Алёшка Емельянов
Бесконечность

От автора.

Это восьмая по счёту книга (11 марта – 29 июля 2022 гг.), с говорящей за себя обложкой, которая сочетает в себе знак "бесконечность" и цифру 8.

В очередной раз книга создаётся с новой уверенностью, что всё-таки когда-то мои стихи станут народно любимыми и нужными в моей стране и за её пределами.

С самого начала на творчество влияли:

1) уединение на рабочем месте и дома;

2) кино (особенно драмы и мелодрамы);

3) музыка (особо Александр Башлачёв, Владимир Высоцкий, Егор Летов);

4) книги и аудиокниги (отечественные и зарубежные прозаики, в основном классики. Например, Ф.М. Достоевский, М.Е. Салтыков-Щедрин, Э.М. Ремарк, Г.В. Миллер, Л.Н. Андреев, О.Л. Хаксли, А.И. Солженицын, В.М. Гюго, Дж. Оруэлл и т.п.);

5) образование (исторический факультет ВГУ (2004-09 гг.));

6) замкнутый образ жизни, с тщательным выбором близких людей;

7) нетрудоёмкий стиль работы продавцом (сантехники – с октября 2010 по февраль 2014 гг., мебели – с марта 2014 по май 2018 гг., ковров – с октября 2018 г. по настоящий момент). Хотя с детства не любил эту касту и род занятий ввиду его спекулятивной составляющей и элементарного смысла. Но в капиталистической системе выбор невелик… Таков уж 21 век…

В течение жизни я всегда искал ответы на людские проявления и вопросы мира, а особенно на суть своего ремесла.

Всегда задавался вопросом: "Что такое стихотворения?" Для меня это:

1) результаты особого внутреннего мира, говорящего с внешним;

2) итог особенного склада ума и духа;

3) чёткие и меткие цитаты без прозаической "воды";

4) описания историй людей и всех живущих, с их печалями, мечтами, трудами, болями и радостями;

5) творческая альтернатива прозе жизни;

6) философия, биология и психология;

7) музыка и песня;

8) вера, религия и исповедь автора;

9) рифмованные отражения мира; фантазий, комплексов и реальности

10) синонимы неожиданной влюблённости, флирта, внезапного секса и оргазма;

11) мелкие акты мировой и личной воли;

12) факты и иллюзии сумасшествия;

13) мистика – "шёпот" потусторонних (или присутствующих) сил;

14) поимки духовных и космических вибраций;

15) внешнее отражение внутреннего мирка (личного или чужого опыта);

16) раскрытые и задокументированные желания и тайны;

17) микромирок среди макромира и мегавселенной;

18) исповедь перед миром или самим собой;

19) рассуждение о высшем, земном или подземном мире;

20) воспитательно-напутственная сущность и духовная материя;

21) буквенно-чёрно словесная картина на белых листах, играющая в разуме разными красками;

22) …

И этих тезисов бесконечное множество…

Всеобщее безмолвие и, видимо, поддержка

Король совершает режим злодеяний,

вбирает налоги, как русский Кощей,

не слышит стенаний, молитв, покаяний,

свирепствует между отцов и детей,

дарует расстрелы, заклания, ссылки,

кутит, сквернословит, распутствует, лжёт,

пинает в зады и стучит по затылкам,

не кормит кормящий и нищий народ,

вершит беззаконие и своеволит,

чудит, самодурствует, тратит казну,

врагов, неугодных неволит и колет,

солдат, генералов бросает в плену,

тиранит и мучит любых подчинённых,

чинит беспредел и возмездье своё,

сплетает чужих, разлучает влюблённых,

крушит несогласных, как мух и жульё,

громит оппозицию, мысль и науку,

дробит все слои и плодит деспотизм,

приказами рубит то шею, то руку,

безумствует годы, забыв гуманизм,

Сегодня ж привычный денёк и событье.

Беснуются очи и речи людей,

что ждут новой жертвы из стада, прибытья

на празднество пыток, мучений, смертей.

На мне безучастно колышется маска.

Скрипит постамент и гордится толпа.

Молчу, как и вся всенародная масса,

опять протерев остриё топора…

Жадина

Супруг разобиделся и обозлился,

срастился с досадою, срамом, стыдом,

надулся, озлобился и отслонился,

познал унижение перед котом,

поник, опечалился, впал в отрешенье,

замкнулся, затих и замолк, очерствел

и видом своим показал отвращенье,

от непонимания чуть покраснел,

забыл уважение, чуткость, заботу

и стал относиться не так, как к жене,

почуял себя оскорблённым в субботу,

насупился и отвернулся к стене.

Такая вот странность ночных ситуаций.

Такие, по сути, смешные дела.

А всё потому, что средь дней менструации

ему возбуждённому я не дала…

В чуждой стране

Клянчит огниво, рубли, сигарету,

ходит до Пасхи по снегу и льду,

бродит по мусору с лета до лета,

ездит по битым асфальтам в бреду,

гордо твердит о значеньи страданий,

ропщет и ноет, живёт без любви,

корчит величье, духовность, исканья,

молится богу еврейской молвы,

страх пропускает в живущие части,

ждёт облегчения тягла и мук,

вечно боится служителей власти,

с родов живёт в положении слуг,

важно внимает служителям храмов,

лижет зимою брикет, эскимо,

лечит в домашних условиях раны,

видит повсюду врагов и дерьмо,

верит репрессиям, царским особам,

верно блюдёт вековечную лень,

часто страшится бродячих, поборов,

смотрит устало на начатый день,

верует в высь богоизбранной роли,

хвалит тирана, собор и шута,

терпит нужду и побои, и боли,

чествует прошлое войн и труда,

часто прощает дворянам наживу,

взорит на пряник и ворох плетей,

любит печаль и вещателей лживых

нация лучших на свете людей…

Новое утро

Солнце согрело рассветное утро,

птички запели на ветках в садах,

ветер гоняет цветочную пудру,

рыбы проснулись в далёких прудах,

бабочки мило и пышно порхают,

синее небо висит над землёй,

кошки с котами в теньке отдыхают,

жёлтые звёзды раскрыл зверобой,

речка, ручей шелестят, как деревья,

свежий рассвет одурманил края,

рвётся на волю поток вдохновенья,

кладка поленьев у стенки жилья,

видятся дырки в побелке и клади,

спину испачкал ячеистый мел,

я же прижался к кирпичной ограде

и ожидаю свой первый расстрел…

Свет в материнском окне

Горчичные брёвна поджарой избушки,

что вздумала лютую зиму встречать,

как будто дубовая стойка, катушка.

А вьюга замыслила ствол обмотать.

Кружит и пушистый моток наполняет,

вращая метельные ленты, витки,

в белейшие нитки, мороз одевает

и вяжет кустарники, ветки в пучки.

Поветрия гнут деревца молодые.

Бушует январская сила средь дня.

Пуховая пена, как льды вековые.

Небесною манной укрыта земля.

Базальтовый, мраморный верх рассыпался,

спускаясь на рощи, владенья славян.

Порхающий пух о меха ударялся,

беззвучно ложился на старый каштан.

Засыпанный люд всё смотрел из стекляшек

на чистые хлопья и белую пыль,

как близился вечер средь пухлых кудряшек,

сливаясь с пейзажем, что солнце забыл.

На дом свой гляжу, умиляясь природе,

тому, что без тела сижу в облаках,

тому, что впервые слежу за погодой,

тому, что я – призрак, не знающий страх.

Оранжевой кладки почти что не видно.

Всё гуще чернеет небесный гранит.

В избе моей матери, что инвалидна,

лишь только неяркая свечка горит…

Бытование

Боясь повышения цен и иной передряги,

топча возвышения, ямы, промоины, гладь,

страшась выйти замуж за пьянь или скрягу,

век опасаясь взять в жёны психичку и бл*дь,

пытаясь уйти от призыва, семейного долга,

ведя разговоры с питомцами, чаще с собой,

ища справедливость, богатство и Бога,

стремясь отстраниться от быта и связи с толпой,

стараясь изведать все яства, напитки и страны,

творя созидание, отдых, сраженья и лень,

желая познать все мечты, сексуальные станы,

хотя побывать средь чудесно-больших перемен,

мечтая о девах чужих и соседних мужчинах,

играя планетные роли по общей вине,

борясь с одиночеством, хворями, бедностью чина,

живём в безразлично-порочной стране…

Жительство

Среди прозябающих, глупых и ленных,

мечтающих сразу об всех пирогах,

юродивых, бедных и неоткровенных,

чудных и в наставленных, пышных рогах,

любимых, нелюбящих и нелюбимых,

любовных и любящих, быстрых в любви,

измученных, брошенных и нелюдимых,

изгоев и гоев в душевной крови,

девиц, трёхотверстно пробитых мужьями,

воров, спекулянтов, проныр и убийц,

невольных и вольных бродяжек с ножами,

кривых музыкантов, певичек и чтиц,

никчёмных сограждан в хоромах, хрущёвках,

неверных, тупых, свиновидных мамаш,

подростков в подаренных, модных обновках,

гуляющих, пьющих и бьющих папаш,

шумящего, дымного города-монстра,

преклонных и рослых, кто смог озвереть,

гостей роддомов и квартир, и погостов

стараюсь творить, помогать им умнеть…

Военный наймит

Я выем все земли, как жадный термит,

и буду насильничать, драть, издеваться,

стрелять, мародёрствовать, яростно бить,

безумию, злобе в делах предаваться.

Военные формы, законы, устав

над мною, всесильным и диким, не властны.

Попрал уже своды моралей и прав,

став самым безжалостным, грозным, опасным.

Никто не указ мне. Я сам уже Бог!

Шныряю я в поисках девы Афины,

какую, издав свой воинственный слог,

супругою сделаю возле рябины.

Вдвоём мы захватим податливый мир,

и будем шакалить, трофейничать вволю,

а после устроим кровавейший пир

на пепле, руинах, убитых и болях…

Дератизация

Из бункера, где мне теплей, безопасней,

где можно покушать, питаться и спать,

даю указанья упорно, негласно,

чтоб воинов, подростков на бой посылать.

Уверен, что вождь – наивысшее имя,

важнее, чем лучший, единственный Бог;

мессия, чья сущность светла, негасима

и неуязвима, бесспорна весь срок!

Я дал этой нации шанс на величье,

какой она вдруг упустила в борьбе

за земли, гражданское чудо-отличье,

за власть над планетой в умелой резьбе.

Сижу в подземелье и слушаю взрывы.

Порою, как крот, выползаю наверх,

смотрю на железных стрекоз, что ретиво

бросают снаряды на город и всех.

Давно я покинул дворцы и трибуны.

Но это лишь временный факт для страны.

Надеюсь, спасусь, и помогут мне руны,

апрельские ночи, предмайские дни…

Волхв

Колдун, волхователь и маг превеликий,

всегда пребывающий в духе, волшбе,

варящий отвары и снадобья, дикий,

десятками месяцев верен судьбе.

Он может нагадить животным и людям,

умеет менять изъявленья стихий

и властен над живностью, явью и чудом,

научен гадать, быть опасным, как змий.

Косматый и пахнущий ведьмой, маслами

шептун злонамеренный и ворожей,

делец, что заведует горе-делами,

шаман или портельщик, и чудодей.

Ведьмак, чарователь и травник спесивый

вершит ремесло все живые года.

Но, жаль, не способен он сделать счастливым,

ведь милым насильно не быть никогда…

Набожный инок

Люблю поклонение лысым вагинам.

Момент причащения – радостный миг.

Шепчу возле влажной иконы, картины.

В молитве ладони похожи на них.

Сочнейшие действа средь комнаты, сада,

вкушенья бутона, взиранья меж схем.

Вкуснейшие трещины, как от шпагатов.

Ворота, калитки и двери в Эдем.

Блаженная мякоть прекрасного свойства

привносит старание, страсть и любовь,

смущение, смелость, покой, беспокойство,

усердье, цикличность, желанье трудов.

Я буду фанатиком, верным до тризны,

адептом, вкушающим мокренький край,

слепым обожателем мест живописных,

который при жизни отведал сей рай!

Зоопарк и красный дрессировщик. 1991 г.

Пора распускать этот странный альянс,

основанный только на недрах и страхе.

Большой ком растёт каждый метр и час -

тем самым уже приближается к краху.

Давно надо цепи все снять, не тая,

без казней, плетей и иной укоризны.

Пусть вольно живут населенья, края,

имеют все шансы и векторы жизни.

Не нужно неволить, кормить тех ребят,

тянуть весь улов растянувшейся сетью.

Так, лисы и волки, хотя и едят,

но смотрят на лес, где их логово, семьи.

Животные рвутся из клеток, грызут,

подкопы творят и кричат оголтело,

совсем не жалеют клыки или грудь,

и лапы, и морды, и клювы, и тело.

Вольеры с породами шатко стучат.

Невольники требуют воли и счастья

средь шума и скорости новеньких дат,

пока ещё просят так робко, безвластно.

Устали охранники, все повара

и зрители с западной, яркой трибуны.

Пора же! Пора же! Пора же! Пора!

Настал век свободы, законов, фортуны!

