжать необходимое для дальних путешествий количества водорода в сравнительно небольшие емкости до сих пор является сложной задачей.

В команде были военные и ряд специалистов из разных областей, многих из которых я уже знал. Миссию неофициально возглавлял доктор Эбрахам Браун, сумевший к шестидесяти годам заработать репутацию одного из лучших, если не самого лучшего микробиолога. Кроме того, он был моим преподавателем в институте, пока между нами не возник конфликт на почве того, что я урвал у него из-под носа Нобелевскую премию в области биологии. С тех пор мы не общались, пока несколько месяцев назад он не посетил наш институт.

Это был конец учебного года. После моего выступления перед студентами кафедры биологии и вирусологии Западного технологического института доктор Браун подошел ко мне и после недолгого молчания поздравил меня с прекрасной речью. Он рассказал, что ООН планирует исследовательскую миссию в Антарктику с целью изучить влияние повышения уровня мирового океана на континент. Его слова взволновали меня, но не стали чем-то удивительным, так как мне уже приходилось участвовать в подобных полувоенных миссиях под эгидой ООН, и могу предположить, что именно там ему и дали рекомендации по моей вербовке. Уже к началу торжественного ужина со студентами в тот день я дал ему положительный ответ.

Несколько позже я узнал, что одним из прикрепленных специалистов стал мой хороший друг Аарон Окс, с которым мы не виделись несколько лет. Он был чуть старше меня, но аномально бодр для своего возраста. Подобно спичке, он легко загорался новыми идеями и так же стремительно переключался на что-то другое. Перепробовав ряд областей биологии, Аарон, как сперва может показаться, не достиг успехов ни в одной из них. С другой стороны, он умел увидеть предмет исследования сразу со всех ракурсов и находил связи, которые обычно определяла группа ученых. Мы познакомились около шести лет назад, когда каждый в рамках своей компетенции устранял последствия экологической катастрофы в Центральной Европе, вызванной миграцией москитов, что привело к крупнейшей вспышке лейшманиоза. После тех событий Аарон сменил специализацию с вирусолога на эколога, пошутив, что один отличный вирусолог среди нас уже есть. На самом деле его заинтересовала связь между изменениями климата и территориальной миграцией вирусов и микроорганизмов, которые могут вызвать глобальные эпидемии.

Стоя на палубе лайнера, я находил странным присутствие среди членов нашей миссии ботаника и целой группы геологов, и если последним на практически полностью скрытом подо льдом материке еще было чем заняться, ботанический интерес ООН к этому месту интриговал, по всей видимости, не меня одного. Специалистом в области ботаники была доктор Мия Целис, молодая девушка моего возраста, о которой мне ранее слышать не приходилось. Все, что знал о ней Интернет, а теперь и я, это то, что родилась Мия во Вьетнаме, но очень скоро ее родители погибли из-за болезней, как и многие другие люди, проживающие на территориях, которые теперь являются непроходимыми болотами. Далее маленькую девочку удочерил известный специалист в области лечения онкологии Артур Целис, который и открыл ей путь в мир биологии.

За время нашего нахождения на корабле мы достаточно близко познакомились с доктором Мией Целис, и я пытался утолить свое любопытство относительно ее задач в этой экспедиции. К моему сожалению, она либо изысканно врала, либо в действительности не представляла, что может потребоваться от ботаника на Южном полюсе. Более того, она практически не взяла с собой специального оборудования, так как от доктора Брауна не поступало никаких рекомендаций. В ответ на это мы с Аароном советовали ей просто расслабиться и наслаждаться заснеженными пейзажами Антарктики.

Геологическую группу возглавлял профессор Виктор Новак, человек, о котором слышал каждый в научных кругах. Это был высокий худощавый старик, довольно крепкий, чтобы пережить дальнее плавание, но уже не такой бодрый, чтобы носить свои вещи самому. За него это делали два его почти одинаковых ассистента, молодых молчаливых парня, таскающих за Новаком его оборудование.

Я не знал Виктора до экспедиции, но прекрасно был знаком с его технологией, позволяющей спутникам буквально видеть состав и плотность пород на километры вглубь. Использование его методов наделало много шума в научных кругах, когда было официально объявлено, что история народа Шумер сфальсифицирована от начала и до конца. Многие, кому довелось работать с Виктором, находили его высокомерным и отстраненным. Копаться в земле ему казалось более интересным занятием, чем попытаться копнуть в человеческие отношения. Впрочем, говорят, что таким он был не всегда. Более десяти лет назад Новак позволил себе выпустить монографию, в которой размышлял на тему глобального потепления и роли человека в нем. Изучая керны вечной мерзлоты, Виктор пришел к выводу, что процессы потепления не имеют значимого антропогенного влияния. Иными словами, он имел в виду, что человек не виновен в стремительном изменении климата, что должно было, по задумке, снять с людей часть вины за те многочисленные жертвы, которые приписывали глобальному потеплению. Ожидания оказались далеки от реальности, и Новака обвинили в попытке реабилитировать потребительский образ жизни.

Во время плавания профессор Новак практически не покидал своей каюты. В редкие моменты его можно было застать на верхней палубе и только в присутствии одного из своих ассистентов. Виктор никогда не упускал из рук свой небольшой дневник, в который редко что-то записывал. Привычнее было видеть, как он тревожно вчитывался в содержимое, словно пытаясь отыскать среди строчек что-то упущенное. С этим был связан один странный случай. Спустя неделю плавания, когда наш лайнер следовал на юг вдоль берега Мавритании, Новак слетел с катушек и в панике начал носиться по верхней палубе, тараторя себе под нос что-то невнятное. Его привели в чувства лишь его ассистенты, преподнеся раскрытый дневник, после чего старик быстро успокоился и на несколько дней заперся в каюте. Позднее я пытался узнать у одного из его парней, что произошло с профессором, но тот лишь ответил, что долгое плавание тяжело давалось Новаку.

Остальных, кто участвовал в экспедиции, я не знал. Группу гидрографов возглавлял Марк, фамилию которого вспомнить мне не представляется возможным – русские фамилии для меня не легки в запоминании. Так же всю эту плеяду специалистов охраняла дюжина военных во главе с лейтенантом Буллером, которого мы за глаза называли Капитаном Америка. Формально именно он возглавлял экспедицию и отвечал за сохранность каждого, кто находился на борту. Возможно, это была одна из его первых экспедиций, так как не командовал он разве что во время обеда, при этом по громкой связи каждый раз объявлял, когда нам на этот самый обед собираться. Ему было около пятидесяти лет, а лицо он строил такое важное, будто бы командовал флотилиями все эти пятьдесят лет с рождения.

Единственная команда, которую мы действительно ждали от лейтенанта, это обнаружение сети и возможность выйти на связь с родными. Чем южнее двигался наш лайнер, тем меньше возможности для связи у нас оставалось. На данный момент мы пользовались окном в несколько часов, пока один из спутников, еще не вышедших из строя, находился над местом нашего расположения. Далее следовало радиомолчание на несколько суток, пока очередной спутник не появится в зоне радиосвязи. В остальное время нашего затяжного путешествия мы довольствовались общением друг с другом.

В затяжные периоды скуки, спастись от которой мне удавалось достаточно тяжело, я бродил по палубам «Вергилия». Мне нравилось рассматривать новое лабораторное оборудование, которое ООН смогла выделить нам для экспедиции. Оно было упаковано по картонным коробкам в грузовом отсеке лайнера, и видны были лишь артикулы с кратким описанием, прочтение которого вызывало во мне трепет и желание скорее опробовать эти игрушки в деле. В самом центре отсека находился новейший вездеход «Рэмпэйдж Марк 3» компании «Полярис», созданный по откопанным когда-то старым чертежам, рассчитанный на двух человек. Его бензиновый двигатель был заменен на современный экологичный, работающий на водородных топливных элементах, а за великолепную проходимость отвечали гусеницы по обеим сторонам. Внешне машина выглядела небольшой, но довольно ловкой, и мне не терпелось использовать ее в деле на заснеженных просторах Антарктиды.

Каждый раз, поднимаясь по лестнице, ведущей из грузового отсека к верхним палубам, я оглядывал стальную дверцу мусоросжигателя, вмонтированную в стену. Этот простой в использовании бытовой механизм пугал меня тем, с какой легкостью во время очередной качки человек мог просто протолкнуть створку и упасть вниз в пространство, которое после нажатия большой красной кнопки на стене наполнялось огнем. Впрочем, срабатывал механизм не всегда, и уже несколько раз за время плавания кому-то из экипажа приходилось спускаться в камеру мусоросжигателя, чтобы заменить свечи зажигания. Каждый раз о новой неисправности мы узнавали по едкому гнилостному запаху, царившему на нижних палубах. И все же, проходя мимо, я всегда старался ускорить шаг и проскочить это место, крепко цепляясь за перила на противоположной стороне.

Лестница из грузового отсека вела к палубе, на которой располагался медицинский блок, следом за которым находилась каюта доктора Целис. Помню, как в первый раз увидел ее, сидящей за столом в футболке с ироничной надписью «Кук был первым». В руках она держала кружку с растворимым кофе, на которой был изображен персонаж из старой видеоигры в синем защитном комбинезоне с наивной детской улыбкой. В ее каюте играла довольно старая агрессивная музыка, в которой парни тонкими девчачьими голосами не то пели, не то плакали.

Заведя разговор с доктором Целис, сперва я был поражен ее искренней прямолинейностью. Она слушала, говорила и делала то, что считала нужным, не боясь показаться грубой. Но чем больше времени я проводил с ней, тем все больше испытывал интерес как к самой Мие, так и к ее работе. Не рассматривая молодого ученого в качестве объекта для любовной связи, я скорее получал удовольствие от нашего общения. Компания престарелых ученых, из которых в целом состоял наш коллектив, казалась мне плохой альтернативой.

Действительно занимательным я считал маленький, но, безусловно, значимый эксперимент доктора Целис. Она много лет работала в области селекции плодовых культур и смогла добиться поразительных результатов. Она принесла на борт росток томата высотой в четыре дюйма, горшком для которого служила чаша Петри, глубиной в полдюйма, доверху наполненная мелкой галькой с примесью гумуса. Ее эксперимент заключался в том, чтобы максимально уменьшить корневую систему растения, но сделать ее способной потреблять больше питательных веществ из самого бедного грунта. Такие растения смогли бы давать урожай на территориях, не приспособленных для сельского хозяйства, что сильно бы помогло в решении глобального продуктового кризиса. У Мии получилось увлечь меня этой идеей, и я фантазировал, как из твердых пород плато Судана или Великого Каньона растут кусты спелых томатов.

