Бадри Горицавия
Хроника пикирующего сознания

«Огурец горький – брось, колючка на дороге – уклонись.

И всё.»

 (Марк Аврелий)

"Встань! И хотя бы сядь, раз уж идти не в силах"

(Чья-то кричащая душа)

Папе посвящается

…………………

Раннее утро. Давлю впившегося в плечо комара. Переполненное брюшко лопается. На коже клякса крови. Моей. Со всех сторон жужжит голодная стая. Тоже хотят позавтракать. Вот, блин, и полюбовался рассветом. Вы-то чего так рано проснулись, кровопийки?

………………….

Где-то между июнем и маем

Небо чаном начищенным жарит

Медным. Лучистым. Ясным.

Где-то между стоном и лаем

Родина шёпотом путника манит

Тихим. Пронзительным. Страстным.

…………………

Умейте обзываться на плохое,

Хорошими словами его кроя

Умейте роз почуять запах в гнили

И нежное касанье в грубой силе.

(Посвящается Чарльзу Буковски)

…………………

⠀

Подобен мозг, прострелянный Амуром

Гримасам диким лупоглазого лемура.

…………………

Перебешусь. Перераздам колоду

Даст Бог, мне выпадет хоть пара козырей

А нет – свой взор я обращу ко своду

Скажу: Мудрее ТЫ. ТЕБЕ видней.

…………………

Культ жопы в лентах,

Но вы меня поймите

Совсем не против такой я красоты

И вы меня ханжою не клеймите

Не ставил я на женской красоте кресты

Я лишь хотел сказать о мере, братцы

Ну ладно б было их две иль три

Тогда и правда можно любоваться

Но сотни .... Чёрт, их в клочья раздери!

…………………

Хотел – о ней, а вышло – про неё

И написалось всё дешёвенько и пошло

Как грязное лежалое бельё,

А запах свежести остался в прошлом.

…………………

Ангел в жёлтых кедах

(фантасмагория)

Мой ангел пил коньяк, ругался матом, почему-то называл себя бесёнком и был обут в жёлтые кеды. А ещё мой ангел сказал, что после нашей с ним встречи ему придётся выбросить свои белые крылья. Стоп. Лучше всё по порядку.

Говорят, у каждого есть свой ангел, но лишь редким счастливцам перепадает шанс увидеть его и то – всего несколько мгновений. Выходит, что я даже больше, чем тот редкий счастливец?! Я не только лицезрел его, но и провёл с ним целую ночь.

Обычно ангелов призывают, чтобы они явились, молятся об этом. У меня же было наоборот. Всё намного проще – ангел неожиданно сам мне написал летним вечером: "Приходи. Я в странном месте. Здесь люди пускают изо рта густой, ароматный туман, пьют тёмную воду и хором поют: "… но таких как ты до хуя …". Здесь очень шумно и по-моему, тут все сумасшедшие. Но знаешь, мне нравится это место, оно ближе всех к моему облаку". Я написал ему, что мне не во что нарядиться для такого заведения. Там ведь наверно по дресс-коду – парчовая смирительная рубашка. На что он ответил: "Ты ведь идёшь к своему ангелу, а ангелы не смотрят на одежду. Они смотрят сквозь неё. Но спасибо, что рассмешил меня"

Часа через три я уже крепко-крепко прижимал к себе хрупкое тело моего ангела – мы танцевали медленный танец под какую-то очень быструю мелодию. Только мы. Говорят – у ангелов нет пола, но у моего он явно присутствовал и был он противоположным моему. Мой ангел был девица.

Было правда очень шумно и я спросил ангела прямо в ухо, сквозь его светлые пряди, чтобы он меня расслышал: "Ты такая худенькая. Сколько же в тебе килограмм?" Вопрос был не к месту, но ангел на него, нисколечко не смутившись, ответил: " У нас другая мера измерения – Там – называется – вдох. Я вешу ровно 46 вдохов."

За два часа до нашего танца мы пили коньяк и я удивлялся схожести оттенка напитка в бокале и глаз моего ангела.

В тот вечер я видел смеющегося ангела, светящегося изнутри и видел его разъярённого – он пытался справиться с двумя огромными коршунами (не знаю, что они не поделили). Я еле разнял их.

В один миг с первым лучом рассвета ангел посмотрел на стрелки (он носил на тонком запястье мужские часы) и сказал: " Пришло время мне поговорить с воронами и намочить свои ступни в проточной воде". Я ничегошеньки не понял, но, не переспрашивая, повёз ангела к реке. Он стал почему-то грустным и молчаливым.

На реке ангел действительно снял свои жёлтые кеды, вошёл в воду по щиколотки и стал переговариваться с воронами с того берега. Я сидел на песке, смотрел на всё это и чувствовал, как сама радость подкатывает к моему горлу, уже успев доверху переполнить сердце: «Какой же опиздинело красивый у меня ангел!»

Разговор с птицами или речная вода пошли ангелу впрок. Он снова стал весёлым и светящимся. «Я хочу показать, какой сильный у тебя ангел» – сказал он и вцепился в меня руками. Мы стали бороться. Да, да, да … Как бы странно это не звучало. Пусть эта борьба была шуточной, но ведь я рискнул соперничать с самим Его прямым помощником. Вернее, это небесный вестник сам позволил мне с ним посоперничать. Мы катались по песку, с переменным успехом укладывая друг друга на лопатки. А потом ангел сказал: «Мне пора. Если я не смогу отстирать свои крылышки, мне придётся их выбросить. Но ты не переживай, из-за них я не брошу тебя. Они отрастут у меня новые».

Белая вспышка …

И только когда мой ангел исчез, я вспомнил, что забыл спросить его имя.