Все дамбы, плотины не вечны в годах.

Поток и дожди насыщают сверхсыто.

Терпения рвутся у птиц и зверей.

Пускай все расходятся! Двери открыты…

Мышечный, духовный и умственный рост

Мечтаю разрушить овал скорлупы,

стесняющей душу и сочные крылья.

Желаю разбить эту корку рабы,

какая под шинно-земельною пылью.

Стараюсь познать назначенье и роль.

Скафандр иль кокон сжимает так страшно.

Стремлюсь через леность, привычку и боль.

В стеснении душно, темно и так влажно.

Хочу расколоть этот дом меловой,

стуча мелким клювом о крепкие стены.

Алкаю откинуть сей панцирь тугой.

Родные оковы привычны, сильнее.

Мне здесь безопасно, уютно, тепло,

поэтому страшно так выйти наружу.

Но мышечный рост, как и вера в добро,

ведут из обители мысли и душу.

С рожденья в тюрьме. Не моя в том вина.

Пока что не знаю, какая я птица.

Но знаю, что срочно мне воля нужна!

Быть может, я курица или орлица…

Russian winter

Вот все мы ступили на скользкие тропы,

в перины, кашицу и жижи снегов,

на рытвины грязи, песка средь сугробов,

на ямы, коржи наслоившихся льдов,

под навесь клыкастых, текущих сосулек,

что часто кусают идущих внизу,

на лужи, распутицы тающих суток,

на сажу и мусор в морозном часу,

на соль и экземы, мазки золотые,

под белые волны ярма, хомута,

на ленты колей, на графиты сырые…

Ведь в лучшей России настала зима.

Но всё нипочём: тротуаров неровность,

падения, срач, переломы ноги…

На то несмотря, будем славить духовность

и жаждать апреля, и мыть сапоги…

Пьяные дворы на ул. Семилукская

В округе завядшие бабки и старцы,

влачащие плесневый смрад и житьё,

лежащие в мухах кровавые пальцы,

убожество мыслей и быта, бельё,

лентяи, лоточники, пьянь и барыги,

пройдохи, шалавы и язвы родов,

их детки (воры, каторжане, расстриги),

больные, безногие, плеши голов,

лесбийские страсти, попойки и драки,

одно мужеложство, а там уж как знать,

бутылки, шприцы, безголовые маки,

недевственность с детства, желанья рожать…

Так сложно быть здравым и им неподобным

средь улиц – Кунсткамеры мутной, живой!

Так трудно поэту средь скотства и топи!

Эх, не перейти бы с письма на их вой…

Серебряно-бронзовый лёд

Серебряный, бронзовый лёд Черноземья,

что оттепель встретил, мороз проводил,

бульвары и улочки с чёрною сетью,

весь город огромным катком застелил.

Тот глянец коварный окинул все веси,

впитался в асфальты, брусчатки и грязь,

впаялся свинцом, пластилиновым весом,

замазал ячейки, залил каждый лаз,

приклеился мазью, густою мастикой,

лёг атласной скатертью между домов,

разлился сметаной по глади великой,

став сморозью между лучей и ветров.

И этот сияющий блеск с отраженьем

подарит всем чувства опаски средь дней,

событья скольжений, езды и падений,

надломы и парочку-тройку смертей…

Народец

Какой-то чудной, непонятный народец!

Ругает князей, восхваляет свой флаг,

соседям навалит куч на огородец,

готов накормить всех дворняг и бродяг,

и пьёт на поминках, как будто на свадьбе,

в соборах челом и коленями бьёт,

услужлив дворянам в хоромах, усадьбе,

а жёнушек лупит, пугает, клянёт,

плутает и ищет любовь и семейность,

ночует и днюет в постелях чужих,

не знает свободу и личную ценность,

не видел молитв и писаний святых,

глотает порочные воды и смеси,

ворует, когда и светло, и темно,

лежит на печи и порой дружит с бесом…

Понять парадоксы, увы, не дано.

Мартовский студень столицы Черноземья

Как муха по жирной и сальной прослойке,

покрывшей застывший, большой холодец,

по грязной, желейной и каменной корке,

по масляной глади, что как леденец,

по мокрым настилам, покрытых эмалью,

по тесту, повидлу с кусками стекла,

по чудо-варенью с камнями и сталью,

по озеру, что из пылинок, сукна,

по тропам средь кучных зефирных сугробов,

по сливочным ширям, слоистым краям,

по гуще, мороженым далям и пробам,

по мутным, хрустальным, чужим сторонам,

по мятой муке и кисельному гелю,

по зельцу, фаянсу, керамике, льну,

по твёрдой воде, пастиле и коктейлю,

иду по высокому, подлому льду…

Татуировки. Готовность к преображению

О, мастер, раскрась эту скучную дерму,

формовку округлостей, гладей, углов,

набей мне животных на чистенькой ферме,

портреты на поры альбомных листов,

впиши поэтизмы в одежду сухую,

вонзи разноцветность в невинный рельеф,

вдави красоту в красоту молодую,

чтоб стал ещё краше, брутальней, как лев;

твори ремесло на свободных полотнах,

укрась пресвященность покрова писца,

внеси семь сюжетов, работая плотно,

одень мою бежевость кистью творца,

вживи в мои блёклые сетки картинки,

врисуй в меня лучшее чувство – любовь!

Бери уже краски, эскизы, машинку,

ведь я к процедуре, тушёвке готов!

Сострадание или логика

По мусоркам шастают стаи собак,

везде ковыряются, ищут обеды,

обнюхав прохожих и вспененный бак,

рычат и грызут за штаны и пакеты,

всё чаще без бирок на грязных ушах

блуждают по улицам, за гаражами,

пугают славян, что обходят, дрожат,

страшат матерей, что идут с малышами.

Потомки волков средь полудня, во тьме

отчаянно лают, скулят и грызутся,

разбойными стаями бродят везде,

плодятся и к людям так бешено рвутся.

Старухи их кормят, как бесы чертей.

Зверьё – и друзья, и враги человека.

Другие мечтают раздать акт смертей

бродягам среди двадцать первого века.

Арену Ананяну

Черепки – 73

Интимность Адама над Евой, как самоинцест.

Бывали убийцы, изменники в деле.

Иисус от грехов всех спасал, выбрав крест.

В аду никого? Прощены и в Эдеме?

***

Тираж людской бракован изначально.

Глупцы, капризные, с преступнейшим умом,

грешны, чудны, коварны, безобразны

и озабочены телесно, с алчущим нутром.

***

Война ведь не только кладёт наповал,

крушит, надрезает, гремит, ненавидит,

осколки вживляет в филе и овал,

порой, как меня, навсегда инвалидит.

***

Я – франт, путешественник и Казанова,

порхаю крылато от стен до стены,

от женщины к женщине снова и снова,

поэтому нет ни детей, ни семьи…

***

Помпезные оды вождю – анилингус

при свете, во мраке, прилюдно, в тенях.

Поклонники эти повсюду, как вирус.

А впрочем, горчит и во рту у меня…

***

Так, "твари по паре" с начала времён.

Корова и бык иль дуэт крокодилов,

белёсая Ева и красный Адам…

А дальше инцест иль смешение видов?

***

Коварствуют бывшие жёны и дети.

Народы и живность, как тина и рой.

Вокруг агрессивность, обманки и сети.

Я – рыба, что хочет в тот космос, покой.

***

Залупы без краешек плоти прекрасны,

что в банной парилке, в пару, полутьме,

висящие скромно пучком безучастным,

похожи на жёлуди в мягкой листве.

***

Дома-эскимо и с начинкой брикеты,

избушки-ириски, ТЦ-шоколад

средь пудры, киосков-зефирин в пакетах…

А я – Гулливер, их хочу облизать!

***

Реальное творчество, мысль дешевеют,

вагины, квартиры взлетают в цене,

любовь исчезает, а пуза жиреют…

Весь этот прогнивший мирок не по мне.

***

Кино "Один дома" – сплошная потеха.

Падения, крики, опасность с углов…

История, полная доброго смеха,

о том, как пи*дюк зае*ал двух воров.

***

Вино не успеет испортиться, верь,

не выстоит долго у стойки, кровати.

Ведь я – алкоголик и жаждущий зверь,

хоть пусть я и девушка, и воспитатель.

***

Взъ*бав мои нервы, крича и смеясь,

внезапно утихла, присела, забылась.

Недавно ведя себя, будто бы мразь,

вдруг делаешь вид, что ничто не случилось…

Мышечно-кожаное богатство

Люблю этот мышечный, жилистый орган,

наполненный кровью и силой живой,

который из гладкой материи соткан,

бесценен с известною, чёрной ценой.

Он – меч-кладенец, что влагается в ножны,

какой может в нужный момент наказать,

в обёртке из нежной и шёлковой кожи,

который не стыдно вонзить, показать.

Таран с наконечником розовым, бойким,

что входит в любую прощелину, щель

зарядом, напором умелым и стойким;

и знает свою увлажнённую цель.

Интимный посредник ума и природы,

немного изогнутый, твёрдый канал.

О, лучшее в мире богатство с породой,

которым когда-либо я обладал!

Блюющий историк

Рыгая в уборной столичного клуба

в ракушку фаянсовой чаши простой,

взирал, как обрызгал рубашку и губы,

и как оскотинился я в выходной.

Склонившись у зеркала, лампочки блёклой,

над мутной, коричневой жижей, струёй,

я тужился прессом и рожею-свёклой,

давя из себя пище-водочный рой.

Ужасная мука, раздутое чрево,

как будто у жабы, совсем не кота.

Следил за закрытою дверью, что слева,

чтоб люд не вошёл, не увидел скота.

Когда я хлебал дорогущую водку,

я думал, прозрею, пойму всё и вся.

Но понял лишь то, из пороков я соткан

и то, что я – пьянь и тупая свинья…

Львица и белочки

Апрельская львица гуляет средь елей,

имея заведомо сказочный план,

в финале чудной, суматошной недели,

с желаньем покоя и солнечных ванн.

С мешочком семян, ароматных орехов,

порою смотря под зонты фонарям,

поправив изыски горчичного меха,

ступает по снежным, безлюдным краям.

Лесок оглядев кареоко и важно,

вкушает пейзаж, освежающий миг,

шагает легко, бестревожно, вальяжно

навстречу природе средь стен городских.

Увидев спустившихся рыженьких странниц,

чудных, пышнохвостых, взиравших на зябь,

следит умилённо за стайкой красавиц

и щедро их кормит с подушечек лап.

Наталии Денисовой (в дальнейшем – Наталии Воронцовой)

Цитаты

Священники рядом с их паствой не ездят в трамваях.

Клянущийся в вере всегда согрешит втихаря.

Буржуи всё чаще порочны, лжецы, краснобаи.

Миряне мечтают войти к постаменту, к столу алтаря.

Торговцы всегда спекулянты и воры по сути.

Родители давят детей, не давая им жить.

Богатство из денег – совсем уж не главное чудо.

Трудящимся некогда помнить стихи и любить.

Семья – не основа страны, коль держава враждебна.

Слова власть имущих – обычно угрозы, враньё.

Речёвки соседей завистливы, мрачны, судебны.

Ребятам с родин прививают не ум, а цевьё.

Любимые, зная все слабые части брони, ударяют.

Жильцы планетарного шара несчастны, смурны.

Чужие умнее родных и точнее всего понимают.

Века, их жильцы так похожи, цикличны, больны и дурны…

Родители и дети войны

А после войны этой бабы рожают

от мальчиков вражеских или своих,

какие их наспех любили, сношали,

ловя каждый вдох, ожидаемый миг.

Они зачинали в любви иль проклятьях,

живя в одиночестве и без надежд,

насильно, желанно, в одеждах, без платьев,

от дурней, несчастных, любимых, невежд.

Желали девицы и эти же парни

оставить частицу себя, и упасть,

ресурс свой отдать, а не сдохнуть бездарно,

родить, пока есть от кого тут рожать.

И коль ещё будут военные беды,

слияния клеток средь пуль и смертей,

то эти воистину дети планеты,

родят ещё больше различных детей.

Дополнительный лист

Смертельное время досталось мне, братцы!

Я выступил в роли младого бойца.

Был явно уверен, что выдержит панцирь,

толщины дадут дотянуть до конца.

Не раз он спасал от погибели, горя,

скрывая от пуль и таранов в упор.

На поле побоища был, как средь моря.

И я своим молотом бил, будто Тор.

Удары по башне, от стен рикошеты,

летящие щепы от крепких бортов

наш танк раздевали пылающим летом,

срывая покровы и латы с основ.

Враги провели бронебой, отколупку.

Броня не сумела сберечь мою жизнь.

Я выжил бы в этой густой мясорубке,

коль был бы ещё дополнительный лист!

Став солдатом

Став вдруг военным послушником, воином,

немым, безотказным, безвольным бойцом,

готовым к приказам, пусть даже нестройным,

убийству гражданских, девиц, молодцов,

способным насильничать и мародёрить,

крушить города, неприятельский скоп,

нести разрушенья, угрозы и горе,

сшибать даже крыши и каски с голов,

взрывать их заводы, мосты и постройки,

сносить до руин склады, сёла, жильё,

сбивать фонари и высокие стойки,

вкушать пищевое, земное сырьё,

врываться в соборы, сараи и парки,

бомбить поселенья, посевы средь дней,

ломать все устои, законы, порядки,

я стал хуже дьявола, хуже чертей!