За обедом я обычно критиковал конспирологические теории Аарона. Он любил говорить, что эпидемия начала века, вызванная вирусом SARS-CoV-2, имела все признаки террористической атаки и могла быть первым ударом Крапивы. Так же он, как ученый, не мог себе объяснить привычное равнодушие руководителей стран в те моменты, когда научное сообщество предупреждало об очередной экологической опасности. В тот же момент мне казалось, что я нашел ответ на этот вопрос – люди, независимо от поста, который они занимают, примитивны и глупы. Зачастую они ведут себя словно овцы, которые не пустятся в бегство, пока не увидят волка своими глазами, стремительно мчащегося к стаду. И все же меня забавляло, с каким азартом Аарон мог говорить обо всем этом. Казалось, что иногда в процессе своего пылкого рассказа он буквально забывал дышать.

Стоя на палубе, я уговаривал себя спуститься за теплой курткой, но проносящиеся мимо лайнера ледяные глыбы сковывали мой взгляд. Я, подобно первопроходцам периода Великих географических открытий, будто бы хотел первым увидеть далекую снежную землю, которую до этого видел только в фильмах. Но я отдавал себе отчет, что первое место было уже занято.

Ровно год назад в середине сентября этим же маршрутом к берегам Антарктики на лайнере «Вергилий-1» прибыла первая исследовательская миссия. Большую ее часть составляли военные и специалисты по ремонту и коммуникациям, которым выпала честь спустя сорок лет заново открыть давно заброшенный континент и подготовить базу Халли к дальнейшему постоянному использованию. Эта станция, насколько мне известно, считалась одной из самых современных на тот момент, когда было решено эвакуировать всех до последнего с континента. Она была основана Великобританией, тогда еще суверенным государством, на шельфовом леднике Бранта и постоянно совершенствовалась.

Что я смог узнать из разговоров военных, которые нас сопровождали, так это то, что о судьбе прошлогодней экспедиции никакой достоверной информации не было. Подливал масло в огонь и тот факт, что и на брифинге до начала нашей миссии, и во время общения с офицерским составом и лично лейтенантом Буллером попытки поднять вопрос о судьбе первой экспедиции моментально пресекались. Сам факт того, что нас держали в неведении, казался более чем странным и невольно заставлял строить разные жуткие теории.

Стоит ли говорить, что спекуляции на эту тему были одним из любимых занятий Аарона, которого сам факт умалчивания информации загонял в конспирологические джунгли. Доктор Браун пытался находить слова, чтобы прервать иногда довольно смелые предположения Аарона, но было видно, что и у него есть ряд вопросов, ответы на которые он был бы не прочь получить. Мой наставник даже несколько раз встречался с лейтенантом Буллером в его каюте, но единственное, что смог из него выбить, – это слова о том, что мы скоро сами все узнаем. Мог ли я подумать, что спустя всего несколько дней я буду всей душой желать не знать того, с чем нам придется столкнуться?

Сквозь белый шум бортовой системы оповещения Буллер объявил общий брифинг, хотя мы все ждали иного. Я смог примерно определить, что в эти минуты один из спутников должен был находиться прямо над нами, и все надеялись выйти на связь с большой землей. Я же хотел скорее узнать события, прошедшие за последние несколько суток с того момента, когда связь была потеряна в последний раз. Моего звонка никто не ждал, так как всю свою жизнь я посвятил науке и был так ей увлечен, что не нашел времени на семью. Не способствовали этому и частые затяжные гуманитарные миссии в те части света, где вспыхивала очередная эпидемия.

Буллер приказал всему научному и военному составу срочно собраться на капитанском мостике, с которого открывался потрясающий вид на бесконечные холодные воды. Впереди на ровном горизонте можно было заметить изрезанную грань суши, которая тем не менее оставалась еще слишком далеко. В самом центре капитанского мостика находился большой круглый стол с голографической панелью, на котором мы все сразу заметили очертания южного материка. Но что-то изменилось.

Буллер с привычным ему хладнокровием посоветовал нам слушать внимательно и до конца и не готов был отвечать на наши вопросы, которых к концу брифинга появилось очень много. Следующие минуты были одними из самых волнительных в моей жизни, если не самыми. Карта, что находилась перед нами на голографической панели, представляла собой реальную карту Антарктиды, полученную во время последнего сеанса связи. В этот раз Буллер не позволил нам воспользоваться связью в личных целях по многим причинам, но в том числе и потому что карта имела подробную детализацию и могла не успеть загрузиться полностью. Я видел перед собой лишь очертания знакомого мне ранее материка, который с детства отпечатался в моей голове картинкой из школьного учебника.

Снежная шапка теперь не превышала пяти сотен миль в диаметре, хотя на некоторых вершинах снег еще оставался. Антарктический полуостров теперь стал самым большим островом из цепи островов, заканчивающихся бывшей Землей Мэри Бэрд. Вся эта территория казалась полностью лишенной снега и была отделена от основной части материка огромными водными пространствами на тех местах, где ранее находились шельфовые ледники Ронне и Росса. Эти заливы, или правильнее будет сказать, моря отделяла друг от друга тонкая островная гряда, на месте которой ранее находился горный массив Винсон.

Весь остальной материк претерпел не менее внушительные изменения. На месте шельфового ледника Эймери теперь находился залив, уходящий далеко в глубь материка и упирающийся в подножия гор Гамбурцева. Территории Земли Уилкса теперь покоились под солеными водами Южного океана, как и почти вся Земля Виктории. Казалось, только большую часть Восточной Антарктиды обошла стороной участь быть затопленной, и на нее приходилось три четверти совершенно нового, неизученного континента.

Должен ли я говорить, насколько интригующей и пугающей начала нам казаться наша миссия? Мировоззрение, которого каждый из нас придерживался всю свою сознательную жизнь, оказалось в корне не соответствующим действительности. Хотя, если поразмышлять сейчас, упуская шокирующее впечатление от увиденного в тот момент, нет совершенно ничего странного в том, что Южный материк сбросил свой ледяной покров и оказался частично затоплен. С самого моего рождения я видел, как меняется мир вокруг меня, и изменения эти были настолько стремительны, что школьную программу по географии можно в целом было ограничить названиями континентов. Воды постоянно подступали, и уровень океана повышался, а значит, где-то эта вода должна была взяться. Арктика, а точнее ее разрушение, по объективным причинам всегда контролировалась нашими спутниками лучше, чем такой далекий Южный полюс.

Но была одна мелочь на голографической карте лейтенанта Буллера, которою мы в самом начале даже упустили из виду, пока один из молодых парней гидрографов не заметил. А заметил он вот что: практически все побережье Земли Котса, ныне совершенно лишенное снега, имело темно-зеленые бляшки небольшого размера, оценить который точно по этой, пусть и потрясающе детализированной, карте было невозможно. Речь шла о кругах с практически ровной границей от пятидесяти до ста ярдов в диаметре, цвет которых напоминал скорее что-то живое. Большая часть этих загадочных образований находилась вблизи побережья Земли Котса, но несколько из них можно было обнаружить восточнее за горным хребтом.

В этом месте на карте была и еще одна, прежде не замеченная нами, аномалия, вызвавшая яростную дискуссию у всех, кто в тот момент находился на капитанском мостике. На западной границе Земли принцессы Марты, в нескольких десятках миль от того места, где должна была располагаться станция Халли, на карте можно было рассмотреть почти идеально круглое образование, внешне пугающе напоминавшее стены бастионов конкистадоров, наполовину скрытое водой.

Помню, как я пересекся взглядом с Эбрахамом, будто бы ожидая от него хотя бы малой доли ответов, но тот лишь еле заметно качнул головой в знак полного непонимания. Тут стоит отдать должное лейтенанту Буллеру, который не дал нам возможности окончательно потерять здравый смысл в попытке начать спекулировать фактами, которых по большому счету у нас не было. Он продолжил брифинг, на котором ясно обозначил все задачи нашей миссии. По его словам, научный состав лайнера «Вергилий-2» должен был исследовать и проанализировать всю полученную на берегу информацию, которая могла бы прояснить процессы, протекающие на материке. Не было сомнений, что глобальное потепление затронуло весь земной шар, изменив и очертания берегов Антарктиды, но это, в свою очередь, открывало возможности, ранее недоступные человечеству.

Задачи военной группы в составе экспедиции включали в себя в том числе обнаружение следов «Вергилия-1», персонал которого давно перестал выходить на связь. Последние сеансы радиосвязи, со слов Буллера, носили отрывочный характер, но никакой конкретной информации более дать он не может. В этот момент я поймал себя на мысли, что никогда не интересовался судьбой первой экспедиции, а скорее, знал сам факт того, что эта экспедиция состоялась. Буллер закончил на том, что к этому моменту было и так всем ясно – станции Халли, вероятно, давно не существует, так как находилась на леднике, сошедшем с гор и смешавшимся с солеными водами Южного океана. Точкой нашей высадки должен был стать западный берег Земли принцессы Марты, граничащий с Землей Котса, где перестала выходить на связь экспедиция «Вергилия-1».

Сомневаюсь, что кто-то на нашем лайнере спал в те несколько часов, оставшихся до высадки на берег. За последние пятьдесят лет на долю человечества выпало немало бед, которые определенно мы навлекли на себя сами, но о дальнейшей судьбе цивилизации я предпочитал не задумываться. И потому мне было интересно наблюдать за спорами моих коллег доктора Брауна и Аарона, чьи мнения на этот счет кардинально различались. Мой наставник считал, что любая гипотетическая цивилизация в процессе своего развития, несомненно, должна была столкнуться с экологической или иной другой катастрофой, вызванной собственной наивной безнравственностью. Решение вновь появившихся проблем определенно вызвало бы рывок как в сфере новых технологий, направленных на сохранение окружающей нас природы, так и в понимании нашего места в этом мире. Проще говоря, человечество прошло этап от наполненной легкомыслием юности и вступило в период осознанной зрелости, когда настала пора нести ответственность за собственные ошибки и с оглядкой на прошлое создавать новое будущее. Эти размышления казались мне справедливыми еще и потому, что по большому счету именно это сейчас и происходило. Люди сполна заплатили за жадный потребительский образ жизни, и теперь, объединившись, вместе искали инструменты для сохранения израненной планеты.

