Юлия Комарова, Таня Манов, Наталья Славина, Александра Сапронова, Андрей Гагарин, Елена Ивченко, Ольга Баринова, Светлана Леднева
Леденцы

Проект «Околесица»

ЛЕДЕНЦЫ

Все сборники проекта

КОЛЯДКИ

БИРЮЛЬКИ

ЛЕДЕНЦЫ

СВЕТЛЯКИ

БАХТАРМА

ПЯТНАШКИ

ПРЯТКИ

Над сборником работали:

Редколлегия: Елена Ахматова, Анна Занадворова, Юлия Комарова, Арина Остромина, Сергей Седов, Лада Щербакова

Редактор: Анна Гутиева

Художник: Светлана Мурзина

Корректор: Татьяна Бобылева

Таня Манов

Квартира на съем

В город Л. я переехала в начале января.

Прошедший год отгремел камнепадом. В бессильном ошеломлении я смотрела, как распадается моя жизнь.

В конце марта прошлого года умер папа. Мне кажется, что человеческая жизнь – это круг. Люди рождаются никем, собирают себя по кусочкам, входят в полную силу и начинают путь обратно. Прядка за прядкой, струйка за струйкой размывается сознание временем, расплывается человеческое «я», возвращая нас к началу, к небытию. Красивая теория, правда? Надо же как-то примириться с тем, что собственный отец слюни пускает. Это он-то, которого я все детство так боялась. Теперь я полная сирота. Маму не помню совсем: умерла слишком рано. В отцовских бумагах не нашлось ни ее фотографии, ни свидетельства о смерти. Всякая память была уничтожена. Почему? Некого спросить. Вторая папина жена, любимая моя тетя Света, умерла десять лет назад. Рак груди. Теперь родители лежат вместе, хоть и ругались всю жизнь.

В июне отпраздновали дочкину свадьбу. Ганс и Катя, светловолосые, красивые, любящие. Осенью дети уехали в Гетеборг, в дом, доставшийся зятю от двоюродной бабки. Через полгода у меня будет внук, подумать только.

Впервые за двадцать шесть лет мы с мужем остались одни, как в самом начале, но уже без капли любви. Зато обиды накопилось столько, что стоило дочери закрыть за собой дверь – и в пустоту, оставшуюся после нее, поперла злоба, не сдерживаемая больше игрой в счастливое семейство. Тридцать лет вместе кончились за одну неделю. Поразительно. И чертово обручальное кольцо никак не снималось. Вросло в палец. Как и привычка быть с кем-то.

После развода я переехала к подруге. Думала жить, как жила: работа, чтение, спорт – много ли надо? Не вышло. Жизнь выцветала, теряла вкус и смысл. Горе, как вода в засорившейся раковине, затопило душу до краев, пропитало мир отвращением и горечью. И тогда я сбежала. От болтовни о диетах и детях с подругами, от десятого засохшего кактуса в офисном кубике, от случайных встреч с мужем, от бесчисленных напоминаний о том, что потеряла. От чужого сочувствия, любопытства и раздражения. Рванула напролом.

В декабре прошла интервью в «Мелатроникс». Из кожи вон лезла, а доказала, что старая рабочая лошадь колеи не испортит. Соглашалась на все. Переехать в город Л.? Да, всегда мечтала! Не тяжело ли менять жизнь в пятьдесят? Ну, что вы! Я легка на подъем и благодарна за шанс участвовать в по-настоящему увлекательном деле! Перебраться за месяц? Что же не успеть-то!

Десятого января, расплевавшись с прошлым, я приземлилась в вокзальной гостинице города Л., в комнате c сырыми стенами, смыкающимися как при панической атаке, и бросилась искать жилье. До начала работы оставалась неделя, а мне все не везло: одни квартиры были не по карману, а из других хотелось бежать, едва переступив порог. В отчаянии я тралила риэлторские конторы одну за другой.

– Хм-м, женщина, даже и не знаю, даже и не знаю…

Риэлтор, плешивый мужичок, листал списки и безнадежно качал головой. Красным распухшим носом он издавал завораживающе долгое хлюпанье, и я с трудом сдерживалась, чтобы не выхватить салфетку и не заставить его, наконец, просморкаться. Чтобы отвлечься, принялась размышлять о том, что лучше: суп в ближайшем торговом центре или чай с пирожками в гостиничном номере, и, вздрогнув, очнулась от наступившей тишины. Риэлтор, оставив в покое компьютер, рассматривал меня со странным сомнением.

– А вы, женщина, извините, не местная будете? А что у вас в городе за дело? Чем, простите, занимаетесь?

Серый день стекал каплями по запотевшему окну, и я решила: суп. Перехватив рюкзак и поднимаясь, ответила кратко.

– Приезжая. Работать здесь буду, в новом центре «Мелатроникс», программистом. Спасибо, извините за беспо…

– Стойте, стойте, ну что вы так сразу. Программист, значит, хм, да, умная взрослая женщина. Без предрассудков, да? Есть у меня тут вариантик…

Без десяти шесть вечера улицы в Заводском районе безлюдны. Злой ветер подхватил и развеял в стылой темноте горстку бледных пассажиров метро. Сверившись с картой на телефоне, я двинулась смотреть «вариантик»: однокомнатная, в десяти минутах ходьбы от станции «Заводская», дешевая, в приличном доме.

Похолодало, снежная крупа секла лицо, щеки быстро теряли чувствительность. После оттепели тротуары обледенели, и пару раз я чуть не навернулись. Тускло мерцали окна в домах, далекие, равнодушные. Воющая тьма прохватывала насквозь, высасывая тепло. Тяжелая усталость опустилась на плечи, и дорога показалась бесконечной, как одиночество, как… Ярко освещенная витрина супермаркета распахнулась, как шкатулка с сокровищами. За стеклом уборщица беззвучно ползла меж рядов полок, ярко блестели бутылки и… Заглядевшись, я ступила на длинную полосу черного льда, потеряла равновесие, взмахнула суматошно руками, но все же грохнулась, ударившись затылком. Фонари размазались сияющими кометами, в голове будто ракета взорвалась. Я лежала ошеломленная и смотрела, как звезды проступают в разрывах летящих облаков и исчезают снова.