Сгоревшее лето 1941-го

Туман и куски закопчённого мяса.

В жаровне, за ней угольки и зола.

Минуты последние жаркого часа.

За избами лес, огороды, скала.

Обширные дали чернильного цвета.

Землистые краски пронзили тепло.

Парует пейзаж средь июльского света.

Асфальтовой гущей покрылось село.

Графитный и углистый вид панорамы.

Взрыхлённая почва, колосья, как прах.

Чумазые жители, словно арабы.

Всеместная гарь, ужасающий крах.

Остывшая видимость и испаренья.

Подпорки бетонных столбов, как теней.

Горящие угли – остатки горенья.

Большие шампуры штыков и мечей.

Багряные щёки жильцов, очевидцев.

Пылинками ставшие сено, трава.

Слегка запечённые двери и стены.

Сгоревшие брёвна, кусты и дрова.

Скелеты берёзовой рощи, избушек.

Спалённые груды людей и быков.

Истлевшие рвы, поросячие туши.

Лежащие чучела коз и коров.

Обугленный край, где стволы, как иголки.

Лесная посадка, как будто метла.

Змеится дымок то узорно, то тонко.

Минувшая драка сгорела дотла…

Та, с кем мирно и уютно

Рассыпчатый кайф (релаксант и отрада),

похожий на сотню щепоток надежд,

сносящий всё веером: башню ограды,

хоромы усталости, грузы одежд;

вносящий поток кокаиновых вкусов,

пленяющий вьюгой зефирных сетей,

питающий тёплым и лакомым муссом,

обвеявший ветром из чувств и идей,

дарящийся каждою порой и крошкой,

душистыми граммами, сказкой святой,

аж весь от макушки до пят, до ладошек

блаженствую тяжкой, телесной душой,

дающийся всячески, до всеотдачи,

с различием доз, постоянствами сил,

поверивший в воина, возможность удачи

меня приютил, обогрел, оживил…

Наталии Воронцовой

Наблюдающий молчун

Средь русской тоски, вечнорусского пьянства,

чеченских смирений духовности, тел,

таджикских немытости, дури, бахвальства,

китайской поспешности, знающей цель,

арабских дельцов, украинских танцовщиц,

монгольских бывалых, чудных пастухов,

иранских певцов, азиатских парковщиц,

абхазских торговцев с цветками духов,

кавказских свобод и грузинских чиханий,

еврейской рутины, турецких речей,

армянского смеха, киргизских блужданий,

цыганских мамаш, попрошаек-детей,

японских певиц, белорусских кухарок,

французских, германских дельцов, болтунов,

юнцов чернокожих и наглых татарок

бытую страдальцем, почти молчуном…

Напрасная жизнь и идущая смерть

Приму свою боль – наказанье за что-то,

возлягу на смятую простынь, в тени,

уйму распирание, жжение, рвоту,

вникая в позывы извечной вины.

Эх, жаль, злополучная выдалась доля!

Она мне попортила много крови.

Житьё завершаю в потугах и болях,

по жизни не зная веселья, любви.

Бессильные боги, врачи и шаманы,

увы, не сумели спасти и помочь,

хотя выворачивал душу, карманы,

хотя умолял, был к здоровью охоч!

Умру поутру без долгов, ещё честным,

отправлюсь в могилу по воле причин.

И мне прокричат поминальную песню

горластые вороны или грачи.

Дождик

По вымытым банкам, бидонам, кувшинам,

надетым на колья заборной гряды,

что равен двум целым, не дробным, аршинам,

дождинки стучат на любые лады.

На клавишах листьев, бордюров играют

и лижут так метко стекляшки окна

при мутном, пригашенном солнце, что тает

в концертном просторе июльского дня.

Капели по бочкам и лавке-маримбе,

по веточным струнам, как мастер Садко,

по крышам-литаврам и вёдерным нимбам,

по лысинам, шляпам, причёскам с тоской.

Все семечки водной, мелькающей дроби

стекаются в лужицы, струи, ручьи,

являя собою порядок особый

в преддверии вечера, звёздных лучин.

Удары мелодий прозрачного цвета.

Красоты из туч осыпают и лес.

Я ж слушаю этот оркестр средь лета,

взирая на капли и серость небес.

Дыня

Давно изменился и снова меняюсь,

кормя свои крылья и жаждущий мозг,

растя средь колючек, цветком распускаюсь,

живя среди бед, отторжений и розог.

Глотаю куриную мякоть и гречку,

питая разорванность пламенных мышц,

кормя книгочтеньем душевную печку.

А раньше был слабый, невинный, как мышь.

А прежде сидел, сторонясь упражнений,

зарывшись в экраны кино или книг,

ударную музыку, ум поколений,

взирая на юный, поющий свой лик.

Теперь научился похабничать гордо,

танцовщиц, девиц потребляю в хмелю,

хоть раньше смущался словес и осмотра.

А ныне без умолку что-то мелю.

Не чту поседевших, но выросших в дурней,

а чаще избранниц, дружка и себя,

вкушаю продукты грехов, винокурни,

ведь юность пробыл я в моральных цепях.

К любви избирателен, к дружбе ответен.

На правду направлен писательский пыл.

Поэтому я одинок и так беден.

Без бурь обживаю болотистый тыл.

Цинизм, нигилизм примешались к гордыне.

Родившей семьёю не понят, гоним.

С 2000-ых я золотею, как дыня!

Я – плотная смесь, что противна другим…

Путь на парад

Удары подошв, каблуков и протезов,

ужасные мысли в весенней поре,

ребристые шрамы ранений, порезов,

как роща деревьев в старинной коре,

сиянья монист орденов и медалей,

шумы, скрежетанья суставов и ртов,

горбы, кривизна всех скелетов от талий

и свист челюстной, и заборы зубов,

густой перестук костылей, как морзянка,

кривые обрубки без ног или рук

средь пота, колясок, предсмертья, портянок,

осколков, душевно-физических мук…

Огромное шествие, жуткая сходка

на празднество мира, заветный парад

с тяжёлыми лицами, гарью от водки,

как будто открылся заполненный ад…

Приказы с красной печатью

Приказы заверены красной печатью,

какая отправит на бой сыновей

полками, отрядами, ротами, ратью

во имя внезапных царящих идей.

Она – это пропуск за линию тыла,

на вскопанный, алый, неровный ковёр,

напичканный между узлов и прожилок

осколками, сталью, кусочками пор.

В той местности фронт, войсковые пейзажи

с руинами, грязью широт огневых,

с погибелью, рванью, воронками, сажей…

Там лишь небеса не в золе и крови!

Пусть будут указы, призывы, отправки,

сраженья, победы над тьмою врага,

квитки похоронок – последние справки,

как чёрные птицы, что бьются в дома!

Всё вытерплю, но коль единственный отпрыск

домой не вернётся и канет во рву,

то я пятипалый, кровавейший оттиск

оставлю царю на расквашенном лбу…

Черепки – 74

Зачем же Иуда вдруг предал Иисуса

всего лишь за 30 монет от отцов,

коль был казначеем монетного груза,

хотя мог украсть у апостолов всё?

***

В тюремной больнице наплыв и аншлаг.

Есть повод для членовредительств до скотства.

На завтра задание выдал ГУЛАГ -

наряды на шахты опасного свойства.

***

Ворочался ночью, почти не спалось,

аж боли с утра по всему организму.

Наверное, бил меня Бог, даже в нос,

за чтение книги "Виват атеизму!".

***

Кайфует он сам по себе или с кем-то,

играя в чуть бежевых, алых цветах;

растёт рукоятка, свисает, как лента, -

красивый отросток внизу живота.

***

Адептом религии парень не стал,

хоть много искал средь походов, исканий.

Он вдруг атеистом внезапно восстал,

как только прочёл басни "чудо"-Писанья.

***

Чужу средь тупых, одиозных фигур,

используя ласку, интриги, что с лестью.

Я – шут, лицедей и делец-балагур,

что хочет на мягкое тронное место.

***

Клади же в мой рот отработанность пищи.

Раскрой половинки и сморщенный лаз.

Я – ров, ненасытная, белая ниша.

Я – верный помощник, пустой унитаз.

***

Мой новый будильник – шумы самолётов,

летящих с приказом на вражий редут.

Они в частоте смертоносных полётов

крушат невиновных, мне спать не дают.

***

Тут царь несогласных упрячет в тюрьму,

богатым прибавит невольников, сумм,

холопов же ввергнет в бесцельность, суму,

чтоб труд направляли на грузы, не ум.

***

Опять кривожопый стрелок промахнулся.

Попал во всю белку, а вовсе не в глаз.

Обрызгал картечью и дробью, и сдулся.

Испортил весь нужник, фаянсовый таз.

***

Весь год пропаганда кого-то клеймит,

словесно линчуя и клацая пастью.

И значит, желает измять и убить

во имя жирующей, алчущей власти.

***

Буржуи имеют лихву от наваров

и крутят царями, законов винты,

живут припеваючи, жаль, что без дара.

Лишь только рабочие вечно бедны.

***

Рассорив различные ветви славянства,

использовав сотни коварнейших мер,

сожрав пастуха, что хранил их в альянсе,

волчары оскалились на ССР…

Заснеженный хутор в Великой войне

Деды и калеки в костюмах, мундирах,

в растоптанных валенках и сапогах,

на досках с колёсами и на шарнирах,

на целых, нецелых ногах и культях;

за ними отряд матерей и старушек

с отчаяньем, волей, без слабых речей,

держа в подчиненьи гражданские души,

скрывая безумнейший ужас очей,

а следом молочные правнуки, внуки,

какие от страха белы, словно мел,

какие не знают про пули и муки,

разрывы снарядов, жилищ или тел,

обычным набором простых добровольцев,

как будто святые по пенным волнам,

с лопатами, вилами, псами под солнцем

стремятся навстречу матёрым врагам…

Под обстрелом

Назойливый рой и клювастые стаи

парят и пикируют, смесью кружат,

вонзаются в жителей страшного мая

и больно кусают военный отряд.

От жара рубцы, волдыри и ожоги,

от пороха, гари чесотка и зуд,

от пепла и грязи испачканы ноги,

от взрывов порезы и вылетел зуб.

Вокруг мошкара из осколков и газа,

иголки, клыки от упавших гранат;

зубастые звери с намётанным глазом

нас ищут в потёмках, при солнце средь дат.

От них не укрыться плащами и в дзотах.

Напичканы сталью земля и филе.

Отравлен до судорог, жженья и рвоты.

Свинцовое жало минуту во мне…

Трудоголик

Я – божий посредник по стихописанью,

невольный подрядчик создания строк,

делец, дегустатор пикантных исканий.

А значит, что я кое в чём тоже Бог!

Старательный пахарь, поэт экстра-класса,

идущий по буквам и строчкам во мгле

за сильным, уставшим, прозрачным Пегасом,

что месит чернила в бумажной земле.

Непраздный копостник, умелец и дока,

рыхлящий, всегда удобряющий гладь

тоской и любовью, насыщенным соком

и ждущий большой урожай и свой сад.

Я – чей-то посланник, фанатик, старатель,

вникающий в долг, окружающий мир,

читатель и скульптор, художник, вещатель.

Из глины и мела слеплю Вам ампир!

Канонада

Гремит канонада, как гром в темноте,

дымящие залпы сверкают так страшно.

Мы все тут подохнем и сгинем в беде!

Не будет атаки и драк рукопашных!

В округе развалы, вздыманья земель,

погром, убиенья, дырявые плиты.

С рождения и сотни несчастных недель

такого жестокого дела не видел!

Кромешная бойня и стон через стон,

заклание, рвачество туш и разделка,

стрельба, истребление, крики, огонь

и месиво, что так сумбурно и мелко.

Повсюду искристые молнии, жар,

пластичная гуща скелетов и красок,

ошмётки, кишки, душегубства и пар,

и треск скорлупы зеленеющих касок…

Обскурантизм

Я думал, планета стремится к прогрессу,

что тысячи мыслей в научных строках.

Но люди всё ж верят в священников, бесов,

себя консервируя в средних веках.

Я думал, что шару нужны только школы,

реальный и мудрый, и умственный лик.

Но люд черносотенный любит юдоли,

заветы давнишних и сказочных книг.

Я думал, что авторы пишут в пространство

и делятся разумом, лучшей строкой.

Но жители мира хотят ретроградства

и Бога за пенной иль синей рекой.

Я думал, что вверх лишь возможно развитье,

рывки экономик, наук, медицин.

Но эти земляне с религией, прытью

хотят мракобесия, мутных низин.

Арену Ананяну

Балдахин

Парадный, матерчатый вес надо мною

легко колыхается, с бризом дружа.

Навес неподвижный, что кроет весною,

легонько мотается, плавно кружа.

Шатёр водружён над шикарной постелью,

навесом на двух парах белых столбцов.

А ткань с чуть прозрачной, волнистою белью

мила, невесома, как шёлк средь дворцов.

Под навесью, кремово-чистым развесом,

под брызгами звёзд, осыпающих верх,

блаженен своим отдыхающим весом,

вальяжен, дремотен, как царь и шейх.

Лежу, как натурщик для новой картины,

на топкой перине средь сизых теней.

Я сплю, будто Бог, под сухим балдахином,

какой отделяет от мира людей.

Тотальное одиночество

Брожу по неволе, квартирному кубу

с коричневой жижей, креплёной водой.

Сжимая кофейно-коньячные губы,

живу чуть болезно, с самим же собой.

Укрытый плитой, кирпичами, бетоном

стону от печали, что очень густа,

худею от грусти в житийном затоне,

кусаю набухшие плотно уста.

Наполнен мечтами, стихами, бездельем

под тьмой малозвёздной и россыпью крох,

под смятою ватой небес беспредельных,

под крошевом бусин, под кровлей, как Бог.

Блуждаю по комнате, пахнущей кофе,

от мира людей оградившись тюрьмой.

Мой сын на войне, как Иисус на Голгофе.

Я сам – ветеран, что вернулся домой

и заперся в скудном хрущёвочном замке,

чтоб мира не видеть, отринуть всё прочь.

Согрев кофеином живые останки,

я мысли пускаю в графитную ночь.

Давно сирота, схоронивший родивших

и плод нерождённый, старушку жену.

Я сплю на промятой, нестиранной нише.

Червь-память изъела бока, глубину.

Бесцельно, темно, бессемейно живётся.

Какими-то силами как-то храним…

И если наследник в мой кров не вернётся,

то я из окна полечу вслед за ним…

Мытари

Бездушные мытари грабят округу,

взимая налоги для римских властей,

служа, будто псы и вернейшие слуги,

народ обирая без чувств и идей.

Отрядами ходят в разбойном угаре,

наглея, насилуя грязных крестьян,

до крох выгребают карманы, амбары,

по тюрьмам суют задолжавших селян,

секут противленцев, хозяев голодных,

штрафуют процентами всех должников,

грозят и стегают костлявых и потных,

иных выселяют из хилых домов…

Но всё же не слышно мятежных ударов,

протестов с оружием, искры войны,

петиций Сенату и Цезарю, барам.

Восстанем, когда уже станем смелы…

Ощущение ветра всеми органами чувств

Вникаю в порывы апрельского ветра,

вторжение в щели, штурмующий свист,

битьё о щитки из стекольчатой цедры,

в фанерный и форточный, выпуклый лист.

Он носится с буйством и нотами шквала

и мечется вольно от леса к окну,

от туч до земли, от бульвара до вала,

от улиц до стен, от помойки к стеклу.

Встревоженный слух созерцает движенье.

Дрожит предпоследний расшатанный нерв.

Взвихренья, удары, броски и круженья

уже причиняют деревьям пять жертв.

Невидимый демон буянит в пространстве,

врывается в сотни дверей и квартир,

несётся героем полётов и странствий.

Я чую его совокупностью дыр.

Высшая жительница

Селюсь я всё чаще под самою кровлей,

на верхнем, последнем, жилом этаже,

чтоб первым заметить цветную оглоблю,

не прячась, гулять и стоять в неглиже,

быстрей всех увидеть рассвет, оживленье,

узреть у заката финальный момент,

глядеть на все гнёзда, птенцов появленья,

взирать на раздельность всех облачных лент,

покой ощущать, уплывая в нирвану,

не слушать соседские топоты ног,

жить выше пороков, плебеев, обмана,

мечтать о высотах, где птицы и Бог,

смотреть на простор, неиспачканность неба,

не знать о пылинках, о рожах в тоске,

не ведать о лужах, о грязи и сцепах,

быть чище средь метров, на русском куске!

Голые члены семьи

Отец, обнаживший наследника рода,

стыдит его хилость и малость яиц,

бесцельность и лень, молодую породу

среди подрастающих, выросших лиц,

в тиши наставляет мальчишку, потомка,

с детсадовских лет обрамляя, уча,

ведь всюду обидчики, твари, подонки,

живущие пьянствуя, хитро стуча.

Напором своим вразумляет сыночка,

напутствует крепким советом главы

и делится опытом, верою прочной

и пищей, устоями из головы.

Он учит давать обижающим, наглым

отпоры словесные, сдачу в лицо,

развиться всецело, не быть уже чахлым,

стать сильным, отважным и умным бойцом…

Шествующий

Порочные личности зырят, как крысы,

настырные морды таранят мой взор,

паскудники шастают кучками, кисло,

внося свою тупость, раздоры и вздор.

Пейзажи и грязь заражают, как чумка,

мою постаревшую плоть кобеля

и мажут суровыми красками думки,

и колют мыслишки, какие болят.

Повсюду галдящие губы и связки,

разлитая оттепель, кошек орда.

Удушливы дуги ремня, водолазки.

Высокая ширь тротуарного льда.

Машин номера – бесконечные числа.

Дюймовые ямы мешают ходьбе.

Шатаемый ветром и вихрями мыслей

я шествую снова к желанной тебе!

Зимой даже кактус цветёт умилённо.

Легко распускаю душевный цветок,

мгновенно уходят печаль, утомлённость,

когда тебя вижу в назначенный срок!

Наталии Воронцовой

Обычные желания

Желаю книг, любви и ласки,

изведать страны, вкусы, страсть,

не знать боёв, брехни, опаски,

вкушать добро, тепло и сласть,

вершить дела и жить с семьёю,

не ведать бедности, нужды,

творить с любимой и родною,

не видеть бедствий и вражды,

вести беседы с лучшим другом,

учить российский свой язык,

вникать глазами, кожей, слухом,

не слышать слёзы, мат и рык,

трудиться, жить по гедонизму,

не быть в забвеньи и цепях

и не хочу в финале жизни

лежать и сраться под себя!

Наталии Воронцовой и Андрею Юхновцу

Дискомфорт

Татарский насмешник меня обозляет.

Плешивый служивший кичится умом.

Обритый сосед подхалимно вещает.

Ехидный купец поливает дерьмом.

Лысеющий пан лиховодит и шутит.

Косматый твердит про паскудную быль.

Чернявая падаль с бюджетами мутит.

Высокая сволочь ругает за пыль.

Родившая тычет за быт одинокий.

Любившая вдаль убежала давно.

Стареющий скоп всё складируют склоки.

Печальная пишет, что в мире темно.

Раскосый несёт ахинею и гадость.

Пузатый творит воровские дела.

Эфирная дикторша дарит лишь пакость.

Продажная ценник уже подняла.

Наивная дамочка вводит в унынье.

Нагорный бузит средь наценок и нош.

Соседний шумит днями раньше и ныне.

А я среди них замечательный ёж!

По мотивам книги

"

Исповедь якудзы

"

Дзюнъити Сага

Трущобные стоки – народные ямы

из гейш, неимущих, чудных, бедняков,

бараков из шифера, досок и хлама,

лачуг, где десятки старух, стариков,

домишек с детишками, злыми отцами,

семеек с гнильцою, нуждою нутра,

времянок с бродяжками и беглецами,

хозяек у старых корыт и ведра,

худющих лентяев в просаленных робах,

бедняжек и прачек с мозолями рук,

людишек, вещающих ругань и ропот,

кривых ампутантов с наличием мук,

болезней покровов, скелетов и мяса,

воров, отсидевших, изгаженных грёз,

расстриг в истончавших и выцветших рясах,

а я среди нищенства брошенный пёс.

Три года сражений

Три года сражений не пахнут фурором!

Не будет триумфа, салюта, наград!

Вокруг только трупы, пожары и горы,

осколочный ужас – бушующий град.

В потерянном времени кровь и потери,

могильные ямы, походы, клопы;

среди настоящего – взрывы и меры,

а в будущем нет ничего, лишь гробы!

Паскудное чувство, огни разрушений,

раскаты ударов, орудий и стрельб,

смешение гибелей, бед, прегрешений,

упавшее войско и сорванный герб.

Дымящийся ужас земли перерытой,

разорванность туш воевавших людей.

Осталось лишь трое живых средь убитых,

средь драных, горячих и вмятых траншей…

Патриотический долг

Мы сыновей отдали фронту,

что был в ущельях, меж камней,

среди домов, что, как ротонды,

аулов, гор, кривых теней.

Отправив их, возврата ждали,

мечтая встретить их с войны

с успехом, славой и в медалях,

без ран, морщинок и вины.

Короткий срок солдатской службы

казался веком, длинью лет.

Великий долг, Отчизне нужный,

нам не пророчил столько бед!

И вот средь плача, ран и лета

вдыхаем гарь и бель голов,

вкушаем вкус святой победы

и запах цинковых гробов…

Удавы-траншеи

Удавы-траншеи предсмертно застыли,

в тиши выдыхая туманом костров,

дымами углей и дыханий, и пыли,

и паром свинцовых, горелых ветров.

А ящерки, птицы, зелёные жабы,

как выпавший и наказующий град,

средь ям и кровавой, растоптанной хляби

кучкуются, мёртво и густо лежат.

Хозяюшка Флора, наверное, в страхе

от жуткой баталии видов былых,

повергших друг друга в неблаго и драку,

а после убивших за час, как за миг.

Быть может, огромный потоп всё исправит

и смоет грехи, совершённые здесь!

Уверен, что живность вновь рати направит,

чтоб те совершили победную месть…

Солдатские мечты

Небесная зона над жжёным плацдармом

без сбросов листовок, десанта и бомб,

отсутствие снайперов, жара напалма,

стенающих беженцев средь катакомб,

уходы врагов, уличённых в бесчестьи,

разъезд по казармам, работам, домам,

приказы вернуться в постели к невестам,

возвраты к семейным, родным очагам,

отбытие с поля сраженья к родившим,

решения мирно уладить весь спор,

укладка в могилы убитых, почивших,

создать перемирие, акт, договор,

закончить бомбёжки, огни, перестрелки,

намётки на свадьбы и новый уклад,

идеи как выйти из сей переделки

в мечтаниях юных, уставших солдат…

Беспечный Эдем

Беспечный Эдем, вековые широты,

просторное небо для пташек и птиц,

простые, легко-голубые высоты,

спокойные своды без туч и границ,

травинки, цветочки в едином согласьи,

невинные глади прудов и озёр,

раздольные веси святых ипостасей,

волшебные кучи пригорков и гор,

свободные вдохи и выдохи воли,

проточные воды под блеском чешуй,

природа в своей неизменности, доле,

поля, урожаи и заросли туй,

чудесные краски основ деревенских,

отроги, лужайки и кряж вдалеке,

великая щедрость красот, благоденствий,

плывущие утки на рыбной реке,

милейшая живность, забавные звери,

кустистые ветки деревьев, луга,

любовь к необъятной, живой биосфере,

распевы и песенки птах на суках,

янтарность светила над светлым пейзажем,

лесистые пики в заветных краях,

порхания бабочек, травы, как пряжа,

мне видятся в офисных, ясных мечтах!

Наталии Воронцовой

Невмочь

Опять самоненависть мной овладела.

Кроваво налился всё слепнущий глаз.

Лицо от багрянца до белого мела

меняет уставший и старый окрас.

Пульсирует веко, вибрируют нервы,

внося в настроенье тревожную муть.

В душе ожирело-колючие черви

терзают всю совесть и твёрдую грудь.

Мучительны думы, шаги, ощущенья.

Густая, печальная, клейкая злость.

Не хочется споров, людей, приключений.

Греховная жизнь износила весь рост.

Бессильны текила, кружки валидола.

Подкожному миру и коже невмочь.

Союз одиночества с гадкою долей.

Быть может, лишь морфий способен помочь…

Снежок наступившей весны

На твёрдой, прохладной листве и пылинках,

склонив бородатый портрет на межу,

отдав теплоту пожелтевшим травинкам,

впитав две бутылочки, губкой лежу.

Накрыв островком, невысоким сугробом

земельную гладь и валежник сухой,

отдался дремоте под пухлым покровом,

с природой делюсь подзамёрзшей слюной.

Я в спячку впадаю уставшим медведем

средь частных подворий, кустов, пустыря,

с мечтой о покое и скором рассвете

под тьмою, в финале прошедшего дня.

Желаемый отдых встречаю паскудно,

смотря алкогольно-морозные сны.

Меня ж укрывает легко и уютно

последний снежок наступившей весны…

Командированный

Заштатная должность в далёком селеньи,

кудахтанья кур и мычанья коров,

добро и душевность всего населенья,

полёты пернатых и чистых ветров,

раздольная свежесть, безгрешность живущих,

мельканья зверушек, домашних зверей,

густые деревья, кустистые кущи,

открытость эмоций, речей и дверей,

гуманность деяний и душ откровенность,

всеобщая вольница русских краёв,

славянская ясность, щедроты, безбедность,

ремесленный быт, равнозначность паёв,

природное множество тварей, растений,

эдемский пейзаж, вдохновивший собой,

общинный мирок без утайки и тени

даруют свободу и сельский покой!

Радужный зонт

Под нитками струек, зернистым потоком,

штрихами шуршащей, касательной мги,

подняв воротник для тепла, ненароком,

закрыв, застегнув золотые замки,

лишь низом вбирая летящие капли,

спеша под кудряшками, гроздьями туч,

не глядя на склад облаков-дирижаблей,

не думая больше про солнечный луч,

собой промакая прохладную влажность,

терпя завихренья, порывы ветров,

храня красоту и весёлую важность,

ступая по лужицам, меж ручейков,

накрытая мрачностью поздней лазури

дворяночка, с маковой лодочкой рта,

шагает навстречу в кофейном велюре

под радужным сводом большого зонта…

Наталии Воронцовой

Подпольщик

Опальным и ссыльным слугою Пегаса

живу средь глуши и чудных старожил,

полей азиатских, густых, непрекрасных,

без книг и бумаги, пера и чернил.

Здесь кони – трудяги, бескрылые твари.

Тут музы просалены потом, трудом,

в растяжках от родов, в мозолях иль гари;

безграмотный люд, окружаемый дном.

Местечко, забытое чёртом и Богом.

Широкий, кривой захолустный мирок.

Тут можно лишиться ума ненароком,

а также уменья создать пару строк.

Бытую средь бедных пейзажей и дурней,

молчу, избегая ругательств, битья.

Снаружи, как все, а под кожей ажурный.

Я снова подпольщик среди бытия.

Привычная роль умудрённого жизнью,

что прячет ранимую душу, огонь

от ливня, плевков и ветров, укоризны

под маской колючей, кривой и не в тон.

С лица домик мой неприметен, обычен,

ухожен, покрашен, смиренен и чист.

Во всём сохраняю я местный обычай.

Внутри же идеен, цветаст и речист.

Но всё же поэмы, обрывки историй

рисую на всём потолке, за углом,

иглою вшиваю рифмовки на шторы,

пишу на обоях древесным углём…

Черепки – 75

Любовь – спорадический, редкостный случай,

факт непостоянный, недолгий, чудной,

такой раритетный, но всё ж наилучший!

Её рецидивы – момент непростой.

***

Собранье дурных алкашей под окошком,

как скоп дирижёров, хрипящих певцов,

чудных музыкантов, что могут немножко,

как поздний концерт по заявкам жильцов!

***

Себе заработаю в холод и летом,

губами и ртом, не используя слог,

порочным, мясистым и гибким скелетом

и сочною ямкой меж опытных ног.

***

Церковная утварь, питейная лавка,

аптека с микстурами, пазлом драже -

для пьянки, лечения или заправки -

в ряду, по порядку тут на этаже.

***

Как будто бы пряник в кокосовой стружке,

над коей снежок так пушисто кружит,

как будто голодные белые мушки,

людская лепёшка у входа лежит.

***

Проникнувшись яркой имперской идеей,

захватим колонии быстро, за миг,

отстроим английский уклад средь затеи

за счёт англичан и иных коренных.

***

Бл*дство телес, проституция духа,

общелюдской, препорочный накал.

Честные только лишь низшие мухи -

истинно любят воняющий кал.

***

С рожденья в рядах утомившихся трутней,

вкушаю нектары, гуляю, пою.

Но вот от еды и беспечнейших будней,

от снов, согрешений я не устаю.

***

Затеял войну с изначально неравным,

устроил над слабым лихой самосуд?

Его ж пожалеют девчата и парни,

тебя ж обвинят, а затем проклянут!

***

Главное в старости – воля к новинкам,

радость без болей, беды и кручин,

щедрая пенсия, цельность ботинок,

крепость ума и иных величин!

***

В офисе лучше становится сразу

думать, сидеть и с сознаньем дружить

в миг, когда юные, тётки-заразы

скопом галдящим выходят курить.

***

У нации жёлтой, как будто цирроз

и прищур, как будто болят даже яйца,

престранная кухня, приплюснутый нос…

Какие-то дико-чудные китайцы!

***

Алкаш музыкальный лежит на дороге:

пердит и чихает, мычит и бубнит,

кряхтит и рыгает, ревёт у порога.

Ещё телефон неустанно звонит…

War

Война – это ложь о количестве павших,

о ходе, итогах минувших боёв,

о прошлом и будущем всех пострадавших,

о бреде приказов, ошибок штабов.

Война – это мифы от званий, министров

о гибели воинов, гражданских, иных,

о казнях предателей в ходе зачисток,

о мудрости всех генералов седых.

Война – это тайны под грифом "секретно"

о списках потерь бытового жилья,

о сотнях шпионов, изменах зловредных,

о фактах расстрелов невинных, жулья.

Война – это скопище списков обильных

о зле, мародёрствах, убийствах у рвов,

о лютой резне над невольностью мирных,

о некомпетентности воинских лбов.

Война – это способ сокрытия правды

о крахах, хищеньях имуществ и средств,

о лжи, недоимках в бюджетах, на складах,

о разных доносах на членов семейств.

Война – это повесть за месяцы, годы

о славе народа и стойкости войск,

о мощи умов и хозяйств, и заводов,

о ярых героях и силе устройств.

Война – это пламя кровавого моря,

где вмиг утопали мальцы и резерв;

сухие статистики каждого горя,

сведённые в сумму разрухи и жертв.

Армянин и славянка

Я не имею средств наличных,

машин, костюмов и домов,

хотя мой вид вполне приличный,

прочёл три дюжины томов.

Я полон сотнями стараний,

сплетеньем мыслей и острот,

исканьем между осознаний

и кладом внутренних красот.

Я меховой, как пёс безродный,

разумный, тёплый и простой,

и справедливый, беспородный

с татуированной средой.

Так вот позвольте, мисс благая,

без роз, колье, богатств иных,

средь рестораций, улиц мая

Вас пригласить в мир грёз моих!

Арену Ананяну и Дарье Романовской

Standaard

В повстанческой армии верно служу

образчиком силы, свободы и веры,

на струганном древке красиво вишу

для общих побед, наступательной меры.

Моё полотнище с великим гербом

увенчано тонкой, святой бахромою

и пикой навершия, кистью, шнуром,

что реет над вольной и мощной ордою.

Я, словно маяк среди льющихся брызг.

Свечение вскоре все в мире заметят!

Я – ратный пожар, что даёт сотни искр,

какие зажгутся и сумрак осветят.

Веду всех, как перст, геральдический Бог.

Я – яркий штандарт и высокое знамя,

несущий девиз, призывающий слог.

Однажды меня все народы восславят!

Надеюсь, не будет проигранных смен,

не стану подножной и рваной тряпицей,

бойцы донесут до намеченных стен,

с триумфом меня водрузят над столицей!

Юджин

Эх, сходит с орбиты сознанье!

Давленье качает весы.

Нарушен процесс пониманья.

Смешались реалии, сны.

Дрейфую на коврике старом.

Средь штиля к халату присох.

Дышу кофеиновым паром.

Изранен любимый носок.

Планета так пагубна, злачна.

Народные очи, как вши.

Вся бытность моя неудачна

средь войн, околесицы, лжи.

Терплю приближенье апреля.

В артериях буйство и криз.

Нет истинно значимой цели.

Карьерная лестница вниз.

Засох даже кактус колючий.

Противны ночные лучи.

Я, словно навозная куча.

Болезненны даже мечты.

Кислотность слюны от печали.

Горчит докуривший мой рот.

Жена от меня не кончает.

Закончился ром – антидот.

Штормит от усталости, грусти.

В душе заунывный мотив.

В наличном и личном так пусто.

Я ради искусства лишь жив!

Что если разозлить поэта, едущего на свидание?

Вонючие брызги соплей или слизи

за миг оросили рубашку, лицо

и быстро впитались поганым сюрпризом,

как буквы и знаки из книги в чтецов.

Бестактное действо, прилюдное хамство

в общественном месте, средь едущих тел.

Почти что обида, почти хулиганство!

Моим удивленьям не найден предел!

Наряд для свиданья испорчен бесчестно.

А всё потому, что больная "овца",

стоящая рядом в автобусе тесном,

старуха чихнула на рифмотворца!

Обычно моё воспитанье, гуманность

не могут дать волю эмоциям, злу.

Но ныне за эту дурную бестактность

при выходе бабушке точно въе*у!

Падымок

Сухой туман и падымок с полей,

горелый дух, пришедший из-за горок,

дымок лесных пожаров и теней

стоят слегка среди древесных корок.

Простой сатин, как непрозрачный пар,

обвил весь лес и выцветшие хаты,

как призрак лет, покинувший ангар,

пришедший в край, где гостю вечно рады.

Вокруг покой и чисто-мутный штиль,

сады и брёвна, что почти седые,

простор Руси на пару-тройку миль,

свинец небес, бывавших чуть цветными.

А час назад вовсю сиял фонарь,

не знал про смог, вуаль и муть белила.

Ну а сейчас невидимость и гарь,

и мгла, всё-всё завесив, застелила…

Невероятное чувство голода

Желудок урчит и тревожится в муке,

себя возбуждённо сминает, жуёт.

Мне мало откушанной жирненькой мухи,

какая попалась в сок ниток и сот.

Обед показался несытным и малым,

а завтрак каким-то банальным, пустым,

а полдник малюсеньким, жалким и вялым,

а мой перекус был похожий на дым.

Владеют мной страсть и взывания плоти,

страдания бычьи, отчаянный жор,

желанье обильно наесться до рвоты,

аж сводит кишки до безумия пор.

Пучина всё просит и просит питанье,

тревожа нервишки, нутро и мозги.

Внутри чертовщина и гуд с клокотаньем.

В уме озлобленье, что давит виски.

Расстроен мой быт из-за этой причины.

Весь день озабочен не кушать, а жрать!

Хочу я сплести супер-сеть паутины,

чтоб шарик планеты на ужин поймать!

Бриджи

Набегавшись с тяжкой винтовкой в руках,

напрыгавшись и уклонившись от взрывов,

всего не могу описать я в словах

ни в тихом покое, ни в диком порыве.

Увидел разруху, распады домов,

расколы брони, черепов или касок,

отрезы, отрывы, отскоки голов,

горения, бомбы, туманности газов,

атаки, отходы, обстрелы, угли,

процесс отделения бюстов от рёбер,

трясину из крови, солярки, земли…

На этой войне я лишь чудом не помер!

Лишившись костей, мяса каждой ноги,

почти не имею конечностей нижних.

Уже не нужны мне носки, сапоги.

Отныне мне впору обычные бриджи.

Богатей и шкура

Ты знаешь, я замуж тебя не возьму,

чтоб после в суде не делиться деньгами,

а также имуществом, что я веду,

владея каретой, домами, рабами.

Ты будешь гражданской, бесправной женой

и, как инкубатор, мне выносишь дочку,

и станешь прислугой за суп и постой,

с оплатой натурою каждою ночью.

Ты веришь, что я самый лучший из всех?

Придётся поверить, служить безотказно!

Иначе закончится рай и успех,

отправлю трудиться в мирок непролазный!

Пойми, ведь тебе уж почти сорок лет!

Кому ты нужна, и с ребёночком в паре?

А я содержу в своём замке без бед!

Ведь я – православный, изысканный барин.

Подсолнечник

Средь дачных коробок в облезшей извёстке,

деревьев, бугров, предосенних лугов,

речной, серебристой, широкой полоски,

цветов и берёз, и славянских родов,

спокойных широт, трудового уклада,

великих окраин и ягод в траве,

пруда и лозинок, логов и посадок,

плодов в изумрудной, кудрявой ботве,

грунтовых дорог и житейских событий,

тропинок, черёмух, ручьёв и бахчей,

колхозных построек, заборов обвитых,

ячменных, свекольных, капустных полей,

оставленных вёдер, наполненной лейки

такой одинокий, подобный огню,

я в феске, зелёной простой тюбетейке

медовой и тёплой конфоркой горю…

Бесстрашный

Он снова не дрогнул от мощных разрывов,

не просит пощады, спасенья от бомб,

не жаждет атаки в геройском позыве,

не требует смены испачканных роб,

не молит о пулях, чтоб мимо летели,

не хочет ответно крушить и стрелять,

не ищет попытки и снайперской цели,

не прячется, видя разрушенный ад,

не злится, совсем не клянёт супостатов,

не ждёт рукопашных, убийств и побед,

не тащит в окоп бедолагу солдата,

не лезет в укрытье, под хаковый цвет,

не делает лиха, добра и отдачи,

не хочет закрыть молодые глаза,

не воет на все голоса и не плачет,

а всё потому, что он мёртв полчаса…

Планетный рассол

Дурной маринад из пылинок и смога,

иголочек хвои, откинутых жал,

листочков и крошек у ног и порогов

вещицы, дома и людей пропитал.

Давно просолились все наши начинки,

впитав чесночины, перчинки и лук,

каменья и специи, гарь и соринки,

кусочки печалей, отходов и мук.

Тут всё нашпиговано бедами, грустью,

уложено в общий сосуд, словно в чан,

среди разносолов из яблок, капусты,

томатов, огурчиков и баклажан.

В кадушке из иссиня-белого цвета

живём в ожидании праздничных дней

иль просто попоек средь ночи и бреда,

иль серых поминок средь пьяных людей…

Желание купить новую корзину

Прекрасное, ясно-волшебное утро,

где множество ягод, плодов и грибов,

роса, словно влажно-надутая пудра,

посадки берёзок, кустов и дубов.

А сбоку ручей, что так шустр и мелок,

младые кувшинки сырых лопухов,

в листве пробегание парочки белок,

рассветное солнце среди облачков.

А справа овраг и большие лозины,

местами репейники и сухостой.

Со мною привычная сердцу корзинка,

что пахнет продуктами, старой мочой.

Шагаю до речки с закрытым лукошком -

отличною тарой, чтоб что-то носить.

Несу милый груз от родившей в ночь кошки,

чтоб в этой плетёнке котят утопить…

Волшебство природной совокупности

Навстречу щедротам играющих волн

раскрыв нараспашку желанья и руки,

себя уперев в расцветающий пол,

взираю на лес, луговую округу,

на миленький выводок – юных бельчат,

на пташек и новые листья, опушку,

на пышный, огромный, ветвящийся сад,

на яблони, саженцы, всходы и груши,

на ясный простор, вдохновляющий вид,

на чистое небо, витающий воздух,

на водные глади средь каменных плит,

на мягкий покров, устремившийся к росту,

на диво рельефов, фактур среди схем,

на выси, низины и выемки дупел,

на весь урожайный славянский Эдем,

который в столице, увы, недоступен!

По просьбе Наталии Воронцовой

Старая свинья в поликлинике, на рынке или почте

Своим обозлившимся, старческим рылом

она роет склоки и сплетни, и грязь,

ворочает души, кромсает немило

и всем демонстрирует мнимую власть.

В горбатой, кривой, раскоряченной позе

стоит и ревёт, как неистовый зверь,

слюнями, объедками брызжется грозно,

колотит копытами с чистую дверь.

Вопит обозлённо и так оголтело,

что дико фонит, громыхает в ушах,

людей уличает в поганейшем деле,

вбивает униженность, пакость и страх.

Кричит, убеждает, буянит скандально,

стучит аж подковами сгнивших зубов

среди вот таких же голодных и сальных,

забрызганных морд и отвисших боков…

ББББ

Буржуи имеют сверх жажды и нормы,

сверх недр подвалов, сараев, мешков

алмазы, купюры, запасы из корма,

любовниц, кареты, высоты дворцов.

Буржуи тиранят народные массы,

секут, оглупляют людские стада,

себя возвещают мессиями расы

и множат рабов, боевые рода.

Буржуи в союзе с шаманами, клиром

вещают о догмах, что выдала высь,

о непротивлении власти, ампиру,

их праве на ленную, сладкую жизнь.

Буржуи без страха владеют страною

совсем беспринципно и навеселе,

себя окружили войсками, стеною.

А мы – батраки на исконной земле.

Ingenue

Танцовщицы жмутся дурашливо, страстно,

смакуют ментол сигарет и бурбон,

играют улыбками ради соблазна,

меняют приветы на ласковый тон.

Контрастные девы раздеты, похожи,

порою с пигментами дивных тату,

как розы, теснятся к пиджачной рогоже

и тянутся губками к пьяному рту.

Стриптизные розочки ждут садовода,

мечтая, чтоб трогал кудрявый флорист.

Глядят инженю, акробатки с породой

и жаждут увидеть вновь денежный лист.

Лиричны, немного трагичны, капризны.

Даруют остроты, смешки и мечты.

Но дух куртуазный, рифмующий жизни

тут без настроенья, и хочет уйти…

ДДДД

Дурной толстосум – это злой оккупант

народного блага, свободного рода,

неволи и бедности щедрый гарант,

шакал, мироед от чужих огородов.

Держатель рабов, капиталов и стен,

финансовый туз среди дам и "шестёрок",

живущий наживой без дум, перемен,

снующий от банков к владелицам "норок".

Даватель дешёвых и низких работ,

подельник Гермеса и Велеса в веке,

лихой спекулянт дармоед и набоб,

что видит рыбёшку, слугу в человеке.

Делец, отбиратель всей прибыли в дом,

сажающий в ямы долгов или тяжбы,

жадоба, что жрёт, не имея злой ком…

Но сей угнетатель получит однажды!

Woroneschland

Вокруг нецензурная, тухлая жизнь,

печальность построек, как готике дань,

разливы коричневых стёкол и слизь,

на грязных заборах призывы и брань.

Нахмуренность лиц уже с ясельных мест.

Неубранность улиц в угрюмом убранстве.

Для женщин два выбора – бедность иль шест;

для парня – богатство, лежанье и пьянство.

Средь чёрных, асфальтовых, ямных кулиг

общественный быт, как поток поголовья,

живущий без целей, разумности, книг,

уже не дрожащий душою и бровью.

Удушливый смог из бензина, гнилья,

печалей и примесей пыли, резины.

Безрадостный факт жития-бытия

в дурной, обязательной, серой рутине…

Кротовые кочки

Семь ёжиков-кочек, покрытых травой,

недвижно внимают полям и посадкам,

простору округи, волне луговой

среди дикобразов-кустов и порядка.

Живут так весною и летом цветным,

линяют по осени, вновь обрастают,

зимою почти что совсем не видны.

Они явно что-то земельное знают…

Застывшей семьёю два года подряд

меня вдохновляют, порою тревожат.

Один даже как-то проник в палисад,

приплавившись к почве невидимой кожей.

Ежовая стая, семейство, как род,

почти разлучённы, но всё-таки вместе!

Народам, имеющим родственный код,

у них поучиться бы надо сей чести!

Наталии Воронцовой

Соцреализм

От водки горчат пролетарские губы,

какие обветрены, треснули чуть.

Бытую один я на кухонном кубе,

вдыхая больную осеннюю муть.

В сыром полумраке, пропахшем капустой,

сюда прилетевшем из створки окна,

со мной солидарным в апатии, грусти,

взираю на то, как мрачнеет луна.

Средь жёлтых, давно выгоравших обоев

на старом единственном стуле сижу,

три дня находясь в неуютном запое,

газетной, чудной самокруткой дышу.

Прожженье прикрыто просаленной тряпкой.

Давно исхудал, седина в волосах.

С густыми усами, в потрёпанных тапках,

в протёртых, уже пожелтевших трусах.

За тюлем немытых и потных стекляшек

темнеет почти что беззвёздная ночь.

В помятой, обляпанной майке-алкашке

гляжу отчуждённо и будто бы прочь.

Христос в запылённом иконном окладе.

Живу, как скотина, дурак, стыдоба.

В стесняющей будке квартирного ада

осталось лишь выть, забывая себя.

В цементно-бетонном каркасе, капкане,

в коробке, по факту почти навесу,

в селёдочно-луковом, пряном духмане

смотрю на клеёнку, роняю слезу…

Новогодний ужин

Горенье свечей в полутьме, полусвете,

какие так лишни с утра или днём,

венчают старания зимних эстетов

и ужин за щедрым, овальным столом.

Конфетная горка в плетёной корзине

и в бронзовых кольцах салфетки у рук,

приборы, фужеры с вином, мандарины

на бежевой скатерти, что в полукруг.

Салютные брызги за близким окошком,

беседно-уютный мотив тишины

и пепельно-чёрная, тихая кошка

к романтике встречи судьбою даны.

Волшебность в любимых, немыслимых дозах,

совместный диванно-постельный расклад,

душевность, телесность в услужливых позах

красивейший праздник затем завершат…

Наталии Воронцовой

High blood pressure

Квадратная комната хочет стать шаром!

Все стены, как форменный выпуклый акт,

почти полукруг, сотворённый пожаром,

с крутой деформацией вмиг, просто так.

Круженье вещей неподвижных в жилище,

вращение кадров и мутных картин

от стенки до стенки, от верха до днища,

замена местами низин и вершин.

Эффект симулятора разных полётов,

аналог большой центрифуги, пике,

аффект от нокдауна, длящихся родов,

синоним контузий, инфаркта в реке.

Момент нахождения в качке иль шторме

похож на мгновение здесь и сейчас.

Болезнь головы уже вовсе не в норме.

Здоровье спасает таблеточный шанс…

На маленьком участке фронта

Горелые бело-кирпичные груды,

как ворохи сахарной свёклы в полях.

В промятые пахоты всеяны люди

с кровавыми касками на головах.

Раздолье покрыто золою остывшей,

и каждый сгоревший почти обнажён,

растерзан осколками каждый почивший,

разломленный красный кирпич обагрён.

Простор обожжён, уничтожен, замучен.

С сожжёнными танками сжились тела.

Над траурным зрелищем мухи и тучи,

и рвано-хрустящие волчьи дела.

Землица обложена пушечным мясом,

пропитана соками верных ребят,

залита, как будто одним только разом,

бесценною кровью дешёвых солдат…

Не зря

Не зря мы сражались средь зим и накалов,

внимали речам и указам вождей,

вбирали осколки, свинцовые жала

и лезвия копий, штыков и ножей!

Не зря мы стояли и впроголодь бились,

давали отпоры всем ротам, полкам

и красному знамени, людям служили,

в упор и засадами мстили врагам!

Не зря мы старались, терпели лишенья,

истратили тонны кровей и потов,

ломились из плена, колец окружений,

сносили ряды наступавших голов!

Не зря мы разбили врага через годы,

оставив в столице его много дыр!

Останется в памяти, книгах народов

всеобщей судьбою оплаченный мир!

По просьбе Арена Ананяна

Опиумная викторианка

Совсем изнурённая тяжкой работой,

слаба и истаскана рабским трудом.

А плоть, истощённая аж до зевоты,

меня тяготит над постельным теплом.

Мечтаю создать отдыхающий образ,

снотворное зелье испив без ума,

впустив спиртовую, прозрачную кобру

в иссохшую глотку и душу, где тьма.

Желаю покоя, любых сновидений,

в кровать уложить утомившийся вес.

Мне в этом поможет почивший уж гений

швейцарский алхимик и врач Парацельс.

Вокруг бесполезность, рутина и давка,

печальный, гнетущий и угольный фон.

Но в пабе, цирюльне, аптеке иль лавке

есть сок лауданума – дивный флакон.

Великий Сталин

Мы были почти обречённым народом,

сдававшимся в плен, отступающим вглубь,

советским испуганным, племенем, родом,

забывшим про мощь, солидарности групп,

боявшимся тьмы, псевдоправедной силы,

страшившимся злых, самозванных царей,

смотрящим с опаской на танки и жилы,

бегущим от собственных алых теней,

дрожащим под градами бомб и снарядов,

лежащим под стрелами пуль и огнём,

идущим замедленным, робким порядком,

ползущим под стрельбами ночью иль днём…

Но вскоре же сталинский, праведный голос,

приказы вождя, его горская стать,

заставив, как солнце подсолнух иль колос,

очнуться, воспрять и врага наказать!

По просьбе Арена Ананяна

Коллективный поход

Парнишка, налёгший на липкую шл*ху,

имеющий винный, мужичий запал,

в местечке, где чуть широко и чуть сухо,

вершит верховой, половой ритуал.

По вялому телу елозит мальчонка,

сношает бесчувственность плоти и дум.

Средь стонов поддельных чудная бабёнка

лишь жаждет оргазма и следующих сумм.

Юнец так старательно, гордо и скромно

вживляет, вбивает все фрикции в цель,

дрожит и краснеет по-детски, смущённо.

Но только любовь эта – фикция, мель.

В борделе средь тёртых, уставших прелестниц,

в отличие от сотоварищей, пар,

подлёгших под девок – продажных наездниц

себя сам лишает невинности, чар…

Промерзание

Мы спим три дня в извилинах траншей,

сраженья ждём, как лава остываем,

а снег, как корочка поверх всех ран, огней,

нас одеялами так снежно укрывает.

И мы, как кровь, всё медленней бежим,

и стынем тут так тупо и напрасно.

Метельный град спускается, как дым.

Мороз грызёт по-волчьи, ежечасно.

Зима пришла и хочет больше льда,

и сводит ток, венозные развилки.

Вся наша юная солдатская орда,

как эскимо и туши в морозилке.

Приказа нет. И нет ещё врага.

И солнца нет. И станет скоро поздно!

Мы леденеем тут, как малая река.

И вскоре все поистине промёрзнем…

Решённый конфликт

Исчерпаны души, осенние силы,

потрачены пули, снаряды, огни,

напичканы ямы, траншеи, могилы,

наполнены бедами ночи и дни,

измяты все хаки, укрытья, металлы,

разрыты брезенты замёрзшей земли,

раздавлены башни, форпосты и дали,

раскопаны кладбища, волны стерни,

измучены земли и фауна, флора,

избиты машины, бугры и броня,

заполнены жижей окопы и норы,

забиты осколками глади и я,

разорваны ткани, дубравные шторы,

распаханы шири, как весь материк,

разрушены склады, казармы и горы…

Вот так был улажен ненужный конфликт.