…………………

У судьбы в корзинке вертится проволочный моток

Пальцы режет тонкий его стальной холодок

Сквозь сжатый кулак протягивается Настоящее

Бурное, серое, торжественное и скорбящее.

Струной натянуто проволочно-узелковое время

Позади повязано суток прошедших племя :

Узлы мёртвые, морские и – простым бантиком,

Виндзорские, кельтские, а так же – "измятым фантиком".

Миг настоящего вскрывает словно скальпель хирурга

Прошлое плоть кромсает, в точности финкой тупой – злой урка

Как к месту убийства тянет душегуба лютого,

Так прожитый день рождает героя дутого.

Тянет "героя" сдать карты совершенно по новой,

Поправить, успеть, промолчать, быть маркой почтовой

Письмом-наставленьем желает самому быть себе,

Своим исправлениям верить, а не какой-то судьбе.

И вот сухожилия режет узлов перемёт,

Прошлое словно гиена кусает и рвёт

Туда, где в корзинке моток, рука не спешит,

Как есть и как будет больше её не страшит.

От хитрой петли к удавке, от узелка к узлу

Бродит "герой" с огнём, чтобы разжечь золу

Времени нить тянется – тает судьбы моток

Не промотать поджигателю бы его последний виток.

…………………

(30) ТРИДЦАТЬ

Две ноги. Левая – в мокром месиве.

На твердыне острова – правая.

Танцевать в тухлой тине весело,

Комаров, полных крови хавая.

Но отмыться потом не просто.

И не просто всю кровь отхаркать.

И вот левая – уже на острове.

Вслед ей будут кликуши каркать.

Книга жизни. Два коротких сюжета,

Где серебряный звон тридцати,

Поезд мчится между тьмой и светом

С него можно всегда сойти.

По щеке стороною тыльной

Той ладони, что нож держала,

Провела, а в глаза – пылью

Пылью лести и лжи бросала.

Прижималась к СВОЕМУ боком,

Не успев смыть ЧУЖОГО пот.

Претворялась она ланью кроткой.

Оказалась змеёю. Вот.

Вот ещё вам и снова – двое,

Но теперь на другой арене.

Те, что выше – муж с женою,

А теперь о другой измене.

Он его называл другом лучшим

И "друг лучший" звал его так же.

Оказался на деле худшим,

Камнем в спину кинув однажды.

И ведь жили вроде не впроголодь

И делили тарелку поровну.

Только вот одному, стало быть,

Не хватать стало это "поровну".

И как тот, что в петле закончил

И который поцелуем указывал,

Друга он своего прикончил,

Душегубцам "как надо" подсказывал.

Может где-то за это прощают.

Может где-то лелеют даже.

Ну а ЗДЕСЬ – на расстрел из пищали,

Перемазав лицо сажей.

Разделяю в уме пространство.

Прорываю границу наступом.

Поселяюсь. ЗДЕСЬ – силы царство.

Оставляю всю слабость ТАМ.

…………………

Основной инстинкт

Ну что ж, расклад приятен

Их целых три, приятель

Сейчас начну высчитывать

На что смогу рассчитывать.

Конечно здесь больше овечек,

Но слишком много насечек

Не нужно мне. Я не позволю

Портить своё портфолио.

Начнём вон с той мармозетки

Пьяна – хоть сейчас – "в розетку"

Хорошие зад и ноги

Мне с ней по одной дороге.

Ну что ты там пьёшь, дурашка?

Бармен, за мой счёт "алкашке"!

Конечно было слово другое

Как пойло её дорогое.

Вторая намного слаще

Такая Брэд Питта утащит

Для этой – не дробь, а картечь,

Что б начала она течь.

Надуть ей в уши не сложно,

Но будет ли это возможно?

Поверит? Глаза не глупышки,

А значит мозги не мартышки.

Я выхожу на позицию

Включаю свою интуицию

И вот я уже Аль Пачино

Веду беседу с ней чинно.

Третья видна в коллиматор -

Горяча словно экватор!

Но видом даёт понять-

Нелегко её будет обнять.

Здесь никак без своры собачьей

Без неё не видать удачи.

Лучше всех кто нагавкает в ушки?

Конечно – её подружки.

И вот я уж знаю, что нескольких знаю

И маску волка на доброго заю

Меняю. И к ним я вприпрыжку

Разведать у них : «Как подружку – "на шишку"»?

Ну разве откажет кто-то зайчонке?

Поведают сучки всё о пелёнках …

Как тяжко одной .... "Алименты не платит" -

А вот и зацеп. Всё, достаточно. Хватит.

Урчит в животе у бедного волка

Три милых овечки. Была бы трёхстволка!

Сложный вопрос: "С какой же начать?"

А то очень хочет волчара кончать.

…………………

Заплутал, раскис, замаялся

По туману походкой шаткой

И уж вовсе почти отчаялся

Нет – не я, а тот ёжик с лошадкой.

…………………

Был выбор у него: Нью-Йорк, Париж…

Кокетки с берегов Невы и юные москвички.

Но видно он и вовсе не искал престиж

Очередной роман был для него привычкой.

⠀

Для ночи лишь одной была Марина, Оля, Света…

И больше Гранд отелей любил он кабаки

ОДНА была лишь им особенно воспета,

И возрасту и расстоянью вопреки.

(Они познакомились, когда ей было 44, ему – 26.

Три года знаменитую певицу и русского поэта связывала бешеная страсть, постепенно перешедшая в безразличие с его стороны и болезненную зависимость – с ее.

Несмотря на то, что Есенин был на 18 лет моложе Айседоры, к моменту встречи он был больше ранен, изувечен жизнью.