– Люба? Любонька…

Осторожно перевалившись на снег, я встала на трясущиеся колени и огляделась. Кто меня зовет? Голос женский, незнакомый. Никого вокруг. Потрясла головой и скривилась от боли. Вот это треснулась.

Квартира мне понравилась. Теплая, чистая, есть диван и шкаф, и на кухне то-се. Неужели повезло?

– Хозяева в отъезде, – сообщил риелтор, хлюпая носом, – но через три недели вернутся и подпишут контракт. Условия обычные, х-р-р-м, хлюп-хлюп. Задаток внесите и хоть сейчас переезжайте. Квартира раньше не сдавалась, ремонт только сделали. Район безопасный, отделение полиции за углом. Подъезд чистый, метро, опять же, рядом. Магазины тут у нас имеются, а как же. И парк недалеко. Ну что? Вот контракт, тут подпишите.

– Идет, – сказала я, внесла залог, плату за месяц и взяла ключи. Назавтра и переехала. Самый простой переезд в моей жизни. Хотя нет, так же легко уходила жить от папы к будущему мужу. Бывшему мужу.

Первые дни на работе обычно томительно скучны. Выдадут тебе стопку книг и начитывай материал, потом поговорим. Народ вокруг занят, дел у всех по горло, а тут еще с новичком возись. Системщика ловишь как рыбку золотую, вымаливаешь: «Устрой, миленький, то да это!» Но в «Мелатрониксе» пошло иначе: лекции, задания, да еще я напросилась, чтоб выдали десяток багов. Хочешь почувствовать систему, как она живет и дышит – почини протечек побольше, так и поймешь. Загрузилась по полной, в общем. Приходила домой поздно, ужинала полуфабрикатами, смотрела сериал – «Призраки дома на холме» – и валилась спать. На выходных проворачивала домашние дела и уходила гулять по окрестностям. Так и покатилось, гладко и невесело.

Дело было посреди недели, вечером. Погода стояла унылая, целый день болела голова. Поужинала пельменями, налила в кружку чаю и пошаркала по темному коридору, смотреть перед сном серию. Поскрипывали полы, ветер бился в окна, где-то тоненько свистело, и я думала, что надо бы проверить, плотно ли закрыта на кухне форточка, но как-то лень, да и черт с ним, пускай проветрится. Зевая, вошла в едва освещенную комнату и… как на стенку налетела.

На диване сидела старуха. Грузная фигура в тусклой одежде тонула в тени, но лицо и кисти рук выделялись в помаргивающем свете лампы четко и ясно. Были они изжелта-белые, неподвижные. Вязкие. Ломаная тень заострившегося носа ложилась на щеку, губы безвольно распущенного рта ввалились. Запавшие глаза полузакрыты. Ее лицо не выражало ничего, ни страха не было на нем, ни угрозы, ни следа мысли или чувства. Безжизненные руки, скрюченные возрастом и работой, с твердыми желтыми ногтями и распухшими костяшками, сложены на коленях, как старательно исполненные муляжи. Странная мысль в такой ситуации, да? Но я цеплялась за мелочи, пытаясь спастись от ужаса, который все равно нахлынул, наполнил душу до самых пределов, и, не вместившись, вырвался наружу воплем, когда мертвая старуха посмотрела на меня.

Было ли это сознательным движением или физиологическим изменением в разлагающихся мышцах? Веки поползли вверх, открывая белесые, лишенные радужки, заплывшие мутью глаза. Горячий чай выплеснулся мне на ноги, я подскочила, споткнулась о порог и едва не упала. Вздернула скорее голову, отчаянно ловя взглядом старухино лицо, и… Никого там не было!

На стену над диваном падала тень от страницы неподписанного договора, трепещущего под порывами сквозняка из приоткрытой форточки. Лист шуршал и бился об абажур настольной лампы, и тень, изгибаясь и трепеща, плясала на кремовых обоях. Сменив мокрую пижаму, вытерев пол, заварив новый чай, и – главное! – написав шутливый пост в фейсбуке, я почти успокоилась. Даже развеселилась, отвечая на подколки друзей. Укладываясь, твердо решила сменить сериал и поставить лампочки посильнее.

Соседку я встретила через два дня, вечером. Ждала, небось, за дверью, подсматривая в глазок, и вышла, стоило мне вставить ключ в замок.

– Здрасте! Вы, значит, съемщица? А я соседка ваша, Мария Ивановна!

Лет Марии Ивановне было за семьдесят. Спортивный костюм, шерстяная юбка поверх. Низенькая, с маленькими пухлыми ручками, сложенными на необъятном животе.

– Ну, я очень рада, хорошо, знаете ли, когда не одна на этаже. Соседи-то вечно в разъездах – то они в Москву, то на Карибах. И как Наденька померла… да что ж я о грустном… рада знакомству! Не страшно вам в квартире-то, одной?

– Да что ж страшного. Замок надежный, и цепочка, вон, есть.

– Ох, а вам, значит, не сказали. Ну и правильно, к чему. Ну, заходите как-нибудь, да вот хоть и в воскресенье – пирог испеку, посидим.

Она повернулась уже уйти, но я остановила ее:

– Чего не сказали? МарьВанна, ну что же вы, в самом деле, не по-соседски как-то!

Женщина повернулась, удовлетворенно вздохнула, окинула меня цепким взглядом, в котором не было никакой неловкости, а только холодное любопытство и злорадство.

– Да ведь Наденька, Надежда, то есть, Михайловна, бывшая хозяйка квартиры вашей – померла тут же, на диване. Сердце прихватило, а таблетки-то дать некому, одна жила. И племяшка как раз в отъезде была – все ездит, ездит, что ей до старухи! Я смотрю, не выходит Наденька, три дня как, стучу-звоню – ничего. Ну, участкового вызвала, дверь-то вскрыли, а там… Кошка у Наденьки была, Вронька, черная такая, стерва, ну и как оно бывает, оголодала, значит, да и…

– Ясно, спасибо, что рассказали! – прервала я поспешно. Ни малейшего желания знать подробности у меня не было. Слыхала уже про такие случаи. Ужас, просто ужас. – Что ж, очень жаль, ну да история обычная, все под богом ходим. Рада познакомиться, заходите на чай! Как-нибудь.

– Да и то верно, ох, под богом ходим! Ну, не буду задерживать, вижу ведь, с работы идете, отдыхайте, доброго вечера!

Так и расстались, улыбаясь с фальшивой сердечностью. Закрыв дверь, я долго разглядывала диван. Что ж, куплю раскладушку. Черт его знает, не на этом ли самом диване…

Через неделю заявилась Вронька. Я уже улеглась на новенькой своей раскладушке, подоткнула одеяло и открыла десятки раз читанный томик Агаты Кристи. Не знаю даже, сколько она мяукала под дверью, пока я сообразила, откуда звук. Открыла, уставилась на сидящую на коврике маленькую аккуратную кошечку. Черная, как смоль, как уголь. Как ворона. Вронька. Вот черт, застучало в голове, черт, черт, черт. Кошка-людоедка. Выкинули, значит, на улицу, а она и вернулась.

Вронька снова мяукнула, жалобно, без злобы и требовательности. Я сглотнула, не зная, как быть. По справедливости, винить животное было не в чем, но и приближаться к ней не было никакого желания. И животных у меня никогда не было. С другой стороны, это ведь ее дом. А на улице-то зима. Нехотя посторонилась, давая войти (кошка мимолетно прижалась к моей ноге, и я содрогнулась), и налила в блюдце молока.

Наутро Вроньки в квартире не было. Но этаж третий, у соседей снизу балкон с козырьком, ниже крыльцо подъезда, а форточка приоткрыта, да и кто их, кошек, знает, какие у них пути. Через день, встретив Марию Ивановну у входа в дом (про пирог в воскресенье я благоразумно забыла, да соседка и не напоминала), спросила:

– А соседки вашей кошку-то, как ее, Вронька что ли, на улицу, значит, выкинули?

– Да вы что, какое! Усыпили, усыпили сразу же, людоедку!

Кошка являлась каждый вечер, я к ней привыкла, купила корм. Ну, значит, не Вронька. Тем лучше. Все ж приятно, когда не одна.

Половина восьмого утра. За окном непроглядная темень. Натянув рукава свитера на мерзнущие ладони, я ждала, зевая, пока кофейная машинка на кухне «Мелатроникса» – все сплошь стеклянные дверцы шкафов, металл и светлый мрамор – запищит. Предстояло несколько интервью с будущими подчиненными, и у меня поджилки дрожали. «Кто ты такая, – вопил в голове тоненький перепуганный голосок, – чтобы других оценивать!» Приехала рано, чтобы поискать в сети задачки поинтереснее, составить список вопросов и поговорить с девочками из отдела кадров о претендентах. Через полгода испытательного срока босс (неприлично молодой напористый хипстер) будет решать мою судьбу в Мелатрониксе. Я представила себе тайный блокнот со списком прегрешений и длинно вздохнула. Интересно, как будет обозначен провал в наборе работников.

В голове стоял туман. Никак не удавалось выспаться на новой квартире. Слишком уж яркие сны. Ну, этого следовало ожидать в моем положении, нет? Думала, что будет хуже, что буду плакать все вечера от тоски. В пятьдесят как-то неловко признаваться, что боишься темноты, что никогда не ночевал в одиночестве. Уезжая в Л., представляла себе, каково это: бесконечные вечера, бессонные одинокие ночи в могильной тишине. Впрочем, с тишиной точно не вышло. Каждую ночь я просыпалась по несколько раз: кто-то топал, вздыхал, хлопал дверьми, смывал воду, постукивал и побрякивал, открывал форточку. Ужасная звукоизоляция в современных домах: стены-картонки, неугомонные соседи. Иногда казалось, что шарканье – медленное, трудное – раздается прямо в комнате. Я вскидывалась, оглядывалась – пусто. Однажды шаги остановились у раскладушки. Казалось, протяну руку и коснусь стоящего. Но проверять я не стала. Переждала под одеялом.

И сны были странными. Никак не связанными со мной, с моей жизнью. Живыми и четкими, чужими. Вот взять хотя бы тот, в котором с войны возвращается солдат. Мой будто бы отец. Инвалидом, без ног. Его привозят на военном грузовике и спускают, как мешок. Мама, серая женщина в сером платке, не рада. От мужчины ужасно пахнет гнилью, мочой, лицо у него все перекошено, в черных отметинах и бороздах шрамов, и смотрит он дико. Во сне я девочка, лет мне, наверное, десять, и время длится бесконечно: тянется чередой дней, полных безысходной тяжелой усталости. Все вокруг тусклое, больное. Родители ругаются, дети слоняются тихими голодными тенями. Помню, отец гладит меня по голове, потом по груди, но приходит мать и снова начинается крик. Заканчивается эта мука резко, обрывом, как запись на порванной магнитной ленте: утро, неожиданно яркое солнце светит в окошко сарая, соломинки радостно отблескивают в лучах, и, пересекая полосу света, свисает мертвое тело. Отец повесился сидя, и на этом кошмар обрывается.

Вот к чему такое, а? Ничего про войну не читала и не смотрела с детства, даже родственников-инвалидов у меня не было. Да я вообще не знала, что можно повеситься сидя. Хорошо, что работы у меня было много и думать об этом некогда.

Семнадцатого позвонила Катька. Муж рассказал ей, что мы разошлись. Ну чем он думал, скажите? Девочке нельзя волноваться, ей бы радоваться сейчас. Так какого ж черта было ребенку все выкладывать? Злилась я ужасно, утешая плачущую дочку. Пудрила мозги рассказами о новой работе, о коллегах, о квартире, о купленном со скидкой отличном пуховике. Eй хотелось одного: услышать, что все наладится, что папа с мамой снова будут вместе и все будет хорошо. А я уходила, ускользала от ответа. Болтали долго, обсуждали дом в Гетеборге и предстоящий ремонт, и как я приеду помогать. И стоит ли уже покупать коляску, и какие проверки сделаны, и какие еще предстоят. Мне кажется, она немного утешилась. Не знаю, смирилась ли. На прощание сказала: «Я знала, конечно, что отношения у вас плохие, но все же…»

Не одинокие вечера, не ночные кошмары, не страх перед новой своей работой – меня добило это «я знала». О, господи! Я-то думала, что мы хорошо держим роль, что для ребенка наша семья счастливая, что мы вырастили ее радостной, уверенной в родительской любви. Значит, она тоже играла. Маленькая моя девочка!

Я долго плакала, сидя на полу в коридоре. Наверное, просто устала. Все смешалось в голове. Обрывки сна про повесившегося, ссоры с мужем, и как я заискивала перед сволочной Катькиной учительницей, а та все равно попортила дочке аттестат, и я это проглотила, потому что плохая мать, и плохая была жена, и плохая дочь. Я все испортила. И саднящая боль оттого, что мне уже пятьдесят, и сколько удалось быть счастливой, а сколько времени я только притворялась, пока жизнь шла вперед и уходила от меня, без меня, и сволочное это кольцо не снимается!

Наверное, я не плакала так с детства. Чтоб щеки пылали и саднили от слез, чтоб в голос, чтоб опухли глаза. Я крутила и рвала обручальное кольцо, палец болел все сильнее, и я бы повредила его, наверное, просто оторвала бы, как хотела бы оторвать длинный хвост горя и неудач.

Сквозняк с кухни взъерошил волосы, погладил по голове. Ослабев от рыданий, я откинулась к стене и закрыла глаза. В голове гудело. Ветер шептал: «Тише, доня, тише, Люба». Вдруг заледенели пальцы правой руки, что-то сжало кисть, раздался звон. Я открыла глаза: по полу катилось обручальное кольцо. Задрожав, остановилось, качнулось, упало и застыло. Не веря, глянула на палец: вдавленная глубоко полоска кожи резко выделялась белизной, и впервые за много лет я дотронулась до нее.

Через пару недель позвонила хозяйка квартиры Марина. Договорились встретиться вечером, у меня. Я успела по-быстрому прибраться: сгребла грязные шмотки (хорошо, когда никто не стоит над душой и не вопит, что футболка на полу несовместима с жизнью!), помыла посуду, подмела. Под столом нашелся одинокий носок – я бросила было в корзину, не глядя, но, вздрогнув, тут же бросилась разыскивать его, мгновенно затерявшегося среди свитеров. Вот он. Мягкий, серенький, домашней вязки. Детский. Очень старый и припахивает плесенью. Чуть-чуть.

Подписали договор, сели пить кофе. Марина оказалось моей ровесницей, полной ухоженной блондинкой с умными холодными глазами. Она похвалила мой пирог, я рассыпалась в комплиментах ее квартире.

– Приятное место, повезло, что нашла. И кухня мне очень нравится. Слышала, здесь до меня жила старушка. Родственница ваша?

– Ага. Уже рассказали? Неужто риелтор?

– Нет, что вы! Он был очень корректен.

– Ах, соседка, ясно. Эта стерва всюду влезет, тетка ее терпеть не могла. Да, верно, старшая мамина сестра, Приходько Надежда Михайловна. Отношения у нас были неблизкие, но я звонила каждую неделю, проверяла. Надо же, чтоб именно эта коза тетку нашла.

– А своих детей у умершей, значит, не было?

– Почему же. Была дочь, Любочка, тезка ваша. Грустная история: муж тетку бросил и ребенка с собой забрал.

– Да что вы! Ребенка, от матери?

– Угу. Тетка замуж по тем временам поздно вышла, уж за тридцать ей было. А муж, начальник на заводе, к секретарше хотел уйти, девке молодой да ранней, как говорится. А у тетки проблемы были со сном, ночью нормально не спала, а днем могла вырубиться намертво – колодой. Однажды заснула, а девочка – маленькая совсем, трех лет что ли, из квартиры вышла, на лестнице упала и руку сломала. Соседи тетку будили, а та только мычит да глаза таращит. Решили, что пьяная. Ну, мужик и подал на развод, дескать, жена–пьяница, а на суде еще нянечка из детского садика рассказала, что ребенка не забирают вовремя и запах от мамаши алкогольный. Вот вдруг, стерва, к суду вспомнила, а раньше-то молчала. Ясно, на лапу дали, вот и наврала. Ну и тут же история с переломом. Тому сунул, этого подмазал. Вот так и забрал. А через год секретарша от него ушла. К шишке повыше. Так он вовсе уехал из города.

– Как это, будили, а она только мычит?

– Да вот так. Я тетку лет десять назад к врачу водила. Диагноз – сонный паралич. А тогда кому был интерес разбираться?

– И что, больше она дочку и не видела?

– Нет. Тетка ее и не искала: виноватой себя считала. Странная она была. Одиночка. Интроверт, как теперь говорят.

– Ясно. Ну и история. Значит, вы и сами не знаете, что с двоюродной сестрой стало?

– Отчего же. Мама их разыскала. Мы зятю писали, да он не ответил. Тот еще тип, папы римского святее.

– Значит, где-то есть Люба Приходько, которая, может, и не знает, что мать умерла.

– Нет, не Приходько. Тетка фамилию на девичью сменила. Мама-то помнит, как по мужу, а я нет, мне все равно. Как Надя год назад померла, мама снова написала, и снова без ответа. Да и ладно.

Перед ее уходом я набралась-таки смелости и спросила: тот ли это самый диван, на котором…

– Да бог с вами, конечно, нет! Теткину рухлядь выбросили при ремонте, все подчистую. Ничего здесь от старухи не осталось, не думайте. Даже кошку усыпили. Нехорошо, да как подумаешь…

– А кошка была черная?

Короткая пауза, запинка, удивленный взгляд.

– Да, черная. Тощенькая такая хромоножка, тетка ее в мусорном баке нашла и выходила. Ну, пойду я, звоните, если что. До свидания!

На том и расстались.

Вронька явилась поздно. Стоя в темном коридоре, кусая губы от страха, я слушала тихое отчетливое мяуканье за дверью и не решалась отпереть. По ногам тянуло холодом, и я представила, как страшно холодно там, на улице, холодно и голодно. Вздохнув, сняла цепочку. Кошка черной лентой скользнула в щель, боднула мою ногу, обвила хвостом и прямо направилась на кухню, совершенно живая, шелковая, слегка припадая на странно изогнутую левую заднюю лапу.

В начале февраля выбралась в Икею. На работе завелась приятельница из отдела финансов. Вдова с сыном-подростком, веселая такая, ни минуты спокойно не посидит. Гуляли втроем: в парк, в кино. Смеялись. Давно я не смеялась. Захотелось нам накупить чепухи, чего душа пожелает, свечки-вазочки, ну и поехали в субботу. Вернулась веселая, с тяжелой сумкой. Зеркало в прихожую, пара кружек, прихватка, полотенца и постер: черно-белый Амстердам, на мосту девочка в алом платье, яркое веселое пятнышко в черно-белом тумане уходящих вдаль домов и серой воды.

Повесила, села на диван с кофе в новой кружке – любоваться. Клонило в сон, снег штриховал улицу за окном, сумрак наползал из углов. Наверное, я задремала, как же иначе это понять: закрыла на минутку глаза, открыла – и увидела старуху в длинной юбке, в сером пуховом платке на плечах. Сухими, дрожащими пальцами она гладила фигурку девочки в красном.

– Любонька, – шелестел голос, – доценька, донечка, масенька…

Страшно не было. Спокойно, уютно, тепло, немного грустно.

Зазвонил мобильник, я вздрогнула, не понимая, во сне ли это, наяву? Глянула на экран – Катька. Поспешно схватила, крикнула: «Алле!»

– Мам, чего орешь? Я не вовремя?

Я сжимала телефон, гладкий, холодный, такой реальный, и смотрела на старуху, нимало не обращавшую внимания на шум. Она накрыла ладонью девочку на фотографии, и сквозь скрюченные сухие пальцы просвечивало яркое пятно платья. Я не спала, клянусь, я не спала!

– Эй, там, на корабле! Ты вообще со мной, все в порядке?

Сглотнув, я ответила:

– А, э-э, да, задремала тут, а так все хорошо!

– Днем спишь? Болеешь? Температура большая? Мам, а кто за тобой присмотрит? К врачу ходила? А в аптеку?

Беременная Катька стала ужасной паникершей.

– Да не болею я, ездила вот в Икею с подружкой, барахла накупила, устала. У тебя-то как дела? Сделали УЗИ?

– С подружкой? – дочка повеселела. – Это хорошо! Да, сделали, все в порядке, мам, он палец сосет, представляешь? Прямо у меня внутри живет человечек и палец сосет! Врачу надо было ладонь рассмотреть, так он давай меня в живот тыкать. А малявочка недовольный, руку вынул и так ею взмахнул, как папа, когда сердится: «Да делайте, что хотите!»

Катька звонко смеялась, снова и снова рассказывая, как младенцу проверяли пальчики, а я терла глаза и щипала себя за ногу. Дочка трещала без остановки, в батареях урчало, как в голодном желудке, а бабка не исчезала. Я должна встать и подойти, думала я, просто протянуть руку и найти вечернюю густую пустоту комнаты, ведь там никого нет. Опершись о стену, моя «никого нет» вела изжелта-белым пальцем по линии канала, обводила контуры лодки-ресторанчика, чуть ли не вжимаясь носом, вглядывалась в крошечных людей за столиками. Прям хоть вешай маленькую лампочку-подсветку над плакатом, чтобы «никого нет» глаза не портила. Краем уха слушая дочкин рассказ, я поддакивала, умилялась, но, наверное, как-то не совсем натурально, потому что Катька прервала сагу о ремонте крыши и снова впала в тревогу.

– Вот я всю эту чепуху рассказываю, а ты там одна, и голос какой-то не такой, грустишь, наверно. Не нравится мне, мам, что ты одна живешь. Вдруг что случится?

– Да я и не одна!

Вот так ляпнула. Ой.

– Мам? У тебя что, новый… друг?

За окном почернело. Настольная лампочка едва держала оборону, быстро уступая темноте за пределами дивана. Старухино лицо (она снова прижалась щекой к фотографии и, кажется, закрыла глаза) бледно мерцало на грани света и ночи.

– Нет уж, хватит с меня твоего папы. Я про соседку, Надежду Михайловну. Милая такая, знаешь, старушка. Мы с ней друг за другом присматриваем, чай пьём, все такое. Одинокая она. Грустная история, лишена родительских прав.

Боже, куда меня несет.

– Что ты говоришь! За что? – ахнула Катька. Ах, мне бы замолчать, оторвать взгляд от слабого блика света на вязкой желтой щеке.

– За дочкой не досмотрела, девочка из квартиры выбежала и руку сломала. Муж подал в суд и ушел к другой вместе с ребенком.

После долгой паузы Катькин голос полнился неизбывным горем.

– А если мой ребенок руку сломает? Мама, а если я недосмотрю? А вдруг выпадет из окна? Подавится сосиской и умрет? Мама!

Боже мой, боже мой, что я наделала. Была у дочки такая черта: мгновенно погружаться в пучины отчаяния. Прикрыв глаза, я вздохнула и стала утешать.

