Стейси Стоукс
Вспомни меня

Stacy Stokes

REMEMBER ME GONE

Copyright © 2022 by Stacy Stokes

© Левтерова А., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Для моей мамы, навсегда

1

Люди съезжаются отовсюду, чтобы забыть.

Я ставлю кувшин с водой, а затем схожу с веранды. Облако пыли поднимается вслед за красно-коричневым фургоном, приближающимся к нашей подъездной аллее. Автомобиль плавно скользит возле других машин, выстроившихся перед нашим домом. Полная женщина, сгорбившаяся за рулем, ничем не отличается от остальных людей, совершающих сюда паломничество: уставшие от долгой езды, отягощенные нежеланными воспоминаниями и нестерпимо хотящие в туалет.

Мне приходится щуриться из-за яркого солнца, чтобы лучше разглядеть номерной знак. Виви всегда говорила нам с мамой не слишком надеяться, что сюда приедут из Аляски или Гавайев, потому что эти места находятся слишком далеко. Но я считаю, что однажды сюда будут приезжать люди из каждого штата, готовые похоронить то, что заставило их проделать этот долгий путь в Тамбл-Три, штат Техас.

– Оклахома, – произношу я, наконец разглядев номерной знак.

Мы перестали считать оклахомцев несколько лет назад, когда отметки галочкой заполнили целую страницу моей записной книжки. Оклахома – это весьма далекое место от Тамбл-Три: семьсот двадцать девять миль, если быть точной. Но этого недостаточно, чтобы получить еще одну страницу в моей записной книжке. Ни в коем случае. Черт, я бы предпочла Луизиану или даже Кентукки Оклахоме. Мама всегда говорила, что в Оклахоме примерно так же «увлекательно», как и в Тамбл-Три. А здесь, стоит заметить, нет ничего, кроме грязи, пыли и пыльной грязи.

Я прикасаюсь к кольцу, надетому на палец правой руки, – обручальное кольцо, которое папа подарил маме, когда она впервые приехала в Тамбл-Три. Я вдруг представляю, как она закатывает глаза, глядя на номерной знак этой машины.

Женщина пинком распахивает дверь своего автомобиля, затем отталкивается от сиденья, тем самым продвигаясь к выходу. Следом за ней на землю выпадают несколько оберток от конфет и пустая пачка «Читос». Судя по ее сморщившемуся носу, могу сказать, что Дом Воспоминаний – это не то, что она себе представляла. А может быть, она не думала, что рано утром здесь уже будет около тридцати двух градусов.

– Люси!

Я подскакиваю. Виви стоит на покосившейся веранде в слишком облегающем голубом платье; ее левая рука лежит на талии. Она смотрит на меня так, словно это моя вина, что оно сильно сдавило ее тело. Иногда мне кажется, у нее такая тонкая талия только потому, что она постоянно упирается кулаками в бока. Она любит хвастаться людям в городе, что работает помощником по административным вопросам у моего отца. Однако эта должность была бы точной только в том случае, если бы означала, что ее единственной целью является помогать моему отцу в управлении мной. Но я не виню ее за хвастовство своей работой – это гораздо лучше, чем работать на шахтах, как остальная часть города.

Я демонстративно, с неохотой поднимаюсь по ступенькам, не обращая внимания на то, что толпа людей, ожидающая встречи с отцом, наблюдает за мной.

Виви указывает на запотевший кувшин с водой, оставленный мной на веранде.

– Чем ты вообще занимаешься, Люси? Эти несчастные люди изнывают от жары и жажды. Где твое воспитание? Ты ждешь, пока я выполню твои обязанности за тебя? – Она тут же указывает на гипс, наложенный на правую руку, как будто я не до конца понимаю, что рука сломана. Словно она не машет ею у меня перед носом все лето.

– Я как раз это и собиралась сделать через секунду.

Мне хочется задать вопрос, почему я вынуждена изображать роль официантки, когда сегодня должен быть первый день моей практики. Разве я не должна заниматься чем-то более важным, например наблюдать за работой папы или очищать мысли после обеда? Вместо того чтобы препираться этим ранним утром. Это портит Виви настроение, а нет ничего хуже, чем Виви в дурном расположении духа.

Женщина из Оклахомы наконец-то доходит до дома и шумно выдыхает, словно эта короткая прогулка отняла у нее все силы. Щеки покраснели от жары. Я отхожу в сторону, чтобы дать ей возможность подняться по лестнице. Женщина внимательно осматривает вспотевших людей, которые столпились на веранде, после чего замирает на минуту, приняв такой вид, будто сейчас убежит.

Виви отворачивает от меня свой пристальный взгляд, чтобы одарить женщину одной из своих приторно-сладких улыбок.

– Добро пожаловать! Полагаю, вы здесь, чтобы увидеть мистера Миллера?

Женщина кивает, ее взгляд замирает на облупившейся табличке, висящей над такой же облезлой входной дверью: ДОМ НЕЖЕЛАННЫХ ВОСПОМИНАНИЙ МИСТЕРА МИЛЛЕРА.

Ремонт дома – то, чем я займусь в первую очередь, когда начну зарабатывать деньги.

– Что ж, вы приехали по адресу. Надеюсь, вы не против подождать, – Виви движением указывает на группу людей, исчезающих за витиеватой верандой, – мы вскоре запишем ваши данные. Затем она вновь перемещает свой взгляд на меня. – А Люси принесет выпить что-нибудь холодное. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Если вы желаете присесть, повсюду стоят раскладные стулья.

– Спасибо, мэм. – Женщина из Оклахомы опускает взгляд, затем вновь смотрит на нас. – Могу я, эм, воспользоваться уборной?

– Конечно, – вновь улыбается Виви. Затем кивает в мою сторону, давая понять, что это моя работа – показывать, где она находится. Как будто мне нужно дополнительное напоминание.

– Сюда, – говорю я со вздохом.

Женщина следует за мной на задний двор, затем я указываю на маленькое белое строение, обшитое досками. Оно было сооружено отцом несколько лет назад. Выглядит так, будто стоит чихнуть, и оно обрушится, но зато там чисто. Я это знаю наверняка, потому что сама там и убирала.

– Не волнуйтесь, – говорю я, когда женщина начинает сомневаться. – На вид удручающе, но внутри мило. И там есть вентилятор, поэтому не так душно.

Она кивает, но не сходит с места.

– Мэм, все в порядке?

Она смотрит мне в глаза: брови сдвинуты, уголки губ опущены вниз, и клянусь, я могу разглядеть печаль, вдавливающую ее в самую землю. Плечи опущены, лицо поникшее. Она выглядит так, словно потеряла кого-то очень важного. Мне это чувство очень хорошо знакомо. Плюс здесь таких много.

– Это больно? – решается она спросить, крепко прижимая сумку к груди, словно щит. – Когда мистер Миллер забирает воспоминания?

– Нет, мэм, – отвечаю я несмотря на то, что не могу по собственному опыту сказать, как это в действительности ощущается. Но зато я знаю, как люди выглядят после: на их лицах не остается ни следа от той боли. – Это… дарит умиротворение. Люди всегда уходят отсюда счастливыми. Я обещаю, впоследствии вам станет намного лучше. Словно с ваших плеч упадет груз, который вы все время носили, но не знали об этом.

Я хочу сказать ей, что то, чем занимается мой отец, – прекрасно. Хочу рассказать, что люди, возвращаясь домой, выглядят так, будто парят в облаках. Словно их страдания были болезнями, которые отец вылечил. Мне хочется рассказать, что я буду как папа, но вместо всего этого я улыбаюсь и киваю в направлении уборной, потому что женщина выглядит так, словно вот-вот взорвется.

– На случай, если вам что-нибудь понадобится, меня зовут Люси, – добавляю. Затем я разворачиваюсь и направляюсь назад к дому, борясь с желанием побежать.

Потому что, как только я закончу со своими обязанностями, я впервые заберу воспоминание.

Я прислоняю ухо к двери рабочего кабинета отца, вслушиваясь в шум голосов по ту сторону. Иногда у него уходит несколько часов на то, чтобы убрать бремя воспоминаний. Иногда достаточно и минуты. Папа говорит, некоторые воспоминания похоронены так глубоко, что приходится тянуть за все корни и частички, прежде чем они полностью выйдут наружу. Другие же свободно перетекают ему в голову – он как губка, впитывающая воду.

За дверью тихо.

Я жду еще немного. Когда я уверена, что внутри больше никого нет, поворачиваю дверную ручку и захожу в маленькую комнату. Отец на своем обычном месте, за большим деревянным столом. Перед ним лежит недоеденный сэндвич. Рядом со стулом наполовину разорванная картонная коробка с пластиковым шаром, предмет посуды бренда «Тапервер», полный печенья, и нечто, похожее на керамического садового гнома, – скорее всего, таким образом пациент решил обойти полную оплату. Рядом находится другая коробка, заполненная пустыми сосудами, в которые отец будет переносить воспоминания. Подход папы «кто как может, так и платит» – причина того, что наш дом выглядит как строение, подлежащее сносу бульдозером. Я много раз говорила ему быть строже в вопросе оплаты, но достаточно грустного взгляда, душещипательной истории, и вот он уже урезает цену вдвое в качестве скидки. И, видимо, на это барахло мы будем чинить веранду. Ради всего святого, вот что нам делать с этим садовым гномом?

Я прочищаю горло.

Когда папа поднимает взгляд, его брови вопросительно сдвигаются.

– Что-то случилось, Люси?

– Четверг. После обеда. Помнишь?

От взгляда отца в груди знакомо защемило. Его брови еще сильнее сдвинулись.

– Ты забыл, – я не добавляю «снова», хотя это слово так и крутится на языке. Я сажусь на потрескавшийся кожаный стул перед его столом и кладу записную книжку на колени, ручка уже наготове. На этот раз ему от меня не отделаться. – Ничего страшного. Самое главное, что я здесь, сегодня четверг, и ты обещал.

– Ну, – его взгляд блуждает по комнате, избегая моего лица. – Послушай, я не уверен, что… просто… сегодня просто не… завтра, может быть, будет лучш…

– Ты обещал.

Он втягивает воздух, как будто собирается еще что-то сказать, но я его перебиваю.

– Что бы сказала мама, если бы узнала, что ты отказываешься от своих слов?

Если быть точной в этом вопросе, он уже нарушил слово, отнекиваясь от меня на протяжении всего этого времени. Мне исполнилось шестнадцать неделю назад. Он откидывается назад в кресло, осознание поражения его омрачает; я на него не давлю. Возможно, он думает о маме, как она раньше любила танцевать вокруг Дома Воспоминаний, словно это было неким благоговейным местом. Она находила нечто прекрасное в освобождении от воспоминаний. И точно так же, как я, она бы покачала головой, цокнула языком, разочарованная тем, что папа ведет себя так, словно шестнадцать лет – все еще недостаточно подходящий возраст. Как будто бы я никогда не сталкивалась с печалью. И бременем воспоминаний.

Взгляд отца перемещается с маминой фотографии, что стоит на столе, к окну, из которого можно увидеть людей, стоящих внизу и ожидающих своей очереди под палящим солнцем. Они заслуживают того, чтобы их быстро приняли. Но вместо этого им приходится днями напролет ждать приема, чтобы освободиться от своих печалей. А если бы еще и я занималась семейным бизнесом, это происходило бы гораздо быстрее. Они заслуживают нашей помощи, а не только помощи папы.

– Может быть, я могу попрактиковаться на ком-то из тех людей? – предлагаю я. – Хочешь справиться со всей этой очередью в одиночку? С каждой неделей появляется все больше и больше людей. Тебе нужна моя помощь, пап. Ты не можешь продолжать этим заниматься в одиночку. – Мой голос звучит мягко, вкрадчиво, хотя на деле я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать на него. Мне так хочется ему напомнить, что все это время я была чертовски терпеливой, и, в конце концов, обещание есть обещание.

Отец потирает переносицу и вздыхает. Затем мы вместе подходим к дивану у противоположной стены, чтобы сесть. Я чуть не перескакиваю через папу, так как хочу усесться как можно ближе к нему.

– Я знаю, Люси, ты считаешь, что все это сплошной блеск и слава, но изъятие воспоминаний оставляет на тебе след. Даже твой прапрапрапрадед знал это, когда только начал этим заниматься, – он жестом указывает на стену позади рабочего стола, на которой висит зернистая черно-белая фотография прадедушки Миллера. На снимке он стоит перед недавно построенным Домом Воспоминаний. Он широко улыбается, как будто знает, что скоро изменит жизни тысяч людей к лучшему. При мысли, что я несу его наследие и наследие всех потомков Миллеров, мое сердце наполняется гордостью.

– Я знаю, что это не всегда просто, пап. Люди не приходят к нам с просьбой забрать хорошие воспоминания. Они отдают нам свои печали. Это значит, что и мне придется прочувствовать их печаль, когда я буду ее забирать из их мыслей. Я прекрасно это понимаю. Сколько себя помню, я наблюдаю, как ты это делаешь. Но я хочу помогать людям. Я хочу быть как ты. Это и есть то, чем занимается наша семья, – мы помогаем людям.

Я вспоминаю, каким измученным иногда выглядит отец после долгих сеансов «освобождения от воспоминаний», словно весь этот груз ложится не только ему на плечи. Но разве это не наша работа забирать их боль, даже если это означает, что и нам придется прочувствовать какую-то ее часть? И это совсем не значит, что мне неизвестна грусть или тоска, которую невозможно вынести.

Раздается еще один долгий вздох, но я вижу, как он постепенно сдается.

Я наклоняюсь вперед.

– Пожалуйста, пап. Я готова. Я уже давно готова. Я смогу с этим справиться. Я хочу помогать людям, как и ты. Это то, чего я всегда хотела.

«Это и то, чего хотела мама», – думаю я про себя, но так и не решаюсь произнести вслух.

Папа согласно кивает, так слабо, едва уловимо, что сложно заметить. Я так взволнована, почти уверена, что могла бы осветить рождественскую ель вместо гирлянды.

Папа делает глубокий вздох:

– Хорошо, но в первый раз тебе лучше попрактиковаться на мне.

2

– На тебе? – спрашиваю я, не в силах скрыть своего разочарования. Да я лучше заберу воспоминания у кого-нибудь, ожидающего в очереди снаружи. Но, полагаю, попрактиковаться на отце не самая плохая мысль. Мне совсем не хочется выглядеть непрофессионально перед незнакомыми людьми в первый раз. Или еще хуже, забрать не то воспоминание, что нужно.

– Так всегда проще. Я так учился – практиковался на своем отце, а он на своем и так далее по всей родословной. Это семейный ритуал посвящения. Как насчет того, чтобы ты заставила меня забыть, что я съел на ланч? – Папа склоняется ближе и заговорщическим тоном шепчет: – Это был один из сэндвичей с тунцом, приготовленный Виви. Ты сделаешь мне одолжение.

Я улыбаюсь. Тунец Виви на вкус больше напоминает консервную банку, нежели то, что когда-то плавало в океане.

– Ладно, конечно.

– Хорошо. Сейчас запомни, важно спрашивать, что они хотят забыть, – слова имеют значение. Мы никогда не забираем воспоминания без чьего-либо согласия, понимаешь?

Я киваю. Не могу представить, чтобы кто-нибудь делал нечто настолько ужасное, как забирал личные мысли без разрешения. Но все равно не могу перестать улыбаться. Папа никогда не пускает меня в кабинет понаблюдать за его работой. Чувствую, словно меня допустили к семейной тайне.

Папа садится ко мне ближе.

– Зрительный контакт – это самая важная часть. Это именно то, что помогает найти воспоминание, но это в свою очередь позволяет воспоминанию найти тебя. Ты не можешь разорвать контакт до тех пор, пока не овладеешь этим воспоминанием в своем разуме.

– Ладно, но как я пойму, что я поймала воспоминание? И что, если я схвачу не то?

