Михаил Крысин
Индо-пакистанский конфликт в Кашмире. 1947–1948 годы

© Крысин М. Ю., 2022

© ООО «Издательство Родина», 20221

Пролог

Ранним утром 22 октября 1947 года жителей кашмирского Музаффарабада разбудили звуки выстрелов и пулеметных очередей, доносившихся со стороны казарм, где располагался небольшой гарнизон города – батальон войск махараджи Джамму и Кашмира. Вскоре звуки перестрелки стихли, но теперь уже людям было не до сна.

Музаффарабад был одним из трех крупнейших городов княжества Джамму и Кашмира. Он расположен на левом, восточном берегу реки Кишенганги недалеко от ее впадения в широкий Джелам, известный древним как Гидасп, несущий свои воды на запад через вс. Кашмирскую долину. Более двух тысячелетий назад, в июле 326 года до нашей эры, на берегах Гидаспа – нынешнего Джелама, у самого входа в Кашмирскую долину, произошла битва между войсками Александра Македонского и индийского царя Пора, владения которого находились к востоку от Гидаспа. Битва закончилась победой македонян, раненый Пор попал в плен, но Александр великодушно назначил его наместником его же собственного царства. С тех времен от кашмирцев и даже некоторых англичан нередко можно слышать легенду, будто население кашмирской долины пошло от воинов Александра, оставшихся жить в этих благодатных местах. Скорее всего, это и есть не более чем легенда. Однако жители Кашмирской долины – с темно-каштановыми волосами и исключительно белой кожей – и сегодня сильно отличаются своей внешностью от населения более южных районов Индии или Пакистана.

Музаффарабад в те времена был западным форпостом на границе княжества. В 113 милях от него, ниже по течению Джелама, находился Сринагар – столица княжества и крупнейший город Кашмирской долины. Собственно, его еще называли «летней столицей княжества», так как зиму семья махараджи проводила на юге, в Джамму, и лишь на лето, спасаясь от жары, переезжала в Сринагар. Живописная Кашмирская долина, окруженная со всех сторон горами, склоны которых покрывали сосновые рощи, славилась красотой природы и прохладным горным климатом. Этот красивейший, тогда еще мирный край в XIX и в первой половине XX вв. привлекал к себе многих путешественников, в том числе и из России, таких как востоковед Иван Минаев, художник Василий Верещагин и другие.

До рокового утра 22 октября ничто особенно не нарушало спокойствия жителей Музаффарабада. Жизнь шла своим чередом. Правда, торговля в последнее время шла из рук вон плохо, с тех пор как власти соседнего Пакистана ввели экономическую блокаду княжества. Базар на Востоке исконно был средоточием всей жизни. Но теперь сюда приходили не столько купить или продать, сколько послушать последние новости и поделиться своими заботами. Всех волновали известия, то и дело доходившие из южных районов княжества – из Джамму и Пунча. У многих остались родственники на юге княжества. Там продолжались набеги на приграничные села и даже небольшие города. Помоги Аллах этим несчастным! Дакойты, на хинди – «бандиты», «хищники» – угоняли скот, похищали людей… Говорили, что некоторые села были полностью разграблены и сожжены дотла… К тому же, еще свежи были в памяти слухи о резне в южном Пенджабе летом 1947 года, когда мусульмане, индусы и сикхи резали друг друга, убивали целые семьи, да что там – вырезали целые кварталы. Число жертв резни в городах Пенджаба и Бенгалии достигло тогда полумиллиона человек, еще несколько миллионов людей стали беженцами. Но то – Британская Индия, а здесь – независимое княжество…

Утренняя стрельба в районе казарм посеяла панику среди жителей Музаффарабада. Неужели бандиты появились и в Кашмирской долине? Неужели процветающий и до сих пор благополучный Музаффарабад постигнет та же судьба? В это никто не хотел верить.

Тем не менее по городу сразу же пронесся слух, что солдаты местного гарнизона взбунтовались против махараджи. Тирана-махараджу действительно не никто не любил. Но через несколько часов поползли еще более тревожные слухи – о том, что со стороны пакистанской границы идут племена пуштунов (патанов, как их называли в Индии), и они уже осадили гарнизон пограничного городка Домел. А ведь Домел находится всего в нескольких милях от Музаффарабада, ниже по течению реки Кишенганги, у самого ее слияния с рекой Джелам, которая служила естественной границей между владениями кашмирского махараджи и Пакистаном. Некоторые начали покидать город. Но немногие успели сделать это вовремя…

К полудню отряды боевиков достигли Музаффарабада. Теперь беспорядочная стрельба доносилась с запада, где находилась кашмирско-пакистанская граница, пролегавшая всего в 7 милях от Музаффарабада.

Еще через какие-то полчаса, в город ворвались толпы вооруженных до зубов, вопящих патанов на грузовиках, которые палили в воздух изо всех видов оружия. Город захлестнула волна грабежей. Бородатые патаны свирепого вида врывались в дома, лавки и магазины и тащили все, что могли унести. Однако неорганизованная на первый взгляд толпа патанов имела свою организацию. За ними следовали грузовики с вооруженными штурмовиками так называемой «Национальной гвардии Мусульманской лиги Пакистана», прибывшими из Пенджаба. Некоторые были в особой зеленой униформе, с нарукавными знаками. Фанатичные, озлобленные – многие еще летом потеряли своих близких во время «пенджабской резни» – они сделали жертвой своей мести жителей пограничных городов и селений независимого княжества, кстати, таких же правоверных. Были и люди в военной форме, без знаков различия, или в штатском, но с военной выправкой. Под их руководством отряды патанов и пенджабских штурмовиков захватили все основные учреждения города – полицейские участки, мэрию, телеграф. Каждого, кто пытался им помешать, расстреливали, индусов и сикхов просто убивали на месте. Под лозунгами «джихада против неверных» они грабили мирных жителей, превращали их дома в кучи пепла, убивали стариков и детей, бесчестили женщин. Город почернел от дыма пожарищ, а улицы были залиты кровью невинных жертв. Очевидцы из числа тех, кто уцелел в эти дни, рассказывали, что к вечеру вереница грузовиков выехала из города на запад, в сторону Пакистана. Они увозили награбленное.