Мне кажется, люди устроены просто. Каждый видит мир по-своему, будто сквозь дырочку в стене из личного опыта и природных склонностей. А галлюцинации – это болезнь, нарушение химического баланса в мозгу или как оно там. Жизнь у меня сейчас невеселая, тоска заедает: раньше хоть дышал кто-то рядом, когда за окном черно, а теперь… И значение у моего видения вот какое: я боюсь умереть в одиночестве, как бедная старуха. Вот и глючит меня. Говорю же, все просто.

На вторник наметила первое рабочее совещание с тремя новобранцами-подчиненными. Одна начала работать неделю назад, другие вышли вчера. Я приготовила материал для лекции, продумала распределение заданий и отвела время для неформальной беседы. Никакой уверенности в правильности выбранной линии поведения не было, но ведь назвался груздем – полезай в кузов, так? Ох, нет, не так. В кузовок. Господи, как бы собраться? В голове туман. Утром проспала звонок будильника, вскочила в последний момент, встрепанная и такая усталая, будто шлялась всю ночь под дождем. Снова сон, очередной кошмар, не выходил из головы. И вот, вместо подготовки к лекции, я распутывала, раскладывала его по линиям, пытаясь уложить в сюжет мешанину лиц и чувств.

Во сне я сидела на ступенях, смотрела на странно искривленную выше кисти руку и визжала от ужаса и боли. От картинки мутило, в ней не было ничего расплывчатого, увиденного со стороны, придуманного. Это походило на воспоминание. Я знала, что лестница – в подъезде и сверху доносится запах котлет, что стены выкрашены зеленой масляной краской, пупырчатой, в волосках малярной кисти. Слышала, как распахивается дверь, и женский испуганный голос спрашивает: «Кто там?» На этом заканчивалась четкость и начинался кошмар. Будто сон во сне. Я на кровати. Лежу, не в силах пошевелиться, вдохнуть воздуха, густого, как жидкая грязь, присыпанная соломенной трухой у дверей сарая, где серый мертвый отец висит, обмякнув, на веревке, и мама кричит за спиной, а солнце радостно светит в окно. Нет, не мама, это дочка плачет, и надо встать, но тело окоченело, висит на веревке, нет, колодой лежит на кровати.

Бешеный стук в дверь: «Надя, Надя!». Дверь не заперта, соседка входит, тяжелый быстрый топот – уже здесь, стоит надо мной.

– Ты спишь? Надя, вставай, Люба ручку сломала, в больницу надо! Да ты пьяная, что ли? Вот тварь же, а!

Ужас и стыд, неразборчивое бормотание, вылетающее изо рта. Это снова воспоминание. Но холодной струйкой пробивается уже недоумение и растет, отделяя меня от происходящего. Люба? Катя! Дочку зовут Катей!

И сон оборвался.

По дороге на работу порылась в интернете, почитала про сонный паралич. «Переходное состояние между бодрствованием и сном… мышечная слабость (атония) не проходит после пробуждения… характеризуется видениями и страхом».

Видения и страхи. Будто про меня сказано. И ведь ясно: сериал про призраки смотрела? Про старухину одинокую смерть наслушалась да на себя примерила? Ну и вот, сдвиг по теме, пора к веселому доктору.

В досаде я сжала дешевую ручку слишком сильно, корпус треснул. Прозрачный пластик помутнел у линии раскола. Но это чувство реальности… Задрав рукав, я осмотрела руку, поломанную во сне. Сантиметра четыре выше запястья. К дождю у меня, бывает, ноет кость. Дело, видать, к оттепели, вот и болело ночью. Март почти. Весна.

К врачу все-таки сходила. Пожаловалась на плохой ночной сон. Нарушения зрения в сумерках («мерещится всякое» – стыдливо пробормотала я). На вопрос врача, впрочем, сказала, что так, чепуха. Ужастиков насмотрелась. Взяла рецепт на легкое снотворное, получила рекомендации больше гулять и встречаться с людьми. Выслушала лекцию о климаксе и изменениях настроения в связи с гормональной перестройкой организма («Года-то ваши, женщина, уже немолодые!»). На том и ушла с чистой совестью. Года-то мои, женщина, уже немолодые! Вот и ладно.

В субботу с утра съездила в торговый центр, купила спицы и шерсть. В юности вязала и снова начну, займу руки и голову, чтоб не лезло на ум всякое. Пообедала в итальянском ресторанчике лазаньей и выпила бокал вина. Как странно сидеть в ресторане одной. Не с гостями, с парадной улыбкой на лице и желанием скорее попасть домой. Не ради дежурной романтики с мужем. Сидеть, пригревшись, медленно крутить бокал, смотреть в окно и вспоминать, как в университете сидели на грязной холодной лестнице, целовались и пили шампанское из горла. Хорошо, что это было, и, наверное, хорошо то, что есть сейчас. Впервые подумалось: здорово, что я одна. После ресторана гуляла в парке. Много фотографировала: белый пруд, светящиеся капли льда на ветках, черных ворон в жемчужном мерцающем небе. Вернулась домой к четырем, довольная, с двенадцатью тысячами шагов на счетчике. Дверь в подъезд оказалась только прикрытой, и я хлопнула ею посильнее за собой, до щелчка. Решила подняться на свой третий пешком и шагнула к лестнице.