– Ты не схватишь не то воспоминание. Когда дело касается нежеланных воспоминаний, все люди между собой похожи – их разум почти всегда готов расстаться с этими ношами. Как только воспоминание найдет тебя, ты поймаешь ощущение своего рода захвата в своей голове. Ты не столько увидишь их, сколько почувствуешь. Хотя иногда в тот самый момент от людей исходят вспышки или тусклые визуальные обрывки, как будто они показывают тебе нечеткий снимок. Поначалу немного сбивает, но со временем привыкнешь.

Я киваю:

– Сколько это длится?

– Всегда по-разному. Для простых воспоминаний, например таких, как что я ел сегодня на обед, может хватить и нескольких секунд. Но если хотят забыть что-то, что произошло много лет назад, либо что-то, что они видят снова и снова или кого-то, вот тут уже может потребоваться больше времени, чтобы вытянуть все кусочки. Но они высвобождаются. Так всегда случается.

Он выглядит грустным, произнося последнее предложение, и впервые я замечаю, какой уставший у него вид. Тени, словно полумесяцы, залегшие под покрасневшими глазами, заставляют меня задаться вопросом: достаточно ли он спит? Я задумалась над предупреждением отца: о плате, которую несет с собой способность забирать воспоминания.

– А как я пойму, что заполучила все кусочки воспоминания?

Он пожимает плечами, взгляд скользит по направлению к окну, словно он может разглядеть всех людей, ожидающих внизу.

– Ты просто знаешь. В действительности есть только три типа воспоминаний, от которых большинство людей хотят избавиться: воспоминания, связанные с горем, сожалением или виной, – и каждый тип воспоминаний передает свое собственное ощущение и собственный цвет. Когда ты перестаешь видеть этот цвет, это значит, что человек очищен. Плюс ты чувствуешь облегчение, когда они в итоге отпускают все, что их тяготило все это время. Особенно если это воспоминание вины. Они самые тяжелые, но, к счастью, обычно и самые легко очищаемые. – Тяжело сглотнув, он продолжает: – Сложно объяснить, это нужно прочувствовать самому.

Я пытаюсь принять вид, словно все, что он сказал, звучит абсолютно понятно, но мой мозг кипит.

Отец тянется к столу за стаканом воды и делает глоток. Снаружи доносится чье-то покашливание.

– Разумеется, иногда люди неосознанно прячут какие-то вещи, и тогда мы сталкиваемся с Эхо. Но они редкость. Большинство людей полностью готовы отпустить все страдания, что они постоянно с собой таскают.

Я киваю, проследовав за его взглядом к окну. Я все знаю об Эхо: когда приезжают посетители, обычно я первая, кто проводит с ними беседу. К счастью, уже несколько месяцев мы не имели дело с Эхо. На нашем сайте четко написано, что перед тем, как приехать сюда, нужно избавиться от любых значимых физических объектов или фотографий, связанных с воспоминаниями, которые они хотят стереть. Но люди не всегда слушаются. Или иногда они думают, что от всего избавились, но потом натыкаются на фото или любую безделушку, которая ведет к цепочке воспоминаний. И потом, в конце концов, они бредут назад к нам в поисках чего-то, что потеряли. Вот только они не могут вспомнить, что же это, и почему-то они полагают, что найдут это в Тамбл-Три.

– В любом случае, сейчас нет нужды об этом переживать. Готова попробовать на мне?

Мое сердце сжимается от нервов, предвкушения или и от первого, и второго одновременно. И я киваю в знак согласия.

– Возьми мою руку, – отец пододвигается ближе и поднимает передо мной опущенные вниз ладони. Несмотря на то, что в комнате тепло, а на улице беспощадно палит солнце, они холодные. – Запомни, не разрывай зрительный контакт, пока не почувствуешь «захват».

Я киваю и смотрю ему прямо в глаза: карие, в отличие от моих серых. У меня глаза матери. И ее непослушные темные волосы; мне приходится встряхнуть головой, чтобы сбросить пряди с лица, заслоняющие обзор.

Он моргает, и наши взгляды встречаются. Затем зрачки его глаз расширяются и словно приглашают меня внутрь. Я не моргаю. Не думаю. Я лишь сильнее сжимаю свои пальцы на его руках, слегка вздергиваю подбородок и повторяю слова, которым он меня научил.

– Скажи мне, что ты хочешь забыть.

Какое-то время ничего не происходит. Слышно лишь жужжание едва работающего вентилятора снаружи и скрип деревянных дощечек на полу веранды из-за нетерпеливой ходьбы посетителей.

Затем я чувствую легкий «захват» у себя в голове, словно палец цепляется за ткань. Далее как будто ускользающая ткань, образ медленно загорается и принимает форму в самом центре моего сознания. Сначала края нечеткие, спутанные, но постепенно они становятся более явными, пока наконец изображение не разворачивается передо мной, и вот я уже не вижу глаз отца. Вместо этого я смотрю на два ломтика белого хлеба, обильно намазанных майонезом, и кусочки тунца, лежащие сверху. Затем изображение быстро размывается, превращаясь в туман; у меня появляется ощущение падения, пережевывания, проглатывания и чувство, будто я съела то, что лучше бы не есть. Появляется зеленая вспышка, яркая как звезда на ночном небе, и пятно становится зеленым, пространство становится зеленым, мои мысли окрашиваются в зеленый, и я охвачена чувством, которое можно описать только как сожаление.

Сожаление – это зеленый.

И теперь я понимаю, что происходит: все в точности как описывал папа. Воспоминание проходит сквозь меня, приправленное чувством сожаления, которое он и хотел, чтобы я забрала. Я ощущаю все: от голода, который изначально заставил его съесть сэндвич, до недовольства тем, что его съел. Это как слушать песню: ноты, аккорды, струящиеся волны ощущения, которое невозможно увидеть, но можно почувствовать.

Невероятно.

Я моргаю, и что-то начинает происходить. Пространство темнеет, и затем возникает другая вспышка света, только на этот раз она имеет насыщенный темно-красный цвет.

Меня пробивает озноб.

В моем сознании возникает другой образ, на этот раз это лицо мамы. Она смотрит назад через зеркало заднего вида, ее губы плотно сжаты, взгляд хмурый.

Вспышка.

Все внутри моей головы: сцена действий, образ матери, – свечение темно-красного агрессивного цвета. Воздух вокруг меня становится ледяным, и вдруг меня охватывает ужасное, опустошающее чувство, которое как нож вонзается в меня.

Вина.

Она повсюду – кровоточащая, болезненная и бесспорная.

Я непроизвольно немею от изумления, и вдруг все исчезает. Образ маминого лица в красных тонах, испещренный чувством вины, превращается в зеленое изображение сэндвича с тунцом, пропитанное сожалением. Оно вибрирует, становится крошечным облаком дыма, а затем полностью исчезает.

Я откидываюсь на диван, смотрю на изумленного отца.

– Люс? – Он высвобождает свои руки из моих и кладет мне на плечи. – Люси, ты в порядке?

У меня трясутся руки. Пот стекает между лопаток вниз по спине. Бешеный пульс отдается в голове. Красный – значит вина.

– Я… Что это было? Я сделала что-то не то?

Отец морщится в замешательстве и качает головой:

– Я так не думаю. Что ты видела?

– Я видела сэндвич. И все стало зеленым, как ты и говорил, и я чувствовала эмоцию сожаления, витающую в воспоминании, которое ты хотел, чтобы я забрала. Но потом… – Я с трудом сглатываю, не в состоянии произнести остальное.

И потом я видела маму. Ее образ окрасился в красный от твоего чувства вины.

Но только это все какая-то бессмыслица. С чего это папе чувствовать себя виноватым перед мамой?

Отец кивает и улыбается мне:

– Все правильно. Отлично, Люс. Это именно то, что ты и должна видеть. За исключением… – Он замолкает, потирая складку между бровей, – как он обычно делает, когда пытается в чем-то разобраться.

И я понимаю, что его озадаченное выражение лица может означать только одно: сработало! Он пытается понять, о чем я вообще говорю, но не может вспомнить, что ел на ланч, так как я стерла у него это воспоминание.

– Все хорошо, пап. Ты озадачен потому, что я…

– Подожди, – он пристально смотрит на меня. – Ты чувствовала то же, что и я чувствовал за ланчем? – Складка между бровей становится все отчетливее, когда я киваю. – Тогда я не должен это помнить. Если все было так, как ты говоришь, воспоминание должно было уйти. Теперь оно должно быть твоим. Хм.

– Что ты имеешь в виду, а? Сработало ведь, разве нет?

Он пожимает плечами.

– Не знаю, Люс. Не всегда срабатывает в первый раз. Но давай попробуем от него избавиться. Если ты смогла забрать даже часть воспоминания, значит ты можешь и от этой части избавиться. Важно не держать слишком долго любые из тягот, что люди нам отдают.

Он вкладывает мне в руки пустой сосуд и объясняет, как поместить туда воспоминание.

– Нам приходится от них избавляться, – говорит он, словно я еще не знаю, – чтобы воспоминания не начали на нас давить.

Я забираю у него сосуд, помещаю руки над открытым горлышком и закрываю глаза, как он мне показывал, пытаясь вызвать пропитанный зеленым образ сэндвича. Я выталкиваю воспоминание из своей головы в пустой сосуд, представляя фрагменты зеленого и красного, отчетливо скользящие внутри. Когда я открываю глаза, сосуд по-прежнему пуст, а отец с сочувствием смотрит на меня.

– Не переживай, Люси. Это был первый раз. Если ты видела все так, как описываешь, значит, ты была очень близка. Ты, должно быть, потеряла связь перед самим перемещением. Мы можем завтра попробовать снова. Иногда просто нужна практика.

У меня опускаются плечи, когда до меня доходит смысл его слов.

– Ты уверен? – спрашиваю я, хотя пустой сосуд в моих руках является достаточным доказательством того, что я не забрала у него воспоминание.

– Уверен. Мне жаль, Люси, но я продолжаю видеть все отчетливо у себя в голове, ясно, как день. Но не переживай на этот счет. Это совершенно нормально – в свой первый раз не забрать воспоминание. Попробуем завтра.

Я вздыхаю.

– Должно быть, я сделала что-то не так.

Это единственное что может объяснить образ мамы и сочащуюся красным вину отца, которую я почувствовала.

Он похлопывает меня по руке и снова с сожалением смотрит на меня.

– Мне потребовалось несколько попыток, прежде чем я освоился, а твой дедушка рассказывал мне, что у твоего прадедушки ушло полдюжины попыток или около того. Ты придешь к этому, как все остальные в нашей семье.

– Почему ты в этом так уверен? – спрашиваю я.

Отец улыбается мне.

– Потому что это у тебя в крови. Это то, чем занимается наша семья, Люси. Это то, что мы всегда делали. И ты сможешь это делать. Я в этом уверен. Тебе просто нужно немного практики.

Я опускаю взгляд и рассматриваю свои ногти. Отец прав: в нашем роду Миллеров пять поколений стирателей воспоминаний. Нет объективной причины полагать, что я не смогу забирать ноши людей, как все они. Разве что все Миллеры всегда рождались мальчиками. Что, если я другая? Что, если я не могу забирать воспоминания, потому что я девушка?

Снаружи кто-то опять кашляет. На веранде жужжит вентилятор. Лучи полуденного солнца проникают сквозь незашторенное окно. Несмотря на жару, меня пробивает озноб, как будто холод от пропитанного красным цветом воспоминания крадется вниз по моей спине. Я должна забирать воспоминания. Это то, чем я хочу заниматься.

– Не переживай, – вновь говорит отец. – Завтра еще раз попробуем. Все получится, вот увидишь. Обещаю.

Я слабо улыбаюсь и изо всех сил стараюсь отогнать сомнения, которые начинают меня одолевать.

Он прав. Должно быть, я просто что-то сделала неправильно, вот почему все выглядело настолько странно.

Мне просто нужно больше практики. Вот и все.

3

Моя комната – это самый настоящий взрыв цвета: стены от потолка до плинтуса покрыты картами, фотографиями городов, вырезанными из журналов, страницами, вырванными из путеводителей, и несколькими старыми номерными знаками, которые я нашла несколько лет назад на блошином рынке недалеко от Эль-Пасо. На скошенный потолок я прицепила старую мамину карту Северной Америки и отметила на ней около дюжины звездочек, которые усыпали штат Техас: одна для Тамбл-Три, другие – для тех мест, где я бывала. Она не выглядит слишком уж впечатляющей, так как я никогда не выбиралась за пределы родного штата.

Однажды вся карта будет покрыта звездами. Однажды я побываю в каждом штате с каждого номерного знака, который когда-либо «парковался» у моего дома. Я даже собираюсь увидеть Гавайи и Аляску вне зависимости от того, приедет ли кто-нибудь оттуда или нет, чтобы встретиться с папой. Именно так, как всегда хотела мама.

В мою дверь решительно стучат, и через мгновение она распахивается, представляя мне Виви, руки которой как всегда уперты в бока. Она как обычно выглядит «слишком»: чопорная прическа, ярко-розовая помада, идеально пошитое обтягивающее платье, в котором в Тамбл-Три она выделяется как зебра в горошек.

Она, не дожидаясь моего «войдите», переступает порог, смотря на меня сверху вниз.

Когда-то давным-давно я была бы совсем не против, чтобы Виви зашла в мою комнату без разрешения. Я бы соскочила с кровати и побежала вместе с ней вниз по лестнице, где мама бы уже ждала нас за обеденным столом с колодой карт, блокнотом и вызовом во взгляде, готовая к партии в Джин Рамми[1]. Они бы даже поддались и позволили мне выиграть раунд, но Виви бы все равно вышла на первое место. Лучшая подруга моей мамы всегда выигрывала.

Когда-то у меня была мама. И как бы Виви ни старалась, она никогда не сможет ее заменить.

– Я тебя искала. Я думала, ты собираешься вынести мусор после того, как закончишь с отцом. Мусор начинает пахнуть. Ты что, хочешь, чтобы посетители твоего отца подумали, что мы свиньи? Клянусь, рано или поздно твоя голова взлетит до самых облаков.

Я не отрываю взгляд от потолка, следуя по загогулинам магистрали, которая ведет от Далласа к Сан-Антонио. Мы ездили в Сан-Антонио, когда мне было пять, но никогда не заезжали так далеко на север, в Даллас.

– Сделаю через минуту.

Я стараюсь звучать твердо, но мы обе знаем, что проще сделать то, о чем просит Виви, чем с ней спорить. Если она решила, что ей что-то нужно, она неумолима, как пустыня в июле. Вот так и получилось, что Виви стала работать с моим отцом. После смерти мамы она стала приходить к нам с запеканками, сэндвичами с тунцом, пекановыми пирогами из кондитерской «Пэттис Пай», колодой карт и обещанием дать выиграть один раунд. Также она приносила фильмы для папы с заверениями, что ему непременно понравится. Пока однажды она не только стала заносить нам еду и обещания, а еще и управлять этим местом. И конечно, у нее это хорошо получается. Здесь уже давно все бы развалилось, если бы этим занимались только мы с папой. Но это же не значит, что она нужна здесь отцу двадцать четыре на семь. И это, разумеется, не значит, что я хочу, чтобы она здесь постоянно находилась. Стояла над душой каждый божий день, будто это часть ее должностной инструкции.

– Люси, пожалуйста. – Она постукивает носками своих туфель со шпильками и пристально смотрит на меня, давая понять, что она не сдвинется с места, пока я не сделаю, что она хочет. – Твоя помощь мне бы точно не помешала. Помимо того, я плачу не за то, чтобы ты лежала целыми днями.

Стискиваю зубы и наконец сталкиваю себя с кровати. Ей повезло, что я безумно хочу машину, так сильно, что готова мириться с минимальной оплатой и ее бесконечным контролем все лето. Как только я накоплю достаточно и куплю машину, я наконец-то помчусь колесить, как мы с мамой всегда мечтали.

– Не забудь налить всем посетителям воды, когда будешь выходить, – доносится мне в спину. – И предложи закуски: на кухне стоит поднос свежеиспеченного печенья.