Мой друг Окс придерживался совсем иного мнения, высказывать которое позволял себе далеко не с каждым, так как зачастую оно носило экстремистский окрас. Он не оправдывал жестокие методы Крапивы, но находил в их действиях зачатки логики. По его мнению, в обычном своем течении жизнь часто не дает второго шанса, и этому человечество не училось на собственных ошибках. Так с какой стати в этот раз люди заслужили второй шанс за свои самые омерзительные поступки по отношению к планете, на которой им выпала честь родиться? Каждое существо из когда-либо живущих всегда имело четкое место в окружающем мире. Лев никогда не убивал больше зебр, чем требовалось бы для пропитания прайда, и уж тем более не нападал на животных, сильно превышающих свой размер. Хищники и их добыча веками жили бок о бок, сохраняя свои популяции. Только человек, не питающийся ни львами, ни зебрами, в кратчайшие сроки практически полностью истребил эти и другие виды, а тех, кто остался, мы заперли в клетки на потеху обывателям. О какой сознательной зрелости человечества тогда могла идти речь, если на всех этапах своего развития мы вели себя не как альфа-вид, а скорее как безумцы, зараженные бешенством? И если позволить себе развить эту мысль дальше, то что если человек давно заражен каким-то вирусом безумия, который в силу того, что находится в нашей крови тысячи лет, мы не способны в себе обнаружить? Тогда карантин не имеет никакого смысла, и единственным разумным шагом следует как раз сознательный апоптоз.

И как бы меня ни пугали мысли Аарона, я давно знал его, как потрясающего ученого, множество раз спасавшего тысячи жизней во время очередной эпидемии на краю света. Как и он видел некоторое подобие логики в террористических актах Крапивы, я видел то же самое в его словах.

Лайнер огибал огромный горный хребет, полностью лишенный снега, за исключением несколько снежных шапок. Из окна своей каюты я наблюдал бледное мутное солнце, вот уже несколько дней висевшее над линией горизонта. Мне казалось забавным, что где-то на противоположном краю Земли его так же, как и я, видит кто-то, благодаря такому явлению, как рефракция. Солнечный свет преломляется на горизонте и создает впечатление, что я смотрю на далекий пылающий шар, которого на самом деле там нет. Мог ли я в таком случае и на голографической карте на мостике лейтенанта рассмотреть что-то, чего там нет и никогда не было? Не обманул ли мой мозг сам себя, вымотавшись за долгое и однообразное плавание?

Шум двигателей лайнера стал почти незаметным, и я почувствовал, как мы снижаем скорость. Я вышел на палубу, лицом к лицу столкнувшись с влажной дымкой, атаковавшей лайнер. В одно мгновенье стало темнее. И без того слабый солнечный свет с трудом проходил сквозь туман, появившийся внезапно. Он был таким плотным, что казалось, будто мы пересекли черту между нашим миром и преисподней. Я все еще мог наблюдать очертания горного хребта, вдоль которого мы двигались к месту высадки, однако совсем не видел берега. Стараясь отыскать его в тумане, я заметил вдали по левому борту причудливую скалу, выступающую из воды футов на десять. Она привлекла мое внимание своей необычной формой, имевшей во внешнем виде прямые линии, и была усеяна стаей буревестников.

К этому моменту палуба наполнилась чуть ли не всеми участниками экспедиции, покинувшими свои каюты из-за невозможности наблюдать землю в иллюминаторы. Я же продолжал разглядывать скалу, ставшую к тому моменту хорошо различимой среди плотного тумана. Но уже спустя мгновения застыл от ужаса, когда лайнер подошел ближе и согнал буревестников, облюбовавших каменную поверхность.

Моему взору открылся выступающий из воды мостик корабля. Его корпус покрывала ржавчина, а большая часть стекол была разбита. Создавалось впечатление, что судно покоилось в этих водах десятки лет, так как успело обрасти толстым слоем не то мха, не то другой мелкой растительности. Разумом я понимал, что это было невозможно, так как железный корпус судна явно не подходил на роль питательного грунта. С другой стороны, я доверял своим глазам, наблюдающим, как сквозь пустые оконные рамы до самой крыши поднималась густая зеленая масса.

На скорости в несколько узлов мы медленно прошли мимо таинственного затопленного судна, и тогда я смог разглядеть еще несколько пугающих деталей. По всей видимости, глубина в этих местах не превышала тридцати футов, так как сквозь темную гладь воды проступали очертания бортов от носа до кормы. Каким-то чудом наш лайнер не напоролся на поджидающее в плотном тумане препятствие. Тогда же мне пришла мысль о том, как поразительно затопленное судно было похоже на «Вергилий-2». Солдаты, прежде молча наблюдавшие за происходящим, оживились. Нарастающий шепот стал таким громким, что я сумел расслышать, как они все хором твердили, что таинственное судно было не чем иным, как «Вергилием-1», лайнером первой экспедиции. Тогда я почувствовал себя настолько неуютно, что захотел в ту же минуту запереться в каюте, однако страх приковал мои ноги к палубе. Лишь услышав громкий голос Буллера, призывающий разойтись, я смог взять себя в руки. До высадки оставалось всего несколько часов, и пора было собирать свои вещи, а я думал лишь о том, с чем пришлось столкнуться членам прошлогодней экспедиции. Мог ли кто-то из них остаться в живых, и что нас ждет на холодном южном континенте?

Прохладный сырой воздух пробирал до костей даже в каюте. Или дрожь была от страха перед неизвестностью, поджидающей нас среди тумана, на холодном каменистом берегу? В голове зазвучала одна из песен, которую я услышал в каюте Мии, и которая полностью соответствовала моему настроению. Под простенькие гитарные аккорды, сопровождающиеся выстрелом пушек, прозвучали слова: «Мама, мы все идем в ад».

Западная Антарктида. Южное побережье моря Уэдделла. 23 ноября 2078 года.

Эпизод II. Бессонница

Никогда не думал, что снова смогу с удивлением и восхищением, присущим скорее ребенку, оглядываться по сторонам, рассматривая огромные горные хребты вблизи того места, где мы на нескольких резиновых лодках сошли на берег. После долгого плавания я был рад почувствовать под ногами твердую поверхность, состоящую из мелкой гальки и крупных темных булыжников, поросших лишайниками. Небольшая часть команды «Вергилия-2», включая полный состав гидрографов, отправилась изучать прибрежные воды западнее, в новый образовавшийся залив. На берег в тот день спустились шестнадцать человек, из которых семеро, включая меня, составляли исследовательскую группу, а остальные были военными.

Вся команда была заворожена пугающей красотой этого места настолько, что даже лейтенант Буллер не сразу отдал приказ на монтаж палаток. Плоский берег плавно переходил в массивные темно-серые песочные насыпи, вытянувшиеся вдоль береговой линии. Высоких гор не было, только куски осадочных пород местами проглядывали из этих разрушенных ветрами и временем природных образований. Солнце пряталось где-то за верхушками холмов, окрашивая небо в бледно-оранжевые цвета. Было достаточно тепло, чего я никак не ожидал от этих мест. Температура держалась в пределах пары градусов выше нуля по Цельсию, а прохладный воздух, несущийся с холмов, нагонял непроглядную дымку.

Опустив голову вниз, я увидел среди камней под ногами занятный кремниевый камушек с окаменелым отпечатком какой-то ракушки или полипа. Я поднял его и улыбнулся, подумав о том, насколько древней могла быть эта безделушка. Положив ее в карман в качестве напоминания, что мне посчастливилось побывать в Антарктиде, я направил взгляд вперед и застыл как вкопанный перед открывшейся мне картиной.

Одно из самых смелых предположений нашло себе оправдание в первые минуты нашего пребывания на Южном материке. Менее чем в одном ярде от нас, в том месте, где на голографической карте на мостике Вергилия виднелся зеленоватый круг, четко различался оазис, наполненный определенно живыми растениями. Мы с моим коллегой Аароном и еще несколькими членами экипажа направились туда, чтобы самим убедиться в том, что это не было безумством нашего сознания. Мое внимание привлекло то, как резко песок и камни прерывались, пропадая в достаточно густом мхе, покрывающем поверхность земли. Спустя еще шагов десять появились прекрасно знакомая каждому осока и прочая трава, и мы не заметили, как уже брели сквозь плотные заросли, доходящие до бедер. Все, что я видел перед собой, подсознательно вызывало глубокое чувство тревоги, так как не сходилось с теми знаниями об Антарктиде, которые у меня были. Так же теперь с большой вероятностью можно было говорить, что это был не единственный очаг жизни в этом месте. Этот факт пугал еще больше, а вопросов только прибавлялось с каждым шагом продвижения к центру оазиса.

Примерно в шестидесяти футах от еще не затронутого жизнью холодного грунта начинались небольшие кустарники с красивыми белыми цветами, буквально плюющими на все законы природы. Я шел по мягкому ковру из мха и травы, когда заметил всюду под ногами знакомые мне небольшие кусты морошки, которая будто бы готова была начать цвести. Я поймал себя на мысли, что по одним лишь листьям я не смог бы с точностью определить растение, но был готов поклясться, что это была именно морошка.

Должен признаться, я специально умолчал о том, что мы видели с самого начала, когда только подходили к этому оазису, чтобы очередность описания не шокировала так, как это произошло с нами на том холодном берегу. В самом его центре росли ели и что-то вроде карликовых берез, образуя центральный биом, диаметр которого был примерно равен тридцати футам. Несколько елей, сквозь плотные ветки которых я пытался пробраться, были выше меня ростом. Стоит ли говорить, что происходящее было сравнимо с тем, как если бы группа астронавтов, высадившись на Марсе, вдруг обнаружила бы там пальмы. Ранее я знал, что на Антарктиде есть несколько видов трав, обитающих на очень ограниченной территории, но даже этот факт тогда казался мне безумно занимательным. Был ли я готов к тому, что в моем мировоззрении антарктические деревья пробьют опасную брешь?

