Боб Холланд
Двадцать пять рассказов о призраках

Черный кот (Эдгар Элан По)

Для самого дикого, но в то же время самого обыкновенного повествования, которое я собираюсь написать, я не ожидаю и не требую веры. Воистину, я был бы безумцем, если бы ожидал этого в случае, когда сами мои чувства отвергают свои собственные доказательства. И все же я не сумасшедший – и, конечно же, я не вижу снов. Но завтра я умру, и сегодня я хотел бы облегчить свою душу. Моя непосредственная цель состоит в том, чтобы представить миру, просто, кратко и без комментариев, ряд простых бытовых событий. По своим последствиям эти события привели меня в ужас, замучили, уничтожили. И все же я не буду пытаться их излагать. Для меня они не представляли ничего, кроме ужаса, многим они покажутся менее ужасными, чем барокко. Впоследствии, возможно, найдется какой-нибудь ум, который сведет мои идеи к обыденности – какой-нибудь ум, более спокойный, более логичный и гораздо менее возбудимый, чем мой собственный, который увидит в обстоятельствах, которые я описываю с благоговением, не что иное, как обычную последовательность очень естественных причин и следствий.

С самого детства я отличался послушанием и человечностью характера. Моя сердечная нежность была даже настолько заметна, что сделала меня предметом насмешек моих товарищей. Я особенно любил животных, и мои родители баловали меня большим разнообразием домашних питомцев. С ними я проводил большую часть своего времени и никогда не был так счастлив, как когда кормил и ласкал их. Эта особенность характера росла вместе со мной, и, став мужчиной, я извлек из нее один из главных источников своего удовольствия. Тем, кто питал привязанность к верной и проницательной собаке, вряд ли нужно утруждать себя объяснением природы или интенсивности получаемого таким образом удовлетворения. В бескорыстной и самоотверженной любви животного есть что-то такое, что проникает прямо в сердце того, кто часто испытывал ничтожную дружбу и тонкую преданность обыкновенного человека.

Я рано женился и был счастлив обнаружить в своей жене характер, не противоречащий моему собственному. Заметив мое пристрастие к домашним животным, она не упускала возможности приобрести самых приятных. У нас были птицы, золотые рыбки, прекрасная собака, кролики, маленькая обезьянка и кот.

Этот последний был удивительно крупным и красивым животным, совершенно черным и удивительно проницательным. Говоря о его уме, моя жена, которая в глубине души была не в меру суеверна, часто ссылалась на древнее народное поверье, согласно которому все черные кошки считались переодетыми ведьмами. Не то чтобы она когда-либо серьезно относилась к этому вопросу – и я вообще упоминаю об этом только по той причине, что это случилось именно сейчас, чтобы отметить.

Плутон – так звали кота – был моим любимым домашним животным и товарищем по играм. Я один кормил его, и он сопровождал меня, куда бы я ни шел по дому. Мне даже с трудом удавалось помешать ему следовать за мной по улицам.

Таким образом, наша дружба продолжалась несколько лет, в течение которых мой общий темперамент и характер, благодаря дьявольской невоздержанности, претерпели (я стыжусь признаться в этом) радикальные изменения к худшему. День ото дня я становился все более угрюмым, все более раздражительным, все более равнодушным к чувствам других. Я позволил себе невоздержанно выражаться по отношению к своей жене. В конце концов, я даже сказал, что побью ее. Мои питомцы, конечно, почувствовали перемену в моем характере. Я не только пренебрегал ими, но и плохо к ним относился. К Плутону, однако, я все еще сохранял достаточное уважение, чтобы удержаться от жестокого обращения с ним, поскольку я без колебаний жестоко обращался с кроликами, обезьяной или даже собакой, когда случайно или из-за привязанности они попадались мне на пути. Но моя болезнь росла во мне – ибо какая болезнь подобна алкоголю! И, наконец, даже Плутон, который старел, и следовательно, становился несколько раздражительным, даже Плутон начал испытывать на себе последствия моего дурного настроения.

Однажды ночью, возвращаясь домой сильно пьяным из одного из моих городских притонов, мне показалось, что кот избегает моего присутствия. Я схватил его, когда, испугавшись моей жестокости, он нанес мне зубами легкую рану на руке. Ярость демона мгновенно овладела мной. Я больше не контролировал себя. Моя изначальная душа, казалось, сразу же покинула мое тело; и более чем дьявольская злоба, взращенная джином, взволновала каждую клеточку моего тела. Я достал из жилетного кармана перочинный нож, открыл его, схватил бедное животное за горло и намеренно вырезал один из его глаз из глазницы! Я краснею, я горю, я дрожу, пока пишу это проклятое злодеяние.

Когда рассудок вернулся с наступлением утра – когда я отоспался после ночного разгула, – я испытал чувство наполовину ужаса, наполовину раскаяния за преступление, в котором я был виновен; но это было, в лучшем случае, слабое и двусмысленное чувство, и душа осталась нетронутой. Я снова погрузился в излишества и вскоре утопил в вине все воспоминания о содеянном.

Тем временем кот медленно приходил в себя.

Правда, глазница потерянного глаза имела устрашающий вид, но кот, казалось, больше не испытывал никакой боли. Он, как обычно, ходил по дому, но, как и следовало ожидать, убегал в крайнем ужасе при моем приближении. Во мне осталось так много от моего старого сердца, что поначалу меня огорчала эта очевидная неприязнь со стороны существа, которое когда-то так любило меня. Но это чувство вскоре уступило место раздражению. А затем, словно для моего окончательного и бесповоротного свержения, пришел дух извращенности. Этого духа философия не принимает во внимание. И все же я не более уверен в том, что моя душа жива, чем в том, что порочность – это один из первичных импульсов человеческого сердца, одна из неделимых первичных способностей или чувств, которые определяют характер человека. Кто сотни раз не ловил себя на том, что совершает подлый или глупый поступок только по той причине, что знает, что не должен этого делать? Разве у нас нет постоянной склонности, вопреки нашему здравому смыслу, нарушать то, что является Законом, просто потому, что мы понимаем, что это так? Я говорю, что этот дух извращенности сверг меня окончательно. Именно это непостижимое стремление души досаждать самой себе – совершать насилие над своей собственной природой – делать зло только ради зла – побудило меня продолжать и, наконец, завершить травму, которую я нанес безобидному животному. Однажды утром я хладнокровно набросил петлю на его шею и подвесил его на ветке дерева; повесил его со слезами, текущими из моих глаз, и с горьким раскаянием в сердце; повесил его, потому что я знал, что он любил меня, повесил его, потому что знал, что, поступая так, я совершаю грех – смертный грех, который настолько подвергнет опасности мою бессмертную душу, что поставит ее, если такое возможно, даже за пределы досягаемости бесконечной милости самого милосердного и самого ужасного Бога.

Ночью того дня, когда было совершено это жестокое деяние, я был разбужен криком “Пожар!”. Занавески на моей кровати были объяты пламенем. Весь дом был охвачен пламенем. С большим трудом моей жене, слуге и мне удалось спастись от пожара. Разрушение было полным. Все мое мирское богатство было поглощено, и с тех пор я предался отчаянию.

Я выше слабости, связанной с попытками установить причинно-следственную связь между катастрофой и злодеянием. Но я подробно излагаю цепочку фактов и не хочу оставлять неохваченным даже возможное звено. На следующий день после пожара я посетил руины. Стены, за одним исключением, обвалились. Этим исключением была стена посередине дома, к которой прислонялось изголовье моей кровати. Штукатурка здесь в значительной степени сопротивлялась действию огня – факт, который я приписал его недавнему распространению. Вокруг этой стены собралась плотная толпа, и многие люди, казалось, рассматривали определенную ее часть с очень пристальным и жадным вниманием. Слова “странно!”, ”необычно!" и другие подобные выражения возбудили мое любопытство. Я приблизился и увидел, словно высеченную в барельефе на белой поверхности, фигуру гигантской кошки. Впечатление было произведено с поистине изумительной точностью. На шее животного была веревка.

Когда я впервые увидел это видение – ибо я едва ли мог считать его чем-то меньшим, – мое удивление и ужас были безграничны. Но, в конце концов, размышления пришли мне на помощь. Я вспомнил, что кот был повешен в саду, примыкающем к дому. По тревоге о пожаре этот сад был немедленно заполнен толпой – кто-то из них, должно быть, срезал животное с дерева и бросил через открытое окно в мою комнату. Вероятно, это было сделано с целью пробудить меня ото сна. Обрушение других стен спрессовало жертву моей жестокости в субстанцию свежевыкрашенной штукатурки, известь которой вместе с пламенем и аммиаком из трупа затем завершили портрет, каким я его видел.

Таким образом, я с готовностью объяснял своему разуму, если не полностью своей совести, поразительный факт, только что подробно описанный, тем не менее он не мог не произвести глубокого впечатления на мое воображение. В течение нескольких месяцев я не мог избавиться от кошачьего призрака; и в течение этого периода в мою душу вернулось какое-то половинчатое чувство, которое казалось, но не было раскаянием. Я зашел так далеко, что пожалел о потере животного и стал искать среди мерзких притонов, которые я теперь часто посещал, другое домашнее животное того же вида и несколько похожего вида, которое могло бы занять его место.

Однажды ночью, когда я сидел, наполовину одурманенный, в более чем позорном притоне, мое внимание внезапно привлек какой-то черный предмет, покоившийся на крышке одной из огромных бочек с джином или ромом, составлявших главное убранство комнаты. Я пристально смотрел на верхушку этой бочки в течение нескольких минут, и что теперь вызвало у меня удивление, так это тот факт, что я раньше не заметил этот объект. Я подошел к нему и дотронулся до него рукой. Это был черный кот – очень большой – размером с Плутона и очень похожий на него во всех отношениях, но только у Плутона не было белой шерсти ни на одной части тела; но у этого кота было большое, хотя и неопределенное, белое пятно, покрывающее почти всю область тела и грудь.

Когда я прикоснулся к нему, он немедленно встал, громко замурлыкал, потерся о мою руку и, казалось, был в восторге от моего внимания. Итак, это было то самое существо, которое я искал. Я сразу же предложил домовладельцу продать его, но тот ничего не хотел, потому что никогда раньше не встречал это животное.

Я продолжал гладить кота, и когда я собрался идти домой, животное проявило желание сопровождать меня. Я позволил ему это сделать, время от времени наклоняясь и похлопывая его по ходу дела. Когда он добрался до дома, то сразу же приручился и сразу же стал большим любимцем моей жены.

Что касается меня, то я вскоре обнаружил, что во мне зарождается неприязнь к этому коту. Это было прямо противоположно тому, что я ожидал; но – я не знаю, как и почему это произошло – его очевидная привязанность ко мне скорее вызывала отвращение и раздражала меня. Постепенно эти чувства отвращения и раздражения переросли в горечь ненависти. Я избегал этого существа; определенное чувство стыда и воспоминание о моем прежнем жестоком поступке мешали мне физически надругаться над ним. В течение нескольких недель я не бил его или иным образом жестоко не обращался с ним; но постепенно – очень постепенно – я стал смотреть на него с невыразимым отвращением и молча убегать от его отвратительного присутствия, как от дыхания чумы.

Без сомнения мою ненависть к зверю усилило открытие, сделанное на следующее утро после того, как я принес его домой, что, как и Плутон, он также был лишен одного глаза. Это обстоятельство, однако, только расположило к нему мою жену, которая, как я уже сказал, обладала в высокой степени той человечностью чувств, которая когда-то была моей отличительной чертой и источником многих моих самых простых и чистых удовольствий.

Однако с моим отвращением к этому коту, его пристрастие ко мне, казалось, усилилось. Он следовал по моим стопам с упорством, которое читателю было бы трудно понять. Всякий раз, когда я садился, он прятался под моим стулом или прыгал мне на колени, покрывая меня своими отвратительными ласками. Если я вставал, чтобы идти, он пробирался между моими ногами и таким образом чуть не сбивал меня с ног, или, вцепившись своими длинными и острыми когтями в мое платье, карабкался таким образом мне на грудь. В такие моменты, хотя мне и хотелось уничтожить его одним ударом, я все же удерживался от этого, отчасти из-за воспоминаний о моем прежнем преступлении, но главным образом – позвольте мне признаться в этом сразу – из-за абсолютного страха перед зверем.

Этот страх был не совсем страхом перед физическим злом – и все же я был бы в недоумении, как иначе его определить. Мне почти стыдно признаться – да, даже в камере преступника мне почти стыдно признаться, – что ужас и паника, которые внушало мне это животное, были усилены одной из самых простых химер, которые только можно себе представить. Моя жена не раз обращала мое внимание на характер отметины белых волос, о которой я говорил, и которая составляла единственное видимое различие между странным зверем и тем, которого я убил. Читатель, вероятно, помнит, что этот знак, хотя и большой, первоначально был очень неопределенным; но постепенно – постепенно, почти незаметно, и который долгое время мой разум изо всех сил пытался отвергнуть как причудливый – он, наконец, приобрел строгую четкость очертаний. Теперь это было изображение объекта, который я с содроганием называю – и за это, прежде всего, я ненавидел и боялся кота, и избавился бы от монстра, если бы осмелился – теперь я говорю, что это был образ отвратительного, ужасного предмета – виселицы! О, скорбная и ужасная машина ужаса и преступления, агонии и смерти!

И теперь я действительно был несчастен больше, чем несчастен простой человек. И грубый зверь, чьего собрата я презрительно уничтожил, грубый зверь, призванный служить мне, человеку, созданному по образу и подобию Верховного Бога, принес мне столько невыносимого горя. Увы! ни днем, ни ночью я больше не знал благословения покоя. В первом случае существо не оставляло меня ни на минуту в покое, а во втором я ежечасно просыпался от снов, полных невыразимого страха, и чувствовал горячее дыхание существа на своем лице, а его огромная тяжесть – воплощенный кошмар, от которого я не мог избавиться, – навечно поселилась в моем сердце.

Под давлением мук, подобных этим, слабые остатки добра во мне сдались. Злые мысли стали моими единственными близкими соратниками – самые темные и злые из мыслей. Капризность моего обычного характера переросла в ненависть ко всему сущему и ко всему человечеству; в то время как я из-за внезапных, частых и неуправляемых вспышек ярости, которым я теперь слепо предавался, был тираном, моя безропотная жена, увы! была самым обычным и самым терпеливым из страдальцев.

Однажды она сопровождала меня по какому-то домашнему делу в подвал старого здания, в котором нас вынуждала жить наша бедность. Кот последовал за мной вниз по крутой лестнице и, чуть не сбросив меня с ног, довел меня до безумия. Подняв топор и забыв в гневе о детском страхе, который до сих пор удерживал мою руку, я нанес животному удар, который, конечно, оказался бы мгновенно смертельным, если бы топор опустился так, как я хотел. Но этот удар был остановлен рукой моей жены. Подстрекаемый вмешательством в ярость, более чем демоническую, я вырвал свою руку из ее хватки и вонзил топор ей в голову. Она упала замертво на месте, не издав ни стона.

Совершив это отвратительное убийство, я немедленно и со всей обдуманностью взялся за сокрытие тела. Я знал, что не смогу вынести его из дома ни днем, ни ночью, не рискуя быть замеченным соседями. Мне пришло в голову много проектов. В какой-то момент я подумал о том, чтобы разрезать труп на мелкие кусочки и сжечь их. В другой раз я решил вырыть для него могилу в полу подвала. Потом я размышлял о том, чтобы бросить его в колодец во дворе, и о том, чтобы упаковать его в коробку, как товар, с обычными приготовлениями, и таким образом нанять носильщика, чтобы он забрал его из дома. Наконец я наткнулся на то, что считал гораздо лучшим средством, чем любое из этих. Я решил замуровать тело в подвале – как, согласно записям, средневековые монахи замуровывали своих жертв.

Для такой цели подвал был хорошо приспособлен. Его стены были неплотно сложены и недавно были оштукатурены повсюду грубой штукатуркой, которая из-за сырости воздуха не успела затвердеть. Кроме того, в одной из стен был выступ, образованный фальшивым дымоходом или камином, который был засыпан и сделан так, чтобы походить на остальную часть подвала. Я не сомневался, что в этом месте я мог бы легко сдвинуть кирпичи, вставить труп и замуровать все, как раньше, так, чтобы ни один глаз не мог обнаружить ничего подозрительного.

И в этом расчете я не обманулся. С помощью лома я легко сдвинул кирпичи и, осторожно прислонив тело к внутренней стене, закрепил его в этом положении, в то время как без особых проблем восстановил всю конструкцию в первоначальном виде. Раздобыв раствор и песок со всеми возможными предосторожностями, я приготовил штукатурку, которую нельзя было отличить от старой, и с ее помощью очень тщательно прошелся по новой кирпичной кладке. Когда я закончил, я почувствовал удовлетворение от того, что все было в порядке. Стена не представляла ни малейшего признака того, что ее потревожили. Мусор на полу был собран с величайшей тщательностью. Я торжествующе огляделся и сказал себе: “По крайней мере, здесь мой труд не пропал даром”.

Следующим моим шагом было найти зверя, который был причиной стольких несчастий, ибо, в конце концов, я твердо решил умертвить его. Если бы я мог встретиться с ним в тот момент, не было бы никаких сомнений в его судьбе; но оказалось, что хитрое животное было встревожено силой моего предыдущего гнева и не решилось появиться в моем теперешнем настроении. Невозможно описать или представить то глубокое, блаженное чувство облегчения, которое вызвало в моей груди отсутствие ненавистного существа. Он не появлялся ночью – и, таким образом, по крайней мере одну ночь с тех пор, как он появился в доме, я крепко и спокойно спал – да, спал, даже с грузом убийства на моей душе!

Прошел второй и третий день, а мой мучитель все не приходил. Я снова вздохнул как свободный человек. Монстр в ужасе покинул дом навсегда! Я больше не увижу его! Мое счастье было безграничным! Чувство вины за мой темный поступок мало беспокоило меня. Было сделано несколько запросов, но на них были с готовностью даны ответы. Был даже проведен обыск, но, конечно, ничего обнаружить не удалось. Я считал свое будущее счастье обеспеченным.

На четвертый день после убийства в дом совершенно неожиданно ворвалась группа полицейских и снова приступила к тщательному обследованию помещения. Однако, уверенный в надежности своего убежища, я не испытывал ни малейшего смущения. Офицеры попросили меня присутствовать при обыске. Они не оставили неисследованным ни одного уголка. Наконец, в третий или четвертый раз, они спустились в подвал. У меня не дрогнул ни один мускул. Мое сердце билось так же спокойно, как у того, кто дремлет в невинности. Я обошел подвал из конца в конец. Я сложил руки на груди и легко расхаживал взад и вперед. Полиция была полностью удовлетворена и готова к отъезду. Ликование в моем сердце было слишком сильным, чтобы его можно было сдержать. Я горел желанием сказать только одно слово в знак триумфа и вдвойне убедиться в их уверенности в моей невиновности.

– Джентльмены, – сказал я, наконец, когда компания поднялась по ступенькам, – я рад, что развеял ваши подозрения. Я желаю вам всем здоровья и немного больше вежливости. Кстати, джентльмены, это… это очень хорошо построенный дом. (В бешеном желании сказать что-нибудь легкое я едва ли понимал, что вообще произнес.) Я могу сказать, что это превосходно построенный дом. Эти стены, вы идете, джентльмены? Эти стены крепко сколочены.

И тут, просто из бравады, я сильно постучал тростью, которую держал в руке, по тому самому участку кирпичной кладки, за которым стоял труп моей любимой жены.

Но пусть Бог защитит и избавит меня от клыков Архидемона! Как только эхо моих ударов погрузилось в тишину, мне ответил голос из гробницы! Крик, сначала приглушенный и прерывистый, похожий на рыдание ребенка, а затем быстро переросший в один долгий, громкий и непрерывный крик, совершенно аномальный и нечеловеческий крик-вой, вопящий вопль, наполовину ужаса, наполовину торжества, такой, который мог исходить только из ада, одновременно из горла проклятых в их агонии и демонов, которые ликуют в проклятии.

О моих собственных мыслях говорить глупо. Теряя сознание, я, пошатываясь, добрался до противоположной стены. Какое-то мгновение группа на лестнице оставалась неподвижной, охваченная крайним ужасом и благоговением. В следующее мгновение дюжина крепких рук трудилась над стеной. Стена упала. Труп, уже разложившийся и покрытый запекшейся кровью, стоял прямо перед глазами зрителей. На его голове, с красной, раскрытой пастью и единственным огненным глазом, сидело отвратительное чудовище, чье коварство соблазнило меня на убийство, и чей доносящийся голос отправил меня на виселицу. Я замуровал чудовище в гробнице!

Рука с содранной кожей (Ги де Мопассан)

Однажды вечером, около восьми месяцев назад, я встретился с несколькими товарищами по колледжу в доме нашего друга Луиса Р. Мы пили пунш и курили, говорили о литературе и искусстве и шутили, как любая другая компания молодых людей. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату, как ураган, ворвался тот, кто был моим другом с детства.

– Угадай, откуда я? – воскликнул он.

– Я ставлю на Мабилль, – ответил один из них.

– Нет, – сказал другой, – ты слишком веселый; ты пришел, взяв взаймы деньги, похоронив богатого дядю или заложив свои часы.

– Ты трезвеешь, – воскликнул третий, – и, почувствовав запах пунша в комнате Луи, ты поднялся сюда, чтобы снова напиться.

– Вы все ошибаетесь, – ответил он. – Я городка П., в Нормандии, где я провел восемь дней и откуда я привез одного из моих друзей, великого преступника, которого я прошу разрешения представить вам.

С этими словами он вытащил из кармана длинную черную руку, с которой была содрана кожа. Она была перерезана у запястья. Сухая и сморщенная форма руки и узкие пожелтевшие ногти, все еще цепляющиеся за пальцы, делали ее страшной на вид. Мышцы, свидетельствовавшие о том, что ее первый владелец обладал огромной силой, были связаны на месте полоской похожей на пергамент кожи.

– Только представьте себе, – сказал мой друг, – на днях они продавали вещи старого колдуна, недавно умершего, хорошо известного во всей стране. Каждую субботу вечером он отправлялся на собрания ведьм на метле; он практиковал белую и черную магию, давал коровам голубое молоко и заставлял их носить хвосты, подобные хвосту спутника святого Антония. Старый негодяй всегда питал глубокую привязанность к этой руке, которая, по его словам, принадлежала знаменитому преступнику, казненному в 1736 году за то, что он бросил свою законную жену головой вперед в колодец – за что я его не виню, – а затем повесил на колокольне священника, который его обвенчал. После этого двойного подвига он ушел, и в течение своей последующей карьеры, которая была короткой, но захватывающей, он ограбил двенадцать путешественников, выкурил два десятка монахов из их монастыря и превратил монастырь в сераль.

– Но что ты собираешься делать с этим ужасом? – закричали мы.

– Эх! Друзья! Я сделаю из нее ручку для своего дверного звонка и буду пугать своих кредиторов.

– Друг мой, – сказал Генри Смит, крупный, флегматичный англичанин, – я полагаю, что эта рука – всего лишь разновидность индийского мяса, консервированного по новой технологии; я советую тебе приготовить из нее бульон.

– Не ругайтесь, господа, – сказал с величайшим хладнокровием студент-медик, который был на три четверти пьян, – но если вы последуете моему совету, Пьер, вы предадите этот кусок человеческих останков христианскому погребению, опасаясь, что их владелец придет требовать останки. Кроме того, эта рука приобрела некоторые дурные привычки, а вы знаете пословицу: ”Кто убил, тот убьет".

– А кто выпил, тот выпьет, – ответил хозяин, наливая студенту большой стакан пунша, который осушил его одним глотком и сполз мертвецки пьяный под стол. Его внезапный уход из компании был встречен взрывом смеха, а Пьер, подняв свой бокал и приветствуя руку, воскликнул:

– Я пью за следующий визит твоего хозяина.

Затем разговор перешел на другие темы, и вскоре после этого каждый вернулся к себе домой.

* * * * *

Около двух часов следующего дня, проходя мимо двери Пьера, я вошел и застал его за чтением и курением.

– Ну, как дела? – спросил я.

– Очень хорошо, – ответил он.

– А твоя рука?

– Моя рука? Разве ты не видел ее на кнопке звонка? Я прикрепил ее туда, когда вернулся домой прошлой ночью. И что ты думаешь? Какой-то идиот, несомненно, чтобы сыграть со мной глупую шутку, позвонил в мою дверь ближе к полуночи. Я спросил, кто там, но так как никто не ответил, я снова лег в постель и заснул.

В этот момент дверь открылась, и хозяин, толстый и крайне наглый человек, вошел, не поздоровавшись с нами.

– Сэр, – сказал он, – я прошу вас немедленно убрать эту падаль, которую вы подвесили к своему колокольчику. Если вы этого не сделаете, я буду вынужден попросить вас уйти.

– Сударь, – ответил Пьер с большой серьезностью, – вы оскорбляете руку, которая этого не заслуживает. Знаете ли вы, что она принадлежала человеку высокого происхождения?

Хозяин повернулся на каблуках и вышел, не сказав ни слова. Пьер последовал за ним, отсоединил руку и прикрепил ее к шнуру звонка, висевшему в его комнате.

– Так-то лучше, – сказал он. – Эта рука, как напоминание траппистов – все смертны, брат. Она будет придавать моим мыслям серьезный оборот каждую ночь перед сном.

Через час я оставил его и вернулся в свою квартиру.

Следующую ночь я плохо спал, был нервным и возбужденным и несколько раз вздрагивал, просыпаясь. Однажды мне даже показалось, что мужчина вломился в мою комнату, и я вскочил и обыскал шкафы и под кроватью. Около шести часов утра я, наконец, начал дремать, когда громкий стук в мою дверь заставил меня вскочить с дивана. Это был слуга моего друга Пьера, полуодетый, бледный и дрожащий.

– Ах, сэр! – воскликнул он, рыдая. – Мой бедный хозяин. Кто-то убил его.

Я поспешно оделся и побежал к Пьеру. Дом был полон людей, спорящих друг с другом, и все было в смятении. Все говорили одновременно, рассказывая и комментируя это событие всевозможными способами. С большим трудом я добрался до спальни, представился тем, кто охранял дверь, и мне разрешили войти. Четыре агента полиции стояли посреди квартиры с карандашами в руках, изучая каждую деталь, совещаясь вполголоса и время от времени делая пометки в своих блокнотах. Два врача совещались у кровати, на которой лежал без сознания Пьер. Он не был мертв, но на его лице застыло выражение самого ужасного ужаса. Его глаза были широко открыты, и расширенные зрачки, казалось, пристально, с невыразимым ужасом смотрели на что-то неведомое и страшное. Его руки были сжаты в кулаки. Я приподнял одеяло, которым было покрыто его тело от подбородка вниз, и увидел на его шее, глубоко впившиеся в плоть, следы пальцев. Несколько капель крови запачкали его рубашку. В этот момент меня поразила одна вещь. Я случайно заметил, что сморщенная рука больше не была прикреплена к шнуру звонка. Врачи, несомненно, убрали ее, чтобы избежать комментариев тех, кто входил в комнату, где лежал раненый, потому что вид этой руки был действительно ужасающим. Я не стал спрашивать, что с ней стало.

Теперь я прикрепил вырезку из газеты следующего дня с историей преступления со всеми подробностями, которые смогла раздобыть полиция:

“Вчера было совершено ужасное покушение на жизнь молодого месье Пьера Б., студента, который принадлежит к одной из лучших семей Нормандии. Он вернулся домой около десяти часов вечера и попросил своего камердинера Бувена больше не ухаживать за ним, сказав, что чувствует усталость и собирается лечь спать. Ближе к полуночи Бувена внезапно разбудил яростный звон колокольчика его хозяина. Он испугался, зажег лампу и стал ждать. Звонок молчал около минуты, затем зазвонил снова с такой силой, что слуга, обезумев от страха, вылетел из своей комнаты, чтобы разбудить консьержа, который побежал вызывать полицию, и примерно через пятнадцать минут двое полицейских взломали дверь. Их глазам предстало ужасное зрелище. Мебель была перевернута, что свидетельствует о страшной борьбе между жертвой и нападавшим. Посреди комнаты, на спине, оцепеневший, с мертвенно-бледным лицом и страшно расширенными глазами, неподвижно лежал молодой Пьер Б., на шее у него были глубокие отпечатки пяти пальцев. Немедленно был вызван доктор Бурдин, и в его отчете говорится, что агрессор, должно быть, обладал огромной силой и имел необычайно тонкую и жилистую руку, потому что пальцы оставили в плоти жертвы пять отверстий, похожих на те, что остаются от пистолетной пули, и проникли внутрь, пока они почти не соприкоснулись. Нет никаких указаний ни на мотив преступления, ни на его исполнителя. Полиция проводит тщательное расследование”.

На следующий день в той же газете появилось следующее сообщение:

“Месье Пьер Б., жертва ужасного нападения, отчет о котором мы опубликовали вчера, пришел в сознание после двух часов самого усердного ухода со стороны доктора Бурдена. Его жизни ничего не угрожает, но есть серьезные опасения, что он потерял рассудок. Никаких следов нападавшего обнаружено не было”.

Мой бедный друг действительно повредился в уме. В течение семи месяцев я ежедневно навещал его в больнице, куда мы его поместили, но к нему так и не вернулся рассудок. В бреду у него вырвались странные слова, и, как у всех сумасшедших, у него была одна навязчивая идея: он считал, что его постоянно преследует призрак. Однажды за мной пришли в спешке, сказав, что ему стало хуже, и когда я приехал, я нашел его умирающим. В течение двух часов он оставался очень спокойным, затем, внезапно, поднявшись с постели, несмотря на наши усилия, он закричал, размахивая руками, словно жертва самого ужасного ужаса: “Уберите это! Убери это! Это душит меня! Помогите! Помогите!” Дважды он сделал круг по комнате, издавая ужасные крики, а затем упал лицом вниз, мертвый.

* * * * *

Поскольку он был сиротой, мне было поручено отвезти его тело в маленькую деревушку П. в Нормандии, где были похоронены его родители. Это было то самое место, откуда он прибыл в тот вечер, когда застал нас пьющими пунш в комнате Луиса Р., когда он показал нам ободранную руку. Его тело положили в свинцовый гроб, и четыре дня спустя я печально шел рядом со старым кюре, который давал ему первые уроки, на маленькое кладбище, где ему вырыли могилу. Это был прекрасный день, и солнечный свет с безоблачного неба заливал землю. Птицы пели в кустах ежевики, где много раз, когда мы были детьми, мы крали фрукты, чтобы полакомиться ими. Я снова увидел, как мы с Пьером крадемся за изгородью и проскальзываем в хорошо знакомую нам щель в конце маленького участка, где хоронят бедняков. И снова мы возвращались в дом с черными от сока съеденных ягод щеками и губами. Я посмотрел на кусты; они были усыпаны плодами; машинально я сорвал несколько и поднес ко рту. Кюре открыл свой требник и вполголоса бормотал молитвы. В конце прогулки я услышал стук лопат могильщиков, которые рыли могилу. Внезапно они окликнули нас, кюре закрыл свою книгу, и мы пошли посмотреть, чего они от нас хотят. Они нашли гроб; при рытье одним ударом кирки крышка открылась, и мы увидели внутри скелет необычного роста, лежащий на спине, его пустые глаза, казалось, все еще угрожали и бросали нам вызов. Я был встревожен, сам не знаю почему, и почти испуган.

– Стойте! – крикнул один из мужчин. – Посмотрите туда! Одна из рук негодяя была отрублена по запястье. А, вот и она! – и он поднял из-под тела огромную иссохшую руку и протянул ее нам.

– Смотри, – воскликнул другой, смеясь, – смотри, как он смотрит на тебя, как будто готов вцепиться тебе в горло, чтобы заставить тебя вернуть ему руку.

– Хватит, – сказал кюре, – оставь мертвых в покое и закрой гроб. Мы устроим могилу бедному Пьеру в другом месте.

На следующий день все было закончено, и я вернулся в Париж, оставив пятьдесят франков старому кюре на мессы за упокой души того, чей гроб мы потревожили.

Месть дерева (Элеанор Ф. Левис)

Сквозь окна салуна Джима Дейли в маленьком городке Си… заходящее солнце струилось желтыми пятнами, освещая стаканы, разбросанные по столам, и лица нескольких мужчин, собравшихся у бара. В основном это были фермеры, с небольшим количеством лавочников, в то время как видным среди них был деревенский редактор, и все они обсуждали поразительную новость, которая распространилась по городу и его окрестностям. Весть о том, что Уолтер Стедман, рабочий с ранчо Альберта Келси, напал и убил дочь своего хозяина, дошла до них и посеяла всеобщий ужас среди людей.

Фермер заявил, что он видел совершенное преступление, когда шел по соседнему переулку, и, всегда отличавшийся трусостью, вместо того, чтобы броситься на помощь девушке, окликнул группу шахтеров, которые возвращались с полуденной трапезы через поле неподалеку. Однако, когда они добрались до места, где Стедман (как они предполагали) совершил свое черное дело, там лежала только девушка в мертвой неподвижности. Ее убийца воспользовался возможностью сбежать. Группа прочесала лес в поместье Келси, и как раз в тот момент, когда они приближались к самому дому, появление Уолтера Стедмана, странно нетвердой походкой направлявшегося туда же, заставило их ускорить шаг.

Вскоре он был взят под стражу, хотя и заявлял о своей непричастности к преступлению. Он сказал, что только что сам видел тело по дороге в участок, и что, когда его нашли, он шел в дом за помощью. Но они посмеялись над его историей и бросили его в крошечную, душную городскую тюрьму.

Каковы были их доказательства? Уолтер Стедман, молодой парень лет двадцати шести, приехал из города в их тихий городок как раз в самые тяжелые времена в поисках работы. Большинство мужчин, живущих в городе, были честными парнями, добросовестно выполнявшими свою работу, когда могли ее получить, и когда они в обществе попросили Стедмана выпить с ними, он довольно пренебрежительно отказался. Его называли “Этот чертов городской парень”, и их ненависть и зависть усилились, когда Альберт Келси нанял его, предпочтя любому из них. Время шло, история восхищения Стедмана Маргарет Келси разошлась по свету с добавлением информации о том, что дочь его работодателя оттолкнула его, заявив, что не выйдет замуж за простого рабочего. Итак, Стедман, когда эта новость достигла ушей его работодателя, был уволен, и это, значит, была его месть! Для них этих доказательств было достаточно, чтобы признать его виновным.

И все же в тот день, когда Стедман, скорчившись на полу камеры, терял надежду, зная, что никто не поверит его рассказу и что его незаслуженное наказание будет быстрым и верным, бродяга, сев в товарный вагон в нескольких милях от города, умчался с места своего преступления.

Из крошечного окошка своей тюрьмы Уолтер Стедман мог видеть красное зарево небес, предвещавшее закат солнца. Итак, красное солнце его жизни скоро должно было сесть, жизни, которая была невинна, и которая теперь должна была закончиться за поступок, которого он никогда не совершал. Самым ярким из всех видений, пронесшихся в его сознании, было видение Маргарет Келси, лежащей в том виде, в каком он впервые нашел ее, только что вырвавшейся из рук своего убийцы. Но было и другое, более нежное видение. Как долго они с Маргарет пытались сохранить свою тайну, пока Уолтера не повысили на более высокую должность, чтобы он мог просить ее руки, не опасаясь враждебности отца! Затем пришло воспоминание о дневной встрече между ними в лесу поместья Келси – как, как раз когда они расставались, Уолтер услышал шаги рядом с ними и, резко оглянувшись, увидел злобное, хмурое, кровожадное лицо, выглядывающее из кустов. Он направился к нему, но обладатель этого лица поспешно удалился.

Сплетничающие горожане неверно истолковали этот роман, и когда Альберт Келси услышал об этой тайной встрече от человека, который позже стал лидером мафии, и уволил Стедмана, они поверили, что молодой человек сделал официальное предложение и был отклонен. Но правосудие пошло не так, как оно делало бесчисленное количество раз прежде, и будет снова. Невиновный человек должен был быть повешен, даже без суда, в то время как виновный был волен бродить, где ему заблагорассудится.

В ту осеннюю ночь темнота наступила быстро, и только звезды делали все возможное, чтобы осветить сцену. Группа людей, все в масках, и имея в качестве лидера того, кто с самого прибытия Стедмана в город питал тайную ненависть к молодому человеку, вытащила Стедмана из камеры и прошлась по городу, бросая вызов всем, бросая вызов даже самому Богу. Они пошли вдоль шоссе к “перекрестку” фермера Брауна, бдительно охраняя своего пленника, изможденное лицо которого было освещено фонарями. Он шел среди них медленным шагом, полный безнадежности.

– Это хорошее дерево, – сказал вскоре их лидер, останавливаясь и указывая на раскидистый дуб; когда узел был готов и Стедман наступил на ящик, он добавил, – если тебе есть что сказать, тебе лучше сказать это сейчас.

– Я невиновен, клянусь перед Богом, – ответил обреченный человек. – Я никогда не отнимал жизнь у Маргарет Келси.

– Предоставь доказательства, – издевался лидер, и когда Стедман ничего не сказал, он коротко рассмеялся.

– Приготовиться, люди! – отдал он приказ. Ящик был отброшен в сторону, а потом – только корчащееся тело раскачивалось взад и вперед во мраке.

Перед мужчинами стоял их лидер, наблюдая за корчами тела с молчаливым ликованием.

– Я открою вам секрет, ребята, – внезапно сказал он. – Я сам охотился за той бедной убитой девушкой. У меня было чертовски мало шансов; но, клянусь…, у него было так же мало!

Пауза, затем:

– Он покинул эту землю. Снимите его, ребята!

* * * * *

– Это бесполезно, сынок. Я откажусь от этой проклятой штуки как от плохой работы. Есть что-то странное в этом дереве. Ты видишь, как его ветви уравновешивают его? Мы разрубили ствол почти надвое, но оно не падает. Вокруг полно других; мы возьмем одно из них. Если бы у меня была с собой длинная веревка, я бы повалил это дерево, но при том, как оно стоит, лезть на него означало бы рисковать жизнью человека. Конечно, в этом и вся штука.

Итак, старый фермер Браун взвалил на плечо свой топор и направился к другому дереву, его сын последовал за ним. Они пилили и рубили, рубили и пилили, и все же высокий белый дуб, ветви которого торчали почти так же ровно, как если бы они были ненастоящими, стоял прямо и твердо.

Фермер Браун, хорошо известный своей слабостью и трусостью, который, наблюдая за убийством дочери Альберта Келси, в испуге принял за преступника другого, теперь из суеверия позволил дубу стоять, потому что его хорошо сбалансированное положение спасло его от падения, когда другие деревья были бы повалены. И вот это дерево, то самое, на котором был повешен невинный человек, было оставлено – для другой работы.

Это была мрачная, дождливая ночь – такая ночь может быть только в центральной Калифорнии. Ветер выл, как тысяча демонов, и сжимал деревья в диких объятиях. Время от времени в затишье бури издалека тихо доносилось странное “уху, уху!” совы, в то время как лай койотов будил эхо холмов звуками, похожими на дьявольский смех.

Под ветром и дождем мужчина пробирался сквозь кустарник к фермерскому дому Брауна по кротчайшей дороге. Внезапно он остановился, дрожа, как будто его удерживал какой-то невидимый импульс. Перед ним возвышался белый дуб, колеблющийся и раскачивающийся во время бури.

– Боже милостивый! Это то дерево, с которого я снял Стедмана! – воскликнул он, и странный страх охватил его.

Его глаза были прикованы к дереву, захваченные каким-то неопределимым очарованием. Да, там на одной из самых длинных ветвей все еще болтался маленький обрывок веревки. И затем, взволнованному взору убийцы, эта веревка, казалось, удлинилась, образовав на конце скользящий узел, узел, который охватывал фиолетовую шею, в то время как под ним корчилось и раскачивалось тело человека!

– Черт бы его побрал! – пробормотал он, направляясь к висящему телу, как будто собираясь помочь веревке в его удушении. – Он всегда будет следовать за мной? И все же он заслужил это, подлый злодей! Он лишил ее жизни…

Он так и не закончил фразу. Белый дуб, возвышавшийся над ним своей мощью, казалось, рос, как бешеное живое существо. Внезапно раздался треск, и под упавшим деревом лежал убийца Стедмана, раздавленный и искалеченный.

Из промежутка между сломанным стволом и оставшимся пнем выскочила серая, смутная фигура и промчалась мимо неподвижной фигуры человека, прочь в дикую черноту ночи.

Вагонный призрак

Все задрапировано синей джинсовой тканью – приморский коттедж моей подруги Сары Пайн. Она попросила меня пойти туда с ней, когда она откроет его, чтобы привести в порядок к лету. Она призналась, что немного нервничала при мысли о том, чтобы войти туда одной. А я всегда готова к приключениям. Такое количество синего денима меня несколько удивило, потому что синий цвет не подходит к цвету лица Сары – она всегда предпочитает какой-нибудь оттенок красного. Она заметила мое удивление; она очень близорука и поэтому видит все каким-то шестым чувством.

– Тебе не нравятся мои портьеры, занавески и скатерти, – сказала она. – Мне тоже. Но я сделала это, чтобы приспособиться. И теперь, я надеюсь, он покоится в своей могиле.

– Чья могила, ради всего святого?

– Мистера Дж. Биллингтона Прайса.

– И кто он такой? Он не кажется известным человеком.

– Тогда я расскажу тебе о нем, – сказала Сара, садясь прямо перед одной из этих штор. – Прошлой осенью я уезжала отсюда в Нью-Йорк на скоростном экспрессе, известном как "Летающий янки". Конечно, я подумала о "Летучем голландце" и вагнеровской музыкальной постановке "сверхъестественной легенды", о том, как все изменилось в наши дни и так далее. Затем я посмотрела в окно на пейзаж, на горизонт, который, казалось, описывал большую дугу, когда поезд мчался дальше. Время от времени "краем глаза" у меня возникало впечатление, что в кресле за три или четыре номера от меня на противоположной стороне вагона сидит мужчина. Каждый раз, когда я видела эту фигуру, я смотрела на стул и убеждалась, что он пуст. Но это был странный обман зрения. Я подняла свой лорнет, и кресло стало еще более пустым, чем раньше. В нем, конечно, никого не было. Но чем больше я узнавала, что оно пустое, тем яснее видела этого человека. Всегда краем глаза. Это заставляло меня нервничать. Когда пассажиры входили в вагон, я боялась, как бы они не заняли это место. Что произойдет, если они это сделают? На кресло положили сумку – от этого мне стало не по себе. Сумку забрали на следующей станции. Затем на сиденье поместили ребенка. Он начал смеяться, как будто кто-то нежно пощекотал его. В этом кресле было что-то странное – его номер был тринадцать. Когда я отвела от него взгляд, у меня возникло сильное впечатление, что какой-то человек, сидящий там, наблюдает за мной. В самом деле, не стоит потакать таким фантазиям. Итак, я нажала на электрическую кнопку, попросила швейцара принести мне столик и, достав из сумки колоду карт, принялась развлекать себя раскладыванием пасьянса. Я ломала голову, куда положить семерку пик. Куда ее можно деть? – пробормотал я себе под нос. Голос позади меня подсказал: "Сыграй четверку бубен на пятерку, и ты сможешь это сделать". Я опешила. Единственными пассажирами вагона, кроме меня, были молодожены, мать с тремя маленькими детьми и типичный проповедник одной из самых строгих сект. Кто говорил? "Положите четверку, мадам", – повторил этот голос.

Я испуганно оглянулась через плечо. Сначала я увидела голубоватое облако, похожее на сигарный дым, но без запаха. Затем зрение прояснилось, и я увидела молодого человека, который, как я поняла тонким чутьем, был видимый и невидимый пассажир, на стуле номер тринадцать. Очевидно, он был коммивояжером – и призраком. Конечно, призрак коммивояжера звучит нелепо – они такие невероятно живые! Или же ты ожидал бы, что мертвый коммивояжер будет особенно мертвым, а не ‘ходячим’. Это был самый заурядный на вид призрак, радушный, напористый, деловой. В то же время на его лице было выражение крайнего отчаяния и ужаса, что делало его еще более нелепым. Конечно, нехорошо позволять незнакомцу говорить с собой, даже на такую безличную тему, как бубновая четверка. Но призрак – не может быть никаких правил этикета о разговоре с призраком! Моя дорогая, это было ужасно! Это существо показало мне, как разыграть все карты, а затем попросило меня выложить их снова, чтобы он мог дать мне несколько умных советов. Я была слишком поражена и встревожена, чтобы говорить. Я могла только раскладывать карты, как он говорил. Я так и делала, чтобы не казаться, что слушаю пустой звук, и не прослыть сумасшедшей. Вскоре призрак заговорил снова и рассказал мне свою историю.

– Мадам, – сказал он, – я езжу взад и вперед на этой машине с 22 февраля 189… года. Семь месяцев и одиннадцать дней. За все это время я ни с кем не обменялся ни словом. Для коммивояжера это довольно сложно, можете мне поверить! Вы знаете историю о Летучем голландце? Что ж, это почти мой случай. На мне лежит проклятие, и оно не будет снято, пока какая-нибудь добрая душа.... Но я забегаю вперед в своем рассказе. В тот день нас было четверо, мы ехали в разные места. Один из молодых людей занимался шерстью, другой – разрыхлителем, третий – сапогами и туфлями, а я – хлопчатобумажными изделиями. Мы встретились на дороге, сели вместе и разговорились. Эти ребята нагло врали о своих продажах, хотя это был День рождения Вашингтона. Продавец разрыхлителя увеличил количество проданных им товаров больше, чем могла бы сделать целая банка его продукции. Я сказал чистую правду, что мне еще не удалось совершить продажу. И тогда я поклялся – не в легкомысленном, бодром стиле словесных изысков, а в большой, круглой, бросающей вызов небесам клятве, – что продам ящик синих джинсов в этой поездке, даже если это займет у меня целую вечность. Разговоры нас утомили, и когда поезд остановился в Ривермуте, мы вышли выпить пива. Знаете, там хорошо – простите, я забыл, что разговариваю с дамой. Ну, нам пришлось бежать, чтобы попасть на борт. Я оступился, упал под колеса, и следующее, что я помню, это то, что они проводили дознание по моим останкам; в то время как я, выпотрошенный, сидел на углу стола гробовщика, гадая, кто из присяжных коронера, вероятно, захочет иметь дело с синими джинсами.

Тогда я вспомнил свою злую клятву и понял, что я был душой, обреченной скитаться, пока мне не удастся продать этот товар. Я заговорил раз или два, предлагая джинсы по низкой цене, но меня никто не заметил. Вердикт: смерть в результате несчастного случая; халатность покойного; железнодорожная корпорация не виновата; покойный вышел за пивом на свой страх и риск. Другие коммивояжеры взяли на себя заботу о останках и написали моим родственникам прекрасное письмо о моих социальных качествах и моей впечатляющей беседе. Хотел бы я, чтобы в тот раз это было менее впечатляюще! Я мог бы солгать о своих продажах или сказать, что надеялся на большую удачу. Но после этой клятвы делать было нечего. Взад и вперед, взад и вперед, по этой дороге, в кресле номер тринадцать, до самой вечности. Никто не подозревает о моем присутствии. Они сидят у меня на коленях – я играю в удачу, когда это хороший ребенок, как это было сегодня днем! Они наваливают на меня обертки, сумки и даже железнодорожную литературу. Они играют в карты у меня под носом – и какие же тупицы некоторые из них! Вы, мадам, первый человек, который заметил меня; и поэтому я осмелился заговорить с вами, не желая никого обидеть. Я вижу, что вам жаль меня. Теперь, если вы помните историю о Летучем голландце, он был спасен милосердием доброй женщины. На самом деле Сента вышла за него замуж. Теперь я не прошу ничего подобного. Я вижу, что вы носите обручальное кольцо, и, без сомнения, вы делаете кого-то счастливым. Я сам не был женатым человеком и, естественно, не являюсь женатым призраком. И это в любом случае не имеет никакого отношения к делу. Но если бы вы могли – я не думаю, что вам это пригодится, – но если бы вы были расположены проявить доброе, искреннее, христианское милосердие – я был бы бесконечно благодарен, и вы смогли бы купить ящик джинсовой ткани за 72,50 доллара. А такое качество сегодня стоит 80 долларов. Вы согласны, мадам?

Речь бедного призрака была не очень красноречивой, но в его глазах был сильный, нетерпеливый блеск, который был ужасен. Что-то – жалость, страх, я не знаю, что – заставило меня. Я решила обойтись без этого бело-золотого вечернего плаща. Вместо этого я отдала призраку 72,50 доллара и взял у него квитанцию на эту сумму, подписанную Дж. Биллингтоном Прайсом. Затем он довольно улыбнулся, с чувством поблагодарил меня и вернулся на стул номер тринадцать. Несколько раз во время путешествия, хотя я больше не видела его, я чувствовала себя ошеломленной. Когда поезд прибыл в Нью-Йорк, и я вместе с другими пассажирами сошла с поезда, мне показалось, что сильная рука взяла меня под локоть, помогая спуститься по ступенькам. Пока я шла по станции, моя сумка, которая никогда не была тяжелой, казалось, стала невесомой. Я полагаю, что призрак из вагона шел рядом со мной, неся сумку, ручка которой все еще оставалась в моей другой руке. Действительно, раз или два мне показалось, что я почувствовала прикосновение холодных пальцев к своим. С тех пор у меня нет причин предполагать, что бедный призрак не успокоился. Я надеюсь, что это так. Но я никогда не ожидала и не желала синей джинсовой ткани. Однако на следующий день к нашей двери подъехала подвода, принадлежащая крупному оптовому дому, и доставила ящик джинсовой ткани с квитанцией на то же самое. Что мне оставалось делать? Я не могла заниматься продажей синей ткани; я не могла отдать ее, поэтому я пустила ее на коттедж – и ты знаешь, как это отразилось на моем цвете лица. Пожалей меня, дорогая! И поверьте мне, легкомысленной женщине, какой бы я ни была, что я спасла душу ценой собственного тщеславия. Моя история рассказана. Что ты о ней думаешь?

Призрак Бакстаунской гостиницы (Арнольд М. Андерсон)

Несколько потрепанных путешествиями коммивояжеров сидели в вестибюле и обменивались байками. Настала очередь Родни Грина, и он с мудрым видом начал свой рассказ.

– Я ни в коем случае не утверждаю, что вера в призраков является обычным явлением в Арканзасе, но я говорю, что у меня был там опыт несколько лет назад. Это было поздней осенью, и я случайно оказался в деревне Бакстаун, которая оскверняет очень ограниченную часть штата. Городок примерно такой же маленький и грязный, какой я когда-либо видел, и гостиница "Бакстаун" не намного превосходит общий характер этого места. Этот регион населен туземцами, которые до сих пор цепляются за всевозможные глупые суеверия. В довоенные времена трактир содержал тот, кто, как говорили, был самым подлым и раздражительным из смертных. Старый демон был столь же глуп, сколь и скуп, и всю свою скудную жизнь он копил свою грязную прибыль с дьявольской жадностью. Сообщалось также, что он даже убивал своих посетителей в их постелях за их деньги. Каковы были факты на самом деле, я не знаю, но даже по сей день старая гостиница находится под подозрением. Затяжной эффект прежних ужасов все еще омрачает его память.

Нынешний владелец, – Бэнк Уотсон – его настоящее имя Бэнкер, я полагаю, – совершенно другой тип парня – южный тип, на самом деле один из тех ленивых, беспечных смертных, которые любят крепкое виски и которые жуют огромную пачку черного табака и курят в то же время трубку из кукурузного початка.

Когда бывший владелец "ушел в отставку", его имущество перешло к дальнему родственнику, нынешнему владельцу, который со своей семьей немедленно переехал из соседней деревни и вступил во владение. Было хорошо известно, что старый владелец накопил значительное состояние за время своего пребывания среди живых, но все попытки обнаружить какие-либо сокровища в этом помещении потерпели неудачу, и теперь идея когда-либо найти его была практически отброшена. Что касается Бэнка, то этот вопрос его мало беспокоил. У него была трудолюбивая жена, которая делала все возможное в данных обстоятельствах и следила за тем, чтобы его еда подавалась через соответствующие промежутки времени. Чего еще он мог желать? Почему его должно волновать, что где-то зарыто сокровище? Действительно, для него было бы мучительной загадкой, что делать с состоянием, если бы, возможно, его жена не пришла ему на помощь.

Среди историй, которые витали в истории гостиницы "Бакстаун", была одна, в которой фигурировал призрак. В комнате, где умер бывший владелец, в ночные часы были слышны странные звуки: вздохи, стоны и, по сути, все другие признаки, указывающие на существование призраков, как говорили. Из-за этого помещение уже давно было заброшено.

Я с большим интересом слушал чудесные истории о комнате с привидениями, а затем внезапно решил провести расследование – переночевать в этой комнате в ту же ночь и своими глазами увидеть все, что можно было увидеть. Я рассказал Бэнку о своей цели. Он покачал головой, пожал плечами, но вместо того, чтобы предупредить меня и разразиться потоком протестов, как я ожидал, он просто вынул трубку изо рта, выпустил кварту или около того желтоватого сока между парой коричневых губ и, открыв один уголок своего широко раскрытого рта, лениво позвал: ‘Джейн’. Появилась его жена, и он намекнул, что я должен уладить этот вопрос со ‘старухой’. Перспектива гонорара убедила жену, и она отправилась устраивать мне постель в той злополучной комнате.

В девять часов вечера я пожелал семье спокойной ночи, взял свечу, поднялся по шаткой лестнице и вошел в комнату ужасов. Атмосфера была тяжелой и имела специфический запах, который был совсем не приятным. Однако я запер дверь на задвижку и вскоре оказался в постели. Подперев себя подушками, я приготовился ждать прихода призрака.

Над головой виднелись пыльные стропила, которые когда-то казались побеленными, но теперь были грязного желтоватого цвета. Они были увешаны фантастическим множеством паутины. Мерцающий свет свечи отражался на стенах и потолке в виде пирамиды гротескных форм, и этот эффект постоянно нарушался колышущейся паутиной, из-за чего комната в целом казалась довольно призрачной, особенно для людей с богатым воображением.

Я ждал и ждал, казалось, несколько часов, но призрака все еще не было. Возможно, он испугался света моей свечи, поэтому я задул ее. Не успел я это сделать и снова улечься в постель, как в дверях появилась белая рука, затем целая фигура – наконец-то появился призрак, белый и закутанный в простыни призрак!

Он прошел прямо через дверь, хотя она была заперта, и теперь приближался к кровати. Подняв свою длинную белую руку, он указал на меня костлявым пальцем, а затем скомандовал: ‘Пойдем со мной!’ После этого он повернулся к двери, в то время как я мгновенно вскочил с кровати, чтобы последовать за ним. Какая-то невидимая сила заставляла меня повиноваться. Дверь распахнулась, и призрак повел меня вниз по лестнице, через длинные залы в подвал, по таинственным подземным коридорам, снова наверх, в комнаты и из комнат, которые я и не мечтал найти в этой старой заброшенной гостинице. Наконец, через маленькую дверь в задней части мы вышли из дома. Я был в своей спальной одежде, но, несмотря ни на что, я должен был следовать за ним.

Белая фигура медленной и размеренной поступью, бесшумная, как смерть, направилась в сад. Там, под деревом в дальнем конце, он указал на землю и тем же призрачным тоном, что и раньше, сказал:

“Здесь ты найдешь зарытое великое сокровище’.

Затем призрак исчез, и я больше его не видел. Я стоял ошеломленный и дрожащий. Придя в себя, я начал копать, но ночной холод и скудость моей ночной одежды делали такую работу невыполнимой. Поэтому я решил оставить какой-нибудь след, чтобы опознать это место, и снова прийти сюда на рассвете. Я протянул руку и отломил ветку. Измученный ночными нагрузками, я проспал следующее утро, пока громкий стук в дверь и каркающий голос не предупредили меня, что уже полдень.

Я намеревался покинуть гостиницу Бакстаун в тот же день, но, движимый любопытством и желанием разобраться, я распаковал свой рюкзак для комфортного проживания.

Вы должны понять, что это был мой первый опыт общения с призраком, и я боялся, что больше никогда не увижу его.

За завтраком моя квартирная хозяйка прислуживала мне в молчании, хотя однажды я заметил, что ее глаза следят за мной со странным выражением. Она хотела спросить меня, как мне понравился вечер, но я не стал доставлять ей удовольствие, не сказав ни слова.

Мой хозяин был более откровенен.

– Похоже, ты не выспался, – сказал он со странной улыбкой.

– Ты что-нибудь слышал? – спросил я.

– Ну, да, – сказал он, растягивая слова. – Но ты мне ничуть не помешал. Я знал, что у тебя будут неприятности, когда ты вошел в ту комнату, чтобы поспать.

В тот день я проскользнул к дереву. Но, к своему изумлению, я обнаружил, что веточка, которую я отломил от дерева, исчезла. Наконец я нашел под нижним стволом яблони открытое место, с которого, очевидно, была сорвана небольшая ветка. Но, посмотрев дальше, я обнаружил, что все яблони в саду были точно так же изуродованы.

– Загадочнее, чем когда-либо, – сказал я. – Но сегодняшняя ночь покажет.

В ту ночь я сослался на усталость, которую, казалось, никто не склонен был подвергать сомнению, и отправился в кровать раньше.

– Хочешь попробовать еще раз? – спросил хозяин.

– Да, и я останусь здесь на всю зиму, посмотрим, что я получу, поквитавшись с этим призраком, – сказал я.

В ту ночь я держал свечу горящей до полуночи, а потом задул ее.

Мгновенно комната была залита мягким светом, и в ногах кровати стоял мой призрак, идентичный призраку прошлой ночи.

Снова костлявый палец поманил, и замогильный голос прошептал: “Следуй за мной!” Я вскочил с кровати, но фигура метнулась вперед меня. Он вылетел через дверной проем и полетел вниз по лестнице, а я за ним. У подножия лестницы невидимая рука протянулась вперед и схватила меня за ногу, и я упал, растянувшись вниз головой.

Но через секунду я был на ногах и преследовал призрака. Он обогнал меня на несколько ярдов, но я был быстрее, и как только мы добрались до наружной двери, я чуть не коснулся его одежды. От этого у меня по телу пробежал холодок, и я чуть не отказался от погони.

Проходя через дверной проем, он обернулся и бросил на меня один взгляд, и я уловил тот же злобный огонек в его глазах, который я запомнил с прошлой ночи.

В открытом саду я был уверен, что смогу его поймать.

Но мой призрак не собирался предоставлять мне такую возможность. К моему отвращению, он метнулся назад и в дом, захлопнув дверь перед моим носом.

В безумии страха и огорчения я бросился на дубовую дверь с такой силой, что ее старые ржавые петли поддались, и я приземлился в большой передней комнате гостиницы как раз вовремя, чтобы увидеть, как белые юбки призрака взлетели по лестнице.

Я полетел за ним наверх и попал в старую комнату. Там, забившись в угол, я увидел это. За минуту задержки призрак схватил зажженную свечу и, когда я вошел, приблизился, чтобы напугать меня, подняв костлявую руку на большую высоту.

–Попался! – воскликнул я, обнимая фигуру. И я познакомился с настоящим живым призраком.

Белые одежды упали, и я увидел свою хозяйку гостиницы "Бакстаун".

На следующее утро, когда я пригрозил вызвать полицию, она призналась мне, что замаскировалась под привидение, чтобы привлечь посетителей в это заброшенное старое место, и что она сочла историю о привидениях очень выгодной для нее.

Призрак взломщика

Я не обладаю богатым воображением, и никто из тех, кто меня знает, не может сказать, что я когда-либо предавался сентиментальным мыслям на какую-либо тему. На самом деле я довольно предрасположен смотреть на все с чисто практической точки зрения, и это качество еще больше развилось во мне благодаря тому факту, что в течение двадцати лет я был активным сотрудником сыскной полиции в Уэстфорде, большом городе в одном из наших самых важных производственных районов. Полицейскому, как легко поверит большинство людей, приходится иметь дело с таким количеством реальной жизни, что у него мало возможностей для развития других качеств, кроме практических, и он более склонен верить в осязаемые вещи, чем в идеи несколько суеверного характера. Однако когда-то я был твердо убежден, что подняться по жизненной лестнице мне в значительной степени помог призрак некогда известного грабителя. Я рассказывал эту историю многим и слышал, как ее по-разному комментировали. Были ли комментарии сатирическими или практическими, для меня это не имело никакого значения; В то время у меня была твердая вера в правдивость моей истории.

Восемнадцать лет назад я был офицером в штатском в Уэстфорде. Мне было тогда двадцать три года, и меня очень беспокоили два вопроса. Прежде всего я хотел повышения по службе; во-вторых, я хотел жениться. Конечно, я больше стремился ко второму, чем к первому, потому что моя возлюбленная, Элис Мур, была одной из самых красивых и умных девушек в городе; но я ставил продвижение по службе на первое место по той простой причине, что для меня продвижение по службе должно предшествовать браку. Зная это, я всегда искал возможности отличиться и с таким вниманием относился к своим обязанностям, что мое начальство начало замечать меня и предсказывало мне успешную карьеру в будущем.

Однажды вечером в последнюю неделю сентября 1873 года я сидел в своей квартире, размышляя, что я мог бы сделать, чтобы заслужить повышение, которого я так искренне желал. В то время в Уэстфорде было тихо, и, боюсь, я наполовину желал, чтобы произошло что-нибудь ужасное, если бы только я мог принять в этом участие. Я размышлял об этом, когда вдруг услышал голос, произнесший: “Добрый вечер, офицер”.

Я резко обернулся. Уже почти стемнело, а моя лампа не горела. Несмотря на все это, я мог достаточно ясно видеть мужчину, который сидел у комода, стоявшего между дверью и окном. Его стул стоял между ящиками и дверью, и я заключил, что он тихо вошел в мою комнату и сел, прежде чем обратиться ко мне.

– Добрый вечер! – ответил я. – Я не слышал, как вы вошли.

Он рассмеялся, когда я сказал это – низким, хихикающим, довольно лукавым смехом.

– Нет, – сказал он, – я думаю, что нет, офицер. Я очень тихий человек. Можно сказать, на самом деле бесшумный. Именно так.

Я пристально посмотрел на него, чувствуя себя значительно удивленным и пораженным его присутствием. Это был коренастый мужчина с квадратным лицом и тяжелым подбородком. Нос у него был маленький, но агрессивный; глаза маленькие и затененные густыми бровями; я видел, как они мерцали, когда он говорил. Что касается его одежды, то она соответствовала его лицу.

На нем был грубый костюм из шерсти или фризе; толстый, ярко раскрашенный шейный платок Белчера окружал его бычью шею, а в своих больших руках он постоянно крутил и вертел меховую шапку, сделанную, по-видимому, из шкуры какой-то любимой собаки. Когда он сидел там, улыбаясь мне и ничего не говоря, мне стало не по себе.

– Чего вы хотите от меня? – спросил я.

– Просто небольшое дело, – ответил он.

– Вам следовало пойти в участок, – сказал я. – Мы не должны заниматься делами дома.

– Вы правы, шеф, – ответил он, – но я хотел вас увидеть. Это вы должны заняться моим делом. Если бы я встретил суперинтенданта, он мог бы поручить это кому-нибудь другому. Это бы меня не устроило. Видите ли, офицер, вы молоды и по натуре стремитесь к повышению. Так?

– Чего вы хотите? – снова спросил я.

– Разве вам не хочется получить повышение? – повторил он. – Не так ли, офицер?

Я не видел причин скрывать этот факт даже от этого странного посетителя. Я признался, что стремился к повышению.

– Ах! – сказал он с довольной улыбкой. – Я рад этому. Это принесет вам повышение. А теперь, офицер, послушайте меня. Я собираюсь дать вам милую маленькую работенку. Ах! Я думаю, вы скоро станете сержантом, так и будет. Вас будут хвалить и хвалить за ваше умное поведение в этом деле. Попомните мои слова, если это не так.

– Выкладывай, – сказал я, полагая, что понял, что имел в виду этот человек. – Я полагаю, ты собираешься расколоться с кем-то из своих приятелей и захочешь получить вознаграждение.

Он покачал головой.

– Награда, – сказал он, – была бы мне совсем ни к чему – нет, даже если бы это была тысяча фунтов. Нет, это не имеет никакого отношения к вознаграждению. Но теперь, офицер, вы когда-нибудь слышали о Легконогом Джиме?

Легконогий Джим! Я был бы плохим детективом, если бы не знал. Да ведь человек, известный под этим прозвищем, был одним из самых ловких взломщиков и воров в Англии и сделал такую знаменитую карьеру, что его имя стало нарицательным. В этот момент к нему проявился дополнительный интерес. В 1871 году Нортминстерский суд присяжных признал его виновным в краже со взломом и приговорил к десяти годам каторжных работ. Отсидев почти два года своего срока, он сбежал из Портленда, причем так ловко, что с тех пор о нем никто не слышал. Где он был, никто не мог сказать; но в последнее время у полиции возникло сильное подозрение, что Легконогий Джим снова взялся за свои старые фокусы.

– Легконогий Джим! – повторил я. – Думаю знаю. А что ты о нем знаешь?

Он улыбнулся и кивнул головой.

– Легконогий Джим, – сказал он, – в настоящий момент находится в Уэстфорде. Послушайте меня, офицер. Легконогий Джим собирается сегодня ночью взломать кроватку. Упомянутая хижина – это особняк мисс Синглтон, богатой старой леди, которая живет на Мейплтон-роуд. Вы ее знаете – ужасно богатая, в доме нет никого, кроме женщин-слуг и животных. Там есть какая-то очень ценная пластина. Вот чего добивается Легконогий Джим. Он пролезет через окно кладовки около 1 часа ночи, затем он пройдет через заднюю и переднюю кухни в кладовую дворецкого – только в эту кладовую дворецкого, потому что там вообще нет мужчин, – и там он приступит к работе с сейфом. Некоторые из его бывших приятелей в Портленде навели его на это место.

– Как ты узнал об этом? – спросил я.

– Не бери в голову, шеф. Ты не поймешь. Так вот, я хочу, чтобы ты был там сегодня ночью и поймал Легконогого Джима с поличным, так сказать. Для тебя это будет означать повышение, а меня это устроит до глубины души. Будь рядом и смотри, как он входит. Затем иди за ним и преследуй его. И будь вооружен, офицер, потому что Джим будет драться как тигр, если ты сначала не вырвешь ему зубы.

– Послушай, дружище, – сказал я, – все это очень хорошо, но все это неправильно. Ты должен просто сказать мне, кто ты и как узнал тайны Джо, и я запишу это черным по белому.

Я отвернулся от него, чтобы взять свои письменные принадлежности. Я и полминуты не стоял к нему спиной, но когда я обернулся, его уже не было. Дверь была закрыта, но я не слышал, чтобы она открывалась или закрывалась. Быстро, как мысль, я метнулся к двери, широко распахнул ее и посмотрел вниз на узкую лестницу. Там никого не было. Я поспешно сбежал вниз по лестнице в коридор и обнаружил свою квартирную хозяйку, миссис Марринер, стоящую у открытой двери с подругой.

– Миссис Марринер, – сказал я, прерывая их разговор, – в какую сторону пошел тот человек, который только что спустился вниз?

Миссис Марринер странно посмотрела на меня.

– Ни один мужчина не спускался вниз, мистер Паркер, – сказала она, – по крайней мере, за эти добрых три четверти часа, которые мы с миссис Хиггинс провели здесь, когда вышли проветриться, она гладила весь этот благословенный день. Мы стояли здесь все это время и не видели ни души.

– Чепуха, – сказал я. – Только что из моей комнаты спустился мужчина – тот самый, которого вы послали наверх двадцать минут назад.

Миссис Марринер посмотрела на меня с выражением глубочайшего изумления. Госпожа Хиггинс глубоко вздохнула.

– Мистер Паркер, – сказала миссис Марринер, – извините, что я это говорю, сэр, но вы либо пьяны, либо у вас мозговая лихорадка, сэр. В течение почти часа ни один человек не входил в эту дверь, не входил, не выходил. Мы с миссис Хиггинс поклянемся на Библии.

Я поднялся наверх и заглянул в комнаты по обе стороны от моей. Этого человека там не было. Я заглянул под свою кровать, и, конечно же, его там не было. Должно быть, он спустился вниз. Но тогда женщины, должно быть, видели его. В доме была только одна дверь. В отчаянии я бросил это занятие и начал курить свою трубку. К тому времени, как я сделал последний вдох, я решил, что если кто-то и был “пьян”, то это, вероятно, миссис Марринер и миссис Хиггинс, и что мой странный посетитель удалился через дверь. Я не собирался верить, что в нем было что-то сверхъестественное.

В ту ночь у меня не было дежурства, и по мере того, как часы шли, я обнаружил, что тверд в своем решении пойти в дом мисс Синглтон и посмотреть, что я смогу извлечь из рассказа моего информатора. По моему мнению, мой поздний посетитель был давним “приятелем” Легконогого Джима, и что, узнав о заговоре последнего, он по какой-то собственной причине решил расстаться со своим старым приятелем. Разногласия воров – это возможность для честного человека, и я решил раскрыть правду о рассказанной мне истории. Чтобы это ни к чему не привело, я решил не сообщать об этом своему начальнику. Если бы мне действительно удалось поймать Легконогого Джима, мой успех был бы еще более блестящим, чем если бы он внезапно попал в руки властей.

Я быстро составил свой план действий. Я взял с собой револьвер и отправился к дому мисс Синглтон. К счастью, я знал тамошнюю экономку – женщину средних лет, с сильным характером, которую нелегко было напугать, что было хорошо. Ей я сообщал такую информацию, какую считал необходимой. Она согласилась спрятать меня в комнате, где стоял сейф. Рядом с сейфом был шкаф, из которого я мог полностью наблюдать за действиями взломщика и наброситься на него в нужный момент. Если бы только на мою информацию можно было положиться, у меня были бы все шансы поймать знаменитого грабителя.

Вскоре после полуночи, когда в доме воцарилась тишина, я пошел в кладовую, залез в шкаф и заперся там. В панели было два отверстия, через каждое из которых я мог получить полный обзор комнаты. Мое положение было несколько стесненным, но время шло быстро. Мой разум был в основном занят вопросом, действительно ли у меня будет шанс отличиться. Каким-то образом в событиях этого вечера чувствовалась какая-то нереальность, которая меня озадачила.

Внезапно я услышал звук, который сразу же насторожил меня. Это было не что иное, как скрип доски или открывание двери в тихом доме; но для моих напряженных ушей это звучало громко. Я прижался к дверце шкафа и приложил глаз к отверстию в панели. Я смазал ключ от двери и держал пальцы на нем, готовый в нужный момент броситься на грабителя. Спустя, как мне показалось, некоторое время я увидел отблеск света сквозь замочную скважину двери, ведущей в кладовую. Затем она открылась, и в комнату осторожно вошел человек с маленьким фонарем в руках. Сначала я не мог разглядеть его лица, но когда мои глаза привыкли к тусклому свету, я увидел, что меня правильно информировали и что грабитель действительно был не кто иной, как знаменитый Легконогий Джим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.