Владимир Колганов
Превратности культуры

Глава 1. В чём смысл?

Наши далёкие предки не смогли бы выжить без пищи и воды, ну а мы, находясь на более высоком уровне развития, не представляем себе жизнь без того, что называется культурой. Прийти с работы домой и после ужина уткнуться носом в телевизор – ну как нам обойтись без этого? А если на сон грядущий почитать какую-нибудь книгу – сморит уже после двух страниц, не надо даже принимать снотворное. Словом, не будь в нашем распоряжении достижений нынешней культуры, жизнь стала бы совсем невыносимой! Однако мало кто задаёт себе вопрос: какой смысл мы вкладываем в слово «культура»?

Сведущие люди утверждают, будто это понятие слагается из трёх составляющих: жизненные ценности, нормы поведения и артефакты, иными словами, то, что создано руками человека. Вроде бы нет оснований, чтобы возразить, однако что-то смущает в таком определении. Допустим, спросят: хочешь стать культурным в том самом «триедином» смысле? А я не знаю, что сказать, поскольку идея почему-то совсем не впечатляет – всё слишком казённо и уныло. Поищем, чем порадуют великие мыслители.

В 1999 году Дмитрий Лихачёв предложил такое толкование этого понятия:

«Культура – это то, что в значительной мере оправдывает перед Богом существование народа и нации».

Конечно, оправдываться перед Богом всем нам предстоит, поскольку вовсе безгрешных не бывает. Но чтобы этим занялась сама культура – это уже чересчур, ей и без того забот хватает. Попробуем перефразировать: Бог готов простить народу все прегрешения, если народ обладает достаточно высокой, по мнению Всевышнего, культурой. Окажись я на минуточку не месте Бога, ни за что бы не простил!

А вот отрывок из книги «Недовольство культурой»:

«Слово "культура" обозначает всю сумму достижений и учреждений, отличающих нашу жизнь от жизни наших животных предков и служащих двум целям: защите людей от природы и урегулированию отношений между людьми».

Допустим, защитила. Допустим, как-то изловчилась и урегулировала. И всё? Такой культурой и я был бы недоволен не меньше, чем психоаналитик Зигмунд Фрейд, автор цитируемого трактата. Впрочем, сто лет назад могло быть и весьма своеобразное восприятие культуры.

Более основательно подошёл к решению этой проблемы Альберт Швейцер в книге «Упадок и возрождение культуры», написанной в 1923 году:

«Что такое культура? Этот вопрос должен бы давно волновать человечество, считающее себя культурным человечеством. Но, как ни странно, в мировой литературе никто до сих пор, собственно, не ставил такого вопроса и тем более не пытался ответить на него. Считалось, что незачем определять существо культуры, поскольку она сама налицо. Когда же этот вопрос всё-таки затрагивался, его со ссылкой на историю и современность объявляли уже давно решённым. Однако сегодня, когда сами события с неумолимостью ведут нас к осознанию того, что мы живём в условиях опасного смешения элементов культуры и бескультурья, нам надлежит – хотим мы того или нет – попытаться определить сущность подлинной культуры».

Давно пора! Посмотрим, в чём видит предназначение культуры прославленный геолог, немало времени посвятивший философии:

«В наиболее общих чертах культура – это прогресс, материальный и духовный прогресс как индивидов, так и всевозможных сообществ. В чём он состоит? Прежде всего в смягчении как для тех, так и для других борьбы за существование. Создание максимально благоприятных условий жизни – таково требование, необходимое и само по себе, и в интересах духовного и нравственного совершенства индивида, которое является конечной целью культуры».

Возможно, здесь неточный перевод, однако прогресс ассоциируется у нас с неким процессом, а культура – это данность, и что будет с ней через десять, а тем более через сто лет, никому знать не дано. Вот и «смягчение борьбы за существование» звучит весьма неубедительно, поскольку иногда требуется ужесточение борьбы, если поставлена цель достижения всеобщего блага, например, в борьбе с глобальным катаклизмом, со стихией. А уж благоприятные условия жизни даже не стоит обсуждать – сначала надо понять, зачем живём, иначе целью может стать комфортабельное прозябание. Вряд ли это нас устроит.

Но Швейцер продолжает:

«Наше время, со столь характерным для него бездумьем, пришло к убеждению, что культура состоит преимущественно в научно-технических и художественных достижениях и может обойтись без этики или ограничиться её минимумом».

Вот с тем, что без этики никак не обойтись, нужно согласиться, поскольку сведение культуры к упомянутым достижениям выхолащивает само это понятие. Впрочем, чёткого определения культуры у Швейцера мы так и не нашли. Но вот вроде бы забрезжило – у Фрэнсиса Фукуямы в книге «Конец истории» целых два определения:

«Культуры, в некотором смысле, возникают из способности оценивать: сказать, например, что человек, уважающий старших, – человек достойный или что человек, поедающий нечистых животных вроде свиней, достойным не является».

Не представляю, что может возникнуть из способности оценивать – разве что толстенный талмуд под названием «Пособие для изучающих основы аудита» или многотомник «История искусства», не более того. Читаем дальше:

«Чувство национальной идентичности, религия, социальное равенство, склонность к образованию гражданского общества и исторический опыт наличия либеральных институтов – вместе и составляют культуру народа».

Ну вот зачем Фукуяма пытается кастрировать культуру? Если искусство для него не представляет ценности, грешно навязывать свой убогий вкус остальному человечеству!

Чтобы не растекаться мыслью по древу слишком долго, остановлюсь на таком определении: культура – это духовная основа любой цивилизации. Весьма популярное ныне понятие «материальная культура» будем рассматривать всего лишь как некое приложение, без которого достоинства и недостатки культуры не вполне очевидны. В самом деле, мысль существует сама по себе, но с первого раза не до каждого дойдёт, поэтому для удобства восприятия желательно иметь под рукой книгу или некое компактное устройство, ставшее материальным воплощением той самой мысли. То же относится и к музыке – мелодию можно напеть, однако не все обладают музыкальным слухом, так что без ноутбука со стереофоническими колонками никак не обойтись. Казалось бы, живопись не укладывается в эту «схему», но даже если живописное полотно утрачено, возможности современной фотографии помогут сохранить это культурное достояние для грядущих поколений.