Что же это был за «джихад»? Его организаторы заявляли, что «доблестные воины Аллаха» ведут священную войну против индуса-махараджи и его клики, которые притесняют своих подданных – мусульман, составляющих большинство населения. Почему же тогда на своем пути к Сринагару – летней резиденции махараджи Хари Сингха – боевики не созвали под свои знамена население княжества, а вместо этого убили, ограбили и лишили крова тысячи мусульман? Почему они испепеляли деревни своих кашмирских единоверцев, не щадя не только индусские и христианские храмы, но даже мечети? Наконец, кто вооружил этих «воинов ислама» – пенджабских штурмовиков «Мусульманской лиги» и полуграмотных пуштунских горцев – самым современным оружием: пулеметами, минометами, радиопередатчиками?

Эти три вопроса – только три ступени в долгой череде других загадок, которыми была окутана война в Кашмире, вспыхнувшая между двумя странами, представлявшими до 15 августа 1947 года единое государство. Индия и Пакистан получили независимость ценой раздела бывшей Британской Индии по религиозному принципу, и среди серьезнейших проблем, возникших между ними, едва ли не самой трагической стал конфликт по поводу Кашмира. Этот конфликт не затухает и по сей день. С ним обе страны вступили в новый, XXI век.

Кашмир был и остается «яблоком раздора» между Индией и Пакистаном. История возникновения, развития и попыток решения этого конфликта представляет серьезный материал для сравнений, параллелей и сопоставлений с другими локальными конфликтами современности. Чтобы понять современность, неизбежно приходится обращаться к истории и выяснять причины тех или иных событий в прошлом. Для начала поставим вопрос: кто и зачем создал «яблоко раздора»?

Глава I
Предыстория конфликта: кто создал «яблоко раздора»

Рождение «теории двух наций»

На протяжении почти двух веков британские правители назвали Индию «жемчужиной в короне Британской империи», так как она служила источником колоссальных богатств для метрополии. Индийская армия в течение двух последних веков являлась опорой английского господства на Востоке и орудием войн и колониальных захватов. Недаром бывший вице-король Индии лорд Кёрзон в 1909 году назвал Индию «стратегическим центром» Империи, а другой англичанин, лорд Ротермир, в 1930 году говорил: «Индия – центр Британской империи. Если мы потеряем Индию, империя развалится – сначала экономически, потом – политически».

Управление «центром Британской империи» с 1859 года находилось в руках короля и его лондонского правительства. В Индии «британский радж» – то есть английскую колониальную администрацию – возглавлял назначаемый королем генерал-губернатор, который одновременно носил титул вице-короля. Такое «совмещение должностей» объяснялось тем, что Британская Индия состояла из провинций, во главе которых стояли губернаторы, подчиненные генерал-губернатору. Но помимо «Британской», существовала еще так называемая «Туземная Индия», которая включала в себя 562 индийских княжества, формально не входивших в состав Британской Индии. Они были связаны вассальными отношениями с королем Великобритании, и вице-король выступал в роли посредника между князьями и королем. Поэтому губернатор Британской Индии одновременно являлся еще и вице-королем. Такое совмещение должностей в одном лице без лишних слов говорило о том, кто является хозяином обеих Индий. Княжества Туземной Индии являлись оплотом феодальных отношений и колониального господства едва ли не больше, чем провинции Британской Индии. На основании целого ряда договоров, заключенных с британской короной еще в XIX веке, князья отказывались от права на самооборону, внешнюю политику и на разрешение внутренних споров без обращения к вице-королю. Князья играли роль марионеток, за ниточки же дергали чиновники британского Политического департамента – резиденты и политические агенты. Первые исполняли роль советников при правителях крупных княжеств, вторые – при федерациях мелких князей.

Народ Индии стремился к независимости, желая навсегда сбросить иностранное господство, но для этого необходимо было единство. Все свои победы в Индии – со времен покорения Бенгалии Клайвом в 1757 году и до Великого Индийского восстания, произошедшего сто лет спустя, – англичане одерживали благодаря разобщенности индийцев, умело сталкивая между собой туземных правителей.

В начале ХХ века борьбу народа за свободу возглавила первая общеиндийская политическая партия – Индийский Национальный конгресс (ИНК). Он был основан еще в 1885 году при содействии англичанина Октавиана Юма и поначалу выступал как движение, объединявшее в своих рядах индийцев, сохранявших лояльность по отношению к англичанам, прежде всего – верхушку национальной буржуазии и либеральных помещиков. Но в 1919 году, во время первой кампании гражданского неповиновения, неформальным лидером Конгресса и всего национально-освободительного движения стал Мохандас Карамчанд Ганди. (Любопытно, что до конца своих дней он не состоял формально ни в Индийском Национальном конгрессе, ни в какой-либо другой политической партии). Благодаря ему Конгресс превратