Владимир Чакин
Баба Нюра

Предисловие

Пишут, пишут, пишут, а сами и не знают зачем пишут. К тому же, сущая наивность полагать, что вдруг сподобишься выдать Нечто, не написанное до тебя. Тогда почему продолжают писать бесчисленные сонмы умеющих держать ручку в руках или тыкать пальцами на кнопки ноутбука? Вопрос вопросов, но ответ очевиден, однако многовариантен. Уподобиться Богу, творить миры. Заработать столько, чтобы стать свободным творцом и жить по-людски. Писать модно и тусоваться среди себе подобных, страждущих выше отмеченного. Много желающих, но мало дошедших.

Еще запредельное рядом, но не всем оно разрешено. Запредельное никогда само не проявится, как однажды вдруг проявился мир с приходом Слова. Понимаете, чувство постоянного присутствия запредельного в жизни рядом с нами, оно или есть или его нет, этого чувства. От рождения у вас плюс или минус. Тренируй не тренируй, все равно получишь максимум шиш с маслом в итоге. И не более того. Хотя масло тоже продукт съедобный, почему хотя бы не сподобиться, если никак.

Рождение и смерть, две сакральные даты. Детство определяет последующее прозябание. Вот ты еще не понимаешь ничего, не понимаешь даже, что не понимаешь. Потом шажок за шажком начинает для тебя проявляться окружающий мир – мама, папа, кушать, спать, читать книжки. Никогда в своей жизни человек не обладает столь безграничными когнитивными способностями, умением впитывать и пропускать сквозь себя окружающий мир, как тогда, в далеком счастливом детстве. Детство всегда закрывает тебя зонтиком от последующего, наносного. Вглядываемся в детство из сегодняшнего далека и видим все сегодняшнее в зародыше. Это нужно сделать тому, кому интересен ты сам по себе, а не для кого-то со стороны. Но для этого нужно, по крайней мере, дорасти до понимания, что ты понимаешь, что не понимаешь.

Дети и взрослые любят сказки. Чтобы всё и всегда. Как надо. Было. В них. Но что же все-таки в сказках такого уж особенного? Сказка дает возможность заглянуть внутрь, предположить, даже окунуться, бред придуманный, но бред логичный и непротиворечивый при взгляде на него изнутри, из самого себя, бреда. Чертову дюжину бредов придется одолеть читающему эту книгу, тринадцать попыток нырнуть и вынырнуть, прикоснуться к запредельному, на мгновение вернуть невозвращаемое в принципе.

Почему чертова и вообще откуда взялась примесь чертовщины в рассказах. Она не буквальная, эта примесь, черта нет и никогда не было, даже Пушкин не поможет. Жил на рубеже тысячелетий писатель Вячеслав Первушин. Писал черное фэнтези и хоррор. Попал он в унисон своим творчеством. Трагически погиб в расцвете сил и таланта. Присутствие чертовщины не главное, но берем на заметку: кто предупрежден, тот защищен.

Теперь вдоль по Питерской, прямо по рассказам, от первого до последнего, тринадцатого.

Кто такая баба Нюра? Она родом из детства. Противная бабка из соседнего частного дома, которую мы, мальчишки, толком и не видели, и не запомнили. Гоняла нас за что-то хворостиной по двору, потом слегла и долго, годами была лежачей, пока не преставилась, лишь её преданный муж, дядя Миша Гусев, добрейший человек, банщик из ближней бани, представлял от семейства Гусевых их небольшой щитовой домик, который почему-то все называли финским. Ишимбайская улица имени героя Гражданской войны Василия Ивановича Чапаева, район Новостройка, все это пришло на страницы книги оттуда. Как ни старалось будущее, ни в какую не сладило с прошлым.

Машина Душка посланец того мира, созданный руками в нашем, лучшем из миров. Попытка влобовую проникнуть за грань миров. Иллюзия проникновения или на самом деле все случилось так, как описано? В чистом виде сказка, за грань смерти не заглянешь, там нет ничего, кроме абсолютной тьмы. Там Ничто.

Даже деревянные куклы восстали против безграничной человеческой злобы. Зло за зло, смерть за подлое унижение человека человеком. Даже кукольный мир не вынес запредельного зла человека по отношению к человеку. Хотя зло оно всегда запредельно.

Не знаю, как у них, не была, но у нас писатель тоже друг человека. Не столь очевидное утверждение, которое требует доказательств. Подвернулся случай, который, кстати, всегда почему-то подворачивается очень вовремя, и все встает на свои места. Писатель как спаситель города, это вам не фунт изюма.

Она вернулась в образе нежити. Строго документальная основа. Была такая Оля Кузьмина, больная головой на интимном, и она повесилась на чердаке девятиэтажки, куда позднее я переехал, не зная о случившемся в этом доме. Поразительное совпадение. Вернулась оттуда, чтобы доказать собственную женскую правоту.

Детский сад как тюремная клетка. Воспитательница как необузданное чудовище. Откуда это в сознании, не знаю. Флуктуация пошла не туда? Садик № 3, который существовал когда-то на Новостройке, и он ничем не напоминал этот, с Инессой Казимировной. Но с сознанием не поспоришь.

Птичка-вещунья существует, и она вещует, то есть знает наперед, что произойдет. Как бы хотелось нам знать свое будущее. Но, с другой стороны, зачем? Чему быть, того не миновать. Однако это совсем не означает, что сложить ручки и ждать у моря погоды. Будущее многофакторно и абсолютно непредсказуемо. Живи и помни про это.

Что чувствуешь, когда придет пора умирать. Конец подкрался незаметно. Когда остается только вспоминать, а вспомнить-то и нечего. Вернее, вспомнить всегда есть что, да все, оказывается, было пустым, неправильным, мало того, совсем даже не добрым. Когда ничего вернуть нельзя, а все уже прошло. То-то обидно будет, а поправить нельзя.

Котик Базилька, был такой. Замерзал по осени на даче, кем-то брошенный. Забрали домой, накормили, подлечили от глистов. Такой добрый котик, породы русский голубой. Однажды стрижа поймал на лету лапой, сидя на окне в лоджии. Прихожу с работы, кровища на полу. Что поделаешь, зверь, хоть и домашний. И гибель обидная у Базильки случилась. Упал с седьмого этажа на асфальт, сорвался. Дети стучат в дверь, это ваш кот внизу? Спускаюсь, да, бедный Базилька. Похоронил у дома в перелеске, меж двух высоких сосен.

Жили такие ребята на Новостройке, которым все было нипочем. Даже завидно. И было противостояние. Не критичное, не то что драки в кровь, но было. Порой идешь по приезду в Шимбай по улице Чапаева, и вдруг всплывает.

Быстрая мутация тараканов при облучении. Радиация страшная вещь, но вот насчет быстрой мутации конечно шутка. Однако обстановка в НИИ была реальной, работа с облученным материалом в защитных камерах с манипуляторами. Так все и было. Только вот с тараканами беда. За почти тридцать лет работы в этом НИИ, кажется, один раз только и встретил усатого в санпропускнике. Заблудный какой-то. Но вот попал таракан в камеру и подрос до гигантских размеров. Весело.

Родные люди чувствуют боль друг друга на расстоянии. Тяжело больная мать и сын в другом городе. Сын приезжает очень вовремя, прочувствовав издалека критический момент. Мать умирает, а за ней уходит и сын.

Кладбище, последнее пристанище. Воскрешение из мертвых, сын магией возвращает в наш мир свою мать, и что из этого получается в итоге. Ничего хорошего. Прошлого счастья не вернуть.

Итак, перед вами полным-полно спойлеров. Просто хотелось пояснить Читателю, что не бывает дыма без огня. Ноги всегда растут только оттуда, из далекого-предалекого прошлого. И эволюционируют те ноги в настоящее, чудесным образом преломившись во времени.

Баба Нюра

Так уж сложилось, что я годами не бывал у родителей. Они жили в небольшом уральском городке, а я мотался по делам фирмы в Москве и ее окрестностях. Конечно, я их не забывал, звонил, но вырваться к ним последние три года не получалось. Последний раз говорили по телефону неделю назад. Вроде обычные слова о житье-бытье, здоровье, соседях, но между слов сквозили тоска и печаль, ранее им никак несвойственные. Я тоже сильно соскучился по старикам – все-таки три года не виделись, – поэтому, не особо раздумывая, завершил неотложные дела и взял билет на самолет на ближайшие дни.

У калитки дежурил Шарик. Он сразу вспомнил меня, радостно вертел хвостом и норовил прыгнуть повыше, чтобы лизнуть в лицо.

Родной городок утопал в снегу, и в новогоднюю ночь ужасно завьюжило. Ветер выл голодным волком в печных трубах, бревенчатые стены дома ощутимо вздрагивали от мощных порывов ураганного ветра. За окном бесновалась сумасшедшая вьюга, а в самом доме, как всегда, было тепло и уютно.

Я сидел, разомлевший, за праздничным столом и смотрел на отца, который что-то рассказывал. Я даже не вслушивался в его речь, лишь следил за лицом, светящимся радостью и безмерно усталым одновременно. Рядом с ним уютно устроилась мама; она смотрела на меня, и видно было, что ей хочется что-то сказать, о чем-то расспросить, но как будто не смеет.

А за окном ветер набирал обороты. Его вой порой напоминал то ли стон, то ли хохот неведомого чудовища, которое билось во тьме, не в силах смести со своего пути бревенчатые стены старенького дома. Казалось, нас окружал космический холод, ужасающая бездна, дикая стихия, которым противостоял родительский очаг – искорка тепла в зияющей пустоте этого мира.

Что-то как будто толкнуло меня изнутри, я поднялся из-за стола и подошел к окну, вгляделся.

Она не была сплошной, эта темнота за окном, несмотря на то, что уличный фонарь на столбе у дома не горел, и улица освещалась только светом из окон дома.

Смутные, зловещие тени снежной круговерти проплывали мимо окна. Эти тени, мелькающие за окном, буквально гипнотизировали, приковывали мой взгляд, заставляя безотрывно следить за их метаморфозами. Я отвлекся от происходящего по эту сторону окна, в доме, голос отца звучал все глуше, а я, словно в оцепенении, не мог оторвать глаз от всепоглощающей тьмы за хрупким стеклом. На мгновение я как будто отключился, потерял сознание, но почти сразу пришел в себя, вернулся к привычному восприятию окружающего мира. Мой взгляд медленно сфокусировался на стекле окна, и… Я всем телом вздрогнул от мгновенного ужаса, пронзившего мое сердце и заставившего его беспомощно затрепыхаться в груди: за окном кто-то был! Смутное, темное пятно, очертаниями напоминающее человека, медленно приближалось к дому. Какое-то неприятное чувство, безотчетный страх вызывал этот человек, сквозь холод и снежную бурю подкрадывающийся к стенам нашего дома.

Я отпрянул от окна и оглянулся на родителей. Кажется, они не заметили моей нервной реакции и продолжали заниматься своими делами. Мама убирала со стола посуду, кошка Мурка путалась у нее под ногами, а отец перелистывал страницы огромного семейного альбома. Домашний вид отца с альбомом в руках быстро успокоил меня и заставил усомниться в реальности нелепых страхов, порожденных всего лишь непогодой за окном.

Я, хоть и с некоторой опаской, повернулся, приблизив лицо к стеклу. Первое мгновение я не мог ничего разглядеть в бушующей снежной толчее, но уже через секунду сквозь стекло начало медленно проступать чье-то лицо, и это лицо было безобразным ликом древней старухи! Изрытое сеткой глубоких морщин, с огромными темными контурами впавших глаз, худое и сморщенное, лицо находилось прямо передо мной! Ее жидкие седые волосы развевались на ветру, выбиваясь из-под темного платка, повязанного вокруг головы. Вперив в меня внимательный, изучающий взгляд, старуха ухмылялась одними уголками тонких, свинцово-синих губ. Я в изумлении глядел на нее, и что-то знакомое проступало сквозь ее страшный облик…

Сколько я простоял у окна – не знаю; из странного, тяжелого оцепенения вывел лишь голос мамы. Я как будто очнулся от тяжелого сна, встрепенулся, кинув напоследок настороженный взгляд на темное окно. Там уже никого не было, лишь мутно-белая лихая метель продолжала свою шальную круговерть.

Наутро я проснулся поздно. Метель утихла, небо прояснилось, и в окно легким, осторожным бликом заглядывало зимнее, багрово-красное солнце. От ночных страхов не осталось и следа, на душе было радостно и свободно. Впереди целая неделя в родительском доме, и я намерен был хорошенько отдохнуть, окунувшись в такую знакомую и родную атмосферу тепла и доброты.

Ближе к полудню мы с отцом с большим трудом выбрались наружу из занесенного по самые окна дома. Предстояла немалая работа – пробить ход от входной двери к хозяйственным постройкам за садом. Эта дорожка, ведущая к сараю с погребом и бане, была жизненно необходима, поэтому мы дружно взялись за дело.

Снег был пушистый, легкий и рассыпчатый, он искрился и переливался фиолетово-оранжевыми блестками на ярком солнечном свете. Мы с отцом резво махали огромными деревянными лопатами, расшвыривая снег и постепенно уходя все дальше от дома в сторону серого пятна сарая, занесенного под крышу. Добравшись до него, мы остановились перекурить. Я сильно вспотел от непривычной физической работы, поэтому расстегнул полушубок и с удовольствием ощутил прикосновение морозного воздуха. От промокшего вязаного свитера клубами повалил пар.

– Не простудись, сынок, мороз – обманчивая штука, не заметишь, как прихватит, – сказал отец, ласково глядя на меня.

Я кивнул и застегнулся, а отец начал ровнять подход к сараю, забрасывая снег на ближайший сугроб.

За прошедшие три года внешне отец почти не изменился – жуковые, с легкой проседью волосы, плотная фигура с легким брюшком, цепкие натруженные руки… Тем не менее, мне все время казалось, что в нем появилась какая-то настороженность, и он находится в напряженном ожидании чего-то неизбежного…

После обеда решили соорудить баньку. В сильный мороз на ее растопку требуется часов пять, не меньше, поэтому припозднились, и саму процедуру парения завершили уже к девяти часам, аккурат к программе «Время», которую родители добросовестно смотрели на протяжении десятков лет.

Ощущая необыкновенную легкость во всем теле, я шел после бани последним по расчищенной дорожке к дому и случайно взглянул в усеянное яркими звездами ночное небо. Я в который уже раз поразился не звездам, нет, а чернильному мраку, заполонившему пространство между небесными искрами. Эти бесчисленные огоньки лишь прикрывают своим фальшивым светом дьявольскую черноту и пустоту ужасающей бесконечности.

Я задержался во дворе минуту, – не больше, – а безжалостный холод уже начал просачиваться сквозь одежду и стягивать разгоряченное тело ледяным обручем. Я кивнул Шарику, который высунул нос из конуры, встречая меня, и поспешил домой, закрыв за собой входную дверь на засов.

Мама постелила мне в дальней комнате, на железной кровати с тугими пружинами. Эта кровать была моим всегдашним спальным местом с раннего детства. Из из спальни до меня доносились приглушенные голоса; родители негромко беседовали перед сном, наверно обсуждали нехитрые новости, день минувший, да что будет завтра…

Я лежал на спине, закинув руки за голову, смотрел на потолок, по которому пробегали тусклые сполохи света и улыбался. Сон не шел, в голову лезла всякая чушь, но я относил эти странные мысли на возбуждение после бани. Я находился в странном пограничном состоянии между явью и сном, когда все вокруг становится призрачным, зыбким, нереальным. Я все видел и слышал, ощущал себя, но при этом не мог пошевелить даже пальцами рук. Движение света и тени вокруг было медленным и равномерным, оно странным образом завораживало и гипнотизировало меня.

Наконец, усилием воли сбросив охватившее меня оцепенение, я встал с кровати, подошел к окну и одернул занавеску. В то же мгновение сердце у меня зашлось, и я в ошеломлении замер от развернувшегося передо мной поразительного зрелища. Окно выходило во двор в сторону сарая и бани, которые темнели в дальнем конце двора. Под самый же уровень окна лежал снег, нанесенный последними снегопадами. Непостижимо странным было лишь то, что этот свежевыпавший снег светился! Светился изнутри, светился бледно-голубым ледяным светом! И этот странный свет явно не был отраженным светом уличных фонарей, которые находились довольно далеко отсюда. Присмотревшись, я увидел, что по снежной поверхности иногда плавными волнами пробегают желтые огоньки, из-за чего казалось, что голубое полотно снега слегка колышется.

От созерцания светящегося снега меня отвлек термометр, закрепленный снаружи к раме окна. С ним явно что-то было не так, выходило за рамки привычного. Я скосил глаза вниз и легко разглядел алый столбик спирта, исправно мерцавший в стеклянном капилляре. Я непонимающе смотрел на термометр, пытаясь осознать увиденное. Не сразу, но, наконец, до меня дошло, в чем дело. Оказывается, за окном свирепствовал ужасающий мороз! Я приник к стеклу, чтобы лучше разглядеть цифры на термометре, и все никак не мог их разобрать. Какая же во дворе температура – это становилось невероятно интересным! Ясно просматривалась лишь вторая цифра – это был ноль, но вот что стояло перед ней – два, три?.. Приглядевшись, я охнул и протер глаза – никакого сомнения, это была цифра пять. Бред какой-то! Пятьдесят градусов мороза – такого никогда не было в нашем регионе. Что за чертовщина здесь творится?

Продолжая машинально наблюдать за столбиком термометра, я чуть не вскрикнул от ужаса. Верхний край столбика продолжал свое неуклонное падение! Я даже растерялся: такими темпами через час-другой температура за окном опустится до абсолютного нуля!

Оторвав взгляд от термометра, я посмотрел в окно на колышущееся марево голубого света. По-видимому, я ранее попросту не обратил внимания, но сейчас довольно ясно разглядел, что посреди двора, рядом с запорошенными снегом кустами вишни темнеет человеческая фигура. До рези в глазах вглядывался в загадочную фигуру, но не мог понять кто это. Самое неприятное заключалось в том, что и я сам ощущал пристальное внимание с ее стороны!

Неожиданно темная фигура шагнула в мою сторону. Прошло несколько мгновений, и она уже приблизилась к окну и заслонила собой играющее светом полотно снега. Человек наклонился к стеклу, и наши лица оказались совсем рядом, почти соприкасались.

С ужасом и отвращением я узнал старуху, которая заглядывала в наше окно в самый разгар вчерашней пурги! Ее отвратительная ухмыляющаяся физиономия с дряблыми щеками и беззубым ртом заполнила собой все вокруг меня, ее пронзительные глаза сверлили меня насквозь, и я вдруг понял, что именно я являюсь целью и смыслом ее ночных визитов!

Старуха медленно подняла костлявые руки. И тут мне показалось, что стены дома дрогнули, начали терять свою вещественность и монолитность, стали зыбкими и податливыми, они как будто поплыли и начали растворяться в воздухе. Со двора в дом хлынул ледяной, могильный холод. Не в силах пошевелить даже пальцем, цепенея от ужаса, я почувствовал как в мгновенно стынет мое тело; за окном беззвучно хохочет страшная старуха, тыча мне в лицо крючковатыми пальцами, и тут взрывается снежное полотно на мириады огненных искр, уносящихся в бездонное небо…

– Сынок, проснись, что с тобой, проснись!

Я постепенно приходил в себя, открыл, наконец, глаза и увидел склонившуюся ко мне маму. Она с беспокойством глядела на меня:

– Ты так кричал, тебе приснилось что-то нехорошее?

– Нет, мама, ничего, все в порядке, иди спи.

Еле переведя дыхание, я прикрыл глаза и пытался унять готовое выпрыгнуть наружу сердце.

Так, значит, это был всего лишь сон? Но насколько же ясной была картина, как живо я видел перед собой и светящийся снег, и мерзкую старуху! Я приоткрыл глаза и взглянул на потолок. Он был темным, никаких бликов и сполохов света на нем не было видно.

Наутро с отцом мы пошли на местный рынок за продуктами. Мороз под тридцать, поэтому мы оделись в мохнатые овчинные тулупы и огромные черные разношенные валенки на одну ногу. Шатались до полудня, купили мяса и другой снеди.

Когда вернулись с рынка, отец сразу вошел в дом, а я задержался во дворе: неуловимая мысль заполнила мое сознание, не давала покоя. Я не мог понять, в чем дело, растерянно оглядывался, скользил взглядом по дворовым постройкам, яблоням, серому соседскому забору… Прошел по дорожке к сараю, потом обратно и вдруг бросился за угол дома к окну моей комнаты. Там было по грудь снега, и я сразу завяз в нем, не в силах двинуться дальше. Я расшвыривал снег во все стороны, но очень медленно продвигался к окну. Снег набивался мне в валенки, за отворот тулупа, и я мгновенно взмок от чрезмерных усилий – я оказался в настоящем снежном плену! Но все же, шаг за шагом я продвигался вперед, и, наконец, – я у окна!

Лихорадочным взглядом шарил по снежной поверхности и тут увидел цепочку следов, которые тянулись от зарослей вишни к самому окну. Но что-то в этих отметинах на снегу было явно не так… Во-первых, они были очень четкими, с хорошо очерченными краями, то есть неизвестный гость не проваливался глубоко в снег, как я сейчас. Во-вторых, эти следы даже отдаленно не напоминали следы человека. На снегу передо мной были отпечатки копыт какого-то двуногого существа!

К вечеру погода опять начала портиться. Завьюжило, ветер жалобно завыл в печной трубе, как будто жалуясь на свою пропащую судьбу.

– Ну и погодка в эту зиму – то мороз, то метель, – не разбери – пойми, – сказала мама.

Мы сидели с ней в зале на старом, провалившемся диване и разговаривали. Мама вязала мне носки из толстых шерстяных ниток, а я расспрашивал ее о всякой всячине. Я любил такие моменты в родительском доме, когда мы были вместе, когда все вокруг было тихо и покойно, когда кажется, что так будет всегда.

– Вот, сынок, и нашему поколению подходит свой срок, и мы начинаем потихоньку уходить, – неожиданно произнесла мама. – За прошлый год трое ушли с нашей улицы. Ты помнишь дядю Мишу, у которого верхняя губа рассечена?

– Тот, который банщиком всю жизнь проработал? Конечно, помню.

– Умер в прошлом годе, по весне. Пошел в магазин за хлебом, присел на скамейку у соседского дома, заснул и больше не проснулся. Завидная смерть, хороший был человек, вот и заслужил хорошую смерть, без мучений отошел.

– Мама, ты считаешь, что смерть может быть хорошей? По-моему, смерть всегда плоха.

– Не скажи, сынок. Каждому воздается по делам его: как жил человек, такой ему и конец уготован. Хотя, конечно, всякое случается…

И она замолчала, уткнувшись в свое вязанье.

Потом мы втроем долго играли в подкидного, и дураком почему-то все время оставался я. Удивительное невезение в игре преследовало меня тем вечером. Карта как будто издевалась надо мной. Либо не приходило ни одного козыря за всю игру, либо выпадал такой дикий расклад не в мою пользу, пусть и с козырями, что я диву давался, как такое вообще может быть. И что характерно, родители воспринимали такое течение игры как должное и вполне естественное! Они раз за разом, без малейших шансов оставляли меня в круглых дураках и ни одним жестом или словом не выказывая своего удивления.

– Да, мама, а кто еще с нашей улицы умер? – неожиданно для самого себя задал я вопрос в продолжение ранее прерванного разговора.

– Кто умер? – безо всякого удивления переспросила мама. – Еще один дед с из углового дома, да баба Нюра.

– Какая баба Нюра, та, что несколько лет болела?

– Лет пять она была лежачей, дети про нее забыли, брошенная совсем оказалась. Только соседка заходила горшок вынести да каши сварить. Мучилась долго и умирала тяжело баба Нюра. Умерла неделю назад, потом сразу снегопады начались…

Бабу Нюру я помнил плохо. Противная старушенция, которая вечно гоняла нас, ребятишек с улицы Чапаева, своей корявой длинной клюкой.

Во времена моего детства она была сорокалетней женщиной, но мы, мальчишки, почему-то всегда называли её старухой. Я не знал и никогда не интересовался жизненной историей бабы Нюры, но она всегда вызывала к себе антипатию, причину которой трудно понять.

Вспомнился один случай. Как-то впятером мы гоняли мяч на небольшой лужайке через дорогу от ее дома. Мы часто играли там в футбол, казаки-разбойники, штандер. Эта лужайка была нашим излюбленым местом для игр попросту потому, что другой свободной площадки поблизости не было. Мы беззаботно играли во всякие свои игры, галдели по-детски, естественно, не понимая, что этим своим гамом можем кому-то мешать. Так вот тогда играли мы в футбол на одни ворота – двое на двое, и кто-то из нас нечаянно запулил мяч в сторону её дома. И надо было случиться такому несчастью, что как раз в это время баба Нюра возвращалась из магазина с покупками, и мяч попал ей под ноги. Она с трудом шла с тяжелой авоськой в руке, опираясь на клюку, а тут споткнулась и чуть было не растянулась на тропинке, у своей калитки. Что тут началось! Она вскрикнула от неожиданности, оставила авоську и бросилась на нас с клюкой наперевес. Баба Нюра сильно прихрамывала, но это не мешало ей гонять нас по двору как сидоровых коз. Напуганные ее разъяренным видом мы скоренько смылись с места преступления, а мяч она потом занесла моим родителям и еще нажаловалась, на нас, хулиганов. После этого случая, каждый раз при встрече, она грозила клюкой, а мы перебегали на другую сторону улицы.

Когда я стелил постель, в комнату вошел отец. Он был странно возбужден, мялся и явно хотел что-то мне сказать. Я смотрел на него, но не решался спросить о причине его беспокойства. Отец постоял с минуту, уставясь в пол, но так ничего и не сказал, лишь пожелал мне спокойной ночи.

В доме наступила полная, звенящая в своей полноте тишина. Лишь снаружи бросался в оконное стекло горстями сухого снега беспокойный бродяга-ветер. Однако я ясно ощущал, что это внешнее спокойствие скрывало за собой странное напряжение, которое буквально пронизывало все вокруг. И оно явно нарастало, это напряжение, нарастало до немыслимых пределов, требуя немедленного и безусловного разряжения. Мое тело начала сотрясать мелкая, противная дрожь, как от озноба, и я никак не мог с ней совладать. У меня буквально не попадал зуб на зуб. Подобное состояние я испытавал в жизни лишь однажды и это было еще в далеком детстве, когда ранней весной провалился на речке под лед. Это случилось во время ледохода. Меня сразу накрыла с головой огромная льдина, которая перед этим вдруг хитро ускользнула из-под ног и сыграла ловкий кульбит. В мгновение ока я очутился под водой, под толстым и довольно большим куском льда. Я смотрел снизу, сквозь толщу воды на прозрачную голубовато-серую стену, преграждающую мне путь наверх, к жизни и понимал, что все кончено, что я уже никогда не выйду отсюда к солнцу и свету, навсегда останусь в подводном плену. И тогда я задрожал такой же дрожью, совсем не от холода задрожал, хотя находился в ледяной воде, а от ощущения полного бессилия хоть как-то суметь воздействовать на ход событий, что–то изменить в них, задрожал от предчувствия неизбежного и скорого конца всего, что пока еще составляло тот порядок вещей, который до сих пор существовал. Это страшное и нелепое чувство полного бессилия длилось вечность. Потом впереди над головой мелькнуло светлое пятно проруби…

Тишина в доме становилась оглушительной, до звона в ушах, стыла в жилах кровь, и останавливало свой бег сердце. Меня колотило, как в лихорадке. И, когда напряжение, казалось, достигло апогея, у дверей в мою комнату раздался шорох.

Я дернулся и сел на кровати.

– Кто здесь? – почти выкрикнул я.

Никто мне не ответил, но в распахнутые двери почти неслышно проникли смутные тени. Стояла полная темнота, и лишь по легким вибрациям воздуха я чувствовал присутствие в комнате посторонних.

– Папа, это ты? – в невероятном напряжении спросил я и еле удержался, чтобы не броситься стремглав вон из комнаты.

– Да, сынок, это мы, – послышался в ответ голос отца, раздался оглушительный щелчок выключателя и вспыхнул свет.

От неожиданности я неудачно вдохнул в себя воздух, поперхнулся попавшей в дыхательное горло слюной и зашелся кашлем. Я смотрел на вошедших изумленным взглядом, но никак не мог отойти от мучительного кашля, сотрясавшего все мое тело. Выступившие на глазах слезы застилали невероятное зрелище передо мной, а сознание, отвлекаемое кашлем, никак не могло сосредоточиться на анализе увиденного. Отец медленно приблизился и, несмотря на мои протесты, впрочем весьма слабые, хлопнул ладонью по моей спине. Это было с давних пор хорошо проверенное, действенное средство выбить крошку, попавшую не в то горло. И сейчас, после удара отца, я кашлянул только раз и с облегчением перевел дух. Теперь ничто не мешало получше рассмотреть вошедших в комнату. А посмотреть было на что…

В комнате, кроме меня, находились еще четыре существа. Это были папа и мама, а также – пес Шарик и кошка Мурка, но все в таком невероятном виде! Они стояли тесной группой – отец, оказав мне помощь, опять примкнул к ним, – каждого из них можно было легко узнать, но, японский городовой, в какое жалкое подобие самих себя они превратились! Главным отличием от их прежних была неимоверная худоба. И отец, и мать, и их верные Шарик с Муркой превратились попросту в скелеты. Нет, какие-то остатки плоти на них, конечно, сохранились, например, у отца заметно выдавался вперед небольшой животик, у Шарика и Мурки на шее болталась обвисшая кожа, но – это действительно были лишь жалкие остатки их бывших тел: все остальное куда-то растворилось, за исключением позвоночника, костей и черепа. Казалось, вся органика внезапно испарилась, оставив существовать только костные остовы!

Но чуть более внимательного взгляда мне хватило, чтобы понять, что внезапное похудение моих домочадцев было не единственным произошедшим с ними изменением. Изменились в какой-то степени и кости, хотя и не так значительно. Эти изменения коснулись, прежде всего, конечностей. У родителей ноги, а у животных – лапы теперь оканчивались не ступнями или кошачье-собачьими лапами, а странными образованиями, напоминающими копыта лошади, но начинающимися значительно выше, чуть не от самых колен! Руки родителей остались внешне руками, лишь пальцы значительно вытянулись и их количество увеличилось до шести или семи, я никак не мог сосчитать…

Что здесь происходит, очевидно, я сошел с ума – появились галлюцинации, все подходит к развязке, но почему, почему это случилось в родительском доме? Я уже по приезду чувствовал, что вокруг все не то и не так, и, безусловно, дело было во мне самом, родители были здесь не при чем, как, впрочем, и Шарик с Муркой. Мама и папа спокойно спят в своей комнате, а эти неуклюжие, уродливые существа, стоящие передо мной, – всего лишь плод моего воспаленного, болезненного сознания.

Из плена этих сумбурных лихорадочных мыслей меня вывел тихий голос отца:

– Сынок – это все так на самом деле, не терзай себя.

– Что ты говоришь, папа? Что на самом деле? Этот нелепый маскарад?

– Какой маскарад, ты о чем? О нашей изменившейся внешности? Так это в порядке вещей, ведь сейчас все меняется.

Все меняется… Странные слова, прозвучавшие из уст отца, насторожили меня. Я попытался сосредоточиться на этой мысли и зафиксировать ее в своем сознании, чтобы получше рассмотреть. Все? Что означает – все? О чем вообще речь? Я машинально бросил взгляд на свои руки и чуть не взвыл во весь голос. Пальцы на руках значительно удлинились, стали много тоньше, а вместо ногтей росли изогнутые острые когти!

Я вскочил с кровати и еле удержался на ногах. Мое тело стало почти невесомым, поэтому я не рассчитал усилие и чуть не рухнул на пол. Неустойчивости добавило то обстоятельство, что я стал копытным животным! Как и у родителей, внизу у меня теперь находились копыта! Значит, я тоже изменился и стал таким же, как они? Значит, это не галлюцинации… Какие к черту галлюцинации, если я только что, минуту назад явственно ощутил увесистый хлопок отца по спине, сразу после которого прекратился удушливый кашель.

– Папа, что все это значит? Я чувствовал, я знал, что что-то вокруг меня происходит, но ты не захотел об этом рассказать!

– Всему свое время, сынок, – раздался голос мамы, – всему свое время. Сейчас придет баба Нюра…

– Какая баба Нюра, мама? Та, которая умерла неделю назад?

– Да, умерла, отмучилась, бедняжка.

Я помотал головой.

– Как же придет, мама, если она уже умерла?

– Она – проводник… – маму прервало странное движение за окном. Мама замолчала, а я шагнул к окну, пытаясь рассмотреть причину неожиданной помехи. За окном полная тьма, однако, я чувствовал, за окном кто-то был.

– Погоди, сынок, я её впущу, – сказал папа, встал рядом со мной и приглашающе взмахнул рукой.

Я машинально отступил в сторону, и в комнату медленно, головой вперед вплыло странное создание, именуемое бабой Нюрой. Похоже, для нее не существовало такой примитивной преграды как оконное стекло!

Она ловко приземлилась на окопыченные ноги и поправила растрепавшиеся жидкие волосы.

– Ну, как вы тут? – раздался скрипучий голос.

– Что молчите, языки проглотили? – после паузы с вызовом спросила она. – Спасибо, что впустили, за окном уже заметно похолодало, теперь вся надежда на ваш дом. Мой дом – моя крепость, так, кажется, говорят англичане?

Я с удивлением слушал бабу Нюру. Её речь была вполне правильной, внешне логичной, но вот, что она сейчас говорит, что имеет ввиду, какая еще крепость?

– Ваша семья мне всегда нравилась, – продолжала баба Нюра, – между вами всегда были настоящие семейные отношения. А молодой человек по-прежнему на меня злится…

Она повернулась ко мне и с насмешкой в голосе спросила:

– Неприятно было от меня бегать, когда за вами, сорванцами, с клюкой гонялась? Ну, простите, глупую старуху, сейчас они нам совсем ни к чему, эти старые обиды.

– Ну, что вы, баба Нюра, какие обиды? Это мы вас донимали, беспокоили своими шумными играми, молодые, бестолковые были, – пробормотал я в смущении.– Простите нас за те глупости!

– Пустяки, это в прошлом. Еще раз спасибо вашему дому, что приютили меня. Вот, кажется, все и начинается… Или заканчивается – разве сейчас разберешь, – произнесла баба Нюра и кивнула на стены дома. А со стенами дома, что-то действительно происходило. Они как будто истончались, растворялись, становились прозрачными.

– Папа, что происходит с домом, со всеми нами? – воскликнул я, оглядываясь по сторонам в полной растерянности.

– Мы знаем не больше тебя, – ответил отец. – Баба Нюра предупредила нас, что Это идет, и мы написали тебе письмо, чтобы в такой момент быть вместе. Приходит конец всему, что было, и ничего с этим поделать нельзя.

– Ты говоришь, баба Нюра предупредила, как же она могла что-то узнать, да еще предупредить, если она уже умерла?

– Вопрос по существу, сынок, и ответить на него совсем не просто, – сказал отец и посмотрел на маму.

– Да, – продолжила мама, – уже много, много лет по вечерам мы смотрим программу „Время“ и узнаем из нее новости в нашей стране и мире. Много чего полезного мы вынесли из этой программы, но про Это не было сказано ни слова – ни вчера, ни даже сегодня. Состоялись похороны бабы Нюры, а на следующий день, сразу после программы „Время“ баба Нюра стучит в окно…

– Там, откуда я пришла, все знают об Этом, – баба Нюра живо подхватила эстафету разговора. – Кто захотел предупредить живущих, тот вернулся – сейчас это легко сделать. Но что толку в предупреждениях, если нет в людях любви?

Я слушал этот странный разговор и, конечно, ничего не понимал, но времени на дополнительные расспросы как будто уже и не оставалось. Стены дома, а с ними и крыша, и пол, и все остальные части окончательно исчезли, растворились бесследно, и мы остались в небольшом прозрачном коконе, который изнутри был освещен слабым мерцающим светом, непонятно откуда исходящим. Как будто светилось само пространство вокруг нас, четверых бывших людей и двух домашних животных, попавших в этот немыслимый переплет. Мы размещались дружной группой в довольно тесном светящемся коконе, а вокруг нас была абсолютная, непроглядная тьма.

– Это все, что осталось от вашего дома, но эти такие слабые, на первый взгляд, такие прозрачные стенки надежно защищают нас от скайформеров, – сказала баба Нюра.

– От кого защищают? – вырвалось у меня.

Баба Нюра показала в ответ на стенку кокона. Я проследил взглядом в этом направлении, но сначала разглядеть ничего не мог – тьма, она и есть тьма, тем более, когда смотришь на нее из освещенного места. Но, всмотревшись подольше, как это всегда бывает, начал постепенно различать неравномерности и разрывы в сплошной черноте. Она была фрагментирована эта окружающая тьма, она не была такой уж непрерывной! До рези в глазах я вглядывался и вглядывался в черноту за пределами кокона, и, наконец, когда глаза полностью привыкли к темноте, я увидел нечто невообразимое. Пространство за пределами нашего спасительного кокона буквально бурлило, а точнее – кишело чем-то или кем-то! Возможно, это были какие-то существа, но разглядеть по отдельности каждую особь явно не представлялось возможным. Движение их было хаотичным и очень быстрым, они непрерывно меняли направление и, казалось, сливались, разделялись, снова сливались, как будто постоянно переходя друг в друга. Это была непрерывно бурлящая живая среда!

– Что это, баба Нюра? – прошептал я. – Как вы это назвали, скайвокеры?

– Нет, Скайвокер был в „Звездных войнах“, – проявила баба Нюра неожиданную эрудицию в фильмах Джорджа Лукаса, – а это скайформеры, то есть – формирующие пространство. Это не живые существа, это само пространство так устроено в отсутствии материи.

– Как – отсутствие материи? Куда же она подевалась? Насколько помню из курса физики, пространство не может быть пустым, в нем всегда есть что-то материальное – звезды, планеты, живые существа, наконец.

– Да, так было всегда в нашем мире, но теперь всему материальному пришел конец. Скайформеры разрушили всю материю Вселенной, её больше не существует. Началась новая эра, пришло Это.

– Погодите, а мы? Мы-то еще существуем?

– Да, благодаря этому кокону-ковчегу мы продолжаем существовать, кстати, я полагаю, не мы одни. Есть и другие ковчеги, внутри которых сохранились отдельные существа с исчезнувшей навсегда человеческой цивилизации с планеты Земля.

– Но что это такое, наш ковчег? Почему он способен защитить нас от этих ужасных скайформеров, против которых не устояли даже планеты со звездами?

– Великая тайна, которая не была открыта даже нам, усопшим. Знаю лишь, что основа ковчега – Любовь. Очень редким людям или животным было даровано это качество, и вы – одни из этих немногих.

– А вы, баба Нюра, как вы оказались с нами? Простите эту мою хамскую прямолинейность, но уж больно обстоятельства нестандартные…

– Перестаньте, Михаил, – баба Нюра впервые назвала меня по имени. – Вопрос правомерный, и ответ на него заключен в моей жизни. Я почти всю жизнь прожила одна. У меня была семья – муж, сын, дочь, но они погибли в одно мгновение и погибли по моей вине. Мне лишь повредило ногу, а они ушли из жизни. Я долго доживала свою бесполезную жизнь и, наконец, дожила. Оттуда меня послали назад, к людям, я выбрала вашу семью…

– Послали… Вы говорите, послали? Кто послал, с какой целью, баба Нюра? Что нас теперь ожидает?

– Кто послал, не знаю, я лишь назвала вас и тут же очутилась возле вашего дома. А приняли мы все этот жуткий вид ходячих парнокопытных скелетов по милости все тех же скайформеров. Они, не сумев поглотить нас целиком, добрались до нас по-другому, изуродовав внешне. Но с лица ведь росу не пить. Что с нами будет дальше… – баба Нюра замолчала.

Я не дослушал, доковылял до родителей и обнял маму с отцом. Ходячий скелет по имени Шарик потерся мне о ногу и завилял оставшимся подобием хвоста. Мурка попыталась запрыгнуть мне на грудь, но сорвалась и, обиженно мяукнув, похромала куда-то в сторону. Теперь мы будем всегда вместе в коконе Любви.

Душка

Меня с раннего детства влекло к таинственному, неведомому, страшному. Когда начали появляться у нас книги Стивена Кинга, я их неутомимо разыскивал на книжных развалах, зачитывал до дыр, даже знал многое из них наизусть. Однако со временем Король ужасов, как его все называют, перестал меня впечатлять. Бесконечные страницы его пухлых романов наводили скуку. Выдуманные Кингом сюжеты становились для меня все более предсказуемыми. И не в силах преодолеть скуку, я торопливо долистывал его очередной «кирпич» в поисках страниц с кульминацией, равнодушно проглатывал финал и откладывал роман в сторону, забывая о нем навсегда.

Но дело не в Кинге, конечно. Это проблема всех писателей, сочиняющих хоррор. Ничего похожего в реальной жизни никогда не случалось и не случится. В чем смысл нелепого клоуна из канализации, или занесенного снегом отеля в горах, с засевшей там чертовщиной? То есть, если была твоя жизнь серой и пресной, такой и останется до самого смертного часа, и никакие Кинги не в силах изменить этот дешевый расклад.

Смертный час, момент наступления смерти, миг перехода – вот главная загадка и главный ужас в мире. Человек умирает, до последнего часа не веря, что этот казус с ним случится. И вот человек умирает. Но что такое смерть? Умрет лишь внешняя оболочка, тело, а душа продолжит свое вечное существование после смерти? Или умирая, мы действительно умираем навсегда? Никто до сих пор этого не знает наверняка.

Будучи по складу характера целеустремленным до фанатизма и обладая от природы довольно неплохими аналитическими способностями, уже в ранней юности я окончательно определился в жизни и твердо решил посвятить себя медицине, тем ее областям, которые, если и не изучают саму смерть, то наиболее близки к проблеме смерти. Реаниматология, паталогоанатомия и судебная медицина – вот сферы моих будущих научных интересов, так решил я, поступив в известный медицинский университет.

На втором курсе, когда начались практические занятия, я разрывался между кафедрой реаниматологии и паталогоанатомическим отделением. Где-то между ними как раз и проходит та тайная граница Если в реанимации пытаются любыми средствами отсрочить смерть, то паталогоанатом работает уже с трупом, то есть когда смерть уже наступила. Порой, по заданию шефа ковыряясь в отвратительном, вонючем содержимом вскрытого желудка очередного трупа, я вглядывался в осунувшееся синюшное лицо дряхлой старухи с полуоткрытым левым глазом и нелепо скошенной набок челюстью, пытаясь представить, что она ощущала в последние мгновения жизни. Труп вызывающе молчал и прочно хранил свои тайны. Я опоздал, с мертвеца никакого спросу. Мертвое тело никак не может помочь мне в разрешении загадки смерти. Оно находится уже там, за чертой, а мне интересна сама черта…

Итак, после нескольких месяцев интенсивной стажировки в отделении паталогоанатомии, я к ней резко охладел. Я, конечно, продолжал ходить туда в установленные часы, помогая персоналу в освидетельствовании трупов, но свои обязанности уже исполнял механически, безо всякого интереса. Зато зачастил на кафедру реаниматологии. Здесь было намного интереснее, здесь до конца боролись за жизнь умирающего, всеми средствами старались удержать его на плаву, не давая погрузиться в пучину смерти. Если это удавалось сделать, то спасенный оставался жить на радость родным и близким. Но иногда бешеная суета медицинского персонал вокруг неподвижно лежащего тела, невероятные усилия лучших врачей-реаниматологов оказывались напрасными, и человек уходил. В этих случаях врач умывал руки, констатировал смерть и отправлял свежеиспеченного покойничка на свалку истории, в морг. На этом все заканчивалось, ничего дальше не происходило и произойти не могло. Но все же, где та черта, где граница между жизнью и смертью, которую я так вожделенно желал увидеть, прочувствовать всеми фибрами души? Опять она ускользала от меня, не давалась в руки как обмылок в воде. К тому же, во время занятий в реанимационном отделении смертельные исходы случались не столь часто, больных откачивали и возвращали в общие палаты. Тем не менее, мне врезались в память два случая смерти больных, и эти смерти совсем не походили одна на другую.

В первом случае мужчина лет сорока пяти был доставлен в клинику при университете с многочисленными ушибами, тяжелыми переломами конечностей, ребер, проломленным черепом. После падения с седьмого этажа позвоночник каким-то чудом уцелел, однако сей удивительный факт служил слабым утешением на общем фоне многочисленных полученных травм, явно не совместимых с жизнью. Ведь помимо переломов костей были значительно повреждены внутренние органы: печень, почки, желудочно-кишечный тракт, легкие – все в многочисленных гематомах и разрывах. В реанимацию мужчину привезли из операционного отделения, где его как могли подлатали, но это явно делалось, как говорится, для очистки медицинской совести. Отчаянная борьба за жизнь пациента продолжалась часа три, не больше. За это время он пару раз испытал клиническую смерть, во второй – уже безвозвратно. Этот случай со смертельным исходом был первым в моей реанимационной практике, поэтому все детали отчетливо врезались в память. Тело мужчины практически все забинтовано либо прикрыто постоянно заменяемыми окровавленными тампонами. Несмотря на сложнейшую операцию по наложению швов на многочисленные раны, кровь продолжает безостановочно сочиться сквозь бинтовые повязки. Руки больного в гипсе, они зафиксированы в определенном положении относительно лежащего тела, причем в довольно причудливых позициях: вытянутая правая рука смотрит вперед-вверх, а левая, согнутая в локте, расположена в плоскости тела. Голова тоже сплошь забинтована, фактически открыто лишь лицо, которое представляет собой сплошную лилово-синюю гематому. На что здесь рассчитывали врачи, на какое чудо – не знаю. Мужчина все время находится без сознания, но признаки жизнедеятельности до поры до времени налицо – пульс, дыхание. Вдруг кривая энцефалограммы мозга дергается несколько раз, быстро теряет амплитуду и превращается в прямую линию. Сердце останавливается. Клиническая смерть наступила. Переход «туда» начался. Стоя за спинами врачей, я напряженно вглядываюсь в лицо больного, пытаясь разглядеть хоть какие-то внешние проявления случившегося. Ничего, никаких изменений не происходит. Та же лиловая кожа на лице, закрытые веки, полная неподвижность лицевых мышц. Затем разряд дефибриллятора, адреналин в вену, и энцефалограмма снова задергалась, жизнь вернулась в искалеченное тело. Но ненадолго. Через полчаса наступила новая остановка сердца, на этот раз навсегда.

Второй смертельный случай в моем присутствии произошел через месяц, и он оказался более интересным, если так позволено выражаться про смерть. На этот раз в реанимации оказалась женщина шестидесяти трех лет с явно выраженными признаками цирроза печени. Худое, изможденное тело, голова и лицо – практически череп, обтянутый тончайшей кожей, – все ярко выраженного лимонного цвета, вызванного накоплением билирубина в крови. Когда ее привезли, женщина еще была в сознании, но выглядела совсем слабой и практически не реагировала на внешние раздражители. На вопросы врача либо слегка кивала, либо шептала что-то неразборчивое. В последние дни у нее проявились явные признаки сердечной недостаточности, которые день ото дня нарастали, поэтому женщину поздним вечером перевезли в реанимационное отделение, чтобы она находилась постоянно на глазах в ночное время, когда жизнедеятельность органов снижается и вероятность критических событий возрастает. Особенно риск повышается в предутренние часы, когда организм начинает пробуждаться. Именно в раннее время суток, когда весь живой мир просыпается, ослабленный организм часто не выдерживает растущих на нервную систему нагрузок, и наступает срыв. Как собственно все произошло и на этот раз. Ночная смена подходила к концу, когда сердце у женщины остановилось. Я в тот момент сидел у ее изголовья и дремал. Спать, конечно, не полагалось, ведь я был дежурным и должен неотрывно находиться рядом с больным, следить за его состоянием. Однако время после трех часов ночи – самое сложное для сохранения бодрствования. Сколько аварий, катастроф случалось именно в это время суток, когда человек на мгновение теряет контроль над собой и погружается в сон. В моем случае сна как такового, кажется, не было, я находился в неком промежуточном состоянии, в полузабытьи, когда ты вроде ощущаешь все вокруг себя и в то же время уже находишься в объятиях подступающего небытия. И в этот странный миг я вдруг почувствовал нечто абсолютно чуждое, вторгающееся в сферу моего жизненного пространства. Это вторжение не имело ни формы, ни цвета, а казалось просто нелепым, случайным диссонансом, нарушающим гармонию нашего мира. Тем не менее, этот странный импульс извне буквально пронзил мое сознание, настолько он был чужд и не похож на все, что я ощущал за всю мою предшествующую жизнь. Я мгновенно вынырнул из дремы, взглянул в лицо лежащей женщины и поразился произошедшими с ней изменениями. Женщина широко раскрыла глаза, и на ее устах разлилась улыбка невероятной радости и безграничного блаженства! Мгновение я не мог оторвать взгляда от ее светившегося неземным счастьем лица, потом глянул на экран энцефалографа и увидел там прямую линию. Абсолютно прямую линию, безо всяких зигзагов и всплесков! Показания прибора свидетельствовали о наступлении у пациентки клинической смерти. Я нажал сигнал вызова дежурного врача, потом снова бросил взгляд на лицо женщины, но успел уловить лишь слабые, быстро угасающие следы блаженства и радости. Секунды спустя ее лицо превратилось в окаменевшую желтую маску покойника.

Что это было? Я много размышлял об этом случае, но найти ответа так и не удалось. Не удалось предложить даже хоть какое-то разумное объяснение произошедшему. Меня поразила не столько предсмертная улыбка женщины, что было само по себе, безусловно, весьма странным явлением, сколько тот загадочный импульс во время моей дремы, свидетельствующий о кратком проникновении в мой внутренний мир загадочной и абсолютно чуждой субстанции. Мгновенное ощущение страшной опасности, от которой хотелось куда-нибудь скрыться, и одновременно невероятная притягательность охватившего меня бездонного страха, когда тебя неудержимо тянет к нему навстречу, несмотря на ясное понимание близкой гибели, – вот что меня поразило больше всего.

И я потерял интерес к дальнейшим занятиям медициной, потому что они не давали ответов на волнующие меня вопросы. Мой жизненный тонус падал, началась депрессия. Затем один за другим умерли родители, сначала отец – от мучительно долго тянувшегося рака легких, потом, через полгода и мать – от очередного припадка неврастении, перешедшего в неконтролируемое поведение, и внезапно наступившего затем сердечного приступа. Меня не было дома, некому было успокоить маму и подать лекарство, и она умерла на полу в двух шагах от столика с таблетками, не дожив трех месяцев до пятидесяти.

Последнюю летнюю сессию я с грехом пополам свалил с одним хвостом на осень, и теперь не знал, что делать на летних каникулах.

Однажды после очередного пустого дня, поздно вечером ближе к полуночи я валялся на диване и листал книжку Амброза Бирса. Остановился на рассказе „Случай на мосту через Совиный ручей“, вчитался в него. Я был знаком с творчеством Бирса, читал, конечно, и „Случай“, но на этот раз что-то заставило меня раз за разом просматривать знакомые картины, возникающие в сознании, как будто они могли привести к ускользающему решению. Я интуитивно чувствовал, что где-то здесь кроется очень важное, краеугольное для меня, в очередной раз прочел последнюю фразу рассказа – „…вдруг яростный удар обрушивается сзади на его шею; ослепительно-белый свет в грохоте пушечного выстрела полыхает вокруг него – затем мрак и безмолвие! Пэйтон Факуэр был мертв; тело его с переломанной шеей мерно покачивалось под стропилами моста через Совиный ручей“, и вдруг мир вокруг меня взорвался.

Вот оно, конечно же, как я не догадался раньше, это так очевидно! Ничто не может дать достоверной информации о чем бы то ни было, кроме как опыт, то есть надо испытать все на собственной шкуре. Опыт, нужен личный опыт!

Я вскочил с дивана и забегал по комнате, пытаясь сосредоточиться и заставить хаотично мечущиеся в голове мысли выстроиться в некое упорядоченное состояние, позволившее бы мне начать более целенаправленные действия. Итак, Пэйтон Факуэр повешен, побег оказался мнимым, это лишь яркое видение в мозгу человека в краткий миг перед смертью посредством удушения. Да, было видение, но видение ли на самом деле? Картины так живописны, так жизненны, что производят полное впечатление реальности. Хорошо, это художественная выдумка писателя. Но возможно ли подобное выдумать? Я читал ранее о жизни Бирса, его участии в Гражданской войне и даже в подготовке казней. Изо всего этого вполне можно заключить, что писатель мог слышать подобную историю из уст человека, пережившего клиническую смерть и вернувшегося к жизни. Да, видения повешенного оборвались, когда наступила смерть в результате разрушения шейных позвонков. Да, яркие картины в мозгу могли возникнуть в результате наступившего кислородного голодания и острого расстройства функций центральной нервной системы. Да, существует и такое, банальное объяснение возникших видений в мозгу умирающего человека, но что мешает все это проверить самому, на собственном опыте? А что если это не просто видения, а отражение другой реальности? Необходимо только вовремя остановиться, не доводить собственное удушение до последней стадии, прервать опыт вовремя. Тогда я выживу и смогу восстановить в памяти момент перехода, момент клинической смерти. Но как это сделать, если во время асфиксии ты можешь отключиться и потерять контроль над своими действиями? Я задумался. Без участия третьего лица не обойтись, ведь должен же присутствовать внешний контроль, который позволил бы регулировать длительность процесса, вовремя останавливая механическое воздействие в области шеи. Нет, никого из посторонних людей я бы не хотел посвящать в свои экперименты, это исключено. Какой же тогда возможен выход?

И тут меня осенило. Безусловно, выход в данной ситуации возможен лишь один – изобрести и изготовить машину, которая бы, во-первых, эффективно воспроизводила асфиксию, во-вторых, позволяла бы задавать длительность процесса удушения, через определенное время автоматически отключаясь. Тогда эксперимент может пройти без особых последствий для моего здоровья.

На изготовление удушающей машины ушел ровно месяц, месяц упорного, практически круглосуточного труда. Я воспрянул духом, у меня, наконец, появилась конкретная цель. Я трудился вдохновенно, спал урывками, питался от случая к случаю, порой надолго забывая про голод. Я полностью отдался той работе, чувствуя, что занимаюсь сейчас действительно конкретным, понятным, логичным делом, тружусь над тем, что позволит достичь моей главной жизненной цели и, наконец, увидеть собственными глазами таинственную черту между жизнью и смертью. Увидеть и вовремя отступить, вернуться назад, к жизни.

Первая неделя ушла на разработку идеи машины, обдумывание всех мельчайших деталей ее конструкции. Прежде всего, я продумал устройство удушающего обруча. Металлический обруч – это основной элемент гарроты, испанской машины для совершения смертной казни удавливанием, о чем я узнал, листая энциклопедию. Но у меня обруч будет другим, он должен быть достаточно мягким, чтобы не повредить кожу в области шеи, да и сами хрящи гортани во время опытов. И в то же время, обруч должен обеспечить плотное сжатие шеи для остановки дыхания и кровообращения и наступления клинической смерти. Непростая задача, надо сказать, но и она, пусть не сразу, но поддалась моим исступленным попыткам продвинуть дело всей моей жизни. Я знал также, что во время казней удавливанием после потери сознания человека иногда поражают конвульсии, то есть он совершает хаотические, беспорядочные движения. Опасаясь, что нечто подобное может произойти во время опыта и со мной, а я в подобном состоянии могу сорвать обруч с шеи и преждевременно прервать опыт, решил обезопаситься, используя предохранительные захваты для фиксации рук и ног. И я изготовил из кожаных полос затягивающиеся петли. Я не смогу затянуть их наглухо, а лишь ограничу себя, чтобы не дотянуться до шеи или повредить прибор. Небольшой, но достаточно мощный электромотор, резиновая трансмиссия, реле времени с часовым механизмом – вот и все нехитрые причиндалы моей Душки, как я в шутку обозвал удушающую машину.

После нескольких дней опытов с машиной в автоматическом режиме, я понял, что Душка полностью готова к проведению натурных испытаний. Машина останавливала сжатие обруча в соответствии с заданной программой, выдерживала определенное время, а затем быстро снимала нагрузку на обруч.

Но тут возник главный вопрос эксперимента: сколько времени проводить опыт, чтобы не переборщить, выжить и суметь вернуться обратно после окончания опыта в добром здравии. Я знал, что обратимой клиническая смерть бывает в большинстве случаев, если длится всего несколько минут, как правило, не более пяти. Однако, чем длиннее период полной отключки, тем больше вероятность повреждения коры головного мозга и, соответственно, сложнее последующие реанимационные мероприятия. Моя же планируемая процедура реанимации заключалась лишь в автоматическом наливании в блюдце у моего лица нашатырного спирта, что должно происходить сразу же после снятия нагрузки на шею. Не бог весть что, конечно, но, по моим расчетам, этого воздействия на верхние дыхательные пути будет достаточно, чтобы дать импульс нервной системе для начала ее полноценного функционирования и возврата меня в реальность.

После нескольких пробных опытов, позволивших подобрать величину удушающей нагрузки на шею, я установил на первый раз длительность выдержки при этой нагрузке в тридцать секунд. Я решил первый опыт провести ночью, когда ничто стороннее не сможет побеспокоить меня в течение пробного эксперимента. Сознанием я понимал, что во всем этом присутствует реальный риск, риск невозврата, смерти – в том случае, если я где-то ошибся в расчетах, что-то не предусмотрел, недооценил влияния каких-то иных факторов на течение опыта. Но страх за себя у меня полностью отсутствовал, я твердо верил в свои способности правильного, логичного анализа и умения поступать в соответствие с этим анализом. Сколько раз мои способности выручали меня в жизни, выручат и на этот раз. Моя Душка меня не подведет.

Я прилег на кушетку, надел на шею обруч, оглядел машину на столике у изголовья, бросил взгляд на настенные часы – перевалило уже заполночь – и нажал красную кнопку на пульте, который держал в правой руке. Эта кнопка была единственной на пульте ручного управления машиной и позволяла как включать, так и отключать машину в случае крайней необходимости простым нажатием. Легкий зеленый свет ночника наводил умиротворяющее настроение, я прикрыл глаза и сосредоточился на собственных ощущениях. Мягкое кольцо под подбородком охватило верхнюю область шеи повыше кадыка и мягко начало поддавливать на сонную артерию и трахею. Лицо как будто подогревалось извне, щеки пылали, дышать становилось все труднее, в ушах возник и начал нарастать тонкий свист, напоминающий свист чайника при кипении воды. Перед внутренним взором начали проступать багровые пятна, а все тело как будто постепенно немело, становилось ватным, не моим. Как ни странно, особой боли я не чувствовал, неприятные ощущения в области шеи перекрывались другими, довольно странными ощущениями, которые в разных своих точках испытывал мой организм. Особенно выделялась на этом фоне голова, которая, помимо горения яростным пламенем, все тяжелела и тяжелела. Она буквально наливалась свинцом, ее с такой неудержимой силой тянуло вниз, что у меня мелькнула мысль, не проломит ли она кушетку и не прервет ли тем самым только что начавшийся опыт. Хотелось броситься ей на помощь и руками поддержать многотонную болванку от неминуемого падения на пол сквозь проломленную кушетку. Остатками разума я удержал себя от этих бессмысленных действий и крайним усилием воли вытолкнул из легких остатки воздуха. Тут же легкий ветерок освежил мне лицо долгожданной прохладой, повеяло такой невыразимой свежестью, что я сразу распахнул глаза, и невольная улыбка раздвинула мои пересохшие губы.

Передо мной простиралась до горизонта пустынная каменистая местность, над головой синело тусклое небо, и солнце палило с неумолимой, всесокрушающей силой. Но, обернувшись, я увидел, что нахожусь в двух шагах от окруженного пальмами небольшого озерка, от которого и веяло спасительной прохладой. Подивившись причудам матушки-природы, я с удовольствием прошел к озеру, опустил горячие потные ладони в прохладные струи, омыл лицо и жадно сделал несколько глотков. Блаженство разлилось по телу, наступило невыразимое облегчение от окружающей жары, и я решил передохнуть в тени пальм перед тем, как продолжить свой путь. Развалившись на пушистой зеленой травке, я огляделся и сразу понял, что окружающий меня оазис совсем небольшой. К нему вплотную подступала пустыня, иссушающее дыхание которой ощущалось и здесь, рядом с озером полным прохладной воды. Пора двигаться дальше, но как не хочется покидать это благословенное место. Я поднялся на ноги и взглянул напоследок на спокойную озерную гладь.

Но что это? Поверхность озера покрылась рябью, и слабая волна накатилась на берег. Вода подступила к самым моим ногам, но тут же отошла прочь, как будто устыдившись своего неожиданного порыва. Однако за первой пришла вторая волна, значительно выше первой; она уже по колени омыла мои ноги, намочив штаны. Я в растерянности отступил на несколько шагов, но это не помогло. Подступила третья волна, которая была еще выше и мощнее. Она с размаху ударила мне в грудь и опрокинула бы наземь, если б я не ухватился за спасительную ветку пальмы. С ужасом я наблюдал, как вздымается передо мной стена воды, как неумолимо надвигается этот высоченный, пенящийся вал и накрывает меня с головой. Я взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но не устоял на ногах, и меня как легчайшую песчинку понесло в бурлящем водовороте. Я беспомощно барахтался, искал и не находил ногами точку опоры, но ее не было, и, смирившись, я прекратил борьбу и отдался на волю судьбы.

Стремительная волна несла и несла меня куда-то, на мгновение я забылся, убаюканный мерным качанием, и вдруг почувствовал, что окружающая вода как будто рассеивается, исчезает. Но, несмотря на это, я все же продолжаю движение в полной пустоте, а мир вокруг как будто начинает сжиматься, солнечный свет меркнет, и постепенно наступает ночная мгла.

Далекий женский голос выводит нежную, чарующую мелодию, я даже могу разобрать отдельные слова песни, но никак не уловлю их смысла, они лишь странно бередят душу и заставляют сжиматься сердце от предчувствия далекого, но такого возможного счастья. Кто она, эта загадочная ночная незнакомка, почему меня так тянет к ней? Я устремляюсь на голос, он приближается, я тянусь, тянусь к нему, но нет, это обман слуха: голос по-прежнему звучит в недосягаемой дали, где-то там, в непроглядной тьме. Но я хочу увидеть ее, хочу приблизиться к ней, этой таинственной поющей женщине! Где ты, моя прекрасная мечта, мое счастье, моя любовь?

И в момент крайнего отчаяния и мучительного сожаления о несбывшемся передо мной вдруг возникает светящееся лицо женщины. Оно медленно наплывает на меня из темноты, и этот женский лик настолько прекрасен, что дыхание перехватывает в груди, и никто больше не в силах остановить меня от желания прикоснуться к нему, соединиться с ним навеки. Я тянусь к незнакомке, она узнает меня, приветливо улыбается, подмигивает. Я невольно обращаю внимание на ее светящиеся зеленым огнем глаза и вдруг понимаю, что в них нет зрачков, лишь изумрудный овал радужной оболочки и ничего более. Как это необычно, как загадочно! Я вглядываюсь внимательнее в ее необычные глаза и вижу, как из них начинают выползать тонкие зеленые нити и, изящно изгибаясь, медленно приближаются к моему лицу. Они нежно касаются лба, щек, носа, их все больше и больше, они медленно входят в мою кожу, как будто врастают в нее, и вот уже все мое лицо покрыто вросшими зелеными нитями, исходящими из глаз незнакомки. Они щекочут кожу, волна возбуждения охватывает мои члены, это ведь так сексуально – глаза любимой в твоем лице! Я охватываю ладонями свою голову, не в силах преодолеть все нарастающее желание…

– А-а-а! – острая, мучительная боль вдруг пронзает мое лицо, и я захожусь в бешеном крике. Зеленые нити напрягаются и мгновенным усилием сдирают кожу с лица. Кровавый лоскут, покачиваясь, повисает у глаз, багровые капли крови томно светятся в темноте, озаряя своим светом мои выставленные вперед руки. Я инстинктивно отстраняюсь от женщины, но не тут-то было. Она тянется ко мне, распростерши свои объятия, ее руки становятся все длиннее и длиннее, вытягиваются как виноградная лоза при хорошем поливе, охватывают меня справа и слева, изящные ладошки с острыми лопаточками ногтей осторожно касаются моей спины, охваченной нервной дрожью.

– У-у-у! – новый звериный крик вырывается из моих окровавленных уст, и я начинаю дергаться в страшных конвульсиях, напрасно пытаясь освободиться от вонзившихся в спину ногтей. Чувствую, как сначала пальцы, а затем и ладони женщины медленно проникают внутрь тела и начинают теребить меня изнутри – почки, печень, желудок, как будто нащупывая там что-то. И вдруг толчок, рывок, и теперь уже мои внутренности уходят из меня! Я этого не вижу, все происходит за моей спиной, только ощущаю сначала чудовищную боль, а потом – странную пустоту внутри своего, как будто сдувшегося тела.

– Ч-что ты делаешь? – пытаюсь выговорить я остатками губ. – З-зачем?

– Ш-ш-ш, – успокаивает меня женщина, издавая тихое умиротворяющее шипение и поглаживая мне голову своей правой рукой. Левая же рука скользит вдоль моей груди, по животу, ниже, ниже, касается и нежно охватывает пенис. Я закатываю глаза в предчувствии невиданного наслаждения, но…

Ослепительная вспышка боли неслыханной силы пронзает нижнюю половину моего тела. Я вою разъяренным бизоном, пытаюсь оттолкнуть женскую руку, как вдруг чувствую справа сбоку страшный удар в висок, и перед глазами вдруг все завертелось в ускоряющемся темпе.

Я почувствовал, как моя голова отделилась от тела и, беспорядочно вращаясь, понеслась в пространство. Мои мозги трепыхались в черепной коробке, как кисель в стакане на столе в вагоне мчащегося поезда, поэтому размышлять о происходящем было весьма и весьма затруднительно. Я смирился, затих и покорно ждал продолжения действия, которое не заставило себя долго ждать.

Еще один страшной силы удар потряс мою голову, вокруг полыхнуло ярким светом, со всех сторон послышался мощный гул голосов:

– Го-о-ол!

Какое-то мгновение я трепыхался в сетке футбольных ворот после удачного удара форварда, но тут же точка зрения сменилась, и я уже нахожусь в сумасшедшей толпе зрителей, среди беснующихся болельщиков на трибуне стадиона, тяну руки к небу и вместе со всеми вою не своим, сорвавшимся голосом – го-о-ол!

Тут отвратительная резкая вонь пронзила горло и легкие, я поперхнулся, закашлялся и, неловко дернув локтем, опрокинул блюдце с нашатырным спиртом.

Жидкость разлилась на пледе и быстро впиталась, оставив темное пятно. Я поднял взгляд и оглядел комнату растерянным взглядом, постепенно приходя в себя.

Тишина, зеленый ночник. Душка рядом на журнальном столике. Побаливает шея, кровь мощными толчками пульсирует в теле, страшный гул в голове.

Я освободил руки из кожаных браслетов на запястьях, ослабил обод на шее и снял его.

Потрогал шею под подбородком, где прощупывался небольшой кольцевой рубец. Значит, на первый раз обошлось, я все-таки побывал там и вернулся невредимым в наш мир из другого мира, с той стороны черты. Но странное чувство охватило меня при этом: я как будто раздвоился, одна моя половина находилась со мной, в привычном, моем мире, другая же – продолжала оставаться там, в загадочном потустороннем мире, где, как и здесь, все так же убедительно реально, а с тобой еще и происходят удивительные, необычные, порой страшные события.

Я отчетливо помнил все, что произошло со мной во время опыта: оазис в раскаленной пустыне, озеро с прохладной водой, неожиданное наводнение, полет сквозь ночное пространство, прекрасную женщину в ночи, ее странные, довольно болезненные манипуляции с моим телом, приведшие, в конечном счете, к моему превращению в футбольный мяч…

По-видимому, я что-то сделал неправильно, если прекрасная незнакомка так неосторожно со мной обошлась. Хотя, в конечном итоге, ведь все закончилось благополучно, мои внутренние органы возвратились ко мне в целости и сохранности.

К слову, хотя я и не был заядлым футбольным болельщиком, но Лигу чемпионов по телевизору смотрел регулярно. Так что посещение на том свете футбольного матча очень даже легло в масть, пусть даже поначалу я поучаствовал в нем в образе нещадно битого футбольного мяча. Что касается прекрасной незнакомки, то в следующий раз я обязательно найду к ней подход, буду деликатнее, умнее и, уверен, смогу добиться от нее понимания и взаимности.

При воспоминании о незнакомке из запредельности у меня сладко заныло на сердце от несбывшегося, и вдруг страшно захотелось ощутить ее в своих объятих, проникнуть в нее и любить, любить по-земному, по-нашему…

Перебирая все это в голове, я вдруг поймал себя на мысли, что мне не терпится поскорее вернуться в волшебный мир, который оказался таким притягательным. Результаты первого опыта показали, что мир за чертой несравненно интереснее нашего. Значит, теперь можно ставить таймер на полчаса, чтобы исключить свое воскрешение…

Я взглянул в сторону удушающей машины – Душки, величайшего изобретения в истории человечества, предмета моей заслуженной гордости. Теперь открыт путь туда, в загробный мир, в неведомые, таинственные пределы, куда попадаем все мы после смерти. Теперь, когда путь найден, необходимо всесторонне исследовать тот мир, разведать все его закоулки. И я – первопроходец, я – первый танатонавт, я – Юрий Гагарин загробного мира!

В величайшем возбуждении вскочил я со стула и в волнении забегал по комнате. Но быстро взял себя в руки, подошел к Душке и положил руку на прозрачный корпус из плексигласа, в котором в три ряда располагались реле и другие механизмы.

Корпус был уютно прохладный, вызывая спокойствие и умиротворение.

– Умница! – вырвалось у меня. – Какая же ты умница, моя Душка!

Я чувствовал странное единение с этой прекрасной машиной, порождением моего разума, и мне казалось, что Душка отвечает мне взаимностью. От нее явственно исходили флюиды радости, ее прозрачный корпус таинственно и одобряюще мерцал зелеными переливами в свете ночника.

Но нельзя терять ни секунды драгоценного ночного времени, пора приступить к делу. Глубоко вздохнув, я опустился на кушетку и надел обруч. Взглянув на таймер, задумался. В прошлый раз длительность удушающей нагрузки составляла тридцать секунд, и за это короткое время успело произойти несколько событий. Из этого вытекает, что время здесь и там существенно разнится, а, если быть предельно честным, то я пока даже в принципе ничего не знаю о свойствах времени загробного мира. Может, его там нет вообще? Ладно, оставим пока слишком фундаментальные вопросы для будущих исследований, а сегодня для второго эксперимента я все же попробую увеличить время пребывания в запределье, не топтаться же на месте? Я выставил на таймере одну минуту и решительно нажал красную кнопку пульта.

Сосредоточился на собственных ощущениях. Рубец на шее немного ныл, поэтому обруч на этот раз я сместил чуть выше, ближе к подбородку. Опять быстро загорелись щеки, загудела голова, и тонко засвистело в ушах. Все происходило почти точно так же, как в первый раз, никаких багровых пятен я на этот раз перед собой не видел. И боли от давления обруча я почти не чувствовал, и тело почти не немело, лишь слегка покалывали кончики пальцев ног.

Что случилось, неужели что-то пошло не так? Я открыл глаза, приподнял голову и огляделся. Что сразу бросилось в глаза – в комнате стало заметно светлее, и ночник был выключен. За окном уже явно наступило утро, рассеянный свет проникал в комнату сквозь полураскрытые шторы, освещая разбросанные в беспорядке вещи и делая явным царящий в квартире привычный беспорядок, скрывающийся ночью за тусклым светом ночника.

В крайнем удивлении я поднялся, сел на кушетке и бросил быстрый взгляд на журнальный столик. Удушающей машины, моей Душки на столике не было!

Хлопнул рукой по шее – и обруч тоже исчез! Е-к-л-м-н, о-п-р-с-т – что все это значит, куда подевался мой уникальный прибор?

Я хлопал глазами, ничего не понимая. Неужели все мои последние научные подвиги мне приснились? Какая досада!

– Здравствуй, Алеша. Как ты себя чувствуешь? – раздался тихий женский голос из угла комнаты, где находился мой письменный стол. Ко всему прочему, в комнате еще кто-то был!

Я резко повернул голову и увидел сидящую за столом женщину с коротко остриженными светлыми волосами. Она приветливо улыбалась мне, но от ее улыбки меня бросило в холод, и противная мелкая дрожь охватила с головы до пят.

– Мама, ты? Откуда? – идиотский вопрос слетел с моих уст, но в следующее мгновение я уже правильно оценивал происходящее.

Душка исчезла, на дворе наступает день, в комнате находится умершая около года назад мама… Совершенно очевидно, что я опять там, в загробном мире. Совершенно незаметно переход призошел на этот раз.

Что ж, тем лучше…

– Я жив, мама, жив, всего лишь прибыл сюда погостить, как я рад тебя видеть!

– Я все знаю, Алеша, ты у нас такой молодец, мы с папой очень гордимся тобой.

– Папа… А где же папа, почему его нет с тобой?

– Папа варит кофе на кухне, сейчас подойдет.

Кофе, конечно, кофе, как я мог забыть! Это ведь было любимым папиным занятием и даже предметом особой гордости – собственноручно приготовить и напоить гостей хорошим кофе. Большой кухонный стеллаж до сих пор заставлен различными кофейными машинами и другими приспособлениями, имеющими отношение к процессу приготовления кофе. Отец хорошо разбирался в его марках и использовал только лучшие сорта, которые, по его просьбе или, зная его слабость, в качестве подарка присылали или привозили папины коллеги со всего мира.

Уже проникал в комнату чудесный кофейный аромат, и у меня во рту собрались слюни в предвкушении, так сказать. Я не то что бы фанатично преклонялся перед этим напитком, но в свое время очень любил иногда дегустировать различные сорта из папиных запасов.

– А вот и кофе! Здравствуй, сынок, – поприветствовал меня отец, вошедший с подносом, на котором благоухали три чашки.

– Очень рекомендую, сорт Кона, прислал профессор Густав Морнинг, мой друг с Гавайев. Совершенно особенный, ни с чем не сравнимый, мягкий и нежный вкус.

Отец в своем репертуаре: точность во всем – кто, что, откуда – в полном соответствии с профессией. Он был математиком, причем довольно известным и не только у себя на родине.

Я во все глаза смотрел на умерших, но сейчас как будто возникших из небытия родителей и не видел никаких особых изменений в их облике по сравнению со временем, когда они еще существовали в нашем мире. Они вели себя абсолютно естественно, как будто мы лишь вчера расстались, разошлись по своим комнатам почивать, а сегодня проснулись в добром здравии и, как обычно, собрались вместе за утренним кофе.

Родители поддерживали обычный незамысловатый разговор, который кружил вокруг обстоятельств моей учебы, жизни, перспектив. Однако я понимал, что это только вежливость, ведь мама уже сказала в самом начале, что они все знают про меня, да и вообще мне гораздо интереснее было бы побольше узнать про тот мир, в котором они сейчас обитают.

– Зачем вы все это мне говорите? Я очень рад снова вас встретить, это произошло совершенно неожиданно для меня, но у меня совсем нет времени, я скоро должен возвращаться…

– Погоди, сынок, мы понимаем тебя, – заговорил отец. – Да, мы все знаем, мы наблюдаем за тобой отсюда, это получается само собой, безо всяких усилий с нашей стороны, стоит только пожелать. Но мы, наконец, встретились и хотим просто поговорить с тобой, понять твои мысли и желания. Ты превзошел меня, сделал гениальное изобретение, которое открыло людям дорогу в иной мир. Здесь несравненно лучшие условия существования, чем в земном мире, поверь мне. Здесь возможно все, стоит лишь захотеть. Ты можешь преодолевать любые расстояния, повелевать любыми звездными мирами, ты будешь жить вечно, ведь здесь нет понятия времени, и вообще, здесь нет никаких забот. Оставайся с нами и во всем убедишься сам. Мы снова будем вместе и на этот раз навсегда.

Родители стояли рядом, протягивали ко мне руки, их лица выражали искреннюю радость от встречи с любимым, единственным своим сыном.

Слезы невольно брызнули у меня из глаз, я не выдержал, бросился к родителям и горячо обнял их. Я целовал мамины глаза, щеки, шутливо уперся лбом в папин лоб, и мы начали бодаться как два молодых, глупых барашка, а мама стояла в сторонке и тихо улыбалась, глядя на нас. Это было великое счастье, ничего большего нельзя и пожелать в жизни!

Вдруг что-то постороннее проникло мне в горло, заполнило, начало неловко проворачиваться, сдирая поверхность гортани.

Я зашелся в надсадном кашле, пытаясь вытолкнуть шершавый предмет из рта, но он прочно засел там и, продолжая свое отвратительное шевеление, начал опускаться ниже. Невыносимое жжение пронзило мне грудь. Черт возьми, опять этот проклятый нашатырный спирт, в конце концов, я дотла сожгу себе легкие!

Я осторожно отодвинул от себя блюдце, сдернул ошейник, кряхтя поднялся с лежанки и затопал по комнате, разминая затекшие ноги. За окном по-прежнему глубокая темень, в комнате тусклый зеленый свет ночника.

Итак, второй опыт завершился. Он оказался более простым, никаких особых приключений в запределье я на этот раз не испытал, зато неожиданно повидался с умершими родителями, их счастливые лица до сих пор у меня перед глазами. На этот раз все выглядело намного серьезнее, и загробный мир показался мне более привлекательным и комфортным, чем в первый раз. Что там говорил отец о возможностях мира посмертного существования – жить вечно и владеть звездными мирами? Его слова по-настоящему задели меня. Действительно, что я теряю здесь, что хорошего в этой серой, нудной, бессмысленной земной жизни, когда изо дня в день все одно и то же, когда постоянно нужно рвать и метать за кусок хлеба, бесцеремонно расталкивая других, страждущих того же? Нет, не хочу, надоело! Я лучше уйду в тот, иной мир и останусь там навсегда! Не желая терять ни одной лишней секунды времени, я вернулся к кушетке и, перед тем как лечь, взглянул на удушающую машину.

Душка буквально сияла тихой радостью, если можно так сказать про бездушную машину. Ее электромеханические внутренности под колпаком из плексигласа заманчиво мерцали в мягком свете ночника, и весь томный вид удушающей машины, гениального творения моего разума, невольно вызывал нежные романтические чувства.

Да, это я и никто иной, именно я достиг своей главной цели, тем самым выполнив свое предназначение на Земле, и теперь я ухожу. Мне просто нечего больше делать в этом мире, ведь я познал истину.

Я взял блюдце с нашатырем и, выплеснув отвратительно вонявшую жидкость в унитаз, присел на кушетку. Потянулся к пульту и запрограммировал на нем свой третий и последний опыт. Программа была предельно простой: достаточно плотное сжатие шеи и последующая выдержка в течение трех часов. На этот раз я выставил параметры, максимально достижимые на моей установке. Их величины заведомо должно хватить, чтобы гарантированно перейти в мир иной.

Прилег на кушетку, закрепил обод на шее, затянул посильнее кожаные ремни на щиколотках, затем вдел в петлю левое запястье, затянул, потом – правое, затянул, насколько смог дотянуться. Все готово, пора в путь, осталось пережить еще несколько мгновений, пусть даже крайне неприятных, – и я уже там, в удивительном мире запределья.

Я нашупал большим пальцем правой руки кнопку пульта, затаил дыхание перед тем как нажать и неожиданно задумался. Палец скреб кнопку, она чуть подрагивала под моей рукой, а я все медлил, не решался нажать. Что-то меня смущало, что-то было не так во всей этой истории…

Родители перед глазами, их радостные, но уж слишком радостные, гипертрофированно радостные лица. Ни одного слова не было сказано с ними по- существу, звучали лишь пустые слова, выхолощенные эмоции, и в результате получилась болтовня. А ведь столько нужно было сказать после долгой разлуки, ведь это самые любимые мной люди, мои родители.

Я мучительно припоминал обстоятельства встречи, и вдруг меня молнией пронзила странная мысль. Не провокация ли все это? А что, если все не так, если я ошибаюсь принципиально, что, если нет никакого загробного мира, это все самовнушение, а меня на самом деле посещали всего лишь галлюцинации, волшебно прекрасные, проникшие в душу и покорившие меня, но все же галлюцинации, видения, бредовые порождения поставленного в экстремальные условия мозга? Причем галлюцинации четко спланированные, нацеленные точно в мои слабые места, призванные заинтриговать, заинтересовать и, в конце концов, заманить меня, склонить к решению, якобы принятому мной самостоятельно, по доброй воле, на самом деле совершенно неправильному, необратимому! Что, если кто-то оттуда ведет со мной тонкую, изощренную игру, соблазняя мнимыми достоинствами и прелестями загробного мира? Хорошо, предположим, это так. Но родители, они что же, подыгрывали неизвестному соблазнителю, не попытавшись даже хоть что-то сделать для своего сына, как-то мне помочь? Нет, погодите, погодите, надо во всем разобраться, куда спешить, дело куда серьезнее – напрасно лишить себя жизни.

Испарина покрыла лоб, заныли руки в ремнях, дыхание участилось, а пульс стрелял, как из пулемета. Нет, спешить в таком деле я не буду. Еще раз все тщательно обдумаю и только потом приму осознанное, правильное решение.

Итак, родители. Они появились в моей комнате, именно в той обстановке, которая у меня сейчас, как будто просто зашли ко мне в гости после долгого отсутствия. Безусловно, если существует тот коварный соблазнитель, заманивающий меня в загробный мир, они находятся в полной его власти. Соблазнитель ведет со мной изощренную игру, и родители, вероятно, весьма ограничены в своих возможностях мне помочь, даже если бы хотели этого. Но это все же мои родители, и они, понимая коварство и могущество своего повелителя, все же могли хотя бы попытаться подать мне тщательно замаскированный знак, который мог бы насторожить меня. По-видимому, там, за пределами жизни, окружающая обстановка может формироваться как по мановению волшебной палочки в соответствие с характерными чертами и пожеланиями прибывающего. Внешние обстоятельства встречи, безусловно, определяет тот самый неизвестный могущественный соблазнитель. Но родители, как непосредственные участники сцены, желая мне помочь, могли схитрить и незаметно каким-то образом повлиять на окружающую обстановку во время самой встречи. Что же было не так?

Кажется, родители ничего существенного напрямую мне не говорили, но это, видимо, и невозможно было сделать, находясь под постоянным контролем соблазнителя…

Обстановка в комнате… Она была привычной, знакомой, но, правда, не в точности такой, какая окружала меня до посещения того мира и окружает меня сейчас…

Отличия… Действительно, были отличия! Во-первых, за окном там уже наступал день, здесь же до сих пор тянется ночь. Во-вторых, там отсутствовала Душка! О чем же могут сигнализировать эти два, казалось бы, совсем мелкие отличия?

Немного переведя дух, я задумался. Задачка явно не из легких…

Эврика! Исчезновение из поля зрения удушающей машины может означать только одно: ее там нет, потому что не должно быть – это чужое, вредное, совершенно не нужное в твоей жизни!

Наступающий день за окном… Ага, и здесь прослеживаетися прямая логика. Выброси машину-душителя, и в твоей жизни рассеется тьма, и наступит светлая полоса, наступит день!

Получается, родители выполнили свой долг и действительно подали мне сигнал, пусть крайне завуалированный, но все же подали! И я все-таки смог расшифровать его! Какой же я глупец, ведь только что мог совершить роковую ошибку – расстаться с собственной жизнью. Ох, как не прост оказался этот загробный мир!

Я выдохнул уже свободнее, потянулся правой рукой к шее с намерением ослабить и снять к чертям собачьим проклятый обод. Кончено, эти безбашенные путешествия в загробную жизнь больше не для меня.

Что такое? Рука перестала слушаться меня, ее что-то держит, не давая возможности согнуться в локте. Но я знал наверняка, что именно правая рука должна оставаться относительно свободной, ведь я просто физически не в состоянии был туго затянуть на ней ремень своими силами. Я взглянул на правую руку и не поверил своим глазам: каким-то чудом ремень оказался туго затянутым на запястье! Повернув голову влево, увидел, что и левая рука зажата ремнем гораздо плотнее, чем я это обычно делал в прошлых опытах. Попытавшись двинуть ногами, я убедился, что и они жестко пристегнуты ремнями к кушетке. Что здесь происходит? Сделав несколько безуспешных попыток освободиться, я застыл в недоумении, но вдруг почувствовал, как обод напрягся и плотно охватил шею под подбородком. Что еще за напасть? Ведь я точно помню, что не нажимал кнопку на пульте и не включал машину… Или нечаянно все-таки нажал? Кстати, а где же сам пульт? Приподняв голову, я увидел, что пульт находится явно вне моей досягаемости. Только что был в правой руке, а сейчас уже в метре о нее, как будто у него выросли ножки, и он шустрым таракашкой незаметно отполз прочь. Нет, вероятно, я его сам нечаянно оттолкнул, когда пытался освободиться от ремней. Хорошо, это мне понятно, но как оказалась нажатой кнопка пуска? Ведь такое невозможно сделать без внешнего усилия! Неужели что-то закоротило в машине и произошло самопроизвольное ее включение? Час от часу не легче.

Я никак не мог до конца осознать происходящее, а обод все туже стягивает мою шею и совсем не думает останавливаться. Голова начинает гудеть, наливаться свинцовой тяжестью, язык во рту безобразно распухает, глаза выскакивают из орбит. Все плывет перед моим тускнеющим взором.

Скорее машинально, чем осознанно, я с трудом поворачиваю чугунную голову вправо и бросаю взгляд на свое гениальное изобретение, удушающую машину. И сквозь сгущающийся кровавый туман вижу, что с Душкой происходит что-то не то. Ее пластмассовый корпус охватывает мелкая дрожь, а в моих ушах вдруг раздается мерзкое хихиканье, которое быстро усиливается и превращается в гомерический хохот. Голос неприятный, визгливый, и доносится он справа, из недр удушающей машины. Чертова железяка, ты откровенно смеешься, издеваешься надо мной! Каким же глупцом я оказался!

Душка буквально заходится от утробного, квохчущего, отвратительного смеха, который заполняет окружающее пространство. Куда от него деться…

Куклы

– Дед, а КГБ и НКВД – это одно и то же? – вопрос мальчика прозвучал неожиданным диссонансом, нарушив чудесную гармонию теплого июньского подмосковного вечера.

На террасе потемневшей от времени деревянной дачи, в удобных плетёных креслах сидели двое – старик с дряблым лицом кирпичного оттенка и двенадцатилетний мальчуган необыкновенной ангельской внешности. Казалось, херувим во плоти сошел на землю, чтобы продемонстрировать людям эталон небесной красоты. Впрочем, во всём остальном это был обычный московский школьник, которому всё на свете интересно – от Бермудского треугольника до произведений недавно вернувшегося из Штатов Солженицына. На эти выходные Никита (так звали мальчика) взял у одноклассника „Архипелаг Гулаг“ и добросовестно изучал его на дедовой даче. Родители сегодня остались в городе, и он приехал на электричке в гордом одиночестве.

– Дед, ты же сам в КГБ работал, ты должен знать!

Аристарх Маркович недовольно поморщился. Он хотел проигнорировать вопрос внука, якобы не расслышав его, но Никита оказался настойчив.

Аристарх Маркович оторвался от газеты и, поправив висящие на кончике носа массивные очки в темно-коричневой черепаховой оправе, преувеличенно рассеянно взглянул на мальчика:

– Ты что-то спросил, Никита?

– Дед, не прикидывайся, ты слышал мой вопрос. Ты ведь в КГБ работал и должен всё знать.

Что-то в вопросе внука не понравилось Аристарху Марковичу. Новые, незнакомые нотки зазвучали в голосе мальчика. Нотки сомнения и даже совсем уж несвойственного Никите ехидства. Что ж, видимо подошло время, и пришла пора объясниться.

Аристарх выпрямился, свернул „Советскую Россию“ и аккуратно положил газету на край круглого темно-малинового столика, покрытого узорчатой желтой скатертью-паутинкой. Затем внимательно посмотрел на мальчика, разглядел книжку Солженицына в его руках и вздохнул сокрушённо.

– Что тебе сказать, – начал он медленно и осторожно, – моя молодость прошла в сложное время. В предвоенные годы мы строили могущество нашей Родины, нас окружали враги, и с ними приходилось бороться. Этим и занималось сначала ОГПУ, потом НКВД, а затем и КГБ. Это всего лишь разные названия одной и той же организации, в которой я работал когда-то.

Мальчик внимательно выслушал торжественную тираду Аристарха Марковича и тут же задал новый вопрос, вполне сочувственным тоном; казалось, он просто не до конца понял дедово разъяснение:

– Дед, а вот здесь пишут, – он указал на книжку, – что часто арестовывали невинных людей и ссылали в лагеря, а многих расстреливали. Это были ваши ошибки, да?

И тут Аристарх Маркович внезапно ощутил неприятный озноб в теле, у него застучало в висках и дрогнули руки. Он потянулся к пачке „Кэмела“, валявшейся на краю стола, достал сигарету и прикурил от бронзовой зажигалки в виде охотничьего патрона.

Вокруг заметно потемнело. Казалось, сама ночь сквозь деревянные решетки террасы протягивала к ним свои липкие, мокрые щупальца, и только мягкий свет лампы под зеленым абажуром останавливал этих зловещих посланцев тьмы от последнего рокового рывка.

Старик неловко поднялся с кресла и встал на пороге террасы, на границе освещенного пространства. Задумался тяжело, выдыхая сквозь ноздри дым в ночь.

– Дед, а ты сам арестовывал людей? – новый вопрос внука как будто толкнул его в спину своей неожиданной резкостью, заставил поперхнуться дымом и закашляться.

– Что, что ты сказал?

Аристарх Маркович явно растерялся и потерял нить рассуждений.

– Я спрашиваю, сколько людей ты лично арестовал и отправил на погибель в Сибирь? – и теперь Аристарх Маркович к своему немалому удивлению отчетливо расслышал в словах внука откровенно издевательские нотки.

Пораженный резко изменившимся тоном Никиты, он обернулся и тут же буквально наткнулся своим растерянным взглядом на неестественно горящий взгляд внука. Красивое лицо Никиты с угольями пылающих глаз было странно бледно.

А дальнейшие события повергли несчастного Аристарха Марковича уже действительно в шоковое состояние. Мальчик начал выдавать такие коленца, что Аристарх засомневался в сохранности собственного рассудка. Небрежным движением Никита швырнул на стол книжку, схватил пачку „Кэмела“, ловко выщелкнул оттуда сигарету, запалил её от зажигалки и задымил, жадно затягиваясь всей грудью. Потом вскочил со стула, который тут же опрокинулся от резкого движения и, облокотившись обеими руками на край стола, наклонился к Аристарху Марковичу и прокричал грубым, визгливым голосом:

– Я тебя спрашиваю, сволочь, сколько людей ты погубил лично? Сколько, сколько? Ты ответишь мне!

Старик в ужасе смотрел на искаженное бешенством и злобой и оттого ещё более прекрасное лицо внука, на его пылающие неземным огнем глаза, которые сверлили его насквозь, заглядывали в самые глубинные казематы души, и что-то смутное, страшное начало подниматься из дальних запасников памяти, что-то давно и тщательно забытое, надёжно затёртое прожитыми долгими годами…

И тут нависшая над ним фигура Никиты начала блекнуть и расползаться во все стороны, а затем всё вокруг внезапно озарила ослепительная вспышка света, и через мгновение окружающие предметы запылали оранжево-красным пламенем. Горела дача, горел сад, горели небо и земля, казалось, само пространство внутри и снаружи его тела было начинено немыслимым, испепеляющим жаром. И откуда-то из глубин полахающего пространства на него вдруг резко надвинулась нелепо размалёванная, ухмыляющаяся лицо клоуна с огромным толстогубым ртом. Этот рот причмокивал и как будто пытался что-то ему сказать. Затем клоунский рот растянулся до самых ушей в чудовищной гримасе, и раздался безумный хохот, от которого дьявольским шампанским вскипела старческая кровь. И тут еще одна багровая вспышка, во сто крат ярче первой, озарила окрестности дачи, и тут уж весь мир вздыбился вокруг в последнем неудержимом порыве и затем в мгновение рухнул вниз, в бездонную пропасть, схлопнувшись в микроскопически малую, исчезающую точку. И наступила полная темнота. Для бывшего чекиста, а ныне заслуженного военного пенсионера Аристарха Марковича Полянского прекрасный летний вечер на персональной даче в Подмосковье превратился в абсолютную, вечную ночь.

Слякотной ноябрьской ночью 37-го года по уставшим от праздничной суеты московским улицам неуловимой тенью скользил лихой чекистский «воронок». В его прокуренной тесной кабине сидели четверо серьёзных мужчин. Трое из них были в одинаковых темно-серых плащах и шляпах, надвинутых на глаза, водитель, человек с плоским и сморщенным лицом, – в кургузой телогрейке и фуражке с длинным, загнутым к низу козырьком.

– К кому сегодня? – подавляя зевоту, спросил с заднего сиденья грузный мужчина лет пятидесяти, обращаясь к пассажиру довольно мрачного вида, сидящему впереди, рядом с водителем. Тот, не торопясь, выпустил одно за другим три аккуратных кольца вонючего дыма и сквозь зубы процедил:

– Сегодня лафа – берём спекулянта, но нужно поискать и найти что-нибудь. Вы меня понимаете.

На заднем сиденье также находился паренек лет двадцати, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, но изо всей силы старался не подавать вида, отчего его замешательство становилось еще заметней.

– Чего егозишь, Аристарх? Не ссы, больно не будет. Молчи и делай, что скажу. И вся любовь, и сиськи на бок, – старший в пол-оборота повернулся к сидящим на заднем сиденье, и неожиданно расхохотался глухим, квохчущим смехом, ощерив полусгнившие огрызки редких, прокуренных до черноты зубов.

Парень с отличной харктеристикой пришел к ним несколько месяцев назад по направлению партийной организации завода „Электросила“ и сегодня у него должен состояться дебют. Парень неплохой, закваска есть, но слишком тихий, чересчур интеллигентный. Ничего, оботрётся, заматереет – работы ведь невпроворот. Пора пробовать его в настоящем деле, нечего просиживать штаны в канцелярии за протоколами допросов. Сегодня и проверим на вшивость этого маменькиного сынка, сразу видно будет, чего от него ждать дальше.

Воронок долго плутал по грязным, замызганным переулкам среди приземистых трехэтажек и, наконец, с визгом затормозил у подъезда нужного дома.

Пантелеймон Корнюшин был доволен сегодняшним днем. И не столько потому, что этот день был праздничным, юбилейным – как же, двадцатилетие Октябрьской революции, – а потому только, что день действительно выдался веселым и шумным, с радостным ожиданием чуда, как всегда бывает по праздникам.

Подхваченная неистовым вихрем начавшегося в квартире с раннего утра общего оживления, разбуженная гомоном детских голосов, даже поднялась со своего тюфяка в темной кладовке третью неделю лежачая Марья Ивановна. Приползла, еле переступая распухшими ногами, на кухню, тяжело опустилась на табурет, привалилась спиной к стене. Помощи от неё, конечно, никакой, но хоть посидит рядом, словом поддержит, подскажет что по организации стола.

Настоящей хозяйкой растет Иришка, старшая дочь. В неполные пятнадцать лет на неё после начала тяжёлой болезни матери легли все заботы по дому. И забот этих было предостаточно. Семейство большое: кроме неё, ещё двое меньших растут, десятилетний Ванятка, сорванец ещё тот, да четырехлетняя Катя-Катерина, племянница, дочка умершей недавно в деревне сестры Марьиной. Всех накормить, обстирать, умыть, квартиру убрать. Хоть и невелика квартира, две крохотные комнаты, кухня да прихожая, а грязи натопчут – на тракторе вывози. Самая большая грязь идёт, конечно, из комнаты хозяина, которая углом, дальняя…

Пантелеймон поднял голову, закашлялся надрывно, присел на скамеечку у дверей передохнуть. Все заснули, только в его комнате ещё теплится, дрожит огонек свечи. Надо осмотреть хозяйство, спланировать работу на завтра. Сегодняшний день пролетел в безделье, и пусть, пусть, – праздник в жизни тоже должен быть хотя б иногда, но завтра, шалишь, работа с раннего утра и до позднего вечера. Стамески хитрые, пилочки фигурные, буравчики разных размеров развешены на стене, все на виду, чтоб всегда под руками, чтоб не искать, когда понадобится тот или иной инструмент. Собрать инструменты необходимые было не просто. Какие на рынке прикупил, какие сосед с третьего этажа на заводе выточил да под полой вынес, головой рискуя. Помог от души, соседушка, ничего не скажешь.

Но, если честно, дело совсем дрянь. Пятый год пошел, как Пантелеймон оставил учительство по причине тяжелой грудной болезни. Как-то сразу вдруг пропали силы каждый день таскаться в школу, воевать с оболтусами, лицемерить с директором, бывшим красным командиром, героем Гражданской. Во всём видеть классовую борьбу учил директор. Но это ладно, работа есть работа, не до принципов тут, когда семья на шее висит тяжким грузом. Тут не только с красным командиром, с чертом рогатым согласишься, лишь бы все шло изо дня в день своим путем, чтобы деньги шли на кусок хлеба. Но прилепилась болезнь, невмоготу стало учительствовать, силы оставили совсем. Грудь заложило, кашель одолел. Полчаса не отступает, выворачивает всего наизнанку, до крови в слюне. Чем только не пробовал лечиться – лекарства, отвары трав, компрессы, горчичники – все бесполезно. Так и списали врачи по инвалидности да намекнули, что долго не протянешь, болезнь больно страшная. Пенсия копеечная, а жить как-то надо. Да и Марья в своей прачечной не намного больше получает за свой адский труд в пару и чаду.

И решил Пантелеймон, пока хоть какие силы остались, освоить профессию на дому, стать резчиком по дереву. Всё какой-никакой приработок будет, если дело успешно пойдёт. К столярному делу у него всегда душа лежала, с детства ещё, деревенского, голоногого. Обстругать палочку, вырезать ножиком из чурбачка рожицу забавную, кораблик ли стремительный… А как вплотную взялся, тут уж пошло – сам не ожидал. За большие предметы не брался – где материала столько возьмёшь, но уж по мелочи – развернулся от души. Полочку небольшую с резными завитушками, барельеф расписной – лошади, сани, луна ночная, другие поделки – что в голову придёт… Но, главное, куклы, деревянные забавные существа, вот где дело пошло по-настоящему! Каких только зверушек и сказочных человечков, расписанных яркими красками, не стояло на стеллажах в его комнате! Здесь и львенок с лохматой гривой волос, и слонёнок, игриво задравший хобот к небу, и страшненький Щелкунчик, и даже веселый Буратино! Была и Красная Шапочка, и Дюймовочка, и Маша с медведями…

И с продажей поделок все складывалось поначалу удачно. Сдавал игрушки в небольшую лавочку, которых всего-то несколько осталось в Москве, когда зажали нэпменов. Цену просил невысокую за свой детский товар, вот и расходились игрушки в неделю. Как живые получались у Пантелеймона игрушки, прямо сами в руки детям просятся.

Тогда и завелась в доме дополнительная копеечка. Всё бы нечего, да со здоровьем нелады. Болезнь медленно, но верно забирает его жизненную силу, подтачивает, как червяк – яблоко. Да и Марья плоха, обезножила совсем. Бросила работу и слегла окончательно. Иришка семилетку кое-как закончила, и то, когда уроки ей учить, если все дела по дому на ней. Тащит теперь на себе всю семью, но слова жалобного от неё не услышишь, как будто всё всегда у неё хорошо, как будто и не валится она с ног порой от усталости, закружившись по дому.

Скользнули тут по потолку сполохи света от фар, завизжали тормоза, затих оглушительный в ночной тиши треск работающего автомобильного двигателя. Пантелеймон грузно поднялся, опёрся рукой на массивный верстак, шагнул к своему лежаку, который находился тут же, в углу. Сам соорудил себе эти нары из бросовых досок, прямо рядом с рабочим местом, рядом со своим сказочным деревянным народцем, который всегда был первым свидетелем всех его горестей и нечастых радостей. Задул свечу и вытянулся на жестковатом своем лежбище.

В ту же секунду раздался тихий стук во входную дверь. Стук был вкрадчивым и осторожным, но в то же время, как ни странно, настойчивым и деловитым. Пантелеймон вставать не стал, только послушал, безо всякого особого желания подниматься, идти к двери и открывать среди ночи кому попало. Но стук через минуту повторился и уже был на чуть более высоких тонах. Без сомнения, кто-то за дверьми жаждал попасть именно к ним, именно в эту квартиру.

Миновав комнату, где спали Марья с детьми, и прихожую, Пантелеймон добрался до входной двери, прислушался. За дверью стояла неестественная, гробовая тишина. И в этом насыщенном тишиной пространстве безобразно громко прозвучал новый стук – ТУК, ТУК, ТУК!

– Кто? – спросил Пантелеймон.

– Это сосед, Петро, – раздалось из-за двери, – открой, Пантелеймон Михалыч, дело к тебе есть.

Какое к черту дело в два часа ночи, подумал Пантелеймон, но засов всё же отодвинул, поскольку узнал голос соседа из квартиры на втором этаже.

Отодвинув хозяина в сторону, в квартиру стремительно, один за другим вошли, озираясь в темноте, трое мужчин с непроницаемыми, землистыми лицами, в плащах и шляпах, и лишь за ними протиснулся в коридор маленький и толстый человечек по имени Петро.

– Гражданин Корнюшин? – негромко, но резко и отчетливо спросил первый из вошедших.

– Он самый, а вы … вы кто будете? – машинально произнес в ответ Пантелеймон, вжавшись спиной в стену узкой прихожей.

– Зажгите свет! – приказал тот же голос, на этот раз уже громко и не таясь.

– Свет? Погодите, погодите, я сейчас, – Пантелеймон суетливо шарил правой рукой на маленькой полочке в углу напротив двери, наконец, черкнул спичкой и запалил фитиль керосиновой лампы, навесил на неё стеклянный узкий колпак.

– У нас тут перебои со светом, мы керосином пользуемся, – пояснил он заискивающим тоном, вглядываясь в лица непрошеных ночных гостей.

– Ну что, Корнюшин, допрыгался? – весело произнёс первый из вошедших, мужчина с вытянутым жестким лицом. При этих словах его длинный, свёрнутый набок нос забавно выделывал замысловатые выкрутасы в такт движению губ, а мелкие свинячьи глазки, наоборот, застыли на лице в полной неподвижности, как замороженные. Вошедший смотрел вроде бы на Пантелеймона, но тому казалось, что этот взгляд как будто скользит мимо и упирается в точку где-то над правым ухом.

– Мы – к вам. Вот ордер на обыск, – носатый товарищ показал Пантелеймону и тут же убрал в карман клочок желтоватой бумаги. А это понятой, гражданин Сидоренко Петр Иванович, так?

Петро шмыгнул носом и торопливо пригладил рукой остатки белесых волос на круглой, крупной голове. Он был спросонья, его вытащили из постели среди ночи, и чувствовал он себя явно не в своей тарелке, в отличие от трёх остальных непрошенных гостей, которые по-хозяйски осматривались вокруг, оценивая фронт предстоящей работы.

Вторым из гостей был плотный мужчина с габаритами платяного шкафа. Он почему-то сразу, как зашел, взял в руки лежащий в углу под вешалкой Иришкин школьный портфель и ощупывал его с задумчивым видом. Третьим был молоденький парнишка с упрямо сжатыми губами. Всех троих Пантелеймон машинально про себя так и окрестил – Носатый, Шкаф и Шкет.

– Хозяева и понятой – в комнату, начнём с кухни и прихожей, умывальник проверьте – командовал Носатый, распределяя обязанности между вошедшими. Шкафу досталась прихожая, доходяге Шкету – умывальник, сам Носатый прошел на кухню и тут же загремел посудой, по-видимому, выискивая тарелки с двойным дном.

Пантелеймон по-настоящему испугаться еще не успел – как-то обыденно всё пока выглядело. Будто так и должно быть, чтобы заполночь приходили в дом посторонние люди и с шутками-прибаутками начинали переворачивать вверх дном твою квартиру, вежливо предупредив хозяина, что вообще-то они за ним, а это так, чтобы совсем уж невежливо не получилось – пришли, забрали, ушли. Он уже, конечно, слышал от людей о таких зловещих ночных визитах, которые участились по городу этим летом. Чекисты недели две тому назад побывали в соседнем доме, перевернули все вверх дном в одной из квартир на пятом этаже и, уходя, забрали с собой хозяина. Потом слух прошел, мол, работал арестованный жилец инженером на военном заводе и, сволочь, устроил диверсию прямо в своем цеху – повредил дорогостоящий иностранный станок. С этим инженером всё было ясно – враг народа, вредитель, пособник мирового империализма, туда ему и дорога, собаке – собачья смерть. Но вот про другой случай рассказал ему шёпотом, озираясь по сторонам, бывший коллега, школьный учитель по трудовому обучению, с которым однажды встретился Пантелеймон на рынке. Недавно арестовали нескольких учителей одной из школ Замоскворецкого района. И всех тоже забрали ночью. Оказывается, они состояли в подрывной организации, которая ставила своей целью свержение Советской власти и убийство самого товарища Сталина! У одного из тех учителей даже нашли склад оружия и целую кипу антисоветских листовок. И здесь особых вопросов не должно быть: если человек идет против государства с оружием, то его место в тюрьме, а еще лучше – у той самой стенки. Все так, но одно соображение назойливым червячком сверлило душу: как это они умудрялись так долго таиться, жить, работать среди нормальных, порядочных людей и еще и детей учить? Какой изворотливостью, хитростью и коварством нужно обладать! До какой низости и подлости дошел враг, что начал проникать в среду людей благороднейшей из профессий – школьных учителей!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.