А Дyнкан была сильной личностью, феминисткой и противницей брака, к моменту роковой встречи уже покорившей Россию. При чем, ее называли “прелестной босоножкой” – танцевала она не в пачке и пуантах, как остальные балерины, а босиком.

И мало кто знал, какую трагедию эта великолепная женщина несет в своем сердце.

Ее дети – мальчик и девочка, ехали с гувернанткой в автомобиле.

На мосту через Сену машина заглохла, водитель вышел, чтобы заглянуть под капот, но тут она тронулась, упала в реку.

Двери оказались заблокированными, никто не смог выбраться. И когда весь Париж гудел от ужаса, Айседора на суде попросила простить шофера – ее детей не вернуть, а у него была семья.

Они очень скоро поняли, что совершили ошибку, но расстаться не могли.

Точно также, как коньяк, который им подавали в заварочном чайнике – это было, разумеется нездоровым завтраком, зато все вокруг начинало бурлить и веселить.

Есенин в ту пору ее еще любил, но уже называл Дунькой!

Через два года после расставания с Айседорой Есенин повесился в ленинградской в гостинице «Англетер». Никто никогда не слышал от Айседоры ни одного плохого слова в адрес беспутного бывшего мужа. Она пережила его на полтора года, и так же, как ее дети, погибла в автомобильной катастрофе: длинный шарф певицы зацепился за колесо кабриолета, в котором она ехала. Как и в случае с её любимым Есениным, причиной смерти стало удушение)

…………………

Когда ж ему на чай зайти?

Как не в последний день весенний

Ну раз зашёл, давай уж проходи…

Зелёный или чёрный пьёшь ты, С. Есенин?

Давал себе сто раз зарок,

Что строк не буду рифмы стряпать

Но видно, что не заучил урок

И чувств слова пока не научился прятать.

Мудрец смолчал, глупец сказал

Ну а поэт – всё на бумагу

Прожитой жизни сериал

Поисковеркал бедолагу.

Скажи, Серёжа, как красиво

Дверь хлопнуть, чтоб не возвращаться?

Чтоб рифма вышла не криклива,

Спокойна и душе не рваться.

Я чай тебе ещё налью

Баранки, плюшки… Всё, что хочешь

И сам остывший свой допью

Пока над словом ты хлопочешь.

Мне помощь от тебя нужна,

Чтоб с той – с carre поставить точку

Как воздух мне она нужна -

Не про причёску я, а – точку.

Как называл её? – "Холодный нос"

Жизнь лето ей дало, жара скрепила

Не дал сам счастья, так другой принёс …

Она ж мой стул освободила.

…………………

Почему разучились писать про любовь без соплей?

Ты наверно последний умел это делать, Серёжа.

И зачем же сейчас так много поют про блядей?

Но даже о них мог сказать ты, их душИ не карёжа.

…………………

Невдомёк весне о войне,

А цветам поуютнее в мире

И красивы тогда вдвойне,

Как медали на парадном мундире.

…………………

У подъезда кот Мартын -

Чёрно-белой кошки сын

Двух друзей собрал на сходку,

Чтоб озвучить им наводку :

Вам, ребята, невдомёк -

В голове у вас пенёк

Март запудрил вам мозги

Вы сейчас себе враги.

Рыже-белому коту

Он сказал начистоту :

Доведёт тебя до ручки

Мутное коварство сучки.

Да и ты, Василий Рыжий

Стал давно хвостом бесстыжей

Мурки, чёрт её дери!

Не коты, а – дикари.

На себя вы посмотрите

Оба вы как будто спите

Исхудали: кожа, кости

Издыхаете от злости.

Не поделите вы Мурку

Ох, поедите вы в дурку!

Каждый день как псы дерётесь

Всё никак не разберётесь

Под хвостом чьё место то,

Что давно как решето.

Мурку знают все дворы

Поддавала там "жары".

Ну а вы, учуяв март,

Без мозгов ушли на старт

Кошке драной покорились

В шкуру вшивую вцепились.

Мыши, крысы – все смеются

В спины вам уже плюются :

Обезумели коты

Стали Муркины шуты.

Долго их журил Мартын -

Чёрно-белой кошки сын.

И на вечер строил планы…

К Мурке он убрал преграды

…………………

Напутствие отца сыну

⠀

Не кипяти слишком долго мозг!

Сильно не морозь яйца!

И от ударов тревожных розг

Имей навык бега зайца.

Беги, что есть силы, беги!

От тоски и норвежской погоды

С собой ничего не бери

Беги к людям сильной породы.

Учись, но не стань зазнайкой

Вваливай в голову нужное

Помни – дверь не откроешь гайкой

И лишь тесто бывает послушное .

Так не бойся же лезть в жар печи,

Становиться в нём готовым хлебом

Гайки выбрось, бери в руки ключи

Крылья птиц проверяются небом.

…………………

Хулигань, мальчишка, хулигань!

Стать успеешь ещё старым ворчуном.

Разорвётся молодости ткань

И устанешь на пути своём земном.

А пока совсем ты не усталый

И ещё пока ты молодой

Хулигань, мальчишка разудалый!

Бейся в кровь! Люби! Танцуй и пой!

…………………

Время для нас неумолимо,

А мы у времени как молитва

Седого старца-затворника

Оно несёт нас мимо …

Мимо сонных ночей

И бессонных – со стонами

Мимо радостных дней

Мимо горя – обгонами.

Несёт, не снижая никогда скорость,

Планомерно приближая к финальной ленточке

Его пунктуальность для нас – жестокость

В его ежедневнике мы – лишь клеточки

Мимо всего несёт нас,

Нигде не задерживая

Есть у него только – СЕЙЧАС,

А "было" и "будет" у него в отверженных.