Мое оцепенение прервали слова доктора Целис, которая вслед за мной и Аароном отправилась осматривать оазис. Она окликнула нас, и через мгновение мы все собрались у невысокого холма, поросшего травой, под которым лежали человеческие кости. Определить это не составило труда, так как череп наполовину проступал сквозь грунт, а из одной глазницы элегантно тянулся молодой ствол ели. Страх вогнал нас в замешательство. Странным казался еще и тот факт, что кости были полностью лишены плоти, будто находились здесь довольно долгое время, только вот сохранилась форма, в которую была одета незадачливая жертва. Мы потратили некоторое время, чтобы не без брезгливости откопать останки, и по нашивкам на военном комбинезоне поняли, что перед нами был наш современник. На грудном кармане, там где обычно указывают имя солдата, была надпись: «Мартин Огаст». Хочется верить, что перед своей смертью он открыл для себя тайну оазиса далекого Южного континента.

Мы вернулись к побережью спустя несколько часов, где нас ждал уже развернутый лагерь. Буллер справедливо решил поставить палатки подальше от воды на возвышенности, чтобы избежать неприятностей, которые мог принести прилив. Компактный, хоть и в сравнении с лайнером, водородный генератор стал сердцем лагеря, испуская провода до четырех больших пневмокаркасных модулей в форме полусферы серого цвета. Один модуль предназначался для размещения в нем лаборатории, один – для оперативного военного штаба. В двух других должны были разместиться спальные места для научного и военного состава экспедиции. В центре лагеря вокруг генератора были составлены горы ящиков с оборудованием, ожидающим своего часа, а между спальными модулями компактно влез гусеничный вездеход.

Лейтенант подробно расспросил нас обо всем, что мы успели узнать в центре оазиса, включая и находку доктора Целис. Его прежде каменное лицо выдавало легкую растерянность. Было совершенно ясно, что и у него, как у опытного военного, первые впечатления от увиденного на берегу вызывали чувство тревоги. Солдат должен быть готов ко всем опасностям, которые могут поджидать, но в сложившейся ситуации о возможных опасностях у Буллера, похоже, не было ни единого понятия. Позже после полной проверки работоспособности лагеря он провел брифинг, чтобы еще раз повторить задачи, стоящие перед экспедицией.

Первые несколько минут лейтенант на пару с моим наставником доктором Брауном пытались делать вид, что все идет по плану и команда полностью контролирует ситуацию. Буллер рассказал, что Антарктида, заброшенная более четырех десятилетий, представляет стратегический интерес ООН. Отсюда вытекали и цели миссии, которые включали в себя сбор всевозможных научных данных. Поиск информации о судьбе команды «Вергилия-1» также был приоритетной задачей. После этих слов ни я, ни мои коллеги более не могли сдерживать свои опасения. Аарон, не позволив лейтенанту закончить, задал ему вопрос о том, останки какого судна мы видели незадолго до высадки. Мертвая тишина воцарилась в командном модуле. Лейтенант спокойно произнес, что у него были все основания считать, что мы чуть не напоролись на останки лайнера прошлогодней экспедиции. И хоть подсознательно мы все думали так же, слова лейтенанта, произнесенные вслух, вызвали сильное чувство тревоги. Не было никаких намеков на то, что могло случиться с достаточно современным лайнером и его подготовленной командой. Могли ли они напороться на камни, скрытые в воде? Но почему тогда на берегу не было никаких следов их спасения?

Следующий вопрос Буллер адресовал уже нам, повернувшись лицом к профессору Брауну. Обращаясь к нему, он словно попросил весь научный состав дать объяснение необыкновенному зеленому оазису, противоречащему законам природы. Тогда мы все невольно обратили взор на Мию, которая сперва даже немного растерялась, после чего произнесла, что понятия не имеет, что могло вызвать такой бурный рост растительности. Браун заверил лейтенанта, что научный состав, лично подобранный им, был способен решить любую загадку холодного континента.

Лагерь «Вергилия-2». 5.00

24 ноября 2078 года.

Много часов прошло с того момента, как кто-либо из экспедиции последний раз пытался поспать. Зависшее над горизонтом летнее тусклое солнце не собиралось его пересекать, мешая мозгу вернуться к привычному биологическому ритму. Я чувствовал себя, как будто только что проснулся, но спал настолько плохо, что веки были каменными и постоянно стремились опуститься. Аарон, испытывая те же проблемы, решил не терять времени и отправился устанавливать зонды за пределами лагеря. Я составил ему компанию.

Мы отходили от лагеря, вонзая в грунт спустя каждые три сотни футов очередной радиозонд, способный точно измерить состав воздуха и примесей в нем. Кроме того, установив несколько зондов в одну линию, Аарон мог считать показатели радиации и каких-либо других волн. Я не очень разбирался в теории, но суть заключалась в том, что мой друг и коллега, обработав информацию с зондов, в итоге мог сказать, как сильно на Антарктиду повлияла деятельность человека и присутствуют ли в воздухе все те примеси и излучения, которые уже давно стали привычными для больших городов.

Последний зонд мы решили ставить на вершине одного из холмов, который находился совсем недалеко от нашего лагеря. Его высота не превышала трехэтажный дом, но восхождение далось тяжело, так как по своей сути все его основание представляла собой насыпь из мелкой гальки и песка. Сверху открывался потрясающий вид на нашу бухту. Солнечные лучи играли на спокойной воде моря Уэдделла. Левее был виден оазис, и теперь с возвышенности было проще оценить его идеально ровную форму. Казалось, что он был больше похож на охотничью мишень, каждый круг которой, приближаясь к центру, становился все выше. За наблюдениями я не сразу отвлекся на Аарона, который начал нервно бить меня по плечу, стараясь привлечь внимание. И я обернулся.

Невысокий горный хребет, впрочем, гораздо выше, чем наш холм, разделялся на два, образуя долину, полностью поросшую невысокими деревьями и кустарниками. На мгновение я потерял дар речи и слышал только, как кровь пульсировала в моих висках. Долина была длиной в несколько миль и упиралась в высокую отвесную скалу. Прежний наш зеленый оазис казался совсем крошечным по сравнению с живой долиной, будто сошедшей со страниц Артура Конан Дойла, с той только разницей, что, читая книгу, я не испытывал такого волнения, граничащего со страхом. Среди всей этой зелени внизу долины можно было разглядеть что-то, что выбивалось из общей картины. Я отдавал себе отчет в том, что уже давно не спал и мой мозг был способен рисовать иллюзии, но могу поклясться, что видел нечто, напоминавшее сломанные каркасы палаток. К моему счастью, Окс видел то же самое. И если в первый оазис, который нам встретился на берегу, мы помчались без капли сомнения, то сейчас Аарон схватил меня за руку и встревоженно, будто ожидая, что я пойду дальше, потянул назад. Мы решили спуститься и немедленно рассказать обо всем Буллеру.

Было занятно узнать, что лейтенанту, в отличие от нас, спалось нормально. Его хладнокровие в некоторых моментах даже восхищало. Мы рассказали ему обо всем, что видели за холмом, после чего Буллер приказал нескольким рядовым организовать постоянную охрану периметра. Также было решено установить датчики движения на расстоянии двух сотен футов от лагеря. Кроме того, лейтенант запретил нам покидать окрестности береговой линии и рекомендовал заняться нашей непосредственной работой.

Мы вернулись в палатку, которая изнутри больше напоминала карантинный бокс. Наши коллеги мучились от отсутствия сна, превращаясь в зомби. Кто-то пытался читать, но не мог сконцентрироваться на тексте, а кто-то решил настроить оборудование для работы, но пальцы, овладевшие тремором, отказывались подчиняться. Мы рассказали нашим коллегам, что видели за холмом, и это глубоко их потрясло. Доктор Браун, как истинный руководитель экспедиции, пытался нас подбодрить, взывая к нашему научному любопытству. Он определил для каждого направление для исследований, чтобы затем обработать собранные данные. Мне следовало взять образцы из оазиса и талых вод поблизости на предмет наличия микроорганизмов для сравнения с известными. Доктор Целис должна была определить принадлежность растений к тем или иным видам, чтобы понять, могли ли они попасть на Южный материк естественным способом. Аарон, который раньше всех начал собирать данные, должен был проанализировать состав воздуха, чтобы выявить аномалии. Доктор Новак, не дослушав Брауна до конца, сам решил отправиться с двумя своими подчиненными бурить грунт рядом с оазисом с помощью подарка ООН – компактного автоматического робота-бура.

Вообще стоит отметить, что наши спонсоры не поскупились на оборудование для экспедиции. С момента полного запрета на использование ископаемого топлива создать некоторые элементы, такие как резиновые детали изоляции или тончайшие линзы для микроскопов, не представлялось возможным. Решением стала поправка, позволяющая всего нескольким компаниям получить лицензию на создание этих вещей, что превратило точнейшее научное и техническое оборудование в новое золото. Черный рынок мгновенно наводнили сырые подделки из стран, которые сопротивлялись новому мироустройству, таких как Центрально-африканский Доминион. Без многих устаревших на тот момент грязных технологий образ жизни людей, населяющих подобные бедные страны, мог окончательно скатиться до каменного века. Лидеры развитых стран, входящих в состав ООН, боялись потерять контроль над регионом и закрывали глаза на многочисленные нарушения запрета на использование ископаемого топлива. Стоит добавить, что за прошедшие полвека люди действительно стали ответственнее и внимательнее к окружающей природе, но только не друг к другу.

Спустя несколько часов, как мы с Аароном вернулись в лагерь, где рассказали о зеленой долине лейтенанту Буллеру, тот решил организовать первую вылазку в эту самую долину. Его интересовало, обломки чего мы видели среди деревьев, и могли ли это быть останки лагеря «Вергилия-1». Нескольким рядовым он приказал остаться охранять лагерь, а остальные, прихватив с собой всевозможный инвентарь, включая альпинистское снаряжение, должны были сопровождать научную группу. Мия предпочла остаться в лагере, так как совсем плохо чувствовала себя из-за отсутствия сна.

Группа из тринадцати человек, вел которую сам Буллер, двинулась вдоль зондов Аарона, которые были установлены нами ранее. Однако лейтенант предпочел не взбираться на холм, где стоял последний зонд, а обойти его, так как увидел удобную тропу прямо за оазисом, что мы обнаружили самым первым. Удивительно, но там действительно было некоторое подобие тропы между холмами, которую мы не увидели с Аароном. Периодически приходилось пробираться через завалы из отколовшихся осадочных пород и куч мелкого гравия, поросшего лишайником. Очень скоро мы заметили проступающий сквозь камни влажный мох, ознаменовавший наше проникновение в Эдемский сад.