Он выступил из тени. Пару секунд я тупо смотрела на нож в его руках: лезвие, так много раз правленое, что напоминало хищную узкую рыбу. Пластиковая зеленая ручка. Открыла рот, но не смогла ни закричать, ни двинуться. Только смотреть на отблеск металлa. Парень, куда моложе меня, в вязаной шапке, надвинутой глубоко на лоб, в серой куртке. В очень светлых глазах злоба, страх, отчаянная решимость. Протянул руку: сумку, живо! Но я только пялила глаза, застыв от страха. Подскочил, прижал к стене – удар вышиб дух – дернул рюкзак с плеча. Попытался открыть, но змейка застряла, защемив край пакета со спицами и клубками. Нож заплясал у моей щеки. Сунул сумку – открывай! Не удержав, я уронила рюкзак на ступеньки, закрыла глаза. Присела, прижимаясь к стене, отстраняясь от лезвия, нашарила змейку, холодную с мороза, рванула. Содержимое высыпалось на бетон, и парень ногой стал расшвыривать – шуршащий пакет, пачку салфеток, помаду, конфеты, вялое яблоко. Нож отодвинулся и, вывернувшись, я побежала вверх по лестнице, безуспешно пытаясь заорать через пережатое горло. Вывернула на площадку первого этажа, потянулась к ближайшей двери, но сзади, совсем близко, послышался топот, что-то скользнуло по спине, и я рванула дальше, глядя только под ноги, только не споткнуться. В груди горячо и больно трепыхалось сердце, но со свистом втягиваемый воздух становился все холоднее. Железные перила под ладонью вдруг заледенели, струйки белесого тумана поплыли над полом, и я подняла глаза.

Она плыла над ступенями. Размытое серое пятно – тело, четкое светящееся лицо и кисти полуобъеденных рук, вытянутых в мольбе. Молочные бельма глаз, черный провал безгубого рта, обглоданный нос, кости торчат из пальцев. Призрак прошел сквозь меня, ледяной пар заполнил грудь, не давая вздохнуть. Сзади послышался вопль, и я обернулась.

Старухина спина – как столб дыма. Грабитель отшатнулся, полетел вниз по лестнице. Тяжелый удар, еще, еще. Докатился до площадки и остался лежать. Туман, собравшись над его телом, медленно клубился, закручиваясь воронкой, все выше, все тоньше и прозрачнее. Несколько секунд, и рассеялся совсем. На дрожащих ногах я повернулась и начала спускаться. Нужно было найти в сумке телефон, вызвать скорую. Не надо, кричал в голове панический голосок, пускай валяется, не мое это дело! Но вещи, разбросанные по всей лестнице, если не подобрать, выведут на меня, как ни крути. Шаг, и два. Мужчина шевельнулся. Вжавшись в стену, я смотрела, как он садится, неловко трет лицо руками.

Хлопнула дверь подъезда, взвыл наверху лифт. Вздрогнув, парень с трудом поднялся и неловко, спотыкаясь и наваливаясь на перила, пошел вниз. Хлопнула входная дверь и я осела, наконец, на ступени, чувствуя, как трясутся ноги.

Кто-то поднимался по лестнице, шаркая и бормоча себе под нос – соседка. В руках она держала содержимое моего рюкзака: пакет со спицами, ключи, блокнот.

– Ой, кто здесь? А что это все разбросано, ваше, что ль? Случилось чего? А это кто был? Незнакомый, ходят тут, ходят! А чего на лестнице сидите?

В глазах у МарьВанны горело жадное радостное любопытство. Я вяло попыталась представить, какая история варится сейчас под розовым линялым беретом.

– Упала на лестнице. Думала пешком подняться. Для сердца полезно. Ну и рюкзак скатился. А змейка сломалась, вот и рассыпалось все.

– Вон оно как! Осторожней надо быть! А то нынче все на спорте помешанные, на морозе бегают, штанги таскают, с жира люди бесятся. В наше-то время на завод пойдешь, на огород, на дачу – и никакого спорта не надо. А мужик-то, мужик чего?

– Не знаю, чего мужик. Мимо прошел. Не знаю. Да вы не беспокойтесь, Мария Ивановна, все нормально!

Я встала и неловкими руками принялась запихивать барахло в рюкзак. Спустилась, сели вместе в лифт. Соседка трещала без умолку, пытливо заглядывала в глаза, придирчиво рассматривала косо закрытый рюкзак с разошедшейся змейкой.

– Сильно, наверное, ушиблись? Ты глянь, а лицо все перевернутое! Испугались чего, может? Вот и этот, идет, трясется весь, может, пьяный? Я ему: мужчина, вам, говорю, чего здесь? И не ответил! Мимо прошел и хрясь дверью! А, может, он к вам приставал? Так вы не молчите, я ж никому! Ясно дело, женщина одинокая… У нас в прошлом годе женщину вот тоже одну в подъезде то ли ограбили, то ли надругаться хотели, среди дня! Приставал, да?

Я вспомнила обгрызенные пальцы призрака и уставилась в пол. На потертом квадрате линолеума еще угадывался геометрический узор. Очень, очень хотелось выругаться или даже схватить двумя пальцами дряблый соседкин нос и сделать сливку, шутя, конечно же, шутя. «Себе дороже, себе дороже, себе дороже», – зудел в голове голосок. Лифт, подпрыгнув, остановился.

– Ох! – соседка за спиной прикрыла ладонью рот, завозилась, креститься, что ли, потянулась, но я уже вышла, не оглядываясь. Отперла дверь, пустила в дом мяукающую Вроньку. Едва стащив верхнюю одежду, добрела до дивана и заснула мертвым сном, без видений и помех. Выключилась.

Тепло горел неяркий свет. Бормотал приглушенно телевизор, размеренно кликали спицы. Бесшумно прошла Вронька, потерлась худой спиной о мою ладонь, свисающую с дивана. Пахло оладьями. Я плыла в полудреме, свернувшись неподвижным калачиком, угревшись. Вспомнился парк, сосульки, горячий кофе в картонном стаканчике. Напала сладкая зевота, и я заворочалась, потягиваясь. Погоди. Телевизор? У меня нет телевизора… Прислушалась. Нет, тихо все. Даже спицы смолкли. Только настольная лампа у дивана едва слышно гудит. И когда ее зажгла, не помню… На часах всего шесть вечера. Позевывая, отправилась на кухню печь оладьи. На полу у кресла что-то лежало, и я нагнулась поднять, чтобы кошка не разодрала: снова носочек. Серый, из только что купленной дымчатой шерсти. Недовязанный.