…………………

Повезло тебе, дружище!

Выбрал ты одну из тыщи

И не надо проверять

Как ей можно доверять.

⠀

С тебя ночью одеяло

Нет, не стянет – хоть ей мАло

И носков твоих пропажу

Молча разгадает даже.

⠀

Ей неведома надменность

И претит высокомерность.

Хоть и узкая спина,

Но для тебя она – стена.

(Посвящается всем верным жёнам, а неверным не посвящается)

…………………

Вот так встреча с утра на перроне!

Долго-долго не виделись двое

Им бы час для встречи другой …

"Мне на первый путь"

"Ну, а мне на второй".

…………………

Чай горячЕй и шерсть в ботинках

Мне в самый раз в декабрьскую стынь

Коктейль из стужи, гриппа и снежинок …

Ещё не скоро майская теплынь.

Тебе напротив – сланцы и бикини

А больше … – будет перебор в жару

И баттерфляй оливок в ледяном мартини

Взбодрит в полуденную лень и поутру.

У нас зимой под шубы прячут наготу

Такой прикид у вас смотрелся б дико

Легко под шкурой зверя нарваться не на ту

Уж лучше в январе к тебе в Пуэрто – Рико.

…………………

Однажды Эрнест Хемингуэй на спор написал, ставший в последствии знаменитым, самый короткий рассказ, наполненный драматургией и с нерассказанной, скорее всего очень печальной предысторией: «Продаются ботиночки детские, не ношенные»

⠀

Я ни на что не претендуя, тоже попытался, но так ёмко и коротко конечно не смог: «Однажды очень хороший человек совершил мерзкий поступок. Намеренно.»

…………………

Я родился вовсе не весёлым,

Ну, а может быть таким я стал

Вот уже сентябрь стучится новосёлом

Звонкий август кончился, устал.

Что-то навалилось, придавило

Плечи засутулило мои

В сердце жало тучка запустила

Мысли хмурые размножила свои.

Не считай меня хорошим вовсе,

Но и "худшим из плохих" меня не мажь

Разложу как блюда на подносе

Страх свой, волю, нежность и кураж.

Говоришь, что шить ты не умеешь

Да и пекарь из тебя плохой

Только ты одно не разумеешь -

У меня запрос к тебе совсем простой:

Выкрой для меня кусочек неба

Небольшой, как носовой платок

Поделись со мной горбушкой хлеба,

Чистою водой – всего глоток.

…………………

Дожи́ли … Пишем: "Я устал"

Не для того, чтоб помощь оказали

А чтобы лайк очередной "упал"

И за спиною мямлею назвали.

Не обольщайся, друг и не тверди,

Что вылеплен ты из другого теста

Сегодня – трон, а завтра ты среди

Тех, кто не находит себе места.

Ведь точно так же ты улыбку продаёшь

Как те, кто солью слёз на публике торгует

Но только ты на белом блюде подаёшь

Какая разница – кто где и как пирует?!

Един итог – один без помощи остался

Другому сотня членов залетело в спину

И тот, кто плачет и кто царём казался

Правы на людях лишь наполовину.

…………………

Человеку нужен человек,

Под жопу тачка, пёс и кошка,

Кровать, бифштекс, ремонт "хай-тек",

Путёвка в Сочи, мёд и ложка.

Ему – чтоб было потеплей,

Повыше должность и пониже страсти,

Чтоб были дети поумней

И чтоб врагов рвало на части.

И хочет он, чтоб было гладко -

Камин, окошко и цветы

Не надо – горько, надо – сладко!

Чтоб виноват … "опять не ты".

Желанья пестует двуногий

Они ведь смысл его вставать

И раскрасавец и убогий -

Всегда приятней получать.

КРУПЬЕ на небе раздаёт,

Лукавый топит печь без спешки

Кому-то рай упал на счёт

Кому – "Ныряйте в кипяток, "пельмешки".

…………………

Зачем тебе в кармане нож? -

"Так он совсем не длинный

Им даже мышку не убьёшь

Ведь ножик перочинный."

Но ты ведь с ним к друзьям пришёл

Зачем? Порезать чтоб колбаску?

А может скажешь, что – "нашёл",

Напялив глупенькую маску.

Здесь стол, веселье, все равны

И нож один – ДЛЯ ХЛЕБА

Бывает так, что все пьяны

И спор, как ливень с неба.

Вот в этот миг, запомни друг

Твой перочинный и опасен

Схватить его для драки вдруг -

Всего порыв, но он ужасен.

Нам лучше всем иметь в карманах

По три дыры, идя к друзьям

Нет места в них и даже в планах

Камням, кинжалам и гвоздям.

………………..