Выйдя из комнаты, я прокладываю свой путь сквозь толпу, попутно освежая пустые стаканы. Клянусь, с прошлой недели очередь увеличилась почти вдвое. Мы особо не тратимся на рекламу, помимо сайта и нескольких билбордов вдоль трассы I 10[2], но такое чувство, что с каждым днем появляется все больше и больше людей. Возможно, сработало сарафанное радио. Или, может быть, это все положение дел в самом мире, может быть, сейчас у людей стало больше тягот, чем раньше.

Вентилятор на веранде окончательно вышел из строя, поэтому я вытаскиваю шнур из розетки и прячу его в прихожей. Как будто мало того, что людям приходится ожидать снаружи, где от жары могут расплавиться мозги; я просто не хочу дразнить людей ложной надеждой, что вентилятор снова вернется на место, неся с собой небольшое спасение от духоты. Виви нужно будет подыскать новый в следующий раз, когда она отправится в Волмарт[3] неподалеку от Эль-Пасо. Или просто заставит поехать меня, так как последнее время именно я выполняю здесь большинство поручений. Я уже почти скучаю по школе, в это время Виви нанимает пару ребят из города на неполный день, чтобы выполнять дела по дому в течение недели.

Женщина из Оклахомы благодарно кивает, когда я наполняю ее стакан и предлагаю печенье. Она сидит на раскладном стуле, обмахивая себя порванной книгой в мягкой обложке.

– У вас есть предположения, сколько еще придется ждать? – спрашивает она меня, лихорадочно двигая книгой вперед-назад на случай, если вдруг я не поняла намек, что ей жарко. – Кажется, здесь ожидают слишком много людей.

Я пробегаюсь глазами по очереди. Перед ней чуть больше двух дюжин человек. Если их воспоминания относительно легкие, она бы могла попасть к отцу в конце дня. Но одного взгляда на тучного мужчину, стоящего почти в начале очереди, хватает, чтобы понять: это не тот случай. Утрата оставила след в глубоких морщинах на его лице, ее выдавали сутулые плечи и то, как тяжело он стоял, привалившись к веранде. Его боль просочилась слишком глубоко, чтобы быстро ее излечить. Похоже, у папы на это уйдет вся вторая половина дня и с десяток сосудов только на него.

– Сложно сказать, сколько это займет времени, – лгу я, помня правило Виви номер один, когда говоришь с гостями: никакой конкретики. Посетители сразу же раздражаются, если в итоге уходит времени больше, чем мы изначально говорили. – Мы уделяем столько времени, сколько необходимо, чтобы помочь людям забыть их страдания, но каждый человек индивидуален, и никогда точно не знаешь. Виви давала вам информацию о гостинице Тамбл, что вверх по дороге, когда вы регистрировались?

Женщина кивает, вытягивая шею:

– Да, она мне говорила. Я просто думаю… тут так жарко. Может быть, я могу зайти внутрь?

– Извините, мэм. В доме недостаточно комнат, чтобы вместить всех, и это не совсем честно выбирать по своему усмотрению, кому заходить. Но если вы хотите отдохнуть, можете отправиться в кондитерскую «Пэттис Пай» в центре города. Она находится в полутора милях вверх по главной дороге. Они готовят восхитительный пекановый пирог. Но если ваше имя назовут, пока вас не будет, нам придется перейти к следующему человеку из очереди.

– А вы не можете мне просто позвонить или что-то в этом роде?

– Нет, мэм, извините. Здесь мертвая зона. Вам придется добраться до соседнего города, чтобы поймать сигнал, а он в нескольких милях отсюда. Мы просто запустим следующего человека, чтобы не тормозить процесс. Но по вашему возвращению место сохранится. Не переживайте, у Виви железная дисциплина.

Она берет свой мобильный и щурится в экран.

– А как насчет того, чтобы отправить мне e-mail. У вас же есть Wi-Fi?

– Нет, мэм, – отвечаю я. Если бы Виви последовала моему совету и повесила знак, как я предлагала, мне бы не приходилось вести эти разговоры по сто раз на дню почти с каждым посетителем. – Ну, как я и сказала, здесь кругом мертвая зона. Интернет есть вниз по улице в библиотеке, но он может быть медленным. В некоторых магазинах есть Wi-Fi для обслуживания кредитных карт и всего в этом роде, но трафик очень ограничен.

Она смотрит на меня так, словно попала в другое измерение, что не так уж далеко от истины. Тамбл-Три – это такое захолустье, что даже телекоммуникационные компании не хотят с нами возиться. Вот почему большинство жителей нашего города не утруждают себя мобильными телефонами, я в том числе.

Гостья из Оклахомы возмущенно фыркает, и я следую дальше вдоль очереди, до того, как она начнет со мной спорить. Я уже видела таких, как она, – сначала ведут себя вежливо, но если ко второму дню они не попадут на прием, начинают требовать встречи с отцом и угрожают судом, если мы не позволяем им зайти в дом. Иногда приходится вызывать полицию, но обычно Виви удается их утихомирить своим фирменным взглядом, способным высосать всю душу, купоном на бесплатный кусок пирога в кондитерской «Пэттис Пай» и обещанием скорой встречи с отцом.

Когда все стаканы наполнены, поднос с печеньем опустел и все заверены в том, что они в конечном итоге попадут к отцу, я беру мусор с заднего двора и тащу его вверх по улице к мусорным бакам. Они находятся в четверть мили, но в такой день, как сегодня, кажется, будто я пересекаю границу. Солнце нещадно палит, и мне приходится останавливаться каждые несколько футов, чтобы стереть пот, попадающий прямо в глаза. Даже опунции[4] покрываются испариной.

Мистер Льюис стоит у почтового ящика, проталкивая стопку конвертов в поржавевшее металлическое отверстие.

– День добрый, Люси! – говорит он, слегка кивая. – Вот это жара сегодня.

Это то, что он мне говорит практически каждый раз, когда меня видит. Хотя в Тамбл-Три больше ничего такого и не происходит, о чем бы можно было поговорить, кроме вездесущей жары, поэтому мне сложно его винить. В случае с мистером Льюисом это либо комментарии о погоде, либо новости о его сыне, Отисе, либо и первое, и второе. Но обычно все сразу.

– Да, сэр, – киваю ему в ответ. – Как у вас дела?

– Все хорошо. Даже очень. Несколько месяцев назад Отиса повысили до начальника полиции Тамбл-Три. Я тебе говорил? Мэр самолично его назначил. Вот так дела, да? Конечно же, я так горжусь своим мальчиком.

– Поздравляю. Это здорово. – Я не добавляю, что то же самое он мне говорил вчера. Я стараюсь не разрушать чужие иллюзии.

– Я считаю, что он будет прекрасно за всеми нами приглядывать. Он и обо мне отлично заботится с тех пор, как вернулся сюда.

– Конечно, – говорю я.

– Ну ладно, хорошего тебе дня. Передавай отцу от меня привет!

– Обязательно, мистер Льюис. И вам хорошего дня!

Он забирается в свой почтовый фургон, и я держусь на расстоянии, пока облако пыли, поднимающееся вслед за ним, не уляжется.

Я наконец-то добираюсь до мусорных баков и забрасываю внутрь мешки, вонь от которых вызывает рвотный рефлекс, после чего захлопываю крышку бака, чтобы быстрее отойти подальше от роя мух, поднявшегося в воздух. Я собираюсь идти домой, как вдруг мне на палец садится божья коровка.

Мое дыхание замирает.

Воспоминания наполняют меня.

Божья коровка, время идти в кровать.

Божья коровка, школьный автобус уже приехал.

Божья коровка, я люблю тебя больше, чем Техас. Больше, чем все звезды на небе.

Божья коровка, однажды мы с тобой отсюда улетим. Мы увидим мир. Мы оставим это место пыли и ящерицам.

Крошечные лапки щекочут кожу, пока божья коровка путешествует по «вершинам» и «долинам» моей руки. Интересно, это ощущается, как взобраться на горный массив? Может быть, моя рука для этой божьей коровки – это красная звезда на карте. Может быть, она тоже скучает по своей маме.

Воспоминания – забавная вещь. Те, что нам хочется сохранить, – блекнут, а те, что мы хотим забыть, – остаются с нами, пока отец не заберет их. Если бы нам было дано право выбора.

Божья коровка прокладывает свой путь вниз по моей ладони и далее по запястью. Я аккуратно ее подталкиваю и наблюдаю, как она летит навстречу солнцу. Надеюсь, она найдет новое приключение. Или, может быть, дорогу домой.

Я прокручиваю на пальце старое кольцо мамы, чувствую его тепло на своей коже, и мне приходит мысль: вместо того, чтобы возвращаться прямиком домой, отправиться в парк. Там особо ничего нет – лишь стол для пикника, качели из старой шины, подвешенные к жалкому подобию дерева. Но мама всегда приводила меня сюда, когда я была маленькой. Мы по очереди друг друга раскачивали, запрокидывали голову назад, пока небо и облака не расплывались перед глазами, и вот мы уже не были в этом пыльном пустынном приграничном городе. Мы кружились где-то далеко-далеко отсюда.

Под ногами хрустит гравий, пока я огибаю поворот, ведущий в парк. Пронзительный высокий смех нарушает тишину. Я замираю, как только дерево попадает в поле зрения, понимая, от кого исходит смех.

Мануэла сидит на качелях, болтает ногами. На ней нелепо короткие джинсовые шорты. Марко Ворман, сын Виви и племянник мэра, стоит позади нее, рукой держа качельные цепи. В животе взлетает целый рой божьих коровок при виде его улыбки. Она как изогнутый участок шоссе, где левая часть слегка длиннее правой. Вы подумаете, что, так как мы ходим в одну школу и Виви работает в Доме Воспоминаний, Марко и я теоретически должны хорошо знать друг друга. Вот только единственное, что я о нем знаю, – это то, как он и его друзья меня избегают.

– Марко, не надо! – верещит Мануэла так, что становится очевидным: на самом деле она хочет, чтобы он раскачал ее снова.

На его лице играет ехидная улыбка, когда он тянет за цепи, наклоняя Мануэлу в сторону, отчего шина начинается вращаться. Она, смеясь, запрокидывает голову назад, ее длинные темные волосы касаются пыльной земли. Мануэла сидит на месте мамы, словно оно принадлежит ей. Ненавижу.

Я разворачиваюсь и собираюсь уйти, чтобы они меня не увидели, но слишком поздно. Марко ловит мой взгляд и выпрямляется. Его кривая ухмылка исчезает. Мануэла замечает меня секундой позже и спускает ноги на землю, чтобы остановить качели.

– Люси, привет! – произносит она так, словно я ее старый друг, которого она давно не видела. Когда она улыбается, ее губы кажутся ярко-алым пятном на фоне голубого неба. Становится настолько очевидно, почему такие как Марко и Мануэла не хотят со мной общаться и зависать. Она – это Новый Орлен весной – фейерверки цветов, украшающие подоконники. А он – это шумные улицы Нью-Йорка, огни, вспыхивающие в миллионах направлений одновременно. А я – это Тамбл-Три. Марфа. Луккенбах. Каждый маленький городок от этого места и до самой Оклахомы.

– Привет! – отвечаю несколько запоздало. Я внезапно осознаю, какими же, должно быть, острыми кажутся мои колени, выглядывающие из-под шорт. – Извини, я не сразу поняла, что здесь кто-то есть. Я просто мусор выбрасывала.

За секунду до того, как до меня доходит, насколько глупо это звучит, Мануэла прыскает со смеху.

Не то чтобы Мануэла вредная или плохая – она точно такая же, как и остальные ребята в школе. Им нравится, что Дом Воспоминаний выделяет Тамбл-Три на фоне других городов, расположенных вдоль пустынного участка трассы ведущей к Эль-Пасо. Он и есть причина, по которой люди здесь останавливаются. Но я все слишком хорошо понимаю, чтобы принять их вежливые улыбки и вопросы «как дела» за дружбу. Они думают, я считаю себя лучше них, потому что все время говорю о том, что хочу уехать.

Так вышло, что во времена учебы в средней школе кто-то пустил слух, что я могу стащить мысли из головы без разрешения, и этот миф укоренился, поэтому большинство из них обходят меня стороной. Что меня вполне устраивает. Я не планирую задерживаться в этом средоточии пыльных бурь настолько долго, чтобы мне понадобились друзья. Пожалуй, они бы только все усложнили. Потому что сразу же после окончания школы я отправлюсь в путь. И может быть, однажды я построю свой собственный Дом Воспоминаний где-то далеко отсюда, где-то в Портленде или Нашвилле. А Тамбл-Три может катиться пыльным облаком куда подальше, мне все равно.

Вот только я никак не могу игнорировать тихий шепот, скрипящий в моей голове: «А что, если ты не можешь забирать воспоминания? А что, если ты ничем не отличаешься от Марко и Мануэлы и всех остальных, запертых в этом пыльном городке?»

Я сглатываю комок в горле, пытаясь отогнать эти мысли.

– Так как проходит твое лето? – спрашивает Марко. Он смотрит на меня так, словно его действительно заботит мой ответ. – Тебе наконец удалось забрать воспоминания?

Он говорит без скрытого подтекста или насмешки, но мои щеки горят, словно от пощечины. Потому что это очень странный вопрос. Видит ли он неудачу, которая отражается на моем лице? И откуда он вообще знает? Я пытаюсь припомнить, говорила ли я ему о планах на лето до окончания школьного года. Но это нелогично. С чего бы мне говорить с Марко Ворманом? А что еще более интересно, с чего бы Марко Ворману говорить со мной? Должно быть, Виви ему рассказала.

Затем я вновь испытываю нервозность, и лишь на секунду у меня перед глазами проносится образ, как я сижу рядом с Марко на ланче, мы оба смеемся, склонившись друг к другу, его рука легко лежит на моей коленке. Сидим вместе, как будто мы не просто друзья.

Но это все неправильно. Как и все другие в этой пустоши, Марко соблюдает дистанцию. И совсем не важно, что он один из немногих людей, к которым я не прочь быть немного поближе. Что делает меня такой же идиоткой, как и все остальные девчонки, что липнут к нему, – девушки типа Мануэлы. Марко совсем из другой категории парней. Он создан для мест, далеких от Тамбл-Три: может быть, для Сан-Франциско или Лос-Анжелеса. Тех, где музыка, огни и шум океана.

Спустя какое-то время до меня доходит, что они оба таращатся на меня, а я так и не ответила на его вопрос. Нужно отдать должное, Марко выглядит скорее обеспокоенным, чем напуганным. Мануэла же отошла назад, чтобы между нами стало больше пространства, словно она верит слухам, что я могу покопаться в ее голове на расстоянии.

Мне нужно уходить, пока я еще больше не поставила себя в неловкое положение.

– Мне нужно идти, – говорю я им. – Мне пора возвращаться.

Я не жду, что они что-то скажут, поэтому разворачиваюсь и бегу домой. Может быть, так я выгляжу еще более странно, но, по крайней мере, мне не нужно будет больше встречаться взглядом с Марко.

Только что он смотрел на меня так, будто видел мою душу. Будто он знает, что я грежу картами, дорогами и далекими городами.

Он знает.

А это совершенно не поддается логическому объяснению.

4

Когда я добираюсь до дома, Виви мне говорит, что ей нужно уйти пораньше из-за предстоящей встречи с братом, мэром города. Это значит, что именно мне предстоит в конце дня сообщать всем посетителям о том, чтобы они приходили завтра.

Дама из Оклахомы косится на меня так, словно между нами существует своего рода соглашение. Несколько человек жалуются из-за долгого ожидания. Но большинство посетителей побрели без особых причитаний – вероятно, в гостиницу «Тамбл», – устало перебирая ногами под грузом всего, что они надеются забыть. Когда к вечеру все они расходятся, я складываю коробки с заключенными в сосуды воспоминаниями на веранду для последующего их выноса. Отец платит нескольким городским, чтобы они каждую ночь выносили их и закапывали в пустыне. Должно быть, тысячи нежеланных мыслей погребены в землях Тамбл-Три и спрятаны от людских глаз, чтобы никто случайно не открыл сосуд и не выпустил эти воспоминания на себя.