Ограждения

Плетёнки чугунных, литых ограждений

и глади кирпичных заборов, столбов,

ограды хором, цветников, учреждений,

булыжные стены этажных домов,

плетни, глинобитные стенки-дувалы,

решётки, закрывшие окна и тыл,

железные клетки, навес над подвалом,

кусты, огорожи, литые пруты,

под лентами разных перил сетки ковок,

леса проводов, арматурин, жердей,

щиты воротин, как стальных установок,

капканы калиток, ворот и дверей,

колючие тросы, винты на заслонах,

избыток штакетников, клетей и мер

для нужд несвободы и тайн, обороны…

И я среди них, как затравленный зверь.

Спирт

Мне кажется, зырят все-все, даже кошки!

Я как под прицелом людей и домов.

В душонку прицелились, не понарошку,

рогатки ветвей и развилки стволов.

С опаской ко всем и всему в городишке,

где люди угрюмы, жирны и кислы.

Над вялой походкой смеются мальчишки,

а бабки и тётки ехидны и злы.

Все очи-бинокли пронзают вниманьем,

за что-то ругая, за что-то виня…

Сегодня слияние страхов и маний

особенно сильно пугает меня!

Я пьян внутримышечно и внутривенно.

Мозг полон дурмана и ливер им сыт.

Моё состоянье три дня неизменно.

Вот мне циркулирует выпитый спирт…

Уголовное дело

Разбиты витрины семи павильонов,

повалены сотни бутылок, рядов,

все полки и стены облиты бульоном

из спирта и соков различных сортов.

Цветные удары камней и дубинок,

падения стёкол, разбитый витраж,

размокшие виды рекламных картинок

создали помято-избитый пейзаж.

Киоски, как мятые пачки и будки,

готовы к утилю за дальней горой.

Написанный мат, как короткие шутки.

Не взяты сосуды с хмельною водой.

Всё это борцы за славянскую трезвость?

Борьба мафиози за сбыт, передел?

Иль это дебош, посетивший всю местность?

Секрет, над которым гадает отдел…

Аристократочка

Вы очень словесно мудры,

хозяйственны и благородны,

пристойны, добры и умны,

тихи, театральны и модны!

Прекрасная ночью и днём.

В Вас чисто-разумные смыслы.

Каштаново-медным руном

покрыты высокие мысли.

Ваш облик спокоен, как штиль,

душист, как кавказская роза,

успешен, начитан и мил,

пьянящ, как коньячные дозы.

Бухгалтерский взор так хорош,

что манит раздумья поэта,

что явно на кофе похож

в преддверии нового лета!

Наталии Воронцовой

Черепки – 76

С такой тупизною впервые встречаюсь!

В башке нелогичность, кичливость и чушь.

Я неуваженью и лжи поражаюсь.

А вроде бы взрослый, директор и муж…

***

С момента рождения жил среди горя,

с жирдяями, шпиком, дерьмищем впритык.

Сейчас я средь лука, колец помидора.

Вчера поросёнок, сегодня – шашлык.

***

Весна, как и осень, мила и коварна,

готовит простуду и тысячи луж,

психозы, разлады в работе и парах.

К примеру, вчера стал покойником муж.

***

Опять мордобития, грязь и разруха,

чудной, матерщинный и хмурый поток,

изношенный транспорт, дороги и мухи…

Эх, снова приехал в родной городок!

***

О, ужас, эти педофилы!

Они маньячней всех скотин,

что любят девочек премилых,

неоперённость их вагин.

***

Бухло разрушает мою пирамиду,

рассыпав на камни, песок и цемент.

Но нервным напрягом я тоже весь сытый.

Двоякий эффект избавленья от бед.

***

Ты – яма, пустышка и кукла мужчины.

В уме твоём тина, журналы про моду.

Одною купюрой, платёжкой – вагиной -

сумеешь покрыть, отработать расходы.

***

Хвалясь стихотворною, плотною ратью,

наполнив абсентом все поры нутра,

легко обзавёлся податливой бл*дью.

Она будет музой моей до утра!

***

Среди именитых людей обыватель,

среди преобычных талантливый гений.

Я белой вороной, в больничной палате

себя ощущаю душою и зреньем.

***

Безумную травлю свершает тиран -

калечит поэтов, художников разных

средь круга загона (соседственных стран).

Людская коррида, что выглядит грязно.

***

На пазл из грязи, питья, бестолковщин,

тоски, патологий, дуреющих масс,

халуп, достоевщины и смердяковщин

глядит мой оставшийся, слепнущий глаз.

***

Дырявый, отходов уже не вмещаю,

теку на жаре пламенеющим днём,

чем функции главной я не выполняю.

Я – мусорка с хилым, проржавленным дном.

***

Я вся идеальна: мотором, строеньем,

красива с любой стороны и угла!

Но портит мой статус и вид, настроенье

отметка от камня на центре стекла.

Ночной дворник на Московском проспекте

По ночам подметаю дворы,

угощаю бездомных собачек,

поучаю родню детворы,

наставляю котов и алкашек,

матерюсь на окрестных ворон,

проклинаю людишек и власти,

выбираю нахальственный тон,

поедаю на кладбищах сласти,

сожалею, что рухнул союз,

попиваю кагор до угара,

зашиваю двуножье рейтуз,

завсегдатай больниц и базаров,

обитаю в вонючих вещах,

привлекаю я мух или кошек,

заплетаюсь в беззубых речах,

сохраняю за пазухой ножик,

в старой кепке, жилетке хожу,

обожаю кутью и оладья,

вся согбенна, ни с кем не дружу.

Я – безумная бабка Агафья.

Vsё zaeblo

С избытком психозных эмоций и злобы.

Умом завладели агрессия, бред.

Вибрирует мясо до спазмов, хворобы,

шатая костяшки, суставы, скелет.

Объяли печаль, недовольство и дикость

с известною примесью давней вины.

Во рту, на ладонях, под мышками липкость.

Кишит безобразность до жажды войны!

Ужасные думы кипят, карнавалят

и водят пожарный, густой хоровод,

желают побоища, драки, развала,

стрельбы, разрушений, смертей и невзгод.

В духовном ручье заболочено, горько.

В нём пара лягушек и восемь камней.

В душевном саду неуютно и колко -

шиповник и розы за грудью моей…

Полуголые попрошайки. По мотивам сериала

"

Дедвуд

"

В салатовых лентах и бантиках пышных,

сетях портупей, только верхнем белье,

в простых треугольниках, тонких и нижних,

с раскрытыми бюстами, навеселе,

в нектарах и брызгах духов, в поцелуях,

с дымками сигар, сигарет, папирос,

с живыми цветками цветного июля,

с кудряшками, гладями мягких волос,

с узорами, вбитыми в руки и бёдра,

с раскрасками лиц, что стоят по углам,

нескромные ходят так нагло и бодро,

кочуют, снуют и садятся к гостям.

Хитрят, алкоголят, милуются лестно,

разгул поощряя, даруя досуг,

прошения все обращают бесчестно,

опять прикурив из богатеньких рук…

Три табуретки

Двенадцать рассохшихся ног табуреток

на тёртом, багряном, древесном полу,

при штиле, под лодкою чёрного цвета

стоят, ожидая ветров иль волну.

Лишь бриз от дыханий и мокрые капли,

мельчайшие брызги от воплей и слов

со щёк, что иссохли, размякли, одрябли,

спадают на ткани, пловца меж оков.

Морозный узор неразглаженных кружев

сковал всё корыто спокойной ладьи.

Повязка на лбу заневолила душу,

какая осталась в мясном забытьи.

Точёные и угловатые пары

несут упокой, завершенье хвороб.

И вся эта дюжина столбиков старых

подпёрла стоящий на сёдлышках гроб.

Павшие, что между снов

Стрекочут вовсю пулемётные гнёзда,

кидаясь горячим, немецким свинцом;

даруя раненья, отрывы так грозно,

кладут поколенья советских бойцов.

В таком неподступном укрытии воины

стремятся наш дух и отряды сломить,

а часто меняя большие обоймы,

тела и величье страны победить.

А очередь очередь вновь нагоняет,

к земле прижимая уставших солдат,

испуги в живых, кровяных поселяет.

Всем нужен герой и спасительный акт!

Мне нужно ползти, обойти постараться.

Я прячусь за павшими, что между снов.

Надеюсь, метнутой гранатой удастся

разрушить их планы на гибель врагов…

Монета солнца

Раздолье ад в себя вмещает.

Прострелен насквозь древний дуб.

Дымок побоище венчает.

Среди руин мой жалкий труп.

Жаровня гаснет, остывает.

Река, как раскалённый меч.

Душа кружит и наблюдает.

И из виска струится течь.

А глаз-вулкан излился кровью.

Из сеток вен стекает сок.

На бойне я с судьбой воловьей.

Наружу трубочки кишок.

Утих весь треск кустов и сучьев.

Исчез дурной скелетный хруст.

Сгорели брёвна, кости, прутья.

Пейзаж распахан, дик и густ.

Спокойно мне, как очень многим!

Над всей баталией, как тень.

Надеюсь, путь мой дальше к Богу.

Мечтаю, чтоб не в адский плен.

Взор запрокинут. Штиль дыханья.

Багряный круг вкатился в сад.

Нет криков, шума, колыханий.

К деревне близится закат.

И словно шарик в алой краске

стремится в лунку средь поры,

монета солнца входит в каску,

что отскочила с головы…

Лисёнок и мышка

Мышкую, ищу свою тёплую мышку,

сную так безудержно, голодно, зря,

ступаю легко, аккуратно, неслышно,

стараюсь искусно средь белого дня.

Скучаю, мечусь, в своих поисках маюсь,

шагаю по насту, снежинкам полей,

затратной охотой вовсю наслаждаюсь

в морозном просторе корявых теней.

Мечтаю найти эту серую шубку,

легонько куснуть и в себя опустить,

смыкая клыки и все хищные зубки,

без ран и царапин за миг проглотить.

Простор обелён серебристо, хрустально.

Блуждаю, петляю, крадусь, стерегу,

ныряю всешёрстно, зубасто-орально…

Но всё безуспешно! Зверушка в стогу…

Наталии Воронцовой

Relax-studio Geisha

Японский покой и славянская гейша,

тепло и горячность нагретых камней,

объятья паров фитобочки чистейшей

легко усладили средь нервностей дней.

Чудесная нега, дурманная дрёма

от света, массажных касаний, добра

ввели стихотворца в покой и истому,

расслабленность тела, души и ума.

Размеренный ход, протекание мыслей

в простом полумраке задёрнутых штор,

где свечи, уют, сокровенные смыслы,

мелодии птиц, сямисэна средь гор.

Блаженное действо в апрельском потоке

так быстро идёт, а порою летит.

И в мир заоконный, чужой и далёкий

из рая придётся вот-вот выходить…

Наталии Воронцовой

Бабьё

Одни могут только любить и лелеять,

вторые – дарить лишь безжалостный секс,

а третьи – корыстничать, будто бы змеи,

иные – страдать, как актрисы из пьес,

другие – рожать, как в селе свиноматки,

шестые – по-свински, бесправедно жить,

седьмые – стоять у плиты, шить заплатки,

восьмые – лишь жалобно блеять и ныть,

девятки – бесплодничать, будто бы кружки,

десятые – требовать лучших даров,

инакие – рабски сидеть у кормушки,

а дюжины – верить в бумажных богов…

Они таковы. Их печатные толпы.

Бабьё – манекены в духах и пальто.

Штамповки. Немытые банки и колбы.

Я – сумма их всех, а порой я – никто…

Бездыханное движение

Мне плохо живётся в отравленной почве,

где камни, металлы и черви людей,

удушливый смог и могильные мощи,

гнилые отростки голов и идей,

мыслишки-окурки, раздумья-опилки,

унятая прыть в перегное веков,

мертвецкие лица, сухие затылки,

овалы зарытых, скелетных венков,

пороки, срастившие тяжкие сети,

греховные связи и падальный быт,

родители-мухи, опарыши-дети,

асфальтные реки, но некуда плыть,

кирпичики серые, будто бы мыши,

дерев корневища и ветки рогов…

И всё это движется, будто не дышит!

Мне хочется в небо, где нет никого…

Гражданка-тень

Две комнаты тихо-прохладны.

Не топлена старая печь.

Одежды стары, не нарядны.

Из глаза рассольная течь.

Пристыли мозоли к ладоням,

натоптыши – к пяткам, стопам.

Живу, как лягушка, в затоне.

Не верю иконам, словам.

Вся скрючена тяжкой судьбою.

Без целых костей, без зубов.

Была магаданской рабою

с ужасных тридцатых годов.

Поганы свобода, неволя.

Сипит и чуть кашляет дых.

Живу бессемейною долей.

Лишённая лет молодых.

Владелица выпавшей матки

от лагерных тягот и мук,

бетонной и каменной кладки,

погрузки бревенчатых штук.

Под кожей скопленья болячек,

потерь, изнуренья, невзгод,

обид, метастазов червячных,

прокисших желудочных вод.

Анальная трещина с кровью.

Душа безутешна, полна.

Не встретилась в жизни с любовью.

И в банке пилюля одна…

Краткое жизнеописание

В паскудный мир был выдавлен из чрева.

Пронёс в себе тот первородный грех

с больной душой, сердечным перегревом,

храня на коже очень бедный мех.