Это место отличалось от первого оазиса, который мы обнаружили. Здесь не было системы, деревья и кустарники росли обильно и хаотично, и некоторые из них в несколько раз превышали человеческий рост. Я бы мог сказать, что в привычных условиях таких размеров эти деревья достигли бы за пять, может, семь лет, но стоит сделать скидку на то, что температуры в этом месте были значительно ниже, и могло потребоваться больше времени. Землю под ногами холодной паутиной изрезали многочисленные ручьи, стекающие с хребтов по обе стороны долины. Я был заворожен этим лесом, создающим иллюзию жизни, которой на самом деле не было.

Очень скоро кто-то из нас заметил, что по пути мы не встретили ни одного мельчайшего насекомого. Стоит отметить, что их и не могло здесь быть, но в нынешних условиях отсутствие москитов или простых мух скорее казалось странным. Лес, определенно, казался живым, когда мы слышали, как ветер, проскальзывающий сквозь ветви берез, создавал привычный нам шум, и в то же время никаких других форм жизни здесь не было. По пути я успел взять несколько образцов воды и почвы, чтобы позже проверить на предмет наличия какой-либо микроскопической жизни. Она, несомненно, где-то скрывалась, ведь процессы, протекающие в почве у корней деревьев, невозможны без простейших микроорганизмов.

Двигаясь со скоростью всего несколько миль в час, мы шли около часа, когда обнаружили первые следы человеческого присутствия. Это был захороненный в кустарниках генератор, точно такой же, какой питает энергией и наш лагерь. Не давал покоя тот факт, что из-за поглотившей его растительности казалось, что он пролежал здесь несколько десятилетий. Кто-то из солдат смог снять боковую панель и достать элементы питания, которые, ко всеобщему удивлению, оказались заряжены более чем на половину. Создалось впечатление, что какие-то события помешали экспедиции «Вергилия-1» воспользоваться генератором практически сразу, как те разбили лагерь.

Спустя еще несколько минут мы обнаружили первую палатку, внешне казавшуюся совершенно нетронутой. Ее синий купол и видели мы с Оксом скорее всего, когда устанавливали последний зонд на ближайшем к нашему лагерю холме. Осмотрев ее внешне и не найдя повреждений, лейтенант приказал нескольким своим ребятам проникнуть внутрь. Это был жилой модуль, в котором царил полный хаос. Мебель и модульные кровати были перевернуты, личные вещи персонала и книги разбросаны и частично затоптаны. Я не мог представить ситуацию, которая бы заставила беспомощных людей, кто был в этот момент в палатке, в панике или ином психозе навести такой беспорядок. Не было видно ни следов борьбы, ни капель крови, хотя детально мы ничего не обыскивали.

Пока мы бегло осматривали первую палатку, доктор Новак обнаружил еще одну совсем рядом. Верхняя часть купола сдулась и провисла, удерживаясь лишь на модульных основаниях, игравших роль скелета, к которому крепились все надувные части стен. Одна стена была небрежно прорезана изнутри, будто кто-то в панике пытался выбраться наружу, игнорируя стандартный выход. Внутри палатки мало что имело прежний вид. Казалось, что это был еще один жилой модуль, так как я смог заметить несколько кроватей, но все остальное было погребено под несколькими дюймами воды, сочащейся сквозь рваную стену. Невозможно было точно сказать, сколько времени в таком состоянии простояло это сооружение, так как ветер нанес внутрь грунта, на котором уже росли какие-то кусты, а мебель частично поросла мхом.

Лейтенант Буллер дал приказ военному составу обыскать все в районе ста футов, на предмет следов команды «Вергилия-1». Научному составу он поручил проявить сноровку криминалистов и поискать любые носители данных, бумаги и другие вещи, способные пролить свет на то, что случилось с командой. Браун сразу дал понять, что не намерен заниматься чем-то, что не входит в поле его компетенции, и с ним тут же согласился Окс. Новак, напротив, с небывалым энтузиазмом направился в ближайшую палатку, будто почувствовав себя героем детектива. Я до последнего не проронил ни слова, замерев на месте, и ждал, чтобы мой наставник, доктор Браун, принял решение за меня. Но, к его сожалению, аргументам лейтенанта сопротивляться было сложно, тем более что мы все в какой-то мере хотели узнать, что произошло с первой экспедицией.

Я направился к палатке, где на вид было достаточно чисто, а хаос был лишь иллюзией, случайно созданной по вине какого-то несчастного случая. Среди всего этого хаоса я открыл для себя, что никакого биологического материала, такого как кровь или испражнения, да даже простого пролитого из чашки кофе, здесь не было. На мебели было совсем немного пыли, но не больше, чем в комнате своенравного подростка. Большая часть бумаг и документов хранилась на своих местах, не считая нескольких листов, которые кто-то смахнул на пол с ближайшего стола. В них было много всего интересного, но ничего из этого, на первый взгляд, не имело отношения к происходящему в палатке.

Как и мы, часть команды «Вергилия-1» составляли специалисты разных биологических дисциплин, и среди бумаг, что я поднял с пола, были их записи о температуре, влажности и составе почв континента. Не нашел я разве что упоминания гигантского зеленого леса, посреди которого они решили разбить свой лагерь. Могу поклясться, на их месте я бы исписал заметками об этой интригующей долине каждый клочок бумаги, который бы смог найти, включая мягкие надувные стены палаток. Уверен, среди этих записей точно были наблюдения и самого леса, и описания каждого куста и каждого дерева в отдельности, которые в тот момент не попались мне на глаза. На полное прочтение всех этих документов требовалось несколько часов, и я, доверху наполнив ими рюкзак, решил не тратить время и вернуться к тексту в лагере.

Мои коллеги Браун и Окс также не нашли среди записей чего-то, что сразу бы бросалось в глаза, хотя стоит отметить, что файлы из другой палатки, у которой обвалился потолок, а на стене красовалась рваная дыра, были практически полностью испорчены и не поддавались расшифровке. Часть ткани потолка лежала на кофрах с научным оборудованием, среди которого Аарон заметил и образцы более продвинутые, нежели те, которыми оснастили нашу экспедицию. Он даже отметил, что цифровой микроскоп, лежащий среди них, был на голову выше того, что имелся в нашем распоряжении.

Среди бумаг Аарону удалось найти несколько довольно старых карт, на которых еще не было отмечено пылающего жизнью зеленого оазиса. Карты представляли собой покрытые водонепроницаемым полимером снимки со спутника, которые полностью повторяли тот ландшафт, что мы видели на голографическом столе на мостике лайнера. Но именно отсутствие какого-либо упоминания леса, который точно последний десяток лет здесь находился, и выдало их возраст. Странным мне показался лишь тот факт, что на найденных картах и на той, что я видел на корабле, совершенно не было заметно влияния непрерывно растущего уровня океанов. Но откуда вообще здесь взялись эти карты, раз экспедиция «Вергилия-1» стала первой за несколько десятилетий, ступившей на берег Антарктиды?

Один из подчиненных Буллера сделал еще несколько пугающих открытий. Это были прогнившие до самых костей останки двух человек, наполовину выступающие сквозь мох и невысокий кустарник морошки. Но если называть вещи своими именами, то это были просто скелеты в костюмах, полностью лишенные какой-либо плоти. Ни я, ни даже доктор Браун не решались сказать, как давно они умерли, учитывая чудовищную степень их разложения. Черепа были покрыты высушенным лишайником, а сквозь рваную некогда белую форму росли стебли молодых елей, обвивая корнями обнажившиеся кости. По одежде было понятно, что эти несчастные с большой вероятностью не имели отношения к военным и, скорее всего, были такими же учеными, как и мы. Странным был тот факт, что останки, карты и сам внезапно разросшийся лес противоречили друг другу. За последние четыре десятка лет на континент не ступала нога человека, если только кто-то из неподконтрольных ООН стран не решил без лишнего шума колонизировать вновь открывшийся беззащитный берег. Этой рабочей версии мы будем придерживаться еще долгий период времени.

Наши попытки уложить происходящее по полочкам в чертогах разума прервал Новак, сумевший найти в одной из палаток раритетные бумаги, которые совершенно точно выбивались из без того запутанной картины. Это были потрепанные временем кожаные папки, помеченные нацистской символикой. Так, на одну из них была нанесена прекрасно различимая эмблема Третьего рейха. Такие в наши дни можно было увидеть разве что в исторических музеях, но никак не в заброшенной палатке на Антарктиде.

Содержимое папок практически не пострадало от воды, хотя страницы выглядели настолько ветхими, что казались, безусловно, подлинными. Также оказалось, что один из солдат лейтенанта говорил на старонемецком, и они вместе с Новаком, который благодаря своей любви к истории так же неплохо читал на этом диалекте, принялись расшифровывать трудночитаемый текст.

С их слов содержимое больше напоминало медицинские записи и журналы наблюдений, в которых речь шла не то об опытах, не то об операциях. Часто встречались упоминания инвазивных процедур, а также реакции организма на бесконечное число раздражителей от ртути до кислот. Не было только понятно, кто же выступал в роли подопытных в этих экспериментах и были ли эти эксперименты вообще. Все сошлись во мнении, что записи необходимо среди прочего взять в лагерь и подвергнуть подробному переводу. Не было сомнений, что подобные работы, чей возраст давно перевалил за сотню лет, оказались здесь не случайно.

Перебирая стопку папок в своих руках, Новак наткнулся на пожелтевшую от времени и сырости карту, составленную, если не врала маркировка, зимой сорок третьего года двадцатого века в разгар Второй Мировой войны. На ней можно было разглядеть знакомые мне ранее по институту очертания Антарктиды, покрытой ледниками. Именно таким я знал этот материк всю свою жизнь, пока воочию не убедился, как сильно его изуродовало глобальное потепление, вызванное человеческим равнодушием и глупостью. Левее от центра карты, который казался еще и географическим Южным полюсом, можно было разглядеть пометку с названием, но разобрать его было практически невозможно. Лейтенант Буллер предположил, что там была отмечена база нацистов на Южном полюсе, ранее появлявшаяся лишь в многочисленных конспирологических теориях тридцатилетней давности. Аарону эта мысль показалась занимательной, и он мгновенно включился в дискуссию. Я же в этот момент ощущал себя так неуютно и растерянно, что хотел скорее вернуться в лагерь и заварить себе кружку крепкого кофе.