Я перемещаю один из сосудов и подношу его к свету, изумляясь чуду, которое совершает мой отец. Верю, скоро и я буду его совершать. По крайней мере, надеюсь на это. Внутри емкости воспоминание кружится в водовороте. Выглядит как мерцающий туман с более плотным темным облаком в центре, пульсирующим, словно сердце. Отец считает, что темная часть – это грусть.

Именно прапрапрапрадедушка Миллер обнаружил, что мы способны вытягивать воспоминания из людей. До этого нам предшествовала череда слушателей и эмпатов. Люди приходили за сотни миль только для того, чтобы поделиться своими чувствами с нашей семьей. Они говорили, что им становилось намного лучше после того, как они выплескивали все свои печали. Но только после того, как прапрапрапрадедушка Миллер переехал в Тамбл-Три, он стал полностью убирать тягостные вспоминания. Никто в действительности не знает, почему или как он стал это делать. Может быть, зной пустыни помог воспоминаниям принять физическую форму. Или, возможно, собственные печали прадеда Миллера проявили этот дар; папа рассказывал, что он пришел в эти места после Гражданской войны в надежде сбежать от собственных тяжелых мыслей. Так или иначе, дар был рожден, а Дом Воспоминаний стал нашим семейным наследием. Иногда мне кажется, что я лопну от гордости при мысли о том, скольким людям мы помогли за все эти годы.

Я помещаю сосуд обратно в коробку и закрываю крышку. Затем подметаю веранду, ставлю обратно вдоль стены дома раскладные стулья и намереваюсь почистить уборную перед возвращением домой.

Папа уже отключился на диване.

Я стаскиваю вязаный шерстяной плед со шкафа и накидываю на него, затем осторожно чмокаю его в лоб.

– Спокойной ночи, пап.

У него дергается нос, но в остальном он неподвижен, словно глыба.

Поднимаюсь по лестнице, добираюсь до своей комнаты и забираюсь на кровать, беру мамин альбом с ночного столика, где его законное место. Что-то падает на пол, и я наклоняюсь, чтобы поднять.

Это подвеска. Я подношу ее ближе, наблюдая за игрой света. Вещь простая, но красивая: тонкая цепочка с золотым кулоном в виде звезды. Должно быть, кто-то обронил, пока стоял в очереди, а я забыла, что принесла подвеску сюда для сохранности. Тем не менее никто ее не искал. А если за ней и придут, ничего плохого ведь не случится, если я в ней похожу какое-то время, чтобы она снова не потерялась, ведь так? Я застегиваю ее вокруг шеи. Есть что-то успокаивающее в том, как кулон лежит точно во впадинке между ключиц, словно так и было задумано.

Я беру в руки мамин альбом с вырезками и фотографиями из всех ее дорожных путешествий. Просматриваю странички, истончившиеся от моих бесчисленных пролистываний. Останавливаюсь на фотографии мамы, где она стоит перед своим старым Бьюиком[5]. Она обнимает за плечи женщину, от шеи до запястий покрытую татуировками. Под фото – поблекшая запись, небрежно выведенная маминой рукой: Сан-Франциско, Калифорния, день 32.

Сан-Франциско всего лишь в 1283 милях отсюда, но судя по маминым фотографиям и сувенирам, он словно находится на луне. У нее есть фотографии татуированных рук, пирамидообразных небоскребов, стен с граффити. Снимки ярких домов в викторианском стиле и трамваев, с пыхтением взбирающихся на невообразимые холмы. Мама запечатлена на всех снимках: иногда она стоит рядом с людьми, с которыми познакомилась в дороге, а иногда и одна, но всегда с широкой улыбкой и темными распущенными волосами, выглядя как нечто прекрасное и необузданное.

– В мире так много всего, что можно увидеть, – всегда говорила она. Ее губы изогнулись бы в улыбке. – Однажды мы увидим весь мир, моя Божья коровка. Мы оставим это место пыли и ящерицам, а затем найдем себе новый дом далеко-далеко отсюда.

На девяносто пятый день своего дорожного путешествия по стране мама проезжала Тамбл-Три, намереваясь остановиться здесь только на ночь, чтобы увидеть Дом Воспоминаний и познакомиться с человеком, который лечит душевные страдания. Но когда она встретила папу, одна ночь превратилась в дни, а дни – в недели. Мама, которая никогда не задерживалась где-то достаточно долго, чтобы назвать какое-то место домом, влюбилась в человека, который толком и не бывал за пределами маленького городка, где он вырос. Когда мама узнала, что беременна мной, она отложила свой альбом путешественника. Думаю, вот так любовь и меняет людей.

Когда я была маленькая, мы совершали небольшие поездки по Техасу, но никогда не решались уехать слишком далеко от Тамбл-Три. Всегда было что-то, что заставляло нас вернуться: то школа, то работа, то еще какое-нибудь дело. До лета, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Отец собирался остановить прием в Доме Воспоминаний на целый месяц, и мы должны были поехать через всю страну прямиком через Техас в Луизиану, затем во Флориду, где бы я наконец-то смогла увидеть океан.

Если бы мама не погибла в автокатастрофе до наступления лета.

Когда у меня будет своя машина, я продолжу путешествие с того места, где она остановилась. Я поеду в Сан-Франциско, чтобы посмотреть на трамваи и Викторианские дома, на невероятные холмы. Потом я направлюсь обратно на юго-восток к Новому Орлеану и продолжу путь, пока не доберусь до пляжей Флориды, так, как мы и планировали. Мы с отцом оставим Дом Воспоминаний, оставим Тамбл-Три вместе с его вечной пылью, зноем и ящерицами. И мы не остановимся до тех пор, пока не увидим все и пока карта на моем потолке не будет заполнена красными звездочками, а мамин альбом путешественника не будет переполнен нашими новыми фотографиями, билетиками и сувенирными спичечными коробками.

Я непроизвольно улыбаюсь, когда представляю жизнь, где есть только я, папа и бесконечная дорога.

Я не помню, как уснула, но просыпаюсь некоторое время спустя от звука спорящих голосов, доносящихся снизу. Сначала мне кажется, будто это происходит во сне. Но потом, когда глаза привыкают к темноте, я замечаю свет, льющийся сквозь щель между полом и дверью спальни.

До меня доносится «тс-с», затем нечто очень похожее на «ты ее разбудишь».

Часы на ночном столике показывают 00:39. Кому понадобилось прийти в такое время?

Я выскальзываю из-под легкого одеяла и ставлю ноги на половицы, осторожно, чтобы они не издали протяжный скрип. Это как попытка пройтись по батуту, не подпрыгнув. Но мне удается. Затем я на цыпочках крадусь вниз к лестничной площадке, чтобы лучше расслышать разговор.

Светильник внизу отбрасывает столб света на лестницу. Я протискиваю голову между лестничных перил и выглядываю. Отсюда мне удается увидеть мэра Вормана, расположившегося на веранде.

Несмотря на то что сейчас полночь, он выглядит так, словно тяжело работал: шляпа фирмы «Кархарт» опустилась почти на глаза, рукава закатаны по локоть, а пот градом струится по обоим рукам. Что мэр так усердно делал в такой поздний час, вне моего понимания. Но самое странное во всем этом, что на нем солнечные очки, хотя вокруг кромешная тьма. Но если подумать, я вообще никогда не видела его без солнечных очков.

Он дергает себя за бороду. Его грубая, загорелая, привыкшая к солнцу кожа напоминает мне ящериц, прячущихся в тенистых участках вдоль трассы. Он сам выглядит как что-то рожденное пустыней: толстокожий, жаждущий и решительный.

По спине пробегает дрожь. Мэр всегда был безукоризненно вежлив по отношению ко мне, но все же есть в нем что-то странное, не могу понять что.

Он криво улыбается, и на мгновение кажется, что передо мной его племянник Марко в более зрелом возрасте.

– Это не займет много времени. – Произносит он скрипучим, низким голосом. – Я доставлю тебя домой в течение часа. Только к шахтам и обратно. Ты можешь поехать со мной.

– На этой неделе это уже четвертый раз. Мы договаривались на два – это все уже выходит из-под контроля.

– Поступил еще один большой заказ. Мы приняли. Планы поменялись.

– Перестань, давай не сегодня. Я не…

– Чарли, давай не будем. Ты пойдешь со мной, потому что мы оба знаем, что произойдет, если ты откажешься. Давай покончим со всем этим.

После продолжительной паузы следует тяжелый вздох отца. Затем раздается скрип открывающейся гардеробной.

– Дай хоть обувь надену.

Свет выключается, и тень моего отца следует за мэром Ворманом на улицу. Через несколько минут слышится шум заведенного автомобиля.

Почему мэр хочет, чтобы мой отец поехал с ним в шахты посреди ночи? И что он имеет в виду под «мы оба знаем, что произойдет, если ты откажешься»?

Волоски на руках встали дыбом. Этот момент мне кажется смутно знакомым: все, вплоть до колючей древесины, впивающейся в бедра и ощущения холодных перил на щеках.

Будучи ребенком, я частенько сидела на лестнице и слушала, о чем говорят родители, в то время как они думали, что я сплю. Мама говорила о поездках, путешествиях, о том, чтобы уехать из Тамбл-Три. Отец как всегда обещал ей, что это произойдет, когда я стану постарше, может быть, когда закончу школу или когда станет меньше дел. Иногда я слушала их голоса так долго и внимательно, что в итоге засыпала, прислонившись лицом к деревянным перилам, пока кто-то из них не обнаруживал меня и не относил назад в кровать.

Но это… совсем другое. Мамы нет. И что, если папа в беде?

До шахт двадцать минут, если ехать на велосипеде, а если крутить педали очень быстро, то пятнадцать. Я могу проследовать за ними и вернуться до того, как кто-то поймет, что я ушла. Этого достаточно, чтобы убедиться в безопасности отца и узнать, что привело мэра в такой поздний час.

Не давая самой себе времени на отговорки от этой авантюры, я направляюсь в комнату, чтобы натянуть на себя кроссовки и джинсы. Затем поворачиваюсь к гардеробу и хватаю темную рубашку с длинным рукавом и бейсболку.

Маскировка. Вот так будет лучше.

Я останавливаюсь почти у порога.

Странно над этим задумываться, но лучше, чем что?

Я качаю головой и хватаю ключи. Мне лучше поспешить.

Ночь не такая удушливо-жаркая по сравнению с днем, но кондиционеры также работают на полную мощность.

От света месяца, мерцающего высоко на небе, деревья выглядят как ряд огромных фигур. Звезды подмигивают мне свысока, словно им известно что-то, что скрыто от меня. Вдалеке лают собаки.

Когда я кручу педали, гравий ударяется о мои лодыжки. Я еду по нашей извилистой подъездной дорожке, пока она не сворачивает на главную дорогу, затем направляюсь на запад в сторону шахт. Ночь черная, кругом мертвая тишина, не доносится ни звука, кроме шороха снующих ночных животных, прячущихся меж теней опунций и кипарисов. Я включаю фонарик и наклоняю его под углом, чтобы свет падал на дорогу. Хоть я и могу добраться до шахт с закрытыми глазами, это не значит, что я хочу.

За пределами города, вероятно, даже и не знают, что эти шахты существуют: нет ни одного указателя на ведущий к ним поворот, и если не смотреть особенно внимательно, то с высокой вероятностью можно ошибочно принять этот съезд за пыльную дорожку, ведущую в пустыню. Отсюда придется проехать еще около мили, пока наконец-то не доберешься до пыльной парковочной площадки. Разрушенной неухоженной дороги достаточно, чтобы отпугнуть любопытных от этого места.

Я притормаживаю, чтобы не пропустить съезд, щурюсь, пока не нахожу пыльный отпечаток следов шин, уходящих с главной дороги. Стараюсь объезжать кустарники, прорастающие между следами шин; и мне приходится еще больше замедлить движение, чтобы ориентироваться по следам. Тонкий лучик света, исходящий от моего фонарика, едва ли может пробиться сквозь непроглядно-черную, пустынную ночь.

Внутри меня растет чувство страха. Что я делаю здесь одна посреди ночи? Кто угодно может выскочить из кактусовых зарослей. И я об этом даже не узна́ю, пока они не окажутся прямо передо мной.

Это просто смешно. Папа сможет о себе позаботиться.

Я уже собираюсь повернуть назад, как вдруг замечаю тусклый свет вдалеке. Каждая частичка моего разума кричит мне возвращаться домой. Но я не слушаю, потому что что-то внутри меня заставляет идти вперед.

Когда я подхожу ближе, замечаю, что включен свет в трейлере, выполняющем роль главного офиса, а приблизительно в сотне ярдов освещен вход в шахты. На парковке стоит около дюжины машин, словно сейчас обычный рабочий день. Действительно ли отец отправился сюда? Кому захочется проводить ночь в пещере? И что за работу можно выполнять в шахтах среди ночи?

Я слезаю с велосипеда и включаю фонарик, прячусь за одной из припаркованных машин, чтобы лучше рассмотреть происходящее, оставаясь незамеченной. Между парковкой и шахтами нет ничего, кроме пустыни и непроглядной темноты. Вдоль пыльных пейзажей тенью лежат заросли юкки, ксерофиллума и прочие кустарники. А на расстоянии от шахт темной полосой, неотделимой от неба, протягивается Мексика.

Освещение у входа в шахты достаточно яркое, чтобы разглядеть очередь людей, скрывающихся там, словно они чего-то ждут. Мэр стоит перед ними, сбоку от него – мой отец и двое внушительных на вид мужчин. Судя по тому, как он жестикулирует, похоже, что он произносит речь.

Я подползаю ближе, пробираюсь мимо трейлера, склонившись как можно ниже, когда покидаю безопасное укрытие в виде припаркованных машин и вхожу в темную часть пустыни, которая ведет прямиком к шахтам. В обычный вечер эта дорожка была бы ярко освещена, здесь бы кипела деятельность: ездили бы грузовики, вывозя «добытые за день породы». Однако ввиду позднего времени пространство выглядит бескрайним. Почти зловещим. Когда я нахожусь достаточно близко, чтобы услышать, о чем говорят, прячусь в зарослях растений. Фургон уже менее чем в десятках метрах от меня, но я по-прежнему в тени, так как свет из окна не достигает меня. И к тому же я надеюсь, что темная одежда и скрывшаяся луна помогут мне остаться незамеченной.

Мэр все также стоит в солнечных очках. Освещение, подсвечивающее неровный вход в шахту, отбрасывает тени на лица очевидцев происходящего, поэтому сложно понять их точные выражения лица. Но насколько мне кажется, они выглядят напуганными.

– …усилия не останутся без вознаграждения. – Мэр поднимает край шляпы и вытирает лоб. – Это всего лишь мера предосторожности.

Он движением указывает на крупных мужчин, стоящих рядом с ним, в тот момент, когда они оба делают шаг вперед. Именно в этот момент я замечаю, что у них ружья с черными плечевыми ремнями. Все это выглядит так, словно они сейчас пойдут в бой.

Боже мой.

Словно отрепетированным движением, двое мужчин одновременно поднимают стволы ружей и направляют их в сторону людей. Один мужчина пригибается. Некоторые люди отпрыгивают назад, протягивая руки в защитном жесте. Другие кричат или закрывают лица, словно ладони смогут их спрятать от оружия. Я отчаянно хватаю ртом воздух, затем приседаю еще ниже, прячась за растениями на случай, если меня кто-то услышал. Мои руки дрожат так сильно, что я роняю фонарик на землю. Пока он катится, в воздух поднимается облако пыли. Какого черта здесь происходит?

– Не нужно паниковать, – поясняет следом мэр. – Просто делайте так, как вам сказали, и никто не пострадает. Понятно? Еще раз повторяю, это всего лишь мера предосторожности. – Затем он поворачивается к другому человеку, стоящему в стороне.

Моему отцу.

Мэр смотрит на него выжидательно, и отец плетется вперед: его плечи опущены, своими пальцами он массирует морщинку между бровей. Затем, не произнося ни слова, хватает руку первого человека в очереди. Отец стоит ко мне спиной, но мне не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что он говорит полному ужаса человеку.

Скажи мне, что ты хочешь забыть.

Нет. Это все неправильно. Непохоже, что этот человек хочет что-либо забыть.

Спустя мгновение напряжение на его лице исчезает, и он слегка пошатывается.

Сердце бешено колотится в груди. Папа всегда срезает корочки с сэндвичей с арахисовым маслом и вареньем. Он ложится спать до десяти вечера даже по субботам, а однажды даже отчитал меня за то, что я сказала «черт». Он совсем не из той категории людей, которые околачиваются с вооруженными людьми посреди ночи. И папа определенно не из тех, кто будет забирать воспоминания у людей без их разрешения.

Мне нужно выбираться отсюда. Мне нужно выбираться отсюда прямо сейчас.

Я разворачиваюсь, готовая вскочить на велосипед и помчаться обратно домой, но врезаюсь прямиком в чью-то грудь.

Рукой мне зажимают рот, не давая закричать.

5

– Тише, не шуми.

Над ухом раздается шепот.

Каждая клеточка моего тела этому противится, но в горле пересохло так сильно, словно я проглотила половину пустыни. Рука, зажимающая мне рот, соленая, что только усугубляет положение.

– Я не причиню тебе вреда.

Хватка ослабевает. Слишком слабая для того, кто хочет удерживать меня против воли. Достаточно лишь слабого удара, и мне бы удалось сбежать.

– В фургоне кто-то есть, а стены тонкие, как бумага. Если я уберу руку, обещаешь не кричать?

Удара локтем по ребрам было бы достаточно. Но есть что-то неуловимое в тембре голоса.

Я знаю этот голос.

Поэтому я киваю. Рука сползает с моего рта. Я подавляю непроизвольное желание бежать и кричать во все горло, после чего разворачиваюсь навстречу этому голосу.

Марко Ворман.

Он смотрит на меня из-под полей темной шляпы. Выражение лица сдержанное и нечитаемое. На щеках нанесен камуфляж, что выделяет белки его глаз и зубы на фоне ночного неба. Он выглядит скорее так, словно хочет слиться с пустыней, а не быть замеченным дядей или людьми с оружием.

Он подносит палец к губам и указывает на фургон, расположенный ярдах в десяти от нас, словно я не поняла послание с первого раза. Смотрю на него с подозрением. Что он здесь делает? Откуда мне знать, что он «не от своего дяди»?

Если я попытаюсь бежать, то могу привлечь внимание вооруженных людей, стоящих у шахт. Если я не побегу, то племянник мэра может… что может? Похитить меня? Отведет меня к мэру, и мне все равно придется столкнуться с вооруженными мужчинами?

Но там папа. Я могу не понимать, что происходит, но точно знаю, что он бы ни за что не позволил ничему плохому со мной произойти. Это все какая-то ошибка.

Глаза Марко широко распахнуты, он смотрит на меня умоляюще. Его взгляд хаотично мечется между мной и входом в шахты, словно он чувствует, что я вот-вот закричу. Затем он еще сильнее распахивает глаза, хватает меня за руку и тащит.

Мне удается высвободиться из его хватки.

– Какого черта ты вообще делаешь? – шепотом говорю я.

Он молча указывает на выстроившихся людей. Мужчина, у которого отец только что забрал воспоминания, идет к парковке с таким видом, словно еще не до конца пришел в себя.

И он направляется прямо в нашу сторону.

Я стою, словно парализованная, высматриваю подходящее место, где бы спрятаться в случае, если все это окажется ловушкой. Но места, где бы можно было спрятаться от людей, направляющихся в нашу сторону, больше не было.

– Люси! – сдавленно говорит Марко, брови изогнуты в ожидании, словно следовать за ним – это очевидный выбор, а он не выглядит как похититель. Но он прав – это мой единственный вариант.

Я делаю глубокий вдох, затем ползу на корточках к зарослям, за которыми прячется Марко. Мне приходится тесно прислониться к нему, чтобы мы оба оказались скрыты. Моя рука вспыхивает при прикосновении к его руке.

Буквально через несколько секунд человек с отвисшей челюстью топчется прямо на том месте, где я только что пряталась. Его ступня касается оброненного мной фонарика, после чего он проходит по пыльной земле и исчезает в темноте. Мужчина даже не вздрагивает, он продолжает двигаться вперед в неизменном темпе.

Есть что-то необычное в том, как именно он двигается. Очень странно. Когда люди уезжают из Дома Воспоминаний, освобожденные от своих сердечных тягот, они выглядят такими легкими, как облачка, словно законы гравитации для них больше не работают и они вот-вот оторвутся от земли. А этот человек идет так, словно на его плечи взвалили целые глыбы.

Я стараюсь не дергаться, напрягаю зрение, чтобы разглядеть, как он пересекает парковку, садится в пыльный седан, включает зажигание. Все это он проделывает механически, как робот, как человек, у которого не все в порядке с головой.

Когда он уезжает, я наконец-то выдыхаю. Чувствую, как Марко, находящийся рядом, тоже позволяет себе расслабиться. Мы разворачиваемся, чтобы посмотреть на шахты.

Мэр расхаживает перед группой людей, его зеркальные солнечные очки отражают огни, освещающие вход в шахту. Вооруженные охранники находятся на противоположном конце очереди: ружья наготове.

Отец отпускает руки уже следующего человека, и тот совершает такой же марш к парковке, как и предыдущий мужчина: стеклянный взгляд, напряженные челюсти, сгорбленный корпус тела, руки неконтролируемо болтаются, как будто что-то внутри отрезали и теперь он не знает, как без этого двигаться.

Что происходит?

Губы Марко сжаты в тонкую линию, выражение лица – нечитаемое из-за слоя камуфляжа, нанесенного на щеки. Он сидит так тихо, что мне даже кажется, что он и вовсе не дышит. Его взгляд прикован к дяде.

Мэр останавливается перед следующим человеком, которого отец собирается лишить воспоминаний. Это Мисси из кондитерской «Пэттис Пай». Она работает по выходным в утренние смены и всегда дает мне дополнительный панкейк, когда я захожу. Ее глаза широко раскрыты, губы двигаются, она что-то шепчет, но из-за расстояния не могу разобрать. Брови изогнуты так, что по одной этой мимике можно понять, что она сейчас расплачется.

Мэр Ворман кладет ей руку на плечо. Я напрягаю слух, чтобы разобрать, что он говорит.

– Мисси, мне действительно очень жаль. Это всего лишь мера предосторожности. Это все скоро закончится. Ты же понимаешь, не так ли?

Мисси неуверенно кивает, и в это же время мужчина, стоящий позади нее, делает шаг вперед. Ярость, отраженная на его лице, способна прожечь дыру в этой темной ночи. Это мистер Льюис, почтальон. Он стягивает шляпу с головы и гнет ее в руках, размахивая ею в сторону мэра.

– Зачем ты с нами это делаешь? – мистер Льюис вздергивает подбородок, готовый к драке.

– Я сказал тебе, это всего лишь мера предосторожности. Это для твоего же блага. – Мэр произносит это успокаивающим голосом, словно он говорит с ребенком.

– Черта с два. – Мистер Льюис подходит ближе, его лицо превращается в гримасу. Даже с такого расстояния мне видно, что его трясет.

– То, что ты здесь делаешь, – это неправильно.

Мэр медленно подходит к мистеру Льюису, поднимая ладони словно в защитном жесте.

– Перестань, Пит. Не нужно так расстраиваться. Мы здесь все друзья. Просто успокойся, хорошо?

– Не говори мне успокоиться. Ты крадешь наши воспоминания, потому что не хочешь, чтобы мы кому-нибудь рассказали, чем ты занимаешься, не так ли? Это неправильно! – Он почти рычит, подступает так близко, что становится к мэру практически нос к носу.

Мистеру Льюису едва удается перевести дыхание, как один из вооруженных охранников хватает его за плечи и швыряет на землю. Он неуклюже падает. Мэр Ворман делает шаг в его направлении и качает головой.

– Каждый раз, Пит. Ну вот почему так происходит каждый раз? – Мистер Льюис поднимает на него взгляд.

– О чем ты говоришь?

Мэр говорит что-то одному из охранников, и тот исчезает во входе в шахту. Через некоторое время он появляется с сосудом. Внутри него находится что-то черное.

– Что ты имеешь в виду под «каждый раз»? Это уже происходило со мной раньше? – Мистер Льюис поднимается на колени, шляпа крепко прижата к груди, словно он молится.

– Я действительно ненавижу то, что ты вынуждаешь меня делать, Пит. Действительно. Просто запомни, все не должно было быть так. – Мэр начинает смеяться, хлопая себя по коленям, как будто кто-то только удачно пошутил. – Ой, да кого я разыгрываю? Ты ведь все равно ничего не вспомнишь.

Охранник, держащий стеклянный сосуд, направляется к мистеру Льюису, в то время как другой охранник хватает его со спины, удерживает за плечи, чтобы он не мог шевелиться. Затем они прижимают этот сосуд к губам мистера Льюиса, тянут его за волосы, оттягивая голову назад и заставляя выпить плотную черную гущу, находящуюся внутри.

В то же время отец дергается вперед, но мэр хватает его за руку.

– Прекрати! Ты не можешь этого делать!

– Полегче, Чарли. – Мэр Ворман одергивает отца назад. – Не хотелось бы, чтобы снова пришлось причинить вред тебе или Люси, не так ли?

Папа замирает. Ночь сжимается вокруг меня, словно кулак. Что мэр имеет в виду под «снова»?

Вдруг лицо мистера Льюиса искажается, а тело ослабевает. Охранники отпускают его, и он падает на землю. Сначала мне кажется, что он без сознания, что то, что они заставили его выпить, просто вырубило его. Но потом он начинает всхлипывать, издавая настолько пронзительный и жалобный звук, что хочется прикрыть уши. Он кладет руку в область сердца, трясет головой, и это всхлипывание превращается в отчаянный вопль. Он начинает качаться из стороны в сторону. Щеки блестят от слез. Все это время рука плотно прижата к груди, словно пытается удержать свое сердце.

– Что с ним? – шепчу я Марко, но судя по выражению ужаса, застывшего на его лице, он не больше меня понимает, что здесь происходит.

Мэр склоняется к мистеру Льюису и что-то шепчет ему на ухо. Мистер Льюис колеблется, кивает и произносит что-то, что является удовлетворительным ответом, так как мэр похлопывает его по спине и движением руки указывает своим людям.

Охранники хватают мистера Льюиса под руки и тащат его, всхлипывающего, в темноту.

Мэр оглядывает очередь от начала и до конца, его взгляд задерживается на каждом человеке.

– Кто-нибудь что-нибудь еще хочет мне сказать?

На него уставились широко раскрытыми глазами. Никто не шевелится. Кажется, что ночь затаила дыхание до того момента, как наконец, наконец мэр кивает, и оставшийся охранник вновь начинает расхаживать. Затем мэр хлопает отца по спине, как будто они старые приятели на рыбалке, а отец только что упустил большой улов.

– Отставить, Чарли. Они больше не доставят тебе никаких проблем.

В тусклом свете вход в шахту напоминает зияющую, кричащую пасть. Но единственные звуки – это стук моего сердца, песок пустыни, скрипящий под ногами охранника, и отдаляющиеся рыдания мистера Льюиса.

Мой папа – это тот, кто лечит сломленных людей, а не тот, кто становится причиной их надлома. Да он не может быть частью всего этого, разве не так? Я хочу увидеть его лицо. Мне нужно увидеть его глаза, чтобы я знала наверняка. Но все, что мне видно, – это его понурые плечи, когда он медленно бредет назад к Мисси.

Ранее брошенные слова мэра врезаются мне в память: «Мы оба знаем, что будет, если ты откажешься».

Я поворачиваюсь к Марко, лицо, кажется, горит.

– Что это? Какого черта здесь происходит? – Я говорю громче, чем думала.

Марко толкает меня еще ниже, за растения, закрывая мне рот рукой. Он замирает, прислушиваясь к звукам ритмичного расхаживания охранников. Когда он убеждается, что никто не слышит, то впервые смотрит прямо на меня. Челюсть плотно сжата так же, как и кулаки.

– Я не знаю, – сердито шепчет он. – Клянусь. Дядя приходит домой посреди ночи уже как две недели. И ведет он себя очень подозрительно, поэтому сегодня я последовал за ним. Сначала – к твоему дому, затем – сюда. Я не… Я понятия не имею, что здесь происходит.

Мы сидим так близко, что я чувствую жар его дыхания на щеках, когда он говорит. Морщинка на лбу придает ему опечаленный вид, словно он искренне поражен тем, что только что увидел. Но это все кажется каким-то странным.

– Откуда мне знать, что ты не шпионишь для своего дяди?

– А ты не думаешь, что я бы уже кого-нибудь сюда позвал, будь это так? Я не собираюсь причинять тебе вред. – Он произносит убедительно, настойчиво. – Я обещаю, Люс.

Люс.

Мое уменьшительное имя звучит в его исполнении так естественно, словно он произносил его сотни раз до этого. И смотрит он на меня точно так же, как смотрел сегодня днем, словно он видит меня насквозь, словно может заглянуть мне в душу.

Моя рука тянется вверх к подвеске, которую я нашла на комоде. Я прижимаю к пальцу острие звезды, есть что-то такое знакомое в этом ощущении…

А потом перед моими глазами проносится другой кадр, где мы вместе. Точно так же, как когда они были с Мануэлой на маминых качелях сегодня днем.

Он убирает мне волосы с лица, зачесывая их назад, подходит ко мне со спины и застегивает что-то вокруг моей шеи. Я чувствую, как что-то прохладное ложится мне в область ключицы, и когда я опускаю взгляд ниже, то вижу изящную цепочку с кулоном в виде золотой звездочки.

– Она как звезды на твоей карте, – говорит он мне. – Теперь ты всегда сможешь найти дорогу домой.

В груди разливается тепло. Кривая улыбка Марко появляется на лице, и потом он произносит мое имя так, словно оно принадлежит ему.

Я люблю тебя, Люс.

Потом видение исчезает, ускользает от меня прежде, чем я смогу понять его.

Я с силой моргаю, в то время как лицо Марко передо мной появляется в фокусе. Камуфляж, нанесенный на его щеки, сливается с небом пустыни, и на мгновение все, что я вижу, – это его глаза – луны-близнецы на фоне пустого пространства неба.

– Люси? Ты в порядке?

Я трясу головой раз, затем второй, в попытке прийти в себя, но такое чувство, словно мир вокруг меня превращается в кашу, а я сползаю вниз, вниз, вниз.

– Мне нужно домой, – говорю я громко.

Марко широко распахивает глаза, и все вновь приходит в норму.

И вот тогда я понимаю, что я больше не сижу, пригнувшись рядом с ним, а стою в полный рост. И я уже на достаточном расстоянии, и кто бы там ни находился в трейлере, вероятно, мог меня услышать. Я стою от него лишь в нескольких ярдах.

У шахт тишина, но я не осмеливаюсь туда взглянуть.

Надо мной грустно улыбается луна. Позади меня открывается дверь со скрипом. А потом слышатся торопливые шаги.

Слышится вздох, и этого достаточно. Потому что я узнала бы этот вздох, где бы ни находилась. Я слышу его по меньшей мере раз сто в день.

– Только не вы двое, – произносит Виви. – Клянусь, вы точно как магнит и железо, всегда находите друг друга.

6

– Мам, что ты здесь делаешь?

Марко все еще спрятан за кустарниками, под камуфляжем проглядывает его бледное лицо.

Виви подходит ко мне, крепко сжимает мое запястье. Она пристально смотрит на меня, словно не хочет, чтобы кто-нибудь еще знал, что здесь Марко, и ее следующие слова адресованы именно ему.

– Это не твое дело, – шепотом произносит она. – Тебе нужно выбираться отсюда. Прямо сейчас. Твой дядя не должен снова тебя здесь обнаружить.

Снова. О чем она говорит?

Я чувствую прожигающий взгляд, направленный в нашу сторону. Я стою достаточно близко к трейлеру, чтобы оказаться на свету, поэтому любой, кто посмотрит в этом направлении, увидит меня. Марко же находится в безопасности тени. О чем я вообще думала?