Тоска ума гнала от толп в каморки,

и оттого, живя в них день за днём,

я избежал любви, войны и порки,

познанья женщины, побоев за углом.

Внимал огулом фильмам и страницам.

Свои стихи я прятал в тайный ларь.

Людей читал по полуслову, лицам,

и безошибочно давал диагноз – тварь.

Я был затворником, почти самолишенцем,

бежал и прятался от праздников и вин,

хранил от радостей ранимейшее сердце,

боясь любви, трагедий и крови.

Страшился стать похожим на сограждан,

от коих я стремился с малых лет,

и сторонился их надменно и отважно,

чурался вдруг впитать плебейский цвет.

Себя берёг, спасался от планеты,

порой за роды мать с отцом виня.

Но гарь и грех, отравы, зло и беды

входили в щели и вошли в меня.

Я весь в сети бродящих метастазов,

как рыба-кит, изловленный горбун,

измучен я от низа и до глаза,

и ждёт меня смертельнейший гарпун…

Гибель резерва

Снаряды легко углубляют окопы.

Стрельба пробивает до мозга костей.

Удары всё рушат, кромсают и гробят.

Лихой артиллерии нет уж страшней!

Кромешная гарь средь огней и разрывов.

Осколки, как будто стальной снегопад.

Ни в ком нет ума и геройских позывов.

Безумие, ужас, убийства, разлад.

Вздымания туш и земли в мясорубке.

Земельно-машинно-солдатская смесь.

Пятнадцать минут, словно жуткие сутки.

Калибрами правит неистовый бес.

Тут молнии, грозы и град ненавистны.

Всё режет зубчатый и пламенный серп.

Обстрел может кончить невинные жизни.

Под шквалом горит, погибает резерв…

Сударыня

Наверное, может, скорей, вероятно,

дворянка – легат от ковровых богов,

явившийся тихо, забавно, приятно

в край ярких материй и тканых основ.

Явилась она, как Жасмин к Алладину,

взиравшему в суть стихотворных глубин

во чреве вечерних теней магазина,

искавшему золото строк меж рутин.

И гостья вдруг стала хозяйничать робко

под рамой софитов и ламп золотых,

у листьев паласных, разложенных стопок,

ища возжеланный узор средь иных.

Вмиг крышечки-скобки бровей распрямились,

улыбка вселилась, стал разум светлей.

И барышня эта слегка полюбилась,

и ход мой направился к ищущей ней…

Наталии Воронцовой

В далёком, нецивилизованном веке

Веселье и детские вскрики ребят,

растяжки на школьных, потрёпанных стенах,

арендные вывески, низкий детсад,

на ценниках длинные, ложные цены,

дрянные карманы простых работяг,

жиры обнаглевших блюстителей власти,

придуманный, вбитый в сознания враг,

экранная дурь и народные масти,

немытые улицы, рваный асфальт,

бесцельность свободы и рухлядь хрущёвок,

бродячие псы и старинный базальт,

края продавцов и трибунных речёвок,

согласье с вождём и рублём из казны,

солдатская удаль, смешки патриотов,

цветенье моей тридцать пятой весны

на фоне летящих на бой самолётов…

В осадном кольце за равниной

В осадном кольце за равниной,

под пышностью свежих стогов,

в песочно-еловой долине

мы терпим метанья врагов.

Стреляют, бомбят хаотично,

крушат этот лес наугад,

копают совсем неприлично,

как будто хотят вырыть клад;

корчуют кусты и деревья,

кромсают тела и Эдем,

ломают места и предместья,

наносят увечья всем-всем

и рвут там, где юно и тонко,

и роют в болоте, средь суш.

Пока ж достают потихоньку

жемчужины воинских душ…

Балкон-голубятня

Среди застеклённых советских "теплиц",

окрашенных рам и завешанных окон,

кирпичного дома, где старости лиц,

одно только место – раздетость балкона.

Он, как голубятня напротив меня,

открытая горсть для кормленья пернатых,

бетонно-стальное гнездовье в тенях,

помойный контейнер средь улиц и сада.

Хозяин их кормит, но людям в ущерб.

Перила увенчаны сизою стаей.

Помог бы отстрел и отравленный хлеб!

Но жалко птиц мира в преддверии мая!

Чудное, прекрасное место в тиши,

где мило воркуют крылатые леди,

где злятся на всех сизарей этажи,

где засраны окна у нижних соседей…

Посланный по делам

Опять я в борделе сливаю заначку

и сумму, что выдали мне час назад

на нужды семьи и на выплату прачке.

А я выпиваю средь девок, как гад.

Устал от всего: нелюбви и рутины,

пелёнок и криков, и жирной жены,

начальника – наглой и жадной скотины,

и комплексов детства, и давней вины.

Фривольно в покое продажного счастья,

которого нет за уставшей спиной.

Лишь тут выпускаю я птицу и страсти!

Лишь тут становлюсь настоящим, собой!

Истрачу я всё на Марго или Дашу.

От вылитой лавы мне станет легко…

А дома супруга, больная мамаша

и дети, что ждут от отца молоко…

Вера в армейскую защиту

Война неподалёку.

Дрожит земля и лес.

Огней, кровей потоки.

И правит этим бес.

Стрельба, резня и стоны.

Борьба идёт на нас.

Коль будет гон погони,

то сдохнем через час.

Пока же фронт стабилен,

жильцы поспешно жнут,

снуют в деревьях пилы,

детишки не ревут.

Как будет житься завтра?

Кто будет падать, жить?

Надеемся на кадры,

что смогут защитить…

Двухэтажные хрущёвки

Дома, как стога из рассыпчатой глины,

накрытые шифером, сталью и сном,

старинной, графитной, рифлёной резиной,

помятым, корытным и вымокшим дном,

ветвями и ржавчиной листьев гниющих,

просохшими кронами летних дерев,

кусками суков отпадавших, длиннющих,

взлетевшими тканями дядь или дев,

покрышками, толями, сажей и пылью,

ворсинками проволок, шерсти, волос,

пушинками, перьями с килей и крыльев,

упавшими нотами грома и гроз,

помётом, лучами, дождями, снегами,

роями зелёных и алчущих мух,

валежником, кедами и сапогами

я тридцать пять лет лицезрю тут вокруг…

Распределение на работу во времена СССР

Окружная даль широка и длинна;

смиряет последних убогих и нищих.

По жизни на сердце одна лишь вина,

что я не сбежала от старородивших.

Они – поселенцы у "важных" границ,

где нет городов, доброты, урожаев,

просвета во тьме, мужиков и больниц…

"Зачем они в ад меня этот рожали?"

Родительский быт износил много жил.

Сиделкой их хвори блюла до упаду.

Дрянное житье довело до могил,

что тихо молчат тут без стел и оградок.

Вот так, просидев и помочь не сумев,

увязла я в скорби, годах и безвольи.

Из глины и палок отстроив дом-хлев,

осталась в плену у ветров среди поля.

Вокруг нет дорог, очень мало лесов,

а цены на уголь – почти как алмазы.

Осталось три пары беднейших дворов,

которые гаснут, стареют по часу.

Промёрзшие стены топлю кизяком,

внимаю радийным прогнозам погоды.

Седины покрыты узорным платком,

который шит ради тепла, а не моды.

В далёкую глушь не добрался жених.

Поэтому я и одна, без ребёнка.

Лишь две фотографии мёртвых родных.

Спасает навоз от коров, поросёнка.

Entourage

Какой благодатный покой!

Тепло одеяльных нарядов.

Рассвет золотисто-цветной.

Сопящая мордочка рядом.

Лицо, как икона в тиши.

В него лишь с недавнего верю.

За тюлем, стеклом этажи.

Над нами цветочность материй.

Высокие пики квартир.

Рядами леса вавилонов.

А в нашем мирке милый мир.

Мы – рыбки в прозрачном затоне.

Забавный домашний пейзаж.

Пока бескофейность посуды.

Любовно-простой антураж.

Осенне-весеннее чудо…

Наталии Воронцовой

Армейский повар

Мои достиженья – готовка на кухне,

где чистка, порезка, поджарка и пар.

Я – кухарь для новой солдатской коммуны.

Я – повар армейский, простой кулинар.

Я стряпаю кушанья целыми днями,

ваяю домашние блюда бойцам,

имею я дружбу со всеми парнями,

с душой кашеварю погонным отцам.

Я – мирный боец и почти безоружный.

Коль надо, топор превращу в томагавк.

Мне пара приёмов, ударов не чужды.

В атаку сумею погнаться стремглав.

Порой я рыбак и охотник с исканьем.

Балую солдат чрез уменье и пот.

Всегда гарантирую свежесть питанья

и полную сытость повстанческих рот…

Осень патриарха

Безжалостный выродок множит приказы

о новых атаках, убийствах, стрельбе,

о пытках, резне и пусканиях газов,

о казнях и более шквальной пальбе.

Ему не хватает владений, быть может?

Ему недостаточно глупых рабов?

Ему к барабанам ещё надо кожи?

Ему мало мёртвых, разбитых домов?

Он, думаю, верит в чертей и шаманов,

хотя у церквей и в соборах больших

на службах со свечкой средь чудо-тумана

стоял умудрённо, используя миг.

Недавно прилюдно отверг все основы,

борьбу развязав против ближних мирян.

Сегодня, в великую Пасху Христову,

летят войсковые снаряды в славян…

Босс и подчинённый

Бушует царёк местечковый,

грозится работы лишить,

шумит, угрожает бедово,

стараясь все беды пришить,

твердит, что не выдаст зарплату,

вверяет любую вину,

гремит, что не стою оклада,

ругает, что труд не тяну,

буянит базарною бабкой,

кричит, как душевнобольной,

рычит разозлённою шавкой,

неистово брызжет слюной,

творит безобразье свободно,

наводит раздор и скандал…

А всё потому, что сегодня

на пару минут опоздал…

Мимо поля боя

Куски запечённого мяса

и цельные туши в золе,

улитку висящего глаза,

отсутствие зубьев в десне,

кровавые лужи, как поймы,

посевы отстрелянных гильз,

убитые сплошь и обоймы,

горелый сраженческий низ,

разбито-слетевшие башни,

каркасы сгоревших машин,

разрывы и месиво пашен,

обломки, куски половин,

воронки от мин среди поля,

пришедше-ушедшую смерть

я вижу в стекло лобовое,

а лучше б в него не смотреть…

Похоронная процессия

Над кладбищем дождь и осенние тучи.

Терновый навес из угрюмой грозы

венчает народный, печальнейший случай.

На травах потёки и бисер росы.

Небесные струи, как длинные гвозди,

вбиваются громом в могилу и грязь,

пока ожидают остывшего гостя,

какой не откроет ореховых глаз.

Ручьи проникают в земельную сдобу,

втекают и полнят нутро берегов,

вливаются в лодку багряного гроба,

какой на телеге качается вновь.

Ветра направляют к пучине упрямо.

Он скоро причалит и встанет на твердь.

А после трясинный обрыв этой ямы

проглотит невинную жертву и смерть…

99 процентов

Волшебные чары светлы и нежны.

Красоты парадны, естественны, сыты.

Слова любомудры, метки и важны.

Фигура, как стан молодой Афродиты.

Хозяйственна, будто бы Веста-жена.

Ремесленность рук – похвала, да и только!

На ней супер-проба и супер-цена!

Управится с лошадью, членом, иголкой.

Весёлость ума оживляет, цветёт.

Спортивные будни, умелые речи.

Старательны пальчики, чресла и рот.

Вкусны даже все вагинальные течи.

С ней так хорошо в ресторане, в стогу,

интимно так с пёрышком, пробкой и плёткой.

Но всё же смириться, принять не могу

придурочный стиль диковатой походки…

Черепки – 77

Сквалыга, мешок, нувориш и барыга,

поганец, набоб, скупердяй и скупец,

жадоба и скряга, что многое сныкал…

Всё это – начальник, бездонный купец.

***

Стихи социальные, как нашатырь

под нос охамевшим, убогим и наглым,

почти как анальный, несмазанный штырь,

поток оплеух всем бездумным и чахлым…

***

У нас с тобой секс по взаимной приязни.

Не надо высоким напитывать кровь,

ведь грёзы о будущем очень опасны!

А то у нас будет семья и любовь!

***

Порой за себя даже я не ручаюсь,

а ты говоришь о каких-то других…

От бед, дураков и грехов облучаюсь

за месяц, за час, за минуту, за миг.

***

Вступили в поддержку войны,

родня-патриоты – потомки!

По вашей вине мрут сыны!

За дело несут похоронки!

***

Колбасы – бумага с хрящами и кожей.

Кефир – это просто разбавленный мел.

А пиво – моча, где дешёвые дрожжи.

Лишь деньги реальны за сей беспредел!

***

Хранители тайн, переносчики сплетен,

разносчики злобы, боёв и грехов,

создатели отпрысков, шума и бреда -

народные массы планетных веков.

***

Супруга – пример бытового лентяйства.

Не хочет работать, стирать и варить,

и учит ребёнка лишь сну, разгильдяйству…

И как вот с такою прикажете жить?

***

Шум скорости, гром перегрузки колонок

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.