Мне сложно вспомнить, кто именно первым заметил, что точка, отмеченная на ветхой нацистской карте, находилась совсем недалеко от того места, где были мы и этот заброшенный лагерь. Однако этого было недостаточно, чтобы спланировать маршрут до указанных координат. В этот момент я предложил Брауну закончить осмотр и вернуться в лагерь, чтобы проанализировать все, что нам удалось обнаружить. Однако у него даже не было времени обдумать мое предложение.

Один из солдат заметил в оптический прицел своей винтовки очертания какого-то рукотворного сооружения в миле за лесом на склоне горы. Создавалось впечатление, что часть подземной базы, которая когда-то находилась на твердой поверхности ледника, нависла над обнажившимся склоном, но более с этого расстояния невозможно было ничего сказать. В тот момент произошел один из самых первых серьезных конфликтов Брауна и Буллера. Мой наставник считал, что нам пора вернуться в лагерь, чтобы придумать новый план, учитывая все возможные угрозы. Немецкие дневники, которые мы обнаружили в лагере, вероятно, смогли бы пролить свет на детали произошедшего в этом лесу. Буллер, напротив, был непреклонен и считал, что пока мы все еще способны держаться на ногах, следует направиться к руинам, увиденным на склоне.

К этому моменту большинство участников экспедиции не спало уже более суток, и отсутствие сна, несомненно, отзывалось в нас кратковременными провалами в сознании и помутнениями рассудка. Становилось все тяжелее строить простейшие связи в голове, что отражалось как на невнятной местами речи, так и на нелогичном поведении у всей команды. Было ли сознание Буллера настолько спутанно, что, невзирая на опасность для экспедиции, он буквально заставил всех идти дальше? Или, может, отсутствие сна вызвало у Брауна приступы неконтролируемого страха, победив здравый интерес к изучению нового. Так или иначе, лейтенант несколько раз выстрелил в воздух, чтобы прервать наши яростные споры, после чего предложил всему научному составу вернуться в лагерь с одной лишь оговоркой, что в случае, если кто-то из нас по какой-либо причине сойдет с тропы и потеряется или, что еще хуже, сломает себе ногу, силы экспедиции не будут направлены на его поиск. И здесь в разговор вмешался мой друг Аарон, который уговорил доктора Брауна продолжить путь. Главным его аргументом стал тот факт, что только вооруженные и подготовленные солдаты Буллера могли в действительности обеспечить безопасность группы, так как никто из научного состава не был специалистом по выживанию в таком суровом месте. На минуту мне показалось, что за внешней усталостью Окса скрывался неподдельный интерес и желание зайти дальше в попытке понять, что произошло в этом холодном лесу.

Мой растерянный взгляд пересекся тогда с доктором Брауном, и я видел, что усталость одолела его, отчего тот сдался. Буллер приказал собрать все важное, что нам удалось найти среди грязи и мусора, и разместить в единственной уцелевшей палатке, чтобы подобрать на обратном пути. Наш дальнейший маршрут лежал через опасный склон, и каждый лишний фунт мог стать причиной несчастного случая. Но сначала стоило преодолеть около мили суровых густых зарослей на пути к скале, и долгое отсутствие сна в несколько раз усложняло эту и без того довольно непростую задачу.

Западная Антарктида. Южное побережье моря Уэдделла. 24 ноября 2078 года.

Эпизод III. Незаживающие раны

Высокие кусты осоки оставляли на руках зудящие порезы. Кровь не застывала, даже несмотря на то, что температура лишь на несколько градусов превышала ноль. Каждое движение или касание одежды отзывалось раздражающим жжением, которое лишь усиливало желание повернуть назад. Я не понимал, почему мой наставник доктор Браун не перетянул одеяло на свою сторону и не заставил Буллера прислушаться. Он обладал достаточным уважением не только в научных кругах, но и у высших чинов руководства ООН. Мне бы хотелось, чтобы он воспользовался своим положением, ведь мы не спали на тот момент уже более суток. Еще я думал о том, что в очередной раз понадеялся на то, что ситуация решится без моего участия. У меня было мнение, и оно совпадало с мнением моего наставника, но я струсил, чтобы не нести никакой ответственности, хотя это могло бы повлиять на решение лейтенанта идти дальше.

Я был достаточно умен, чтобы отдавать себе отчет в том, что я всегда полагался на чужое мнение. Некоторые мои коллеги считали меня бесхребетным, пусть и никогда не говорили это в лицо, уважая мои заслуги. Но, так или иначе, мне всегда приходилось выполнять то, что от меня требуют, или выбирать одну из сторон в споре, лишь бы не оказаться третьей стороной. Из-за этого отчасти и распалась моя семья.

Несколько лет я встречался с коллегой по работе, и итогом этой связи стало рождение моего сына. Я знаю, что этот день был, возможно, самым счастливым в моей жизни, но сами воспоминания давно смешались в моей памяти с бесконечным плачем и тем вниманием, которое мой сын требовал. Мне хватило несколько лет, чтобы понять, что семейная жизнь меня больше раздражала, чем радовала. Моя супруга была замечательным человеком, способным справиться одновременно и с лабораторной рутиной, и с воспитанием ребенка. Она стойко выносила все сложности материнства, лишь иногда позволяя себе расклеиться, в ожидании моей поддержки. И сначала я оказывал ей ту поддержку.

Я с чего-то решил, что могу быть хорошим отцом и при этом одним из самых востребованных специалистов в моей области. Но жизнь быстро расставила все на свои места, и оказалось, что я слабый и нерешительный человек. Первые несколько лет я буквально заставлял себя играть с моим ребенком, тайком выискивая любую причину отвлечься, но он требовал все больше и больше внимания. Часто я уезжал на длительный срок в несколько месяцев, что давало мне возможность отдохнуть от моей семьи и вплотную заняться своей работой. Затем спустя какое-то время после моего возвращения мне уже хотелось уехать обратно, так как семья более не являлась тем местом, где я мог отдохнуть.

Мысли уйти из семьи посещали меня все чаще, но по неведомой мне причине я продолжал мучать и себя, и мою вторую половину. Постоянная усталость отражалась в непрекращающихся конфликтах, в перерывах между которыми мы продолжали любить друг друга. Моя нерешительность мешала поставить точку в отношениях, но все шло именно к этому. И я бы мог сказать, что нашел в себе силы на разрыв, но это было бы ложью. Мать моего ребенка поступила мужественнее меня и, желая наконец предоставить мне ту свободу, без которой я задыхался, просто исчезла из моей жизни. После этого мне снова пришлось уехать, и уже вне дома я осознал, что чувствую себя намного лучше и совершенно не скучаю, хотя, несомненно, был должен. Возможно, я ужасный человек.

На какой-то момент я погрузился в воспоминания, которые из-за отсутствия сна, казалось, обрели форму сновидений, и не заметил, как резко кончился лес. Мы оказались у подножия огромной песчаной насыпи из обвалившихся пород, из которых гигантской стеной вырывалась черная скала. На расстоянии двух сотен футов впереди можно было увидеть множество крупных обломков бетона с торчащей арматурой, часть из которых застряла прямо на склоне. А еще немного выше, прямо из осадочных пород скалы, торчал рукотворный тоннель. Вероятно, когда-то давно он был покинут и полностью запечатан в надежде, что его тайны навсегда будут захоронены за монолитной железной дверью. Только вот дверь эта, проржавевшая от сырости, теперь лежала у подножия среди прочих обломков. По всей вероятности, мы сильно недооценили, с какой скоростью ледники нашей планеты таяли из-за глобального потепления. Интересно было узнать, какие еще тайны могла открыть обнажившаяся от снега земля.

Лейтенант Буллер приказал своим солдатам подготовить снаряжение для подъема к тоннелю, что привело в замешательство весь научный состав нашей экспедиции. Из нас только Аарон считался опытным альпинистом, способным справиться с подъемом. Преодолеть нужно было высоту всего лишь в четыре-пять этажей, но без опыта взбираться по сыпучему грунту это казалось самоубийством. Я видел, что доктор Браун уже давно смирился с бессилием что-либо доказать Буллеру и потому без слов протягивал ноги в петли обвязки. То же сделал и я.

Один из солдат начал ловко взбираться на склон, цепляясь за обломки базы, торчащие из грунта. По пути он вбивал клинья, за которые цеплял страховочный трос, призванный спасти нас от неверного шага, за которым могло последовать падение на железную арматуру. Я не находил себе места от страха и видел, что доктор Браун, Аарон и особенно Новак чувствовали себя также некомфортно, ожидая команды на подъем. В это время подчиненный лейтенанта уже крепил конец троса за арматуру у входа в тоннель. По плану Буллера мы должны были начать восхождение так, чтобы за каждым солдатом следовал один ученый. Это должно было уберечь нас в случае, если не натренированная рука разожмет трос, и единственным спасением станет подготовленный человек позади. Один за одним мы медленно начали взбираться.

Цепляясь за бетонные обломки и крупные камни, я медленно полз вверх, пиная грунт носами ботинок, на которых были закреплены кошки. Я очень быстро понял, что склон не только не представлял опасности, но и сам подъем вызывал скорее детский трепет. Я словно был ребенком, взбирающимся на высокое дерево в надежде залезть повыше и увидеть мир вокруг. Адреналин пульсировал в моих венах, отчего каждый шаг давался достаточно легко.

В какой-то момент я обернулся и увидел перед собой раскинувшуюся зеленую долину, за которой был холм, отделяющий нас от лагеря. Этой небольшой высоты, на которой я остановился, было достаточно, чтобы все вокруг стало таким маленьким. Я видел и останки палаток экспедиции первого «Вергилия», и бесчисленные ручьи, стремящиеся к центру долины с окружающих ее холмов, и зависшее над горизонтом слабое весеннее солнце. Мое сердце было готово вырваться из груди, то ли от тех усилий, которые я каждый раз прикладывал, то ли от красоты, которая предстала перед моим взором.

Сложно точно сказать, сколько времени нам потребовалось на восхождение, но путь оказался достаточно быстрым, и спустя мгновения мы все собрались перед полуобвалившимся тоннелем на бетонной платформе, выступающей из склона горы.