Итак, спасибо всем, кто делает нашу культуру видимой, слышимой, порою даже осязаемой, иначе может возникнуть сомнение в том, что она есть.

Глава 2. Тонкая оболочка

Немецкий философ Фридрих Ницше в сборнике изречений «Злая мудрость» дал такое определение термину «культура»:

"Культура – это лишь тоненькая яблочная кожура над раскалённым хаосом".

Весьма образно, даже витиевато, но очень непросто для понимания, поскольку допускает слишком много толкований. Если «раскалённый хаос» – это то, что происходит на Земле, со всеми опасностями, которые подстерегают нас на каждом шагу, тогда намёк понятен. По мнению Ницше, культура не способна предотвратить трагедию – скорее уж она сама сгорит в огне или, в лучшем случае, скукожится, превратившись в нечто, лишь отдалённо напоминающее ту культуру, которой мы до недавнего времени гордились. Можно также допустить, что это кожура от яблока, которое по неосторожности вкусили Адам с Евой, и началось такое, чего даже Господь Бог не мог вообразить! Есть и другое толкование: представим, что некто в своём озлоблении на весь мир дошёл до такого состояния, когда ему чудится то, чего на самом деле нет – то есть культура есть, но к кожуре она не имеет никакого отношения.

Ницше оказался не одинок в своём скепсисе по отношению к достоинствам культуры. Альберт Швейцер даже разглядел признаки упадка:

«Мы живём в условиях, характеризующихся упадком культуры. И не война создала эту ситуацию – она сама есть лишь её проявление. Всё, что было духовного в жизни общества, воплотилось в факты, которые в свою очередь оказывают теперь отрицательное воздействие на духовное начало. Взаимодействие между материальным и духовным приняло роковой характер».

Судя по всему, речь идёт о потребительской культуре, когда в погоне за тем, что большинство людей воспринимает как необходимое условие комфортного существование, предан забвению смысл нашего пребывания на Земле. Не углубляясь в дебри философии, скажу только, что негоже уподобляться некоему организму, служащему для получения удовольствий и переваривания пищи. Если отбросить частности вроде автомобилей, микроволновок и айфонов, жизнь такого «организма» мало чем отличается от бытия инфузории-туфельки, которая размножается, ничуть не задумываясь – для чего?

По мнению Швейцера, вина за то, что происходит, лежит и на философах:

«На стыке столетий под самыми различными названиями вышел в свет целый ряд сочинений о нашей культуре. Словно по какому-то тайному мановению, авторы их не старались выяснить состояние нашей духовной жизни, а интересовались исключительно тем, как она складывалась исторически… Никто, однако, не удосужился установить компоненты нашей духовной жизни. Никто не проверил, насколько благородны идеи, движущие ею, и насколько она способна содействовать подлинному прогрессу… В результате мы переступили порог столетия с непоколебленными фантастическими представлениями о самих себе».

Этому не стоит удивляться. Если общество при активной поддержке своих вождей нацелено на получение удовольствий, зачем нужна такая тонкость как благородная идея? То есть декларировать идеи можно, даже самые фантастические, однако необязательно воплощать их в жизнь. Ну а с тем, к чему всё это приведёт, пусть разбираются будущие поколения – если люди в той или иной степени счастливы сейчас, зачем задумываться о том, что будет завтра? Вот такая философия и доминирует в «культурном» обществе.

О поисках удовольствий, о наслаждении прекрасным писал и Зигмунд Фрейд:

«Жизненное счастье ищут преимущественно в наслаждении прекрасным, где бы оно ни представало перед нашими чувствами или нашим рассудком, – красота человеческих форм и жестов, природных объектов или ландшафтов, красота в художественных или даже в научных творениях… Польза прекрасного не слишком ясна, его культурная ценность тоже не очевидна, и всё же без него культуре не обойтись».

Ну как же не ясна? Психоаналитик должен знать, что жизнь человека невозможна без положительных эмоций – иначе хоть в петлю лезь, спасаясь от депрессии. Красота и есть один из источников получения удовольствий – нельзя же ограничиваться только плотскими утехами, возводя их в абсолют. Так что Фрейд категорически не прав, сомневаясь в ценности прекрасного! Что же до того, что некая «культурная ценность» не очевидна, тут нужно согласиться, но об этом речь будет впереди.

С влиянием прекрасного на нашу жизнь мы вроде бы разобрались – оно даёт позитивные эмоции, но вот способна ли на это современная культура? Фрейд полагает, что культура ложится тяжким бременем на плечи человека и способна нанести ему психическую травму:

«Большую часть вины за наши несчастья несёт наша так называемая культура… Обнаружилось, что человек невротизируется, ибо не может вынести всей массы ограничений, налагаемых на него обществом во имя своих культурных идеалов».

Конечно, кто-то нервничает из-за того, что, по его мнению, слишком долго не загорается зелёный сигнал светофора, однако разумный пешеход должен понимать, что правила дорожного движения придуманы для его же блага – не дай Бог, он пойдёт на красный свет, тогда может случиться кое-что гораздо хуже «невротизации», так беспокоящей психолога. Те же соображения справедливы, если речь идёт об общественной морали, об искусстве: соблюдая принятые правила, мы избегаем конфликта с обществом, который чреват массой неприятностей для нас. Впрочем, если хватит сил, чтобы что-то изменить в общественном устройстве и в культуре, – тогда ноутбук, кисть, перо или микрофон вам в руки, а вдобавок пожелание, чтобы в итоге обошлось без невротических последствий.

Как ни странно, за полвека до Фрейда свою озабоченность непереносимой тяжестью культуры высказывал и Фридрих Ницше в книге «Человеческое, слишком человеческое». Странно то, что психоаналитик почти дословно повторяет суждения философа, однако ни тот, ни другой не в состоянии отнестись критически к своим словам. Вот что пишет Ницше:

«Совокупность ощущений, знаний, опытов – словом, вся тяжесть культуры настолько возросла, что чрезмерное раздражение нервных и умственных сил является всеобщей опасностью; более того, культурные классы европейских стран сплошь неврастеничны, и почти каждая более многочисленная семья в них в лице одного из своих членов приблизилась к безумию».

На самом деле, проблема не в тяжести культуры, а в том, что некоторые люди по тем или иным причинам не готовы к её восприятию. Тут и недостатки воспитания в семье, а уж о том, чему нас учат в школе, даже не стоит говорить, поскольку об этом сказано немало – система образования пытается сделать из людей послушных недоумков, и далеко не всем удаётся избежать прискорбных последствий такого квазиобучения. В итоге и случится так, что «в семье не без урода».

Об этих людях Ницше написал в книге «Так говорил Заратустра»:

«У них есть нечто, чем гордятся они. Но как называют они то, что делает их гордыми? Они называют это культурою, она отличает их от козопасов… Посмотрите же на этих лишних людей! Они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов: культурой называют они свою кражу – и всё обращается у них в болезнь и беду!».

Сильно сказано! Но становится немного страшновато… А что если их будет подавляющее большинство? Тогда несколько изобретателей и мудрецов могут не справиться со своей задачей. Ещё более страшно то, что недомыслие может превратиться в нечто худшее – чтобы сохранить своё место в обществе, эти люди пойдут на преступление. Вот отрывок из книги Ницше «Странник и его тень»:

«Все преступные люди отодвигают общество на более низкую ступень культуры, чем та, на которой оно находится: они влияют регрессивно. Стоит только вспомнить о тех орудиях, которые общество создаёт и поддерживает ради самозащиты – искусную полицию, тюремщиков, палачей; причём не следует забывать и публичных обвинителей и адвокатов… Меры, принимаемые обществом для самозащиты и его месть никогда не удастся облечь в тогу невинности. И всё развитое человечество скорбит каждый раз, когда общество в своих целях пользуется человеком как средством и приносит его в жертву».

И всё же не стоит отождествлять общество с теми, кто получил возможность им «рулить». Есть немало людей, способных внести позитивный вклад в культуру – иногда им это даже позволяют. Однако возникает подозрение, что таких людей всё меньше остаётся. К этому выводу пришёл и Ницше в книге «К генеалогии морали»:

«Если принять за истину то, что во всяком случае нынче принимается за "истину", а именно, что смыслом всякой культуры является выведение из хищного зверя "человек" некой ручной и цивилизованной породы животного, домашнего животного, то следовало бы без всякого сомнения рассматривать все те инстинкты реакции и ressentiment [ожесточения], с помощью которых были окончательно погублены и раздавлены благородные поколения со всеми их идеалами, как собственно орудия культуры; из чего, разумеется, не вытекало бы ещё, что носители этих инстинктов одновременно представляли саму культуру».

Здесь Ницше снова излагает свою мысль несколько витиевато, но смысл понятен: «культурные ценности» нам навязывают те, кто по своему уровню нравственного и интеллектуального развития нередко оказываются гораздо ниже «изобретателей и мудрецов».

Примерно о том же Ницше пишет и в книге «Человеческое, слишком человеческое»:

«Признаком высшей культуры является более высокая оценка маленьких, незаметных истин, найденных строгими методами, чем благодетельных и ослепительных заблуждений, обязанных своим происхождением метафизическим и художественным эпохам и людям. Первые непосредственно встречаются насмешкой, как будто не может быть и речи об их равноценности последним: ведь по сравнению с блеском, красотою, упоительностью и, быть может, благодетельностью последних они кажутся такими скромными, простыми, трезвыми и, по-видимому, даже наводящими уныние. Однако добытое упорным трудом, достоверное, длительное и потому полезное для всякого дальнейшего познания есть всё же высшее».

Увы, ослепительных заблуждений слишком много для того, чтобы можно было надеяться на возрождение культуры – пока с этой «макулатурой» разберёшься, целый век пройдёт. Да и никто не даст подвергнуть осуждению или осмеянию ослепительное. Примером могут служить и певцы, собирающие на концертах целые орды из своих преданных поклонников, и плодовитые писатели, неведомо как сделавшие себе имя, и псевдофилософы, журналисты, политологи, все «достоинства» которых сводятся к тому, что они славят власть в любых её проявлениях. Ну а тем, кто не вписывается в эту «пастораль», приходится как-то выживать.

В числе тех, кого встречают в лучшем случае с насмешкой, оказался Йохан Хейзинга, голландский философ первой половины прошлого века – за негативные отзывы о нацизме и антисемитизме его отправили в концлагерь в 1942 году. Вот что он писал о состоянии культуры в книге с весьма замысловатым названием – «В тени завтрашнего дня. Диагноз духовного недуга нашего времени»:

«Настроения грозящей миру гибели, прогрессирующего разложения культуры стали повсеместными сравнительно недавно. Большинству людей основания для подобных мыслей дал экономический кризис, который они испытали на собственной шкуре… Неколебимый культурный оптимизм остаётся теперь уделом либо тех, кому недостаёт проницательности понять, в чём беда нынешней культуры и, значит, они сами втянуты в процесс её фальсификации, либо тех, кто полагает, что благодаря своей спасительной общественной или политической доктрине держит будущее культуры в своих руках, дабы затем осчастливить обделённое человечество».

Со времени написания книги прошло более восьмидесяти лет, но мысли автора по-прежнему актуальны. Причиной этому стала чем-то схожая ситуация – германские нацисты пришли к власти в 1933 году, и вот теперь стараниями Запада эта зараза снова выползла наружу. В Европе и за океаном теперь правят оптимисты, которым не хватает ума понять, что проповедуемые ими «культурные ценности» ведут мир к катастрофе. Им подпевают те, кто хорошо устроился при власти, и потому они будут защищать фальсифицированные идеалы любой ценой.

Можно ли предотвратить разложение культуры? Вот что писал об этом Хейзинга:

«В первую очередь культура требует известного равновесия духовных и материальных ценностей. Это равновесие создаёт предпосылки для развития такого состояния общества, которое оценивается всеми как нечто большее и высшее, чем простое удовлетворение голой нужды или откровенного властолюбия».

В самом деле, в обществе потребления духовные ценности отходят на второй план, а превалирует жажда власти и обогащения как непременное условие жизненного успеха. Попробуйте убедить этих людей в необходимости соблюдения равновесия между духовным и материальным – вас высмеют или пошлют ко всем чертям! Но Хейзинга вроде бы ещё надеялся на что-то:

«Направлена культура всегда на какой-то идеал, а именно на идеал, выходящий за рамки индивидуального, на идеал сообщества. Идеал может быть самого разного рода… – чисто духовным… общественным… экономическим… Для носителей культуры идеал всегда означает "благо"…»

Казалось бы, если общество действует во благо, можно быть спокойным хотя бы за ближайшее будущее. Но не всё так просто:

«Жажда блага, движущая каждым сообществом и каждым отдельным человеком, принимает сотни форм. Каждая группа стремится к своему собственному благу, без того, чтобы эти частные, групповые стремления к благу сливались в единый, превосходящий всё и вся идеал».

Вот вам и развязка этой «благостной» истории – надежды рухнули, поскольку было бы наивно рассчитывать на то, что когда-нибудь появится некий единый, всеобщий, всеохватывающий идеал. Разве что его станут навязывать под страхом смертной казни – такие попытки предпринимались в Северной Африке и на Ближнем востоке, но, к счастью, они пока не принесли успеха заокеанским «идеологам».

Но что-то же должно объединять людей помимо того, что навязывается силой. По мнению философа, выбор не велик, да и тот он ставит под сомнение:

«Термины, связующие воедино все современные культурные устремления, можно найти только в ряду «благоденствие, могущество, безопасность» (мир и порядок тоже входят в этот ряд) – все эти идеалы больше годятся, чтобы разделять, а не объединять… Эти идеалы были знакомы уже пещерным людям».

За примерами далеко ходить не надо. Один из принципов управления людьми и целыми государствами хорошо известен с давних пор – divide et impera, то есть «разделяй и властвуй». Логика этого принципа проста – нужно использовать противоречия между объектами управления, препятствовать их консолидации, добиваться распада добровольных объединений, тогда и людьми, и государствами гораздо легче управлять. Распад Югославии и СССР – примеры реализации этого принципа заокеанскими правителями.

Тут самое время привести слова Зигмунда Фрейда из книги «Недовольство культурой»:

«Агрессивное стремление является у человека изначальной, самостоятельной инстинктивной предрасположенностью. В ней культура находит сильнейшее препятствие… Роковым для рода человеческого мне кажется вопрос: удастся ли – и в какой мере – обуздать на пути культуры влечение к агрессии и самоуничтожению, ведущее к разрушению человеческого сосуществования?»

Проблема в том, что агрессивные намерения искусно маскируются – современные варвары всё чаще надевают маску миротворцев. Вот и американские политики не переставая нам твердят о необходимости установления мира и порядка. Этой проблемой был озабочен Генри Киссинджер, о чём он написал в своей книге «Мировой порядок», изданной в 2014 году:

«Если порядок не будет установлен, обширные территории могут оказаться во власти анархии и экстремизма, неумолимо проникающих в другие регионы. Именно поэтому насущным является формирование нового регионального порядка – это задача Америки и прочих стран, обладающих глобальным видением».

Кто будет определять «прочих» счастливчиков и выдавать соответствующий сертификат – это политолог оставил за скобками. Скорее всего, такую тяжкую обязанность возьмут на себя Соединённые Штаты, как безусловный лидер в установлении миропорядка – в этом не переставали нас убеждать и Бжезинский, и его коллега Киссинджер.

Но есть и ещё одно проявления агрессивности, заложенное в американскую культуру изначально, со времён борьбы за независимость и покорения Дикого Запада – это право граждан на владение оружием. Такое право с 1791 года закреплено во второй поправке к Конституции США, а первоначальный его смысл состоял в обеспечении готовности ополчения к отражению угрозы нападения на Америку. В 2008 году Верховный суд США в своём постановлении пояснил, что оружие предназначено для самообороны, для защиты своего жилища. Однако на деле получается иначе – жертвами вооружённых маньяков то и дело становятся ни в чём не повинные люди, граждане Соединённых Штатов.

Время от времени федеральные власти США пытаются ограничить или запретить продажу оружия, но этому препятствует мощное оружейное лобби в Конгрессе – и впрямь, нельзя же запрещать то, что приносит прибыль. Вслед за американским президентом признаётся в своём бессилии и психолог Рон Астор, который в течение многих лет изучал проблему насилия в американских школах:

«Мы достигли критической точки насыщения в отношении инцидентов с применением оружия и массовыми жертвами, и это стало частью того оцепенения и замешательства, которые мы ощущаем. Но нельзя сказать, чтобы мы смирились. Проблема в том, что мы не понимаем, что делать с тем моральным возмущением, которое есть у каждого из нас».

В те годы, когда Хейзинга писал свою книгу, о лидерстве такой страны, как США, не мечтали даже в Вашингтоне, но словно предчувствуя надвигавшуюся на мир беду, Хейзинга делает весьма пессимистичный вывод:

«Существует ли в современном мире, на Западе или на Востоке, то равновесие между духовными и материальными ценностями, которое мы приняли за важнейшее условие культуры? Вряд ли возможно ответить на сей вопрос утвердительно… Диспропорция между совершенным аппаратом производства и возможностью применять произведенное на пользу людям, перепроизводство в соседстве с нуждой и безработицей – всё это едва ли оставляет место для понятия равновесия, для мыслей о равновесии».

И впрямь, о каком равновесии между духовным и материальным можно мечтать, если человек, вооружённый бомбой или винтовкой с лазерным прицелом, способен по собственному усмотрению уничтожить то, что создано природой и руками других членов общества? А между тем, нередко преступник остаётся безнаказанным.

В отличие от других мыслителей прошлых лет Зигмунд Фрейд сохранял надежду на то, что всё как-нибудь устроится:

«Когда мы справедливо обвиняем наше нынешнее состояние культуры в том, что оно не благоприятствует нашим требованиям счастья, что оно приносит бесчисленные страдания, каковых, наверное, можно было бы избегнуть, когда мы с беспощадной критикой обрушиваемся на её несовершенства, мы имеем на то полное право и не выказываем себя врагами культуры. Мы должны ждать таких изменений нашей культуры, которые способствовали бы лучшему удовлетворению наших потребностей и сделали бы ненужной эту критику».

Ну, ждать так ждать. Это право любого человека – ждать, когда сбудется само собой…

А в заключение этой главы поясню, почему так её назвал. «Тонкая оболочка» – это носители подлинной культуры, которые пытаются удержать от саморазрушения мир, в котором мы живём. В качестве аналогии приведу пример «из жизни фруктов»: яблоко без кожуры обречено на загнивание.

Далее будем разбираться в том, насколько успешно «оболочка» справляется со своей задачей.

Глава 3. Спрос рождает предложение

Анализ состояния литературы начнём с эссе Шарля Бодлера «Об искусстве», опубликованном в середине XIX века. Вроде бы за прошедшие годы многое должно было измениться, но нет – кое-что из того, о чём он написал, актуально и для наших дней:

«Среди публики, да и среди художников встречаются люди, которые, посещая Лувр, торопливо проходят мимо множества весьма интересных, хотя и второстепенных полотен, даже не удостаивая их взглядом, и замирают перед какой-нибудь картиной Тициана или Рафаэля, особенно из числа тех, которые больше других популяризированы литографией. Уходя, они с удовлетворением думают: "Этот музей я знаю". К тому же разряду принадлежат люди, которые, прочитав когда-то Боссюэ и Расина, воображают, будто знают историю литературы».

По сути, в этом отрывке речь идёт не об искусстве, но лишь о той публике, стараниями которой один автор становится знаменитым, а другой пропадает в неизвестности. Не имея способностей к восприятию культурного достояния, люди судят об искусстве на основе кем-то где-то высказанного мнения – желательно, чтобы этот человек обладал авторитетом в определённых кругах. Именно так бездарные писатели приобретают популярность, ну а издательства в погоне за прибылью вынуждены потакать вкусам публики.

Схожие мысли высказал Фридрих Ницше в книге «Человеческое, слишком человеческое»:

«Всегда должны будут существовать плохие писатели, ибо они соответствуют вкусу людей неразвитого, незрелого возраста; последние тоже имеют свои потребности, как и зрелые люди. Если бы человеческая жизнь продолжалась дольше, то число зрелых личностей преобладало бы над числом незрелых или по меньшей мере равнялось бы ему; теперь же значительное большинство умирают слишком молодыми, т.е. всегда существует гораздо больше неразвитых интеллектов с плохим вкусом. И они, кроме того, жаждут удовлетворения своих потребностей с большей страстностью, присущей юности, – и добиваются для себя плохих авторов».

К счастью, со времени написания цитируемой книги продолжительность жизни увеличилась, однако это дела не меняет – публика по-прежнему предпочитает авторов, соответствующих интеллекту не вполне «созревшего» большинства, и пока не наступит желанная пора созревания, ситуация в корне не изменится.

Так неужели перспективы столь безрадостны? Ведь для созревания потребуются не годы, а десятилетия! Тут возникает замкнутый круг: незрелая публика возводит на пьедестал плохих авторов, а те в свою очередь способствуют падению интеллектуальных способностей читателя до уровня подростка. Чтобы разорвать этот порочный круг, не обойтись, как ни странно это прозвучит, без вмешательства государства или хотя бы лиц, причастных к деятельности органов публичной власти.

В прежние времена нельзя было добиться признания у публики, не подыскав себе влиятельного покровителя. К примеру, Борис Пильняк сподобился завести знакомство с Луначарским, а Юрия Германа надоумили обратиться к Горькому, и случилось так, что молодой журналист чем-то приглянулся пролетарскому писателю. Впрочем, теперь каждый человек, имеющий под рукой компьютер, подключенный к интернету, мнит себя писателем, так что облечённых властью благодетелей на всех, увы, не хватит. Даже если чиновники Минкульта в качестве дополнительной нагрузки станут рецензировать книги непризнанных писателей, это делу не поможет. Тут прежде всего нужно отделить мух от котлет. Не хотелось бы сравнивать книгу с прожаренной котлетой, хотя иной раз так оно и есть, но сиюминутная прибыль и литература – понятия несовместимые. Задачей литературы является повышение интеллектуального и нравственного уровня читателей, что не исключает получения удовольствия в процессе чтения, и если государство не возьмёт издание книг в свои руки, последствия будут самыми плачевными.

Многие мне возразят, припомнив роль всемогущего РАПП или Главлита, но вот что странно – в те времена вышло в свет немало произведений, авторы которых принесли славу отечественной литературе: Юрий Олеша, Андрей Платонов, Михаил Булгаков, Юрий Трифонов, Валентин Распутин, Виктор Астафьев… А кого из нынешних можно поставить в этот ряд? И это при том, что цензура вроде бы отсутствует. «Вроде бы» – это потому, что каждый владелец издательства имеет право «не пущать», если идейная направленность произведения не соответствует его политическим взглядам. Вот и получается, что вместо одного Главлита мы имеем несколько десятков. Казалось бы, можно надеяться на некоторое разнообразие издаваемой литературы, но если во главу угла поставлена прибыль, результат предельно ясен – по сути, все издательства потчуют читателя «фастфудом» и даже если предлагают «лососину», она оказывается «не первой свежести».

Пока ещё сохраняется надежда на перемены к лучшему, ещё можно кое-что спасти, хотя претензии к качеству литературных произведений высказывались с тех пор, как книгоиздание было поставлено на поток. В 1892 году немецкий писатель Макс Нордау опубликовал книгу под названием «Вырождение» – в ней речь идёт о кризисе культуры на рубеже двух веков. Конечно, время было другое, да и представления Нордау об устройстве мира существенно отличались от того, что стало вполне привычным для большинства из нас, но в его книге есть немало мыслей, наблюдений, которые актуальны и в нынешние времена:

«Вчера они ещё были реалистами или порнографами, сегодня они уже – символисты или декаденты. Они так же легко пишут религиозные сказания, как и исторические романы, приключения, трагедии или деревенские рассказы, смотря по тому, на что есть требование со стороны критики и публики. Эти господа, составляющие, как я уже неоднократно указывал, громадное большинство представителей умственного труда, следовательно, и членов разных модных кружков и кучек, конечно, совершенно здоровы, хотя они и стоят на очень низкой ступени развития».

Желание любым способом привлечь к себе внимание публики заставило многих порвать с традиционными направлениями в искусстве, но и это ещё не всё. Главная причина состоит в отсутствии таланта, в неспособности создать нечто достойное внимание просвещённой публики – владение ремеслом не даёт права считать себя художником в высоком смысле этого слова. Впрочем, прав Нордау – истеричная толпа готова возвести на пьедестал любого бездаря, который понравится по каким-то неизвестным нам причинам.

А вот французский психиатр Бенедикт Морель видел причину истерии в отравлении организма – злоупотреблении алкоголем и пр.:

«Вырождение, хотя бы оно было вначале весьма несложно, заключает в себе такие наследственные элементы, что человек, поражённый им, становится всё более неспособным исполнять своё предназначение и что умственный прогресс, заторможенный уже в его личности, подвергается опасности и в лице его потомства».

Может быть, и так, однако трезвость не гарантирует наличие таланта. Впрочем, Нордау смотрит шире – он видит первопричину в переутомлении продуктами цивилизации, в перенапряжении нервной системы, истощении сил:

«Истерия и вырождение существовали всегда; но в прежнее время они проявлялись в единичных случаях и не имели большого значения для жизни всего общества. Только глубокое утомление, вызванное непосильными запросами, предъявленными человеческому организму внезапно нахлынувшими изобретениями и новшествами, создало благоприятные условия для чрезмерного развития и распространения этих болезней, угрожающих в настоящее время цивилизации».

Так что же, возвращаться в XVII век, когда жизнь была попроще? Возможно, так оно и будет, причём помимо нашего желания, в том случае, если не удастся реформировать систему образования, главная задача которой должна состоять в подготовке подрастающего поколения к восприятию нынешней усложнившейся реальности. Допустим, подготовят и возврата в Средневековье удастся избежать, но какую же участь Нордау напророчил литературе?

«Что же касается до будущего развития литературы и искусства, которым главным образом посвящено это исследование, то оно нам рисуется довольно ясно. Я воздержусь от искушения наметить слишком отдаленный период времени. В таком случае мне, может быть, удалось бы доказать или, по крайней мере, обосновать предположение, что в умственной жизни отдалённых веков искусство и поэзия займут очень скромное место».

Не вполне ясно, почему Нордау отделил литературу от искусства, а скромное место выделил поэзии, тут очевидно лишь одно – философ оказался прав, по крайней мере в том, что касается литературы. Впрочем, если отнести к понятию «литература» ту белиберду, которой заполнены полки книжных магазинов, тогда возникает повод для сомнений. Словно бы предвидя мой вопрос, Нордау всё толково разъясняет:

«Фанатическим последователям психопатически модных течений в искусстве и литературе, которые, не будучи сами психически больны, тем не менее близки к сумасшествию, точно так же было бы бесполезно доказывать, что они увлекаются ерундой. Они этому не поверят».

Так оно и было – не поверили. А всё потому, что с модой не справится никто – модное течение унесёт, затянет в водоворот, и прости-прощай, философ. Но вот прошло сорок лет и о том же пишет Йохан Хейзинга:

«Существует сходным образом интеллектуальное перепроизводство, постоянно растущий поток напечатанных либо выброшенных в эфир слов и прямо–таки безнадёжная дивергенция мысли. Вокруг художественной продукции образовался порочный круг, внутри которого художник зависит от рекламы, то есть от моды, а та и другая зависят от коммерческой выгоды».

Сразу уточню, что, используя словосочетание «интеллектуальное перепроизводство», Хейзинга имел виду только всем известный факт, будто мысли возникают в голове. А уж умные или глупые мысли – это так и остаётся неизвестным, пока не дочитаешь книгу. Важнее то, что в своём предвидении перспектив развития искусства Хейзинга пошёл гораздо дальше Нордау, и тому есть объективная причина. Дело в том, что в конце XIX века кинематограф делал только первые шаги, но уже в тридцатые годы прошлого столетия можно было догадаться, к чему всё это приведёт:

«Сама драматургия почти целиком переносится во внешнюю зрелищность, а произносимое слово играет всего лишь вспомогательную роль. Искусство созерцания сведено теперь к умению быстро схватывать и понимать беспрерывно меняющиеся визуальные образы. Молодёжь приобрела такой необыкновенный синематографический взгляд, прямо-таки поражающий старшее поколение».

Сейчас это «умение схватывать» доведено у части публики до совершенства, и, чтобы не лишиться прибыли, продюсеры, театральные и кинорежиссёры вынуждены учитывать изменившиеся вкусы. Вот только к искусству это не имеет никакого отношения.

Но в чём причины кризиса литературы, первые признаки которого были обнаружены ещё в конце XIX века? На этот вопрос попытался ответить Дмитрий Мережковский в статье «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», опубликованной в 1893 году:

«Мы видим повсюду и во все века – в современном Париже, как во Флоренции XV века и в Афинах Перикла, и в Веймарском кружке Гёте, и в Англии в Эпоху Елизаветы, – мы видим, что нужна известная атмосфера, для того чтобы глубочайшие стороны гения могли вполне проявиться. Между писателями с различными, иногда противоположными темпераментами устанавливаются, как между противоположными полюсами, особые умственные течения, особый воздух, насыщенный творческими веяниями, и только в этой грозовой, благодатной атмосфере гения вспыхивает та внезапная искра, та всеозаряющая молния народного сознания, которой люди ждут и не могут иногда дождаться в продолжение целых веков».

Для начала внесём ясность в понятие «гений». Тут нам поможет психиатр Михаил Катунин – цитирую его слова по книге «Вообрази свой мир! Из жизни гениев и психов»:

«Не гений создаёт своё произведение, а потребители создают гения, как такового, другими словами: произведение создаёт гения, а не наоборот. То же самое произведение сегодня не будет иметь в себе ничего гениального, а завтра община сделает творца его гением».

Так что благоприятная атмосфера для творчества нужна, но гениальность не имеет к этому никакого отношения. Желающих «окунуться» в эту тему отсылаю к главе «Ученье – свет?». Ну а идея, которую Мережковский развивал в своей статье, сводится к критике окололитературного сообщества, пристанища «говорящих голов», способных лишь изрекать банальные мысли:

«Нигде, даже в России, не царствует такая скука, как в литературных кружках. Опять-таки, без всяких высших философских и политических соображений, просто кажется, что здесь нет жизни. Когда сразу из европейского воздуха, из атмосферы напряжённой деятельности и мысли перенесёшься в один из этих притонов скуки, в одну из несчастных петербургских редакций, с каким горьким недоумением слушаешь унылые разговоры унылых сотрудников. Если редакция легкомысленная, кажется, что попал в подозрительную справочную контору; если редакция серьёзная, чувствуешь себя в канцелярии среди чиновников».

Примерно такие же ощущения возникают иной раз, когда смотришь телеканал «Культура». Несколько лет назад была программа «Тем временем», которую вёл Александр Архангельский, – там вместо обсуждения серьёзных проблем культуры жаловались на трудности комплектования библиотек и тому подобное. Теперь примерно то же видим в программе «Агора» Михаила Швыдкого – как правило, собираются мало кому известные люди и говорят о том, что почти никому не интересно. Впрочем, возникает подозрение, что обсуждать серьёзные проблемы им просто не дают, но даже в тех редких случаях, когда разрешали, толку от таких разговоров – ноль!

В итоге с неизбежностью приходим к выводу, что отсутствие атмосферы, которая способствует созданию литературных произведений, – это следствие кризиса культуры, а не причина. Что же касается основной причины, то Мережковский сформулировал её так:

«Есть два средства овладеть вниманием толпы: во-первых, написать истинно гениальное произведение. Но на это способны один или двое в целом поколении, да и те работают почти всегда бескорыстно. Другое, столь же верное и более лёгкое: угождать низшим потребностям толпы. И чем ниже потребности, удовлетворяемые книгой, тем обширнее круг читателей, тем быстрее почти волшебное обогащение людей, продавших толпе даже самый крошечный талант… Никогда ещё русская литература, открытая всем ветрам, преданная всем вторжениям, затоптанная даже не демократической, а просто уличной толпою, не была так беззащитна перед грубым насилием нового, с каждым днём возрастающего денежного варварства, перед властью капитала».

Всё именно так, а в результате имеем ситуацию, которая описана в романе «Советник президента». Представьте, что президент России, пусть это будет некто Платов, с помощью машины времени переместился в 30-е годы прошлого столетия, чтобы встретиться с Булгаковым. И вот за чашкой чая они ведут неспешный разговор.

Булгаков всё собирался задать один вопрос, но вот, наконец, решился:

– Я хотел спросить, но никак не удавалось… Есть ли в вашей России писатели уровня Гоголя, Достоевского, Чехова, Толстого?

Платов задумался.

– Вы знаете, много их было и в Ленинграде, и в Москве, даже в Сибири талантливые литераторы появлялись. Но почему-то всё ограничилось примерно двадцатью годами, ещё в то время, когда существовал СССР. Ну а теперь… – Платов тяжело вздохнул. – Честно говоря, не знаю, что сказать. В наше время особенно популярно незатейливое чтиво. К примеру, дамские романы, детективы и фантастика. Вот и моя жена когда-то увлекалась, пока не разошлись.

– Ну а сами что-нибудь читаете?

– Ох, знали бы вы, сколько мне приходится читать! – рассмеялся Платов. – Докладные записки, сводки, сообщения, обзоры… Но если говорить о художественной литературе, то перечитываю классику.

– А современные писатели… Неужели таланты среди них перевелись?

– Тут дело вкуса…

– Однако вкус можно воспитать, причём и хороший, и дурной.

– И кто же способен воспитать у нашей молодёжи хороший вкус?