Стёпа обнулился

У Стёпы была проблема: он много думал. Слишком много, поэтому это и была проблема. Он думал днём, когда работал и когда не работал днём. Он думал по ночам, когда спал и естественно, что во время бессонницы он думал тем более. Когда кушал, когда завязывал шнурки на ботинках, когда чистил зубы и когда передавал мелочь на билетик, когда страстно смотрел сверху-вниз в глаза подружке и когда в него загадочно вглядывалась Джоконда с дешёвой репродукции. Сидя, стоя, шагая и даже прыгая, совершенно здоровым и с температурой под сорок – он всегда в это время думал. Обо всём. Но вся беда была в том, что он никак не мог понять, почему, например, находясь в лесу, срезая грибы и кладя их в себе в лукошко, оно ими наполняется и её заполнение зависит как раз от времени – сколько ты находишься в лесу? Почему же тогда, если он так много и долго думает, тем больше приходит понимание того, что вокруг одни только жизненные тупики? Этот вопрос заставлял Стёпу ещё и ещё дольше и объёмней думать. От этого, от своих тяжких, непрестанных дум, Стёпа однажды очень тяжело заболел. Ни дорогие лекарства, и не дорогие тоже, ни травки-муравки с чудо-примочками, и даже ни звук шаманского бубна не помогли ему. И как больную антилопу поджидает в засаде голодная гиена, когда та отстанет от стаи, так и страждущего Стёпу ожидала встреча с одним "просветлённым". Много их – таких рыщет по дорогам жизни – рыщет, ищет и находит. "Тебе нужно обнулить своё сознание, – произнёс торжественно "просветлённый", – добиться того, чтобы ни о чём не думать. В абсолютной пустоте твоё спасение." Стёпа вложил тому в ладонь полагающуюся награду, но заметив, что "просветлённый" недовольно задрал глаза к небу, ещё вложил в ту же ладонь, и ещё, и ещё … "Опустил очи, отче. Хватит ему значит." С того дня начал наш Стёпа выздоравливать – щёчки у него порозовели, аппетит вернулся, сны плохие перестали сниться, они ему вообще – любые – перестали сниться. И всё, потому что Стёпа перестал думать, совершенно перестал. Обо всём. И потекла его жизнь ровненько и гладенько. Ничего-то его больше не касалось, никто-то его больше не волновал. А вздумает ли какая наглая мыслишка пробраться к нему в его спасительную пустоту, так он сразу её, по совету "просветлённого", без всякого суда и следствия – к стенке – обнуляет. "Нечего мол по чужим мозгам шляться, будоражить и покой нарушать!" И забыли мысли дорогу к его мозгу и мозг их тоже забыл. Звал-звал, а потом засох и умер, как цветок долго не поливаемый. Вот тогда-то Стёпа и сам полностью обнулился. И мыслей – ноль и Стёпы – ноль. Вместе с мыслями убил он в себе и родных сестёр их – чувства. Есть вроде Стёпа, но в тоже время и нет его. А гиены высматривали уже другую больную антилопу, ведь никогда не будут гиены сыты.

............................

Читала бабушка Стёпе в детстве сказку, но Стёпа сказку забыл. "Не от того наполняется лукошко грибами, что ты весь день по густому и тёмному лесу бродишь, а от того, что ты в этом лесу знаешь, где находится грибная полянка. Вот так-то, внучек"

…………………

Что было – то было …

Любая история когда-то начинается и всякий раз обязательно заканчивается. Но иногда она на каком-то этапе волею человека обрывается и направляет её этот человек совершенно другой дорогой. Это – жизнь сначала.

Но, что в таком случае происходит с прошлым? Неужели оно исчезает или нужно сделать всё для того, чтобы оно исчезло? Ни первое, ни второе. Конечно же никуда оно исчезнуть не может, а поступить с ним разумней следует так – свернуть в трубочку и положить в нагрудный карман, поближе к сердцу. Ведь прошлое – это карта нашего пройденного пути. Его так именно и нужно воспринимать, как, лично нами проторенную тропу, где известны все ямки, болота и мостки, где хорошо знакомы те места, которые лучше обойти подальше, а где можно устроить привал. И остаётся нам лишь правильно читать свою карту, а значит и бережно к ней относится. Выходит, наше прошлое – наше оружие и наше спасение. Хотя бы те ошибки, которые уже в нём мы совершили, прошлое, если в него правильно вглядываться и к нему внимательно прислушиваться, предостерегает нас повторять. Имея его, мы уже не слепы. Нужно только стараться избегать определений ему приписываемых. Они ослепляют разум, они как тяжёлая гиря на ноге пленника, не позволяют двигаться дальше. Нет, не нужно на него навешивать костюм пугала, облачать в нищенское рубище или напротив прикрывать его плечи горностаевой накидкой. Пусть прошлое остаётся голым. Плохое, хорошее – это не правильно. Оно просто такое, какое было. Повторимся – БЫЛО.

Вот именно поэтому – в трубочку его и – к сердцу. Доброго, правильного пути всем! Прошлое вам в помощь!

…………………

Не случайно, а – надо

Раскидала щедро рука по сини

Рваные кусочки белой ваты.

И всё та же рука одела в иней

Зимние окна в ажурные латы.

Любит хозяин руки той, что б было

Красиво и ладно, любимо и складно.

Что б любая скотина была глазу мила,

Что б любая козявка – не случайно, а – надо.

Что б бродяга в пути не сбился с дороги,

Хозяин рубинами в небе помог.

Что б домой дошагать, получил путник ноги,

Ну и – руки, что б ношу донести свою смог.

Не случайно ОН дёгтем обмазал двуногих,

Тех, что солнца лучей получили стократ.

Не случайно сощурил глаза тех немногих

По степях у которых танцуют ветра.

Семицветьем подкова – от НЕГО на удачу

И на радость – лугов озорной многоцвет.

Хор зелёных лесов – туда же в придачу,

Заполярные ночи и южный рассвет.

Злые зубы – для хищника, что б плоть ими рвал.

Для защиты в подарок другим – быстрый бег.

ОН для каждого точно роль прописал,

А подобье ЕГО получил человек.

…………………

Шлюхам стихи не пишут. Не правда. Пишут.

Предателей не прощают. Ложь. Бывает – и обнимают.

По глади морской ходят лишь праведники.

А я видел по волнам дерьмо плывущее.

Голуби – не всегда мира посланники.

И не всегда к войне – толпа ревущая.