На кухне, наведя тесто, поставила сковороду на огонь и встала, выжидая, пока нагреется масло, барабаня ногтями по стойке. Произошедшее в подъезде подернулось дымкой, будто давно пережитое и подзабытое. До меня вдруг дошло: грабитель искал кошелек, которого у меня нет. Кредитка и проездной в кармашке телефонного футляра, мелкие деньги россыпью в кармане. Зря искал. Зря подставился.

– Призраков не бывает. – сказала в пространство. – И вообще, я атеист.

– Тесто присолить забыла, – отдалось тихим шелестом в ушах.

Хмыкнув, я добавила щепотку соли.

К середине марта потекли ручьи. Герань на кухне зацвела яркими лиловыми цветками, удивительно рано. Изрядно помучившись и проведя пару вечеров над обучающими видео, я связала себе шарф, бирюзово-голубой с радостной желтой полоской. В комоде лежали уже три пары детских носочков. Я находила их на кухне, на диване, в туалете, один раз даже в холодильнике. Только шерсть покупала теперь повеселее. Не годится внуку в старушечьих тонах щеголять. В конце месяца, на папину годовщину, купила билеты на ночной поезд. Обязательно нужно на кладбище – проведать могилу, проверить, как исправили надгробие. Подруга пару недель назад прислала фотографию: накладная буква «д» в фамилии «Свиридов» покосилась. Всего-то год прошел! Халтурщики.

На работу отправилась уже с сумкой, чтобы прямо ехать на вокзал. День был важный: Юля, программист под моим началом, представляла предварительный дизайн большого проекта. Трясло ее изрядно, да и меня потряхивало: все-таки первый раз на новом месте, веха. Мы еще раз прошлись по документу, девочка повторила основные положения и ушла готовить комнату к совещанию. Я ответила на мейлы, дописала функцию – всяких рабочих мелочей навалом. Как-раз сверяла изменения в версии, когда позвонила хозяйка квартиры, Марина.

– Здравствуйте, не мешаю? Вы тут спрашивали, как…

В комнату влетела Юля, щеки у нее пылали и в глазах стояли слезы:

– Не получается ничего! Проектор не подключается, сети нет, Любовь Константиновна, ну что делать, десять минут осталось!

Я быстро прервала Марину:

– Ох, извините, бога ради, у меня тут на работе завал, перезвоню позже, ладно?

Она что-то отвечала, но я уже отложила телефон и побежала за Юлей, на ходу соображая, где найти системщика. Так и забыла перезвонить, хлопотные выдались дни. В поезде ушла в тамбур и долго говорила с Катей о всяком. О том, как двадцать шестого апреля я впервые отпраздную свой день рождения одна, но это не страшно, ведь я приеду к ней летом, когда родится внук, вот и отпразднуем. О том, что все наладится, даже если ее родители не будут жить вместе.

***

Марина пожала плечами. С чего она решила, в самом деле, что чужому человеку будет интересно, какая фамилия по мужу была у предыдущей жилички? Она с силой провела пальцем по сгибу, разглаживая бумагу. Маминым крупным размашистым почерком написан адрес и под чертой два имени и дата: «Свиридов Константин Игоревич. Свиридова Любовь Константиновна, двадцать шестое апреля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года». Женщина задумалась. Вздохнула и уложила поверх похоронку на маминого брата Владимира. Ох, и накопила же мама барахла, все вперемешку, важное и чепуха: письма, рецепты, справки от врача, свидетельства о рождении и смерти, школьные табели и записки от учителей, поздравительные телеграммы и открытки. Разбирать надо, а не по телефону болтать.

В тихой темной квартире черная кошка катает клубок. В свете фонаря за окном отблескивают спицы в пустом кресле. Шапочка еще нужна младенцу, и одеяльце. Глядишь, и навестят нас с дочкой гости дорогие. Внучка и правнучек, надо же. Кресло с чувством сморкается, выступает из тени бледный абрис лица, всплеск ладони. Какой же узор пустить по одеялу? Или гладенько оставить? Нитки-то красивые, голубые. Хорошие нитки, не то, что в семидесятом доставали. Луна тихо плывет за окном, звонко стучит весенний дождь по жестяному подоконнику. Хорошо, что больше не нужно спать. Никогда больше не нужно спать. Теперь-то все наладится.

Наталья Славина

Невеста

Надюша Вострикова умерла в девятнадцать лет. Надя – моя школьная подружка. Она вышла замуж за соседского паренька, уехала в свадебное путешествие и там умерла. Авария, травмы, несовместимые с жизнью, закрытый гроб, Надя в платье невесты. Странные, страшные были похороны: взрослых мало, в основном мы, одноклассники и одногруппники, всем по восемнадцать-девятнадцать лет. Оглушенные первой в жизни трагедией такого масштаба, мы шли за гробом, пытаясь осознать, как так, больше нет Надюшки. Еще неделю назад, той же самой толпой зажигали у нее на свадьбе, и Вострикова была такой веселой и отчаянной – танцевала, скинув туфли-каблуки и приподняв платье выше колен, пела «Белые розы» под караоке, смешно целовалась с соседом-женихом. И что? Всё? Нет ее больше?

Хоронили Надю на старом кладбище. Родители с трудом нашли участок, кем-то занятый, но брошенный давно и никому из близких не нужный. И, вроде, можно сверху хоронить. Надин папа мне так подробно это объяснял, пока шли с ним обратно к выходу с кладбища. Я кивала, соглашалась – ему надо было как-то свое горе проживать, вот он мне и рассказывал, как гроб перевозили, как участок искали, то да сё.

«Не забывай, – попросил он, – мою Надюшку, приходи, навещай почаще. Такая она жизнелюбивая была, так дружила, так мчалась, торопилась жить, что… Эх!» Махнул рукой и заплакал. Я пообещала, конечно. И первые три года навещала Надюшку. Но потом родились дети, а позже мы с семьей и вовсе переехали в другой город.

И вот мне уже сорок, я вернулась в город детства: бабушка заболела сильно, надо было помогать маме за ней ухаживать. И вспомнила я, что давно к Надюшке не ходила. Нехорошо. Обещала папе, да и перед ней неудобно – подружка называется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.