Я пытаюсь высвободить запястье из хватки Виви, но она сжимает его еще сильнее. Ее длинные ногти впиваются мне в кожу, я с силой прикусываю щеку, чтобы не закричать.

– Не ты. Тебя уже видели. – Она прожигает меня взглядом. – Марко, если твой дядя узнает, что ты опять пошел за ним следом…

Виви трясет головой и подносит загипсованную руку к груди, все еще смотря на меня, хотя обращается она к Марко.

– Что ты имеешь в виду под «снова пошел за ним следом»? – Марко морщит лоб, он в таком же замешательстве, как и я.

– Неважно, он сюда приходит периодически. Главное… не высовывайся. Пожалуйста, Марко. – Затем она начинает говорить громче и переключает внимание на тех, кто возле шахты, где мэр и один из вооруженных людей уже направляются в нашу сторону. – Это дочь Чарли.

– Она одна? – отзывается мэр, его солнечные очки отражают лунный свет. Позади него люди у шахт стоят не шелохнувшись.

– Да, – отвечает Виви. Она снова сжимает мне запястье: посыл понятен. Молчи.

– Ты уверена?

Краем глаза я вижу, как Марко крадется дальше в темноту, пока полностью не исчезает в глухой пустынной ночи.

– Конечно, я уверена, – Виви недовольно фыркает, но в ее руке, которой она меня держит, чувствуется легкая дрожь.

– Чарли, – обращается мэр, слегка повернув голову в сторону папы, не сбавляя темпа. – Тебе лучше пойти со мной. – Он произносит это не грубо, но очевидно, что это не является вопросом. Он произносит это так, как хозяин говорит своей собаке «сидеть».

Отец колеблется лишь секунду, затем тяжелой походкой направляется в сторону трейлера, обходя заросли ксерофиллума и юкки, разросшиеся на дорожке. Он пристально смотрит себе под ноги, на землю, словно не может себя заставить поднять на меня взгляд.

Мне в голову сразу же приходит мистер Льюис и то, как он выглядел: будто ему вырвали сердце прямо из груди. Бешеный пульс отдает в горле.

– Почему ты просто не можешь держаться от него подальше? Вам нужно оставить друг друга в покое. Это для вашего же блага. – Шепчет Виви мне на ухо, ее дыхание пахнет кофе и мятной жвачкой.

Держаться подальше? Она это серьезно? Марко едва ли смотрит в мою сторону.

Но вопрос так и крутится у меня на языке. У меня во рту словно кактус. Я крепко сжимаю закрытые глаза в надежде, что если я сожму их достаточно крепко, что снова окажусь в своей комнате спящей и ничего этого бы не было.

Когда я открываю глаза, передо мной стоит мэр, его лицо крупное, как луна. Его улыбка похожа на медленно крадущееся существо, растягивается вдоль рта, как полуденная тень от дерева. В нескольких футах позади него стоит охранник, оружие наготове.

– Люси, Люси, – произносит он с подчеркнутой медлительностью. Затем он цокает языком. – И что нам с тобой делать?

Он снова оглядывает пустынную местность.

– Ты точно уверена, что она одна? Ты проверяла? – Он смотрит на Виви, но я ловлю размытое отражение своего изможденного лица в его очках.

– Да, – кивает Виви, каким-то образом умудряясь звучать скучающе, несмотря на напряжение, висящее в наэлектризованном воздухе. – Как бы то ни было, не могу поверить, что вы всерьез считали, что могли это предотвратить. Вы с Чарли, как торнадо, ускользаете из этого старого дома. Каким образом вы рассчитывали ее не разбудить? – Она качает головой в сторону своего брата и снова недовольно фыркает. Но я все еще чувствую дрожь в ее пальцах. – Мне нужно закончить бумажную работу. Мы можем побыстрее с этим разобраться?

Мгновение мэр внимательно ее изучает, и несмотря на то, что через очки-авиаторы мне не видно его глаз, я отчетливо представляю, как его взгляд скользит мимо Виви, ищет в ночи что-то, что она могла упустить. Я снова внимательно вглядываюсь в темноту в поисках Марко, но не вижу ничего кроме растянувшейся темноты.

– Заходи внутрь. – Он пренебрежительно кивает. – Я со всем разберусь.

– Пожалуйста, скажи Чарли, чтобы он установил сигнализацию в доме.

Виви отпускает мою руку, и я дергаюсь вперед. Запястье пульсирует. Она ловит мой взгляд, смотрит на меня с выражением, которое я не вполне могу разобрать. Гнев? Страх? Вина? Затем она поворачивается ко мне спиной.

Через мгновение дверь трейлера закрывается со звучным щелчком.

– У моей сестры вечно какие-то дела. – Мэр произносит это несколько извиняюще, словно внезапный уход Виви – единственное, что меня беспокоит. Он наклоняет голову в сторону и внимательно на меня смотрит, на его лице легкая улыбка. – Ты с каждым днем становишься все больше и больше похожа на свою маму. Держу пари, когда ты вырастешь, будешь ее точной копией. Это комплимент. Амелия была очень красивой женщиной.

Имя мамы, произнесенное им, звучит как будто неправильно, неестественно. Мама была словно голубое небо, кружащееся над качелями, катаясь на которых, открываешь вид на океан. А мэр – это пустыня, пыль и все, что там обитает. Он даже не достоин произносить его мысленно, не говоря уже о том, чтобы произносить его вслух.

У меня возникает внезапный порыв броситься на него и стереть ухмылку прямо с его лица. Но потом рядом со мной оказывается отец, и жажда драки быстро покидает меня.

Он выглядит в точности как один из отягощенных воспоминаниями людей, которые с трудом выходят из своих машин после долгого пути, проделанного в Тамбл-Три. В шаге от того, чтобы упасть на землю от тяжести носимых воспоминаний.

– Люси. – Лицо папы – сплошь морщины.

– Папа, что происходит? Что ты здесь делаешь?

– О, Люс. Тебе не стоило приходить. – Он делает глубокий вдох и шаг вперед. Его лицо кажется слишком бледным при тусклом свете луны.

– Папа, пожалуйста, – умоляю я, хотя сама не знаю точно, о чем именно. Об ответе. Об извинении? Вот только не думаю, что он сейчас сможет сказать что-то, что бы послужило хоть каким-то оправданием происходящему здесь.

Люди, которые приходят к моему отцу, отдают ему свои воспоминания добровольно, потому что нуждаются в нем, потому что доверяют ему свою боль. Никто из стоящих возле шахты людей не пришел добровольно. Никто не просил о помощи. Может быть, поэтому они выглядели такими сломленными, когда шли к парковке, ведь он забрал у них то, что они не хотели отдавать.

Это означает, что все, что мой отец здесь делает, – воровство. Нет, хуже. Это обман. И этому нет стоящего объяснения, чтобы это оправдать.

Он протягивает ко мне руки, но я отхожу назад, не давая до себя дотронуться.

– Как ты мог так поступить с теми людьми? – киваю в сторону очереди людей. Все смотрят в нашу сторону, хотя я сомневаюсь, что им слышно, о чем мы говорим.

– Ты не понимаешь. Пожалуйста, Люси, ты должна мне верить…

– Достаточно, – прерывает его мэр Ворман. – Пора это все заканчивать.

Охранник грубо хватает меня и толкает вперед. Я упираюсь ногами, прижимаясь к нему, но он только сильнее подталкивает меня.

– Отпусти! – Я борюсь, пытаясь вырваться из его хватки, выворачиваюсь вправо и на секунду оказываюсь свободной, но тут же чувствую резкую боль под коленом от удара, и вот я уже оказываюсь на коленях, глубоко вдыхая пыльный воздух. Боль пронзает ногу.

Отец выкрикивает мое имя и бросается на помощь, но охранник хватает его за рубашку и рывком оттаскивает назад.

– Не трогай ее, – кротко говорит папа. Я поражаюсь тому, насколько он бессилен в этот момент. Как будто мой отец превратился в беспомощного старика.

– Ты только все усложняешь. – Мэр находится слишком близко, когда говорит мне это на ухо. Я отчетливо чувствую исходящий от него запах пота и пустыни.

Я заставляю себя взглянуть на отца: в его влажные карие глаза, на тени под глазами, на складку между бровей, которую он потирает, когда волнуется. В моей голове миллион вопросов, но только один всплывает на поверхность. Я вновь думаю о мистере Льюисе, когда говорю.

– Я до этого уже бывала здесь, так? – Мой голос такой же острый, как пальцы мэра, впивающиеся мне в плечи. – Это не первый раз, когда я решила пойти следом за вами.

Отец закрывает глаза и отворачивается. Этого подтверждения мне достаточно.

– Чарли, – говорит мэр, в его голосе слышатся нотки предостережения.

Затем охранник делает шаг в мою сторону. Ружье, свободно висевшее сбоку, теперь крепко сжато в его руках. Дуло направлено прямо на меня.

– У нас нет времени на эту ерунду, – говорит вооруженный человек и плюет на землю.

Мэр крепко меня держит, его пальцы словно обжигают кожу. Он поднимает мой подбородок вверх так, чтобы я посмотрела прямо в глаза отца.

Мне не нужно спрашивать, чтобы узнать, что сейчас произойдет.

– Папа, пожалуйста, – говорю я, не в силах сдержать всхлипываний. – Пожалуйста, не делай этого.

С мольбой во взгляде он смотрит на мэра.

– Что, если мы ее отпустим? Может быть, если она будет обо всем помнить, то больше не станет за нами следить. Я обещаю, что она никому ничего не расскажет. Ты ведь не расскажешь, Люс? Она послушный ребенок. Пожалуйста.

– Ты ведь знаешь, что я не могу так рисковать.

– Пожалуйста, не заставляй меня делать это снова. – Отец хватается за голову. – Пожалуйста. Я больше не могу.

– Хватит! – кричит мэр. – Я не собираюсь торчать здесь всю ночь. Или ты сделаешь это прямо сейчас, или я расскажу Люси, что на самом деле случилось с ее мамой.

Я замираю. Папино лицо резко меняется на фоне ночного неба.

– О чем он говорит? Папа?

Вот только он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к земле.

Знает ли мэр, почему воспоминания отца, связанные с мамой, окрашены в красный и пропитаны чувством вины?

Я отталкиваю назад мэра, пытаясь освободить руки, но он держит крепко. Вооруженный охранник подходит еще ближе.

– Скажи мне, о чем он говорит! – кричу я, изо рта вылетает слюна. Все плывет, а бешеный пульс ударами отдается в ушах. Колени снова подгибаются, и я припадаю к земле, руки мэра – это единственное, что меня удерживает.

Мама попала в аварию. Я всегда это знала. Я чувствую тяжесть ее кольца на пальце, а затем все погружается в темноту. Перед глазами мелькают образы.

Темная дорога.

Кто-то кричит, повторяя одни и те же слова снова и снова. Руки на моей спине, оттаскивающие меня прочь.

В ушах стоит гул, словно океанские волны разбиваются о берег. Я моргаю и вижу ее лицо. Я снова моргаю и уже вижу дуло, направленное на меня.

Божья коровка, однажды мы улетим отсюда. Мы оставим это место вместе с пылью и ящерицами.

Что-то случилось с мамой. Но что? Острая боль в голове, как будто что-то внутри меня пытается вырваться наружу. Мамино кольцо словно пульсирует. Я почти вижу его – почти осязаю. Почти…

Затем так же быстро боль проходит. Ощущение, что я вот-вот ухвачу что-то, исчезает. Я снова вижу ночное небо. Взгляд фокусируется. Передо мной вырисовывается лицо отца. Я вспоминаю о занятиях, проводившихся днем, а также наш разговор об Эхо. Внезапно я понимаю, что мне нужно делать.

Иногда люди неосознанно прячут вещи, и в этом случае мы сталкиваемся с Эхо.

– Люси, все будет хорошо, – говорит папа. – С тобой все будет хорошо, слышишь меня? Я люблю тебя, Люси.

Я падаю вперед, притворяясь, что потеряла сознание. Моя рука ударяется о землю с глухим звуком.

Папа протягивает руку, чтобы удержать меня.

– Люс, ты в порядке? – Он хватает меня за плечи, его пальцы дрожат.

Я трясу головой раз, второй, словно пытаюсь стряхнуть паутину. Как будто падение было случайностью. Но когда я поднимаюсь на ноги, я сжимаю в кулаке горсть песка земли.

– Думаю, да, – говорю я, сгибаясь в талии, как будто пытаюсь перевести дыхание, в то же время пересыпаю горсть песка в карман.

Черный ствол ружья виднеется в нескольких дюймах от меня, зияя, как пасть. Кажется, никто не заметил, что я только что сделала.

– Мне жаль, – отец практически рыдает. – Пожалуйста, прости меня.

Я сползаю в хватке мэра, как будто я нахожусь в оцепенении и слишком устала, чтобы бороться дальше. Пальцы хватают мой подбородок и направляют лицо вверх, заставляя меня встретиться взглядом с глазами отца.

Я касаюсь кармана джинсов и чувствую спрятанную там частичку пустыни.

Помни. Ты должна помнить. Ты должна попытаться создать Эхо.

Позади отца я замечаю ковш Большой Медведицы, светящийся на ночном небе. Звезды – это не просто свет старинных миров, это воспоминания о планетах, других звездах и всех секретах, что они хранят. Я хочу, чтобы они сохранили мой, хочу, чтобы они удержали этот момент сегодняшней ночи и поделились им со мной позже.

Я не хочу забывать, что мой отец – вор и лжец.

Глаза отца – словно манящие огни. Я чувствую, как меня затягивает внутрь них, как будто руки тянутся из темноты расширяющихся зрачков и хватают меня, пока я не погружаюсь в черноту.

Затем я слышу его голос, мягкий, как шепот.

– Скажи мне то, что я хочу, чтобы ты забыла.

Эти слова, как зыбучие пески, затягивают меня. И я тону.

…

…

…

7

Открываю глаза в ослепительно яркой комнате, солнце настырно проникает сквозь шторы. Тело так запуталось в одеяле, словно я провела ночь делая сальто. Чувствую боль в глазах, а во рту такая сухость, будто я проглотила половину пустыни. Я тянусь к стакану воды на тумбочке и осушаю его одним глотком.

Такое ощущение, что мою голову использовали как бейсбольный мяч. Я сдавливаю виски, чтобы унять боль. Да какого черта она так болит?

В этот момент я замечаю, что вокруг тишина, как будто время в доме замерло. У нас никогда не бывает тихо, за исключением разве что середины ночи. Посетители обычно появляются вместе с первыми лучами солнца, стуча по выбоинам на улице так, что их невозможно не услышать. Который час?

Я бросаю взгляд на будильник. Черт возьми, уже 11:02. Виви, должно быть, в бешенстве.

Почему она до сих пор не выбила дверь и не вытащила меня на утреннюю уборку? Наверное, ад покрылся льдом. Или, может быть, ее укусила гремучая змея, и она лежит беспомощная в канаве где-то в районе Эль-Пасо. Это единственные разумные объяснения, которые приходят мне в голову на вопрос, почему она позволила мне спать так долго.

Я вскакиваю с кровати и спотыкаюсь о клубок постельного белья.

Ой.

Резкая боль сзади в правой ноге. Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть, и вижу большой фиолетовый синяк, вздувающийся под коленом. Я прикасаюсь к центру синяка и вздрагиваю. Я не помню, чтобы вчера ударялась. Может быть, я ударилась и ногой, и головой одновременно; голова болит просто невыносимо. Может, я это все сделала во сне?

Когда я осторожно встала на пол, половицы заскрипели. Я иду в ванную и выпиваю две таблетки обезболивающего, затем рассматриваю кучу одежды, лежащую посреди пола.

Джинсы валяются вывернутые наизнанку вместо того, чтобы быть в корзине для белья, куда я их обычно кладу. Я едва помню, как забралась в кровать. Должно быть, вчера я так вымоталась, что была не в состоянии их туда закинуть.

Я просовываю руку в штанины, чтобы вывернуть их правильной стороной наружу. Сначала одну, потом вторую, но тут из кармана начинает сыпаться песок.

Странно.

Я засовываю руку в левый, затем в правый карман и вытаскиваю горсть песка с кусочком растения, похожего на ксерофиллум.

Нет ничего необычного, что в моей одежде песок: я живу в пустыне. Но тут его слишком много, как будто я копалась в земле и решила прихватить немного с собой.

Да как я умудрился набрать столько песка в карман?

Я выбрасываю песок в мусорное ведро, затем на цыпочках спускаюсь к лестничной площадке и прислушиваюсь к голосу Виви. Я выдыхаю с облегчением, когда слышу, как кто-то снует по кухне, но все равно слишком уж тихо в доме, который никогда не бывает тихим. Чувство беспокойства, охватившее меня, когда я только проснулась, стало расти.

Коридоры кажутся просторнее, чем они были вчера: большие и пустые, словно за ночь они выросли на несколько дюймов во всех направлениях. Дверь в папин кабинет широко распахнута, внутри не наблюдается никаких признаков его присутствия. На его столе нет ни папок, ни недоеденных сэндвичей, которые ему удалось протащить незаметно от Виви.

Но когда я вхожу на кухню, то замираю.

У плиты суетится женщина. Темные волосы собраны. Джинсы на низкой посадке. Фартук свободно повязан на талии. Доносится запах корицы и карамелизированных бананов.

Мама любила аллитерации, и летом она готовила блюда на завтрак, которые начинались на ту же букву, что и день недели: например, вторник – тако, среда – вафли, пятница – французские тосты[6]. К концу лета у мамы начинали заканчиваться идеи, и нам приходилось есть странные блюда, которые она придумывала только для того, чтобы совпадали первые буквы: макароны в понедельник, сюрприз на День благодарения в четверг. И каждое утро я спускалась на кухню, гадая, какое причудливое блюдо меня ждет на этот раз.

Может быть, мне все это приснилось. Может, она все это время была здесь, на кухне?

Я открываю рот, собираясь спросить, что она готовит сегодня, хотя уже знаю ответ. Я чувствую запах ее знаменитого понедельничного обезьяньего хлеба[7].

Потом она поворачивается, и копна локонов, выбившихся из пучка на макушке головы, открывает совершено другое лицо. И тут я вспоминаю, что сегодня пятница, а не понедельник.

Конечно, она не мама. Она не может ею быть.

– Вот ты где! – широко улыбается Виви. На ней старый мамин фартук «Поцелуй повара!», а волосы небрежно собраны в копну спутанных локонов, как когда-то носила мама. На ней мятые джинсы, а на футболке под вырезом красуется небольшое пятно соуса. И мама не пользовалась помадой. У Виви же всегда накрашены губы.

– Я все думала, когда же ты наконец проснешься, соня. Я готовлю обезьяний хлеб и яйца! – Она размахивает ложкой как бы в доказательство.

У меня ком в горле.

– Что происходит? – спрашиваю я. Женщина передо мной и ее слишком повседневный вид – это не та Виви, которую я знаю. И с каких это пор Виви употребляет такие слова, как «соня»?

– Я готовлю завтрак, – говорит она, как будто это все объясняет. – Я помню, что твоя мама иногда готовила для тебя банановый обезьяний хлеб. Я подумала, тебе понравится.

Я лишь озадаченно моргаю ей в ответ. При упоминании мамы у меня перехватывает дыхание, а сердце замирает от пустоты в груди. Дыра, которая заставляет меня задуматься, не является ли жизнь просто чередой уходящих людей, каждый из которых забирает с собой частичку тебя, пока в один прекрасный день от тебя самого ничего не останется и не наступит твой черед оставить дыру от своего ухода в ком-то другом.

– Что-то случилось?

Виви отрывисто смеется и поворачивается к плите.

– Не будь глупой. Разве я не могу просто так сделать для тебя что-нибудь приятное?

Я сжимаю губы и даю повиснуть тишине. Она поворачивается и смотрит на меня, как будто чувствует мой скептицизм.

– Слушай, твой отец неважно себя чувствует, и я подумала, что хороший завтрак может его взбодрить. А тебе, похоже, тоже не мешало бы поспать. Не нужно вести себя так, будто я все время какой-то монстр по отношению к тебе.

А ты и есть.

– Ладно, – говорю я. – Но где все? – Я прижимаю пальцы к вискам. Обезболивающее что-то действует небыстро.

– Ну, поскольку твой отец неважно себя чувствует, я отправила всех домой. Он взял больничный.

– Больничный? Типа на весь день?

Папа не берет больничных. Никогда. В редких случаях, когда он плохо себя чувствует, нам удается лишь уговорить его взять несколько дополнительных часов отдыха. Он никогда не заставляет «обремененных воспоминаниями» посетителей уходить.

Хмурый взгляд контрастирует с неестественной улыбкой Виви.

– Он человек как-никак. Иногда людям нужен выходной, чтобы отдохнуть. Я подумала, что ты тоже могла приболеть, поэтому дала тебе поспать подольше.

Я снова моргаю.

– Почему?

В последний раз, когда я сказала Виви, что плохо себя чувствую, она посоветовала мне принять лекарства и взять себя в руки.

– Что ты имеешь в виду под «почему»? И к чему все эти вопросы? Разве я не могу сделать что-то хорошее для тебя и твоего отца, не подвергнувшись при этом допросу с пристрастием?

Я хочу сказать «нет», но останавливаюсь. Мой желудок урчит. Обезьяний хлеб пахнет изумительно. Я не могу вспомнить, когда ела его в последний раз.

Поэтому я прикусываю язык и сажусь за стол. Но когда я ударяюсь больной ногой о стул, то невольно вздрагиваю.

– С папой все в порядке? Ему нужен врач?

– С ним все будет хорошо, ему просто нужно немного отдохнуть и побыть в тишине. Давай оставим его в покое на сегодня, хорошо?

– Может, мне стоит просто проверить, как он там…

Она смотрит на меня из-под обильно накрашенных ресниц, и на секунду мне кажется, что она вот-вот снова вернется к своему обычному поведению «а-ля босс», но вместо этого она поворачивается обратно к плите.

– Просто дай своему отцу отдохнуть, ладно? Ему это сейчас необходимо.

Тут раздается стук в дверь, и мы обе вскакиваем.

– Наверное, кто-то пришел к отцу. Я скажу им, чтобы приходили завтра. – Я уже поднимаюсь со своего места, но дверь распахивается прежде, чем я успеваю подойти.

– Добрый день, Виви. Как сегодня поживает моя любимая сестра? – гремит голос мэра.

Волоски на руках встают дыбом.

– И Люси. Рад тебя видеть. Как проходит лето?

Он поправляет солнцезащитные очки, как будто я солнце, мешающее смотреть. Есть в этом жесте что-то, отчего кожа покрывается мурашками.

– Отлично, – отвечаю я. У него загорелые, румяные щеки, а на бороде видны следы пыли, как будто он провел утро работая на улице. Хотя мне не разглядеть его глаз за зеркальными линзами авиаторов, мне интуитивно не нравится, как он смотрит в мою сторону. Словно он что-то ищет.

– Чарли упоминал, что этим летом он будет обучать тебя семейному ремеслу. Это должно быть очень интересно. – Он проходит вглубь комнату так, словно он здесь хозяин, даже не удосужившись вытереть свои ботинки из змеиной кожи о дверной коврик. На безымянном пальце правой руки сверкает инкрустированное бриллиантами кольцо.

– И как обстоят дела? Вы уже забираете воспоминания?

Я неловко ерзаю на стуле. Лучше бы люди не лезли в мои дела. Не то чтобы я виню мэра, Ворманы живут в Тамбл-Три почти столько же, сколько и наша семья. Они помогали строить шахты, а прапрадедушка мэра Вормана был первым в длинной череде мэров Ворманов, что, полагаю, сделало мэра Вормана кем-то вроде королевской семьи в Тамбл-Три, если, конечно, такое слово применимо к пыльным захолустным городишкам. Но это, естественно, не дает ему право разгуливать по городу так, как будто он тут хозяин. И уж точно не дает ему право лезть в мои дела. Разве у него нет занятий поважнее?

Мне хочется ответить что-нибудь остроумное или сказать, что это лишь вопрос времени; что, когда я буду управлять этим местом, ему не будет позволено просто так врываться сюда через заднюю дверь дома без приглашения. Но слова так и застряли на языке. Потому что я чувствую, как Виви наблюдает за мной, и она вполне может рассказать ему и кому-нибудь еще, какой грандиозный провал я потерпела вчера на занятии по изъятию воспоминаний.

– Еще нет. – Я не поднимаю на него взгляд, надеясь, что он больше не будет задавать вопросов. Может, он поймет намек и уйдет. – Но мы начали только вчера. Папа плохо себя чувствует. Если вы зашли к нему, то он взял больничный.

По непонятной причине мой голос дрожит, когда я говорю. Я опускаю руки на колени, пытаясь скрыть неожиданную дрожь. Надеюсь, я не заболела тем же, что и отец.

Виви широко улыбается, ставя на стол тарелку с яичницей и ломтиками хлеба, обильно сдобренными корицей, затем на столе появляется сладкий чай, и Виви поворачивается лицом к брату.

– Я скажу Чарли, что ты заходил, когда ему станет лучше, – говорит она, вытирая руки о фартук. Она произносит это как-то неестественно, как будто разыгрывает спектакль.

– Или, может, ты присоединишься к нам за завтраком?

Я округлила глаза. Мэр Ворман с нами за завтраком – это ужасная идея. Вот только мне любопытно взглянуть, снимет ли он солнцезащитные очки во время еды. Мне кажется, я никогда не видела этого человека без них.

Мэр подходит к плите, чтобы проверить готовку Виви, затем он протягивает руку к сковороде с яичницей. Я с отвращением наблюдаю, как он руками берет еду и закидывает в рот. Он издает гортанное «м-м-м», затем хватает кусок обезьяньего хлеба с дымящейся тарелки на столешнице и откусывает. Он поворачивается и смотрит на меня, улыбаясь, пока глотает еду.

– Спасибо, но нет. Не хочу вам мешать, дамы.

Да вот только уже помешал.

Тем не менее я немного расслабляюсь. Судя по опустившимся плечам Виви, она тоже.

– Я просто зашел поболтать с Чарли и передать ему привет. Я собираюсь отправить к нему рабочего, чтобы сделать кое-какую работу, которую мы обсуждали. Его зовут Арчи. Он не будет вам мешать, просто починит несколько вещей в доме, которые, как сказал Чарли, нужно отремонтировать. Впу́стите его в дом, когда он подъедет, это будет через час или около того?

– Конечно.

– Вентилятор, который мы держим на крыльце, вчера перестал работать, – говорю я. – Этот Арчи может взглянуть, в чем там дело?

Мэр шумно выдохнул и покачал головой.

– Нет, таким он не занимается.

Я хочу спросить, что именно за мастер этот Арчи и почему мой отец попросил мэра Вормана прислать кого-нибудь вместо того, чтобы позвать одного из наших местных парней, но мне не хочется давать ему повод задерживаться здесь дольше, чем нужно.

– Может, возьмешь что-нибудь с собой в дорогу? – говорит Виви, доставая пустую тарелку. – Тут слишком много для меня и Чарли с Люси.

Мэр Ворман медленно улыбается, когда наклоняет шляпу в мою сторону.

– Может быть, в следующий раз. Наслаждайтесь. Удачи тебе, Люси, с твоими занятиями. Уверен, ты станешь прекрасным дополнением к семейному бизнесу.

Он одаривает меня скользкой улыбкой, пересекает комнату за несколько шагов, от его ботинок из змеиной кожи поднимается пыль. Я не смотрю в его сторону, когда он открывает дверь, но чувствую тяжесть взгляда на себе перед тем, как он выходит из дома прямиком в полуденное пекло.

– Приятного дня, дамы.

Дверь со скрипом захлопывается, и я сижу, глупо уставившись на свой завтрак, с тошнотворным ощущением в желудке.

– Что-то случилось? – спрашивает Виви, опуская бутылку соуса «Табаско».

Я качаю головой и через силу заталкиваю в рот яичницу. Я едва чувствую вкус, когда глотаю. По какой-то причине я больше не хочу есть.

Я предлагаю убраться на кухне, но Виви спроваживает меня со словами, что мне лучше пойти насладиться летними каникулами для разнообразия.

– Не волнуйся, – говорит она, слишком широко улыбаясь. – Я все равно заплачу тебе. Я знаю, как усердно ты работала, чтобы накопить на машину.

У меня в прямом смысле слова отвисла челюсть.

Что бы на нее ни нашло, мне от этого не по себе. Пока мы ели, она непринужденно болтала, как официантка из кондитерской «Пай», сплетничала о людях в городе, о предстоящем вечере бинго в церкви, который она организует, и о других вещах, не связанных с работой. Как будто мы были двумя подружками, болтающими за обедом, а не двумя людьми, которые обычно проводят день в препирательствах.

Но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят.

Я жду того момента, когда Виви оказывается по локоть в мыльной посуде, после чего на цыпочках крадусь в папину комнату. Дверь закрыта, но я могу различить низкий гул радио, доносящийся с другой стороны. Надеюсь, это означает, что он не спит. Я медленно поворачиваю дверную ручку и толкаю дверь внутрь настолько, чтобы расстояние позволяло протиснуться внутрь, не заставляя ржавые петли скрипеть.

Воздух плотный и липкий, как будто прошло несколько дней с тех пор, как кто-то последний раз открывал окно. Шторы плотно задернуты, и только слабые лучи света просачиваются через края, отбрасывая тени на кучи одежды, захламляющие обычно опрятное пространство. На кровати целый холм. Папа лежит неподвижно.

Я проступаю дальше в полумрак комнаты.

– Папа? – шепчу я.

Его ботинки валяются на полу, и я чуть не спотыкаюсь об них.

– Ты не спишь?

Он издает стон, когда ему приходится переместиться, чтобы выглянуть из-под клетчатого пледа. Он тянется к радиоприемнику и выключает его.

– Виви сказала, что ты заболел. Ты в порядке? Тебе что-нибудь принести? Может, воды?

– Люс. – Его голос похож на скрежет гравия о ботинки. Он похлопывает по пустому месту на кровати рядом с собой. – Садись. Как ты себя чувствуешь, дорогая? Виви приготовила тебе хороший завтрак? Она сказала, что собирается испечь обезьяний хлеб. Ты всегда его очень любила.

Я моргаю и опускаюсь на угол матраса. Что это со всеми сегодня?

– Ты в порядке? Виви сказала, что отослала всех. Ты никогда не отсылаешь людей. Может, нам стоит отвести тебя к врачу?

Он протягивает руку и поглаживает мою ладонь. Его пальцы ледяные.

– Не беспокойся обо мне, Божья Коровка. Завтра я буду как новенький. Мы даже сможем вернуться к твоим занятиям. Тебе ведь это понравится, правда? Может быть, ты попытаешься заставить меня забыть о том, что я сегодня взял больничный, как насчет этого? – он говорит энергично. Его глаза блестят в тусклом свете.

– Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо? Уверена, ты просто хочешь дать мне возможность забрать воспоминание. Разве ты не пытался отговорить меня от этого, наверное, всю мою жизнь?

Он слегка усмехается.

– Обещание есть обещание, Люс, и я пообещал, что у тебя будет возможность попробовать еще раз. Я держу слово. – Он прокашливается, как будто последнее предложение далось ему с трудом.

Сначала Виви разрешила мне поспать подольше, теперь папа предлагает мне стереть воспоминания. Неужели весь мир сошел с ума?

– Что происходит? – Я не пытаюсь скрыть подозрение в голосе.

Папа потирает складку между бровей, его улыбка становится натянутой.

– Ничего не происходит. Мне просто нужно немного отдохнуть. И мы с Виви согласились, что тебе тоже не помешает выходной. Нет ничего плохого в том, чтобы время от времени брать отпуск, правда?

Я хмурюсь. Он говорит все правильно, но я не получала перерыв даже в свой день рождения.