Шагнув в темноту вслед за остальными, я оказался в большом помещении, размеры которого практически невозможно было определить из-за отсутствия света. Эхо наших голосов доносилось глубоко из недр этих катакомб. Воздух был влажным и отдавал плесенью, а на языке мгновенно появился привкус сырой земли. С каждым шагом, сделанным во тьме, я старался дышать медленнее, но мое сердце будто бы назло билось все быстрее.

Со всех сторон в темноте, словно светлячки, зажглись фонари моих спутников, лучи которых забегали по стенам комнаты. Только теперь мы могли получить первое представление об этом месте, давно покинутом людьми. Казалось, что мы находились в военном бункере, подобном тем, что я когда-то видел в инсталляциях войн середины двадцатого века. Бетонные стены, пол и потолок были совершенно не повреждены, оттого трудно было сказать, когда именно база была покинута и законсервирована. Не было видно ни мебели, ни каких-либо фурнитур на стенах, только толстая змея из проводов ползла по стене на уровне головы вглубь темноты.

Лейтенант решил продвигаться дальше по коридору, что вызвало у моих коллег жуткое негодование, вылившееся в эмоциональную перепалку. Никто из нас не понимал, почему научный состав должен рисковать жизнью ради любопытства Буллера, а эхо наших криков лишь усиливало градус накала. Мой наставник доктор Браун настаивал на том, что мы зашли уже очень далеко и нужно придумать хоть какой-то план, основываясь на последних находках. Новак и его ассистенты согласились, что группа была слабо подготовлена к подобному путешествию. Мы могли нарваться на источники радиации или какие-либо летучие ядовитые вещества, но при этом только у некоторых солдат были с собой противогазы. Буллер с присущим ему хладнокровием настаивал на том, что самое опасное – это разделять группу, и в его словах я видел долю здравого смысла.

Первобытный страх одолевал нас с каждым новым открытием, трудно поддающимся объяснению с помощью логики. Материк, который оказался практически полностью лишен снега, вызвал в нас глубокий трепет, но это можно было объяснить, ведь льды нашей планеты неумолимо таяли. Таинственный лес, выросший на голых камнях при температурах, близких к нулю, требовал тщательного исследования, но я уверен, мы бы смогли найти этому объяснение. Старый бетонный бункер, напоминавший наследие войн столетней давности, уже вводил уставший разум в заблуждение. Казалось, что долгое отсутствие сна вызвало у всей группы реалистичные галлюцинации. Да и была ли группа? Что если я сейчас спал в палатке, набираясь сил после дальнего плавания, чтобы изучить давно забытый людьми материк, полностью покрытый вековыми льдами? Порезы на моих руках жгли слишком реально.

Один из солдат Буллера выбежал из тьмы коридора и, прервав наш спор, нервно произнес, что потерял старика Новака из виду. Было странно наблюдать, как занервничали ассистенты Виктора, впрочем, мы все в тот момент испытали страх за уважаемого члена команды. Тот самый солдат, которого звали Мозес, рассказал, что увидел, как профессор Новак двинулся дальше по тоннелю, свернув за ближайший угол. Проследовав за ним, парень уткнулся носом в кромешную тьму, скрывающую сеть разветвленных тоннелей, ни в одном из которых не было ни намека на свет фонаря Виктора. Мозес протянул Буллеру дневник профессора, пояснив, что нашел его на том самом месте, где последний раз видел ученого. Специально или нет, но лейтенант сразу открыл его, вероятно, посчитав записи ценными, однако один из ассистентов Новака со скоростью Барри Аллена вырвал дневник из рук Буллера. Он пояснил, что это собственность уважаемого ученого, и в его поисках она никак не поможет.

Всей группой мы направились глубже вслед за Новаком, хором выкрикивая его имя. Темные сырые тоннели расходились в стороны и вновь сплетались в одно целое, то разделяя нас, то сводя вместе. Несколько солдат по очереди отделились от группы, чтобы обследовать соседние помещения, но спустя время вернулись ни с чем. Мы продолжали звать профессора, но делали это вполголоса, словно боясь разбудить некую опасную сущность, таящуюся во тьме.

В какой-то момент навстречу нам выбежал один из парней Буллера и, запыхавшись, произнес, что нашел Новака. Он провел нас в следующее большое помещение, наполненное, в отличие от других комнат, всевозможным пыльным хламом. В свете наших фонарей стояла темная фигура профессора Новака. Он был в порядке, но казался потерянным. Убедившись, что наш коллега не пострадал, мы принялись рассматривать огромную комнату, казавшуюся чем-то вроде госпиталя или лаборатории. Она была заставлена операционными столами подобно тем, что можно встретить в моргах. На небольших подставках рядом лежали знакомые мне по университету ножи для мягких тканей, пилы с деревянными рукоятками, проржавевшие пинцеты и прочий пугающий инвентарь. Все это покоилось под толстым слоем пыли, образовавшей плотное непроницаемое покрывало.

На ветхих письменных столах были разбросаны отсыревшие старые книги и отдельные листы. Прочитать что-то было практически невозможно. Я поднял одну из книг, стряхнул с нее пыль рукавом и обнаружил на коричневой кожаной обложке те же символы, что мы ранее нашли на книгах в палатке в лагере «Вергилия-1». Создавалось впечатление, будто бы я находился в бункере, оставленном после себя нацистами, что казалось полным безумием, ведь получалось, что ему было более ста лет. Все сомнения развеялись, когда, подняв луч фонаря и осветив им стену, я увидел отчетливый символ Третьего рейха.

Много лет назад, когда я только начал изучать медицинские дисциплины в университете, среди моих однокурсников были популярны разные конспирологические теории. Один из них как раз и рассказывал, что у нацистов в годы Последней мировой войны была база в Антарктиде, на которой проводились секретные эксперименты. Я же никогда не был склонен к размышлению над подобными вещами, так как не находил в них ничего занимательного. Я всегда размышлял так: предположим, что нацисты построили базу во льдах. Что полезного давала мне эта информация? Как я мог применить ее в своей работе? В конце концов, само наличие базы никак не влияло на наш мир, и соответственно, ничего интересного не было в этой теории. И вот спустя десятилетие я своими ногами стоял на бетонном полу давно забытого нацистского бункера в Антарктиде.

В какой-то момент Аарон, издав истошный вой, буквально отпрыгнул от одного из операционных столов, после чего мы все направились к нему. Сопротивляясь страху, я медленно навел луч фонаря на стол. То, что мы увидели, заставило нас замереть от ужаса. На мгновение мы все перестали дышать, а удары сердца в пульсирующей крови сдавили виски.

Ранее мне неоднократно приходилось видеть трупы. Несколько лет назад в рамках гуманитарной миссии в Индонезии я участвовал в устранении последствий страшного наводнения, унесшего не одну тысячу жизней. На разборе завалов, который длился более недели, требовались все свободные руки, но с каждым днем живых мы находили все меньше. Тела, которые мы извлекали из гор мусора, смешанного с илом, уже мало напоминали человеческие. Иногда части тела вместе сдерживала только одежда, по которой местные власти пытались проводить опознание. С каждой такой командировкой я чувствовал, что становлюсь все более хладнокровным при виде ужасающих картин. Но то иссохшее мумифицированное тело, что я увидел на пыльном столе в бетонном нацистском бункере, пугало совсем не своим состоянием. Законсервированная когда-то база стала идеальной средой для того, чтобы препятствовать разложению плоти. Видимо, обрушение стальной двери у входа в бункер произошло относительно недавно, что позволило долгое время сохранять внутри сухой и холодный климат. На первый взгляд, передо мной лежал человек, чьи кости были обтянуты тонкой полупрозрачной кожей. Но что-то в чертах его лица вызывало чувство неконтролируемой тревоги. Форма черепа была совершенно обычной, соответствующей взрослому человеку, но отверстия для глазных яблок были непропорционально маленькие. Гораздо страннее выглядела та часть черепа, где должен был находиться рот. Под симметричными отверстиями запавшего носа виднелась сплошная кость, так что верхняя и нижняя челюсти казались единым целым. Не было ни намека на проведение каких-либо хирургических процедур, которые смогли бы срастить кости, как и не было видно ни зубов, ни хрящей.

Осмотрев тело подробнее, Аарон заметил, что нет ни намека на первичные половые признаки этого человека. По мумифицированным останкам было очень сложно делать выводы, но казалось, будто бы между ног отсутствовало все напрочь, хотя проступающие сквозь прозрачную кожу кости выглядели полностью сформировавшимися. Возможно, вскрытие могло бы пролить свет на истинные причины таких увечий. Страшно было представить, какие мучения выпали на долю этого человека перед смертью и какие еще ужасающие опыты могли проводиться в этом месте. Стоит ли говорить, что в тот момент больше всего на свете мы хотели скорее выбраться из забытого богом бункера.

Рассматривая пугающие останки в бледном свете фонаря, я впервые увидел на лице лейтенанта ноты растерянности. Открывшаяся картина смогла выбить из колеи даже его, пробив все то решительное спокойствие, которое он показывал до сих пор. Буллер, к всеобщему удивлению, оказался простым человеком, способным испытывать эмоции, хоть и был надрессирован никому их не показывать. Казалось, что вид изуродованного тела напомнил ему о чем-то, что тот изо всех сил старался оставить в прошлом. Но это были лишь мои догадки.

Лейтенант в мгновение зажег фаер и, крепко сжимая его в руке перед собой, осмотрел все помещение. В этот момент стало понятно, что мы, словно посреди шахматной доски, были окружены десятками подобных столов, на некоторых из которых лежали похожие ветхие тела. Освещенное красным светом фаера, это место теперь напоминало один из кругов ада. От неожиданности кто-то из солдат даже оступился и рухнул на лежащее на ближайшем столе тело, в то же мгновение оказавшись среди облака тяжелой пыли.

Лейтенант приказал аккуратно собрать самые уцелевшие дневники, лежащие на столах между телами, чтобы изучить их в лагере. Его движения стали более резкими и нервными, и было понятно, что наконец он и сам готов был покинуть это место, вдоволь надышавшись трупной пыли. В тот момент никто из нас не оспаривал его решение, так как мы все странным образом будто бы встали на одну сторону против невидимого врага. Оставалось только собрать все, что могло бы пролить свет на чудовищные эксперименты, которые проводились в этом месте. И пока мы перебирали ветхие отсыревшие бумаги, солдаты Буллера по его просьбе пытались вскрыть стальную дверь на противоположной стороне от коридора, из которого мы пришли.