– Издатели, литературные критики…

– Это вряд ли, – усмехнулся Платов. – Видите ли, Михаил, у нас в стране рыночная экономика. Поэтому печатают то, что находит спрос. Ну а критики… Критики не критикуют, а только хвалят. Это и понятно, поскольку они живут на то, что платят им издатели.

– Не могу поверить, что до этого дошло.

– Увы, так и есть, причём не только здесь, в России, но и за её пределами.

– И вы спокойно об этом говорите?

– Я-то в чём виноват? Предлагаете мне самому писать романы и рецензии?

– Боже упаси!

Тут самое время привести фрагмент из книги Ницше «Человеческое, слишком человеческое»:

«Всё современное сословие литераторов стоит весьма близко к фельетонистам; это – "шуты современной культуры", которых можно оценивать более снисходительно, если считать их не вполне вменяемыми. Видеть в писательстве призвание жизни – в этом следовало бы усматривать особого рода помешательство».

Глава 4. Игра теней

От литературы плавно перейдём к музыке и живописи. У этих видов искусства есть нечто общее – игра звуков или цвета, а вот глубоких мыслей не найдёшь, и это делает их более популярными среди нынешней публики, с той оговоркой, что картину с собой в дорогу не возьмёшь, а вот с музыкой гораздо проще. Нередко и на улице, и в вагоне метро можно встретить людей, которые наслаждаются звуками, используя для этой цели наушники и смартфон. Впрочем, с появлением интернет-планшетов любой желающий может обозреть коллекцию Лувра или Третьяковской галереи за время поездки от «Котельников» до «Планерной».

Нет сомнения в том, что музыка и живопись будут жить в веках – в конце концов, уши и глаза для того нам и даны, чтобы использовать их по назначению, получая при этом приятные ощущения, если появится возможность. Однако представление о «приятности» может со временем меняться – нередко музыка воспринимается как сумбур, а живопись как безликая мазня. Здесь многое зависит не только от способности человека оценивать достоинства произведения искусства, но и от творцов – будут ли они угождать вкусам публики или увлечённые новаторством выйдут за пределы, которыми ограничено представление большинства людей о подлинном искусстве.

Увы, талантливых новаторов в искусстве гораздо меньше, чем тех, что без зазрения совести используют чужие достижения, копируя и слегка переделывая фрагменты картин и музыкальных произведений. Полю Гогену приписывают такую фразу:

«В искусстве есть только бунтари или плагиаторы!»

Если следовать этому определению и считать продукты мародёрства не имеющими отношения к искусству, тогда в Европе художников останется не более полутора десятков. Андрея Рублёва следует обвинить в подражании византийским мастерам, и даже Тициану, Рафаэлю, Рембрандту и Гойе не найдётся места в этом списке, поскольку они работали в традиционной для того времени манере письма – при большом желании их можно было бы обвинить в подражании друг другу и своим учителям. Нельзя назвать новаторами и русских передвижников – тогда останутся лишь Босх, Сезан, Моне, Матисс, Дега, Тулуз-Лотрек, Сёра, Ван Гог, Модильяни, сам Гоген, ну и конечно Дали и Пикассо. Впрочем, есть ещё «авангард», но это особый вид искусства, который не имеет отношения к живописи. Наиболее точное название – орнаментализм. Вот тут почётное звание новатора можно было бы присвоить едва ли не каждому, кто взял в руки кисть или мастихин в намерении доказать своё право на признание.

Наиболее успешным среди орнаменталистов стал Пабло Пикассо, однако совсем не тот, что знаменит своими работами «голубого» и «розового» периода. «Девочка на шаре» или «Любительница абсента» поначалу не привлекли должного внимания широкой публики – нужно было чем-то удивить, заставить задуматься о том, что же художник хотел сказать своей картиной, а ещё лучше – эпатировать зрителей, спровоцировать скандал. Пикассо добился своего, создав декорации балета «Парад» для труппы «Русский балет Дягилева» – за это газеты назвали художника «геометрическим мазилой и пачкуном». Росту популярности Пикассо способствовало и создание картины «Герника», посвящённой трагедии небольшого испанского городка, разрушенного немецкой и итальянской авиацией. Картина была написана за короткий срок, в мае 1937 года, по заказу республиканского правительства – её предполагали выставить в испанском павильоне на Всемирной выставке в Париже. Публика и критики встретили новое произведение Пикассо в штыки, но главное для успешного художника – всегда оставаться в центре всеобщего внимания.

Проблема заимствования в искусстве не нова, однако до сих пор не нашла своего решения. К примеру, в музыке ограниченное количество нот, гораздо больше мелодичных аккордов, но как их ни варьируй, нередко возникает ощущение, будто только что придуманную музыкальную фразу где-то уже слышал. Одно дело, если сочиняешь песню, чтобы спеть её друзьям, ну а когда она предназначена для широкой публики, тут каждый поступает, исходя из своего понимания морали.

Итак, музыка и живопись – это игра звуков или цвета, а результат воздействия на слушателя или зрителя зависит от таланта творца такой игры. Но если приоритет литературы в иерархии видов искусства не вызывает лично у меня сомнений, хотелось бы разобраться, как распределятся последующие места. Вот мнение Иммануила Канта, изложенное в книге «Критика способности суждения»:

«Музыка, поскольку она играет лишь ощущениями, займёт среди прекрасных искусств низшее место… В этом отношении изобразительные искусства превосходят её; ибо, вовлекая воображение в свободную и вместе с тем соответствующую рассудку игру, они одновременно заняты делом, создавая произведение, которое служит рассудочным понятиям длительно действующим… Эти два вида искусств идут совершенно различными путями: первый – от ощущения к неопределенным идеям; второй – от определенных идей к ощущениям. Последние производят длительное, первые – преходящее впечатление. Воображение может восстановить впечатление и находить в этом приятное развлечение; преходящие же впечатления либо сразу полностью исчезают, либо, если воображение непроизвольно их повторяет, они становятся скорее назойливыми, чем приятными».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.