…………………

Разобрал …

Решил разобрать домашнюю аптечку. Решил и разобрал. Оскудела она сразу почти наполовину. Десятка два просроченных наименования различных лекарственных форм, от таблеток и микстур до свечей и ампул, оказались в мусорном ведре. Вышел их срок годности. Своё они отслужили. Ну и славно!

Порядок в аптечке навёл. Набросал в уме теперь уже недостающий список необходимых дома медикаментов. Сижу на кухне, пью чай.

Пью чай, а он не пьётся. Что-то грустно мне стало после моей уборки. Замечаю, что уже минут двадцать как уставился в не накрытое крышкой пластмассовое, мусорное ведро. Взгляд сфокусировался на мелком – на буквах и цифрах – главное – цифрах. «Парацетамол. Годен до 2012». «Називин Годен до 2014». «Но-шпа Годен до 2015». «Диклофенак Срок годности 3 года. Изготовлено в 2013». Йод вообще старожил – годен до 1995. Простоял тайком спокойненько в дальнем уголке больше двух десятков лет.

От чего же не льётся мне чай в рот как прежде сладкой и бодрящей, горячей влагой? Почему остыл он и как будто даже горчит? В чём причина, что застыл я и остекленел взгляд мой, а внутри всё как-то сжалось и запасмурнилось? Уж не жалко ли мне стало вдруг выброшенных лекарств и иже с ними, затраченных на них денег? Нет. Смешно это. Ведь если лекарства не расходовались, то значит обходили болезни меня и всех домашних моих – и жар и сопли, и кишечные колики, и прострелы в пояснице, и стёсанные коленки с порезанными пальцами – всё это может и было, но лишь малость, только лишь на пару раз развинтить крышку пузырька или переломить стеклянную шею одной ампулы. Так чего жалеть тогда?

А жалость, сволочь, всё-таки присутствует. От неё-то и упала густая тень на мою голову. Взгрустнулось. А жаль мне лишь одно стало в эти затянувшиеся, нежданные минуты, что не пригодятся эти лекарства уже мне ни в 2012-м, ни в 2013-м, ни в 2015-м и в 2016-м мне уже они не пригодятся, а тем более – в 1995-м. Где они – те цифры не ведущего жалости , никого не ждущего времени? Где те годы моей жизни? Видать тоже просрочились, как и эти лекарства.

..........

Ставлю по новой чайник на газ. Мусорное ведро плотно закрыто крышкой.

…………………

Лишний на дороге

" Ну что ты так шарахаешься, дружище? Дорожка ведь слишком широкая даже для нас двоих, а ты шарахаешься. Прямо – в не кошенную траву, лопухи да репейник. Прямо – в не успевшие ещё высохнуть после ночного ливня, лужи. Что ж ты, брат, с сухого – в расхлябь самую, со свободного пространства – в колючки тесные?

А кому я в общем-то задал вопрос этот? Ты же мне уже не ответишь. Я ведь уже пробежал мимо тебя. А ты мне вроде как освободил дорогу. Зачем? Что заставило тебя?

Завидел меня метрах, наверно, в двадцати от себя и ломанулся с сухого асфальта. Неужто тебя смутила девственная белизна моей футболки? А может – дороговизна моих новёхоньких стильных кроссовок? А ты в лохмотьях весь в старых и грязных. Замусоленный и не бритый. Эх, человек ты мой родной, ничего-то они не значат эти новые, белоснежные, стильные! Так же, как и рожа моя по моде не скоблённая тоже ничего не значит. А чем моя щетина лучше твоей – вынужденной?

А вот, что действительно что-то да значит! Да даже не что-то, а самое, что ни на есть оно важное! Вот здесь оно, под этой тонкой тканью на груди моей! А здесь у меня как раз те самые старые, грязные лохмотья. Настоящие! И они похуже твоих обносков будут. Здесь мылом уже не выстираешь и утюгом уже не изгладишь. Здесь целая внутренняя битва, впрочем, как и у каждого, и битва эта – моя – почти мной проиграна, – так мне всё чаще кажется. Так что, случайный мой незнакомец, – кто из нас лишний на этой дороге? "

…………………

Сколько сам не смейся или сколько других не смеши, а она всё-таки незаметно подкрадётся и выльет из лейки времени на голову твою серебряную воду. Как напоминание. Как первое прикосновение вечности. Но всё равно лучше встретить её горизонтальной растянутостью губ чем приспущенными – как флаги при трауре – углами рта. Пусть забирает смеющимся и радостным! Глядишь, может когда и подавится.

………………..

Одни вскричали восторженно: «Это – прекрасно! «

Завыли отчаянно другие: «Нет! Ужасно – всё это!»

И вновь БЛАГОРАЗУМИЮ досталась роль никому не нужной, старой шлюхи, стоящей на обочине. А вместе с ним и ИСТИНЕ затрёпанный и банальный сценарий определил тоже самое позорное место. Липкий шёпот тут же залил до краёв ушные раковины наисвежайшими сплетнями, а неистовый крик спорящих забрызгал и обжёг посиневшие от гнева лица кипятком едкой слюны. Свалка. Битва. Пожар. «Пленных не брать!»

И опять чья-то величественная рука в этот миг (как и в миллиарды прошлые) пририсовала к дороге жизни ещё одну полосу. Иначе спорящим не разойтись и не разъехаться. Иначе движение остановится. Пробка.

Но хватит ли у той руки ещё краски – для следующего мгновения?

…………………

Долго скитающийся в чужих, дальних краях, никогда не напьётся вдоволь по дороге домой. Только там и сможет он утолить жажду свою. Дома. Если, конечно, доберётся. И если он всё ещё будет цел. Дом его.

…………………

Молитва не совсем честна, если на кухне осталась невымытой хоть одна тарелка.

…………………

Чердачная радость – гонять голубей,

Без мысли, что это есть счастье.

Тропами гор гнать верных коней,

Успеть бы наверх до ненастья.

…………………

Не влюбляйтесь никогда в гаснущие звёзды,

Так как нет страшнее слов – "никогда" и "поздно".

Обойти ж словА не выйдет тайными путями,

Тем, кто обвенчает судьбу свою с углями.

…………………

Ну что, копилочка полнеет?

Монетки серебром летят

Но вот беда – богатство это не согреет,

Когда по осени начнёшь считать цыплят.

"Как много!" – радость не приносит

У бухучёта жизни совсем другой подсчёт

"Поменьше бы!" – душа у Бога просит,

Прекрасно понимая, что крик её не в счёт.

На дно копилки россыпью

Прожитых дней минуты,

Протопав бодрой поступью,

Закончили свои маршруты.

Назад бы хоть одну достать!

Не тут-то было – "свинья" не бьётся

В неё ты можешь только дать

Вернуть захочешь – лишь рассмеётся.

А сколько там внутри неё?

А сколько мне осталось?

Свести такой баланс – враньё

Уж сколько нас таких наошибалось.

Ну тогда уж узнать точно хотя бы

Без прикрас и оглядок себя понять

Что б не быть молодящимся пугалом дабы,

А точно по возрасту себя проявлять.

Есть способ проверить подлинность -

Пригласи на медляк молодость

И даже если она не откажет

Твоё сердце тебе точно подскажет.

По тебе ли изгибы такие?

Лёгкость ног и вишнёвый рот,

Шум и скорость, мысли лихие

Радость есть от таких щедрот?

Если есть – позавидовать можно

Не спеши распрягать своего жеребца

Нет? Тогда – тоже совсем не сложно

Успокойся. Позабудь своего сорванца.

…………………

Судьба

Пусть ваш мозг станет ленивым

И поддастся данной иллюзии

Мой рассказ не будет правдивым,

Не ввергнет пусть вас в контузию.

Совсем не ищу я правды,

Не копаюсь в чужих помоях.

На фантазию нет управы,

Никогда ей не быть в изгоях.

Пожалуй начнём – хватит раскачки -

Первый день осени представьте просто.

Школьный звонок, примеры, задачки

И все примерно одного роста.

И вот к первоклашкам в один из класс

Тихо заходит… Нет, не учитель.

Ручки, тетрадка – всё в первый раз

И этот – вроде как случайный зритель.

Случайный? А может как раз – напротив?

Для тех, кто руки сложил на парте -

Желанный гость. И они – не против

Узнать о своей будущей карте.

И вот гость начал (в женском обличии)

Тихим своим, ледяным голосом

И в голосе этом звучало величие,

Аж шевелились у детей волосы.

Варенька. Да, ты – курносый носик,

"Излюбят" тебя уже лет в двадцать

И будешь ты, как паровозик

Тащить за собой "вагонов" "… дцать".

Ты, Игорёк будешь круглый отличник,

Гордость семьи и своей школы,

А лет через тридцать – алкаш и тряпичник.

Грязный, зачуханный "брат" Монгола.

Тая и Витя, вы уж простите -

Я не могу без жизненной драмы.

Рано влюбИтесь и вместе умрите

Ночью в машине. Авария, раны …

И о тебе я помню, Арсений

И ничего скрывать не стану

Ты когда-то в такой же день осенний

В драке сердце подставишь под нож цыгану.

Говорят, что троечники – ещё те деляги

И в жизни с успехом они чаще дружат.

Но Ване не будет вести так, бедняге

Его вены для "хмурого" не долго прослужат.

Ещё и ещё говорила дама,

А маленький зритель слушал внимательно.

Не было тех, кто остался без шрама -

Всё предсказала она описательно.

И вещала она, уже прощаясь:

Учитель "наврёт" вам хорошие новости.

Я ухожу, а вы просыпайтесь

И позабудьте урок тревожности.

…………………

Ах, если б знал, что назовёшь меня потом гандоном!

Я разве бы дарил тебе пионы?!

Я веник лучше б подарил -

В саду тропинки чище б стали.

…………………

Угости солдата сигаретой

Ну а лучше – вместе покури:

"Как ты, брат, обутый и одетый?

Есть ещё патроны, сухари?

Ты признайся – духом не ослаблен?

В силах ты всё так же наступать?

Бодр или слабостью ограблен?

Можешь ты знамёна поднимать?"

Так тебе отвечу на расспросы,

Не кривя ни сердцем, ни душой

Если б даже были гОлодны и бОсы

Всё равно бы подвиг сделали большой.

Нам ведь правда и земля дороже

Та, что наших предков родила

Пусть в атаке страх бежит по коже

Лишь бы МАМА нас всегда ждала.

Да и ты, что дал мне закурить

Мне твоя, как счастье сигарета

Не за дым хочу благодарить

За участие – ЧИСТУЮ монету.

Ты ведь сел со мною покурить

Не побрезговал солдатской каши

Ни ругать не стал и не хвалить

Просто дал понять, что наши – НАШИ!

Угости солдата сигаретой

Ну а лучше – вместе покури

Посиди – чаёк с одной конфетой

Просто по душам поговори.

………………..

Пьеса для Пузыря

Посвящается З.