В тот момент мне показалось, что лейтенантом овладело чистое любопытство, но, приглядевшись, я увидел тонкую полосу белого света, исходящего из-под нее. Стало понятно, что за проржавевшей стальной дверью, скорее всего, скрывался наш путь на свободу, и мы не могли не воспользоваться этой возможностью покинуть бункер. К нашему счастью, дверь поддалась.

Сложно сказать, как долго мы бродили во тьме коридоров старого нацистского бункера, но наши глаза будто бы забыли о том, каким ярким бывает солнечный свет, и стоило нам выбить дверь, как нас на мгновение сковала слепота. Кто знает, как бы развернулись дальнейшие события, если бы мы сразу воспользовались тем же тоннелем на склоне, через который вошли, и сколько бы жизней тогда можно было спасти. Но все сложилось по другому. До этого момента разум уже отказывался искать логическое объяснение всему, что нам удалось увидеть на забытом Южном континенте, и оттого абсурднее нам казалась та картина, которую мы увидели.

Стало понятно, что мы буквально прошли насквозь горного хребта, так как и этот выход был вмонтирован в скалу, у подножия которой располагалось плато. Вдали среди холмов из осадочных пород на расстоянии менее полумили возвышалось титанического размера строение. Я сразу вспомнил эти очертания, впервые увиденные на голографической карте на мостике Вергилия. И если в тот момент для меня это казалось забавным геологическим образованием, подобным Оку Сахары, то теперь мы все отчетливо могли разобрать что-то вроде древнего храма, сошедшего со страниц Лавкрафта. Мне сложно подобрать слова, чтобы описать, насколько величественным было это древнее рукотворное строение. С высоты казалось, будто бы из-под земли проявилась какая-то часть огромного коллайдера. Стены из гигантских гладких монолитов, выложенных полигональной кладкой, образовывали полукруг, со всех сторон теряющийся в холмах. С этого расстояния было практически невозможно определить размер этого строения, но оно варьировалось от двух до трех миль в диаметре, если взять во внимание уровень искривления.

В тот момент я испытал волнение и трепет от мысли, что никто из нас на самом деле ничего не знал об окружающем нас мире, который в одно мгновение стал больше. Титанический древний город, таящийся подо льдами Антарктиды тысячи, а то и десятки тысяч лет, вызывал первобытный страх наравне с безумным интересом. Никто не мог сказать, что ожидало нас в его стенах и какие открытия, ужасающие или волнующие, он таил в своих недрах. И тут вся команда, находясь в полутьме старой нацистской базы, после быстрого обсуждения впервые приняла единогласное решение. У нас не было ни ресурсов, чтобы продолжать путь, ни информации, чтобы подготовиться к опасностям, которые нас могут ожидать. Каждый человек в группе был специалистом, которого нельзя было заменить, и без кого рассчитывать на успешное выполнение миссии было практически невозможно.

Позади были сотни футов тоннелей нацистов, но их нужно было пройти заново, чтобы вернуться в лагерь наиболее знакомым безопасным путем. Голова кружилась не то от непроходящего зуда порезов на руках, не то от отсутствия сна. Мысли, что все происходящее было лишь изощренной коллективной галлюцинацией, продолжали терзать сознание. Когда-то я оставил семью, выбрав мой путь, который казался важнее всего в известном мне мире. Я открывал новые болезни и устранял последствия эпидемий и катаклизмов, что придавало мне чувство собственной важности и уважения к себе. Но все, что мне удалось увидеть с того момента, как моя нога ступила на берег Южного материка, лишь раздвигало границы знакомого мне мира, превращая мой труд во что-то менее значительное. Теперь я сомневался, что способен добиться в науке тех высот, которые ранее казались достижимыми. Возможно, я бы мог получить большее удовлетворение, глядя, как мой собственный ребенок преодолевает трудности и добивается чего-то. Мне никогда не приходилось жалеть, что моей жене и сыну не нашлось места в моей жизни, так почему сейчас меня это гнетет?

Мы смогли добраться до платформы у выхода из заброшенного бункера без происшествий. Солнце уже не слепило, как раньше, спрятавшись за горным хребтом, так что вверх поднимались лишь его ослабленные лучи. Я снова бросил взгляд на лес, раскинувшийся у подножия. Страховочный трос оказался на месте, и Буллер приказал спускаться.

Дождавшись своей очереди и зацепившись за трос, я медленными шажками направился вниз и сразу же ощутил, как сильно жгли порезы на руках. Переставляя руки и каждый раз хватаясь за веревку, я испытывал не сильную, но раздражающую боль, превращающую простой спуск в сплошное мучение. В какой-то момент мы все услышали пронзительный крик снизу и, оглянувшись, увидели, как у подножия лежит один из солдат лейтенанта. У бедняги просто закончились силы, как я тогда подумал, и его хватка ослабла. Все произошло так быстро, что никто не увидел сам момент падения, но тот парень, по всей видимости, не пострадал. Ему повезло упасть среди развалин там, где не было ни торчащих острых осколков, ни арматуры. Все время, что мы спускались, он стонал и шутил, не давая нам повода думать о страшном.

Оказавшись снизу, Аарон протянул парню руку и вместе с Буллером и другими солдатами помог ему встать. Но в этот момент на лице моего друга я увидел удивление и растерянность. Он спросил у парня, как тот себя чувствует, но ждал совсем не очевидный ответ, связанный с травмами после падения. У солдата был сильный жар, измерить который в данных условиях не было никакой возможности, но тот уверял, что он в порядке. Солдат сказал, что способен передвигаться самостоятельно, и направился в глубь леса вслед за нами, слегка прихрамывая.

Пробираясь сквозь ветви невысоких хвойных деревьев, я впервые ощутил смену времени суток, благодаря скрывшемуся за хребтом солнцу. В сумерках передвигаться стало сложнее, а за темной гущей ветвей легко можно было потерять очертания идущего впереди. Воздух, ранее прохладный и свежий, наполнился прожигающим глотку холодом, так что каждый вздох доставлял боль. Сырая от пота одежда сковывала движения, и мы все уже мечтали оказаться в теплых и сухих палатках.

Немного не дойдя до развалин лагеря «Вергилия-1», я увидел, как впереди кто-то из нашей группы свалился на землю, обездвиженный. Это был тот же солдат, который ранее упал со склона во время спуска и у кого Аарон обнаружил сильный жар. Уставшие, мы собрались вокруг него и перевернули на спину. Посмотрев на его лицо, теперь всем было понятно, что жар только усилился и достиг опасного уровня, способного навредить внутренним органам. Руки этого парня скрутило на груди намертво, а его челюсти так сильно тряслись, что зубы успели разрезать плоть его губ. Я попытался снять с него перчатки, чтобы прощупать пульс, но это принесло ему такую боль, что тот завизжал, подобно собаке, которой наступили на хвост. Его кисти распухли, а кожа покрылась влажными сочащимися язвами. Никто из нас не был готов к тому, что взрослый мужчина, который час назад еще был полностью здоров, теперь обессиленный лежит на сыром лишайнике. По имени на его нашивке я понял, что его зовут Мозес, капрал Мозес.

В тот момент я думал, что парень подхватил какой-то вирус, который стал прогрессировать из-за ослабленного иммунитета. Но болезнь развивалась так стремительно, что мои идеи были сразу отвергнуты доктором Брауном, который, однако, не смог предложить лучшую теорию взамен моей. Клиническая картина со стороны напоминала острый вирусный менингит или что-то подобное. Без большой дозы антибиотиков шансов у солдата практически не было. Услышав это, один из парней Буллера, которого звали капрал Рамзи, сорвавшись на нас, призвал не разводить пустую болтовню, а скорее нести Мозеса в лагерь. Позднее я узнал, что парни были близкими друзьями и прикрывали друг друга.

Наша группа ненадолго растерялась, но в итоге смогла взять себя в руки, чтобы двигаться дальше сквозь хвойные заросли. Рамзи и еще несколько солдат собрались нести измученного товарища, а все остальные взяли на себя их вещи. Даже Буллер не остался в стороне, закинув себе на плечо пару винтовок своих ребят.

Я чувствовал, как запекшаяся кровь от порезов склеила кожу с перчатками так, что каждое движение отзывалось жгучей болью, которую не притуплял даже холод. Мы двигались очень медленно, стараясь не упустить из виду спину идущего впереди члена команды, постоянно оборачиваясь. Я был потрясен стойкостью солдат, несущих на руках своего беспомощного друга, который то и дело пытался снять с себя одежду. Он постоянно бормотал в бреду, что ему очень жарко, и просил, чтобы его положили на землю, но капрал Рамзи и другие ребята, не сбавляя шага, продолжали идти.

Путь в несколько километров занял более четырех часов. Силы давно нас оставили, и мы шли, по всей видимости, на выданный высшими силами аванс, когда я увидел на вершине ближайшего холма зонд, установленный мной и Аароном. В этот момент я был не способен контролировать свои эмоции, яростно вскрикнув что-то бессвязное. Лагерь был уже совсем близко за холмом, оставалось лишь обогнуть его. Слабые солнечные лучи, прорезавшись сквозь горный хребет, теперь били нам прямо в спины. Я шел вслед за своей тенью.

Западная Антарктида. Южное побережье моря Уэдделла.

24 или 25 ноября 2078 года.

Эпизод IV. Пустить корни

За всю мою жизнь не было ни одного места, которое я смог бы назвать домом и куда мне хотелось бы возвращаться. С самого раннего детства и до момента трагической смерти моего отца мы постоянно переезжали, а домом в моем понимании стало строение с полом, стенами и крышей, не обогретое ни родительским вниманием, ни какой-либо историей моего взросления. Мне хочется верить, что подобный образ жизни и послужил причиной того, что даже в собственную семью я не торопился возвращаться. Многочисленные длительные командировки, в которые мне приходилось ездить по несколько раз в год, совершенно обесценили дом как что-то сокровенное, где тебя любят и ждут. Я пропускал, как растет мой ребенок, не замечал, как кончается терпение моей жены, и еще вдобавок сам изъедал себя мыслями, что только мешаю своим близким быть по-настоящему счастливыми.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.