– Почему бы тебе не сходить в библиотеку? Ты не была там уже несколько недель. Я уверен, что миссис Гомес уже соскучилась по тебе. Она, наверное, думает, что ты провалилась в яму. Ты сделаешь мне одолжение, если покажешь ей, что мы здесь тебя не эксплуатируем до изнеможения.

Он улыбается.

– Ага, ладно.

Этим летом я работаю очень много, поэтому у меня даже не было времени, чтобы посидеть в библиотеке. У миссис Гомес, наверное, скопилась целая куча книг о путешествиях, которые пылятся в ожидании меня.

– С тобой точно все в порядке? Может, что-нибудь нужно?

– Да, не волнуйтесь за меня. Мне просто нужно немного отдохнуть, вот и все. Иди и наслаждайся свободным днем, хорошо?

Затем он протягивает руку и снова включает радио, словно вопрос уже решен, но у меня остается ощущение, что я что-то упустила. Вот только не могу понять что.

8

Я у себя в комнате; она выглядит так, как я чувствовала себя сегодня утром, – растрепанной. Мои скрученные простыни лежат на полу, где я их и оставила, как и джинсы с песком.

Я подхожу к джинсам и засовываю руку в карман; еще одна горсть песка высыпается наружу. Уж слишком много – нельзя просто по случайности набрать столько песка в карманы. Но зачем мне набивать карманы песком и частичками растений?

Я пытаюсь вспомнить вчерашнюю ночь.

Я пошла прогуляться, устала и легла спать. Ничего необычного.

Я пошла прогуляться, устала…

Я сжимаю ксерофиллум между пальцами. Что-то неуловимое зашевелилось в моем сознании.

Это странно, потому что, думая о прошлой ночи, в памяти отчетливо вижу картинку: иду по тропинке, обычный маршрут от дома до маминых качелей. Но в то же время вижу, как земля быстро проносится мимо меня, как искривленные деревья проносятся мимо быстрыми вспышками, как будто я еду в машине. Кипарис, колючая груша, юкка, пыльная тропинка, сворачивающая с темной дороги, – и в то же время, чувствую, как педали велосипеда касаются моих пяток, а затем слышу, как гравий хрустит под ногами, когда я иду по тропинке.

Я поехала покататься… Я моргаю. Нет, это неправильно. Я пошла прогуляться. Потом я пришла домой и легла спать, потому что устала.

Но и это кажется каким-то неправильным. Ничто касательно этого дня не кажется правильным.

Я роюсь в верхнем ящике комода, пока не нахожу пару шорт и топ. Я прогуляюсь в сторону качелей и повторю свой маршрут. Подышу свежим воздухом. Постараюсь привести мысли в порядок перед походом в библиотеку.

Как только я выхожу за дверь, меня обдает жаром. Это один из тех безоблачных дней, когда солнцу негде спрятаться, и земля словно раскалена. Двор выглядит странно без извечно припаркованных машин – пустое лоскутное одеяло из грязи, следов шин и пожухшей травы. Виви повесила цепь, заграждающую путь к нашей подъездной дороге. В центре висит написанная от руки табличка: «ЗАКРЫТО. ПОЖАЛУЙСТА, ПРИХОДИТЕ ЗАВТРА».

Я иду к повороту, пытаясь вспомнить, как это было вчера вечером.

Я пошла прогуляться. Устала. Легла спать.

Шаги и путь кажутся знакомыми, но опять же, я проходила здесь миллион раз.

Я сворачиваю в сторону парка. Глухое жужжание цикад наполняет полуденный воздух, но в остальном единственный звук здесь – это хруст грунта под моими подошвами. Когда я захожу за угол, меня, как обычно, ждут одинокие качели и пустующий стол для пикника.

Вот только не так здесь и пусто.

Марко Ворман сидит на скамейке, барабаня пальцами по столу. Он вскакивает, увидев меня, чуть не запнувшись о собственные ноги. На его лице появляется мимолетная улыбка, и мне снова вспоминается извилистое шоссе, ведущее далеко-далеко отсюда.

– Ты пришла. – Он говорит это так, словно ждал меня. Он засовывает руки в карманы, затем вытаскивает их обратно, словно не совсем понимая, что с ними делать. – Я не был уверен, что ты придешь, но я не хотел идти к твоему дому. Я подумал, что стоит прийти в парк, где я встретил тебя вчера.

Внезапно воздух кажется теплее, чем во время прогулки. Я открываю рот, но потом закрываю. Ради всего святого, зачем Марко Ворману искать меня?

– Что ты здесь делаешь?

Улыбка Марко тут же меркнет.

– Тебе стоит присесть. – Он указывает на стол. – Нам нужно поговорить.

– О чем? – Я не хочу показаться недоверчивой, но ничего не могу с собой поделать.

– Пожалуйста? – Он смотрит на меня почти умоляюще.

Я не могу даже представить, о чем нам с Марко Ворманом нужно поговорить, но неожиданно для самой себя киваю и направляюсь к столу.

Я сажусь на самый край как можно дальше от него. В любую минуту он может разразиться хохотом или Мануэла и группа ребят из школы могут выскочить из кустов и бросить в меня чем-нибудь. Все это очень подозрительно.

Марко прикусывает губу, опускает взгляд на пальцы, которыми продолжает барабанить по столу. Позади него качели из шин слегка покачиваются.

– Ты помнишь что-нибудь из прошлой ночи? – спрашивает он. Но он не смотрит на меня, когда говорит это.

– Прошлой ночи?

Он поднимает взгляд.

– Ты помнишь, что видела меня? – Я чувствую, как он изучает мое лицо, губы плотно сжаты.

Я смеюсь.

– Очевидно. Ты был здесь с Мануэлой. Кстати, а где твоя девушка? – Я встаю, потому что все это просто смешно и я не хочу играть в его странные игры. Но он хватает меня за руку, чтобы остановить. Я ощущаю жар его руки, когда он прикасается к моей, несмотря на то что я сама плавлюсь от зноя.

– Она не моя девушка. И вообще, я не это имел в виду. – Вот опять: этот хмурый вид с примесью мольбы. Этот испытующий взгляд. – Я говорю о прошлой ночи. Ты помнишь, как ходила к шахтам? Что видела меня? Что-нибудь?

Я качаю головой, внезапно желая оказаться как можно дальше от Марко. Внутри все сжимается от ужаса.

Я пошла прогуляться. Устала. Легла спать.

– Я не знаю, что ты пытаешься сделать, но…

– Ты не помнишь. – Это не вопрос.

– Что не помню?

Марко запускает пальцы в волосы и недовольно вздыхает. Он кладет обе руки на стол, расставив пальцы, и делает глубокий вдох, прежде чем посмотреть на меня.

– Слушай, я даже не уверен, как это выразить, поэтому просто возьму и скажу. И я не знаю, насколько много воспоминаний твой отец забрал у тебя прошлой ночью, так что, возможно, это прозвучит нелепо. Но на самом деле это не смешно, о’кей? Ты должна мне поверить.

О чем он говорит?

Он встает из-за стола и начинает расхаживать.

– Прошлой ночью ты была со мной на шахтах. Мы оба последовали за моим дядей и твоим отцом, и они поймали тебя. Ну, если быть точным, моя мама поймала тебя. А потом твой отец, он… я думаю, мой дядя заставил его сделать это, но твой отец стер тебе воспоминания о том, что произошло. Вот почему ты ничего не помнишь о прошлой ночи. И я знаю, что это прозвучит еще более странно, но я думаю, что они уже делали это с тобой раньше. С нами обоими. Я думаю, что мы с тобой когда-то были кем-то друг для друга. Друзьями или, может быть, даже…

– Прекрати. – Чувство страха разрастается внутри меня. В моих ушах стоит гул, который нарастает, и кажется, что он исходит отовсюду, словно товарный поезд, проходящий прямо через мой череп. Я трясу головой, чтобы шум утих, но ничего не выходит.

Я вспоминаю песок и ксерофиллум, обнаруженный в кармане.

– Что бы ты ни пытался сделать, прекрати. Это не смешно.

Слишком много совпадений, чтобы быть случайностью.

– Я и не пытаюсь рассмешить тебя, Люси, если бы ты только попыталась вспомнить… – Его пальцы касаются моей руки. Они словно огонь на моей коже.

И в то же время они кажутся знакомыми.

– Нечего вспоминать! – кричу я, вскакивая со скамейки. Я закрываю уши руками, пытаясь заглушить гул. Я не могу отличить жужжание цикад от жужжания в моей голове; это все один оглушительный шум, как будто весь мир кричит. Каждая клеточка моего тела кричит мне, чтобы я держалась как можно дальше от Марко. Это уловка. Жестокий розыгрыш, на который его подговорила Мануэла или другие друзья.

– Люси? – говорит он обеспокоенно.

Я зажмуриваю глаза.

– Ты ошибаешься. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал уверенно. – Прошлой ночью я была дома. Потом я пошла прогуляться. Ус…

– …тала. И легла спать?

Марко заканчивает последнюю часть предложения вместе со мной, как будто это какая-то мантра, которую мы уже сотни раз произносили вместе.

Я испуганно моргаю. Цикады продолжают свое монотонное жужжание.

– Это не то, что случилось с тобой прошлой ночью, Люс.

Люс. То, как он произносит мое имя…

На этот раз, когда его рука касается моей, я не отдергиваюсь.

– Это то, что внушил тебе твой отец после того, как лишил тебя воспоминаний. Прямо перед тем, как мой дядя посадил тебя в свой грузовой автомобиль и попросил мою маму отвезти тебя обратно домой. Я знаю, потому что я тоже был там. Я видел, как все это произошло. Я должен был что-то сделать. Я должен был…

Он поднимает взгляд к небу, словно пытается найти нужные слова, затем смотрит на меня своими темными глазами и вздыхает. Я поднимаю руку и касаюсь подвески в виде звезды. Мне знаком этот взгляд и его глубина. Я будто знаю, каково это, когда его рука – такая теплая и знакомая – касается моей руки.

Я моргаю. Что-то непроизвольно всплывает в моей памяти. Мир наполняется шумом, образ расплывается и теряет фокус. Слишком размытый и быстрый, чтобы я могла уловить его.

– Позволь мне спросить, – говорит Марко, его тон похож на тот, которым уговаривают собаку выйти из укрытия во время грозы. – Ты помнишь, как вчера вечером легла в кровать? Помнишь, как вернулась домой?

– Конечно, помню. – Мне хочется казаться уверенной, но мой голос такой тихий, что я не уверена, что Марко меня слышит.

Потому что я не помню, как легла в кровать. Я не помню, как вошла в дом. Я не помню, как переодевалась в пижаму. Я не помню, как чистила зубы. Все, что я помню, – это только ужасное предложение: «Я пошла прогуляться. Устала. Легла спать».

И песок. Горсть песка, чтобы заставить меня вспомнить.

– Прекрати, – шепчу я. – Пожалуйста.

Его рука все еще лежит на моей. Кожа словно горит под его пальцами, но я не хочу, чтобы он их убирал. Я боюсь, что, если он это сделает, я просто рассыплюсь.

– Люси, я говорю тебе правду. Мы оба были там. У шахт стояла очередь людей, и твой отец заставлял их все забыть. И там были охранники с оружием – они причинили вред мистеру Льюису. Они заставили его выпить эту дрянь, и он начал безудержно рыдать…

Я дергаюсь при упоминании о нашем почтальоне.

– Что ты имеешь в виду? Зачем кому-то причинять вред мистеру Льюису?

– Один из охранников повалил его на землю и заставил выпить эту черную жижу из банки. Я думаю, потому что мистер Льюис был очень зол и сказал, что не позволит им заставить его все забыть. Он кричал на твоего отца и моего дядю. Но потом, когда он выпил это, то стал вести себя странно. Начал всхлипывать, и, не знаю, как будто желание бороться ушло из него. Ты должна мне поверить, Люси. На шахтах что-то происходит. Что-то, о чем они не хотят, чтобы люди знали. Что-то, о чем не хотят, чтобы люди, работающие там, помнили. – Он замолкает и испытующим взглядом смотрит на мое ошарашенное лицо. – Мне жаль, я знаю, что это все слишком шокирует. – Он отстраняется, и я отшатываюсь.

Я снова зажмуриваю глаза. Цикады жужжат, жужжат, жужжат. Мое сознание плывет.

Должно быть какое-то объяснение.

– Пойдем со мной. К шахтам. Может быть, там есть что-то, что вернет тебе память.

– Сейчас?

Марко смотрит на часы, потом снова в сторону дома.

– Нет, не сейчас. Мне нужно возвращаться. Мой дядя будет меня искать. Как насчет, сегодня вечером? Мы можем восстановить твой маршрут. Посмотрим, вернется ли при этом хоть что-то из твоих воспоминаний. Это так работает?

Я качаю головой. Это не должно так работать. Если не считать случайного Эхо. Когда память исчезает, она исчезает. Если только…

Я касаюсь кармана.

Песок.

Сегодня утром в моем кармане был песок.

Могла ли я положить его туда специально? Чтобы помочь себе вспомнить? Если это так и если Марко говорит правду, может ли поход в шахты спровоцировать что-то еще?

Марко, должно быть, чувствует, что я слабею, потому что он снова хватает меня за руку.

– Что ты теряешь? Давай, Люси. Просто пойдем со мной. Пожалуйста. Они забрали твои воспоминания не просто так. Разве ты не хочешь узнать почему? Или убедиться в том, что я говорю правду?

Я хочу сказать ему, что он лжет и что ему нужно оставить меня в покое. Я хочу отвернуться и притвориться, что я не заставала Марко в ожидании меня, что он никогда не рассказывал мне свою версию того, что произошло прошлой ночью. Я хочу сказать о миллионе других вещей, но вместо этого я понимаю, что согласно киваю.

– Какое окно ведет в твою спальню?

– То, которое справа вверху, боковое, выходит на двор. А что?

Он кивает один раз, сверкнув улыбкой.

– Я так и думал. Наверное, это звучит странно, но есть ли у тебя на потолке карта? Почему-то я все время представляю себе карту с красными звездами.

Цикады жужжат, жужжат, жужжат. Моя голова плывет.

Здравомыслящая часть моего мозга говорит мне, что Виви, должно быть, рассказала ему о карте на моем потолке и красных звездах, которые означают места, где я была. Но другая часть моего мозга – та часть, которая ощущается, словно расколотая пополам, – говорит мне, что Марко точно знает, как выглядит моя комната. Она говорит мне, что песок, который я нашла в кармане, не был случайностью. Она говорит мне, что версия Марко по поводу того, что произошло прошлой ночью, это правда и мне нужно прислушаться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Джин Рамми (англ. Gin Rummy) – карточная игра для двух игроков, созданная в 1909 году. Цель игры – набрать очки и достичь согласованного количества очков или более, обычно более 100, прежде чем это сделает противник.

Вернуться

2

I 10 (англ. Interstate 10) – межштатная автомагистраль в США, длинной 2460,34 мили.

Вернуться

3

Волмарт (англ. Walmart) – американская компания, управляющая крупнейшей в мире сетью оптовой и розничной торговли. Штаб-квартира находится в Бентонвилле, штат Арканзас.

Вернуться

4

Опунция – род растений семейства кактусовые, предпочитает полузасушливые места обитания.

Вернуться

5

Бьюик (англ. Buick) – легковой автомобиль марки американской компании «Бьюик» (подразделение «Дженерал моторс»).

Вернуться

6

Здесь имеется в виду: на английском языке «Tuesday» (вторник), начинается на «T», как и слово «Taco» (тако); «Wednesday» (среда), как и «Waffle» (вафли) – на «W», «Friday» (пятница) – «French toast» (французский тост) на «F». То есть прослеживается аллитерация (повторение одинаковых или однородных согласных в начале слова).

Вернуться

7

Обезьяний хлеб (англ. Monkey Bread) – американская сладкая выпечка, пирог, состоящий из кусочков дрожжевого теста, посыпанных корицей. Термин «обезьяний хлеб» возник из-за того, что выпечку едят руками.

Вернуться