Ой, неее! Я совсем не красноречива – и двух слов не могу связать. Писать тексты – это не про меня, – Зина неистово запротестовала и, крайне неожиданное для себя, такое пугающее предложение Германа, принялась быстро перечёркивать, вернее размазывать в воздухе своими белыми лёгкими ладошками. Замахала ими так перед собой, как будто рой пчелиный ринулся атаковать её красивое личико. Красные огоньки её длинных ноготков замелькали трассерными очередями, – Не-не-не-не-не-не! – громко, чётко и отрывисто озвучила она свой оборонительный пыл.

– Ну, ты Зинка шпаришь! Как из пулемёта, – Герман прикрыл голову руками и чуть пригнулся, словно опасался, чтобы в него не попала шальная пуля.

– Зииииинитчица, – вместе с протяжным и коверкающим правописание «и» выпустил Лёшка айтишник густой дымок самокрутки, сидя на подоконнике у приоткрытой фрамуги окна. Той самой самокрутки, которую с таким показным старанием и трепетным сладострастием пару минут назад сворачивал. Он даже постучал в стеклянную перегородку меж столами, чтобы Зина обернулась, посмотрела, как он подозрительно игриво и медленно облизывает языком клейкую ленту на сигаретной бумажке. «Кавендишшш», – в конце прошипел Лёшка, словно усмиряющий свою жертву удав, осознанно напустив на свои глаза похотливую поволоку и показал Зине искусно свёрнутую сигаретку. На столе рядом с компьютерной мышкой лежала жестяная круглая банка, разделённая в цвете на коричневую и белую половинки. В тёмной её части было выбито это самое шипящее слово по-английски Cavendish, а в белой призывно-красное – КУРЕНИЕ УБИВАЕТ на русском. И не одной крошки рассыпанного табака на стеклянной столешнице … Профессионал.

– Дурак, – коротко контратаковала в ответ Зина и брезгливо махнула ручкой в сторону шипящего Лёшки, как будто отмахнулась от последней самой досаждающей пчелы. Потом сложила перед собой ладошки в молящемся жесте и произнесла, закатив глаза к чёрному армстронгу, – Прости меня, Будда! – ласково погладила по лысой голове жирненькую, полуголую статуэтку, стоящую у неё на столе. В спине у «пробудившегося» была овальная дыра, из которой торчал густой веер из карандашей и ручек. «Дураком» Зина толи за «зииииинитчицу» отомстила, толи за удавий «кавендишшш» со слюнявыми намёками.

Этажей пятьдесят над матушкой землёй, а то и целых пятьдесят шесть. Вид сногсшибательный и самого хилого лилипута превращающий в могучего исполина. Даже электромонтёр Василий, нередко созерцая сверху-вниз величественный каменный муравейник, перевоплощался в самого Цезаря с вскинутой впереди себя рукой. Москва представлялось ему в эти мгновенья вдумчивого созерцания, во время скоротечного перерыва на обед, огромным Колизеем с непрекращающимися боями гладиаторов – один на один, пару на пару, вооружённой толпой на единственного бедолагу, или толпой совершенно безоружной против стаи свирепых зверей. Направление большого пальца – вверх или вниз – зависело при этом от множества факторов. От цены на бензин, влитого по утру в свой старенький Focus, от результата вчерашнего матча с участием его любимого «Торпедо», от степени липучести нового кругляша изоленты, от погоды и от разницы её с прогнозом погоды в вечернях «Вестях», от женского присутствия – и тут этот фактор растраивался, от чего сам Василий очень расстраивался – его мучила совесть, но при этом не давал покоя блудный зуд: он разрывался в своих желаниях и мыслях между впавшей в затяжную родовую депрессию женой, родившей ему третью – «Опять!» – дочь, сорокалетней уборщицей 17-го этажа Светланкой (сбитенькой, ладной, но чересчур болтливой) и, напротив – очень молчаливой Ларисой Генриховной, в личном кабинете которой, по известной только одному Василию причине, так часто перегорали лампочки. Внутренние бури касаемо Светланки были, надо признаться, самые слабые – давно, очень давно уже крутил с ней шуры-муры Василий – совершенно не стараясь, плясал на почти уже истлевших угольках явно по одной лишь только привычке. Лариса Генриховна – «женщина волна-волна», хотя какая там «женщина» – длинноногой, никогда не улыбающейся и всегда молчащей жгучей брюнетке всего двадцать семь, но она уже большой начальник и машина у неё большая, и папа очень тоже большой человек в каком-то министерстве. Здесь – девятый вал, не иначе. Сопротивление всех этих жизненных обстоятельств намного превышало напряжение от всех прикладываемых Василием усилий, чтобы завоевать тело или на худой конец сердце Ларисы Генриховны. Усилия же эти, надо быть правдивым, сводились лишь к банальному подглядыванию – со спины, когда Лариса Григорьевна плыла как флагманский фрегат времён Колумба по широченному коридору, из окна Московской башни, когда она, превратившись почти в точку, усаживалась в свой огромный белоснежный «Tahoe». Но самым лучшим плацдармом для подглядывания была самая верхняя ступенька его рабочей стремянки. Потому как сам вид с неё открывался – ого-го какой! – когда юная начальница копошилась за столом, перебирая важные бумажки, а «ответственный» Василий менял очередную перегоревшую лампочку в потолке. Тем более, что к груди Ларисы Генриховны – к её молодой, по определению, упругости явно была ещё приложена и искусная рука хирурга – «сиськодела». Шаровидные «бра» разве что только не светились, но опасным током били определённо. Конечно же самой заветной мечтой Василия была мечта – и в них тоже поменять лампочки. Но он, как профессиональный электромонтёр помнил: «Не знаешь закон Ома – сиди дома». Было для него яснее ясного, что не для такого шторма его утлая лодчонка и не по рыбаку рыбка. Ну да ладно о Василии … Он в пьесе не будет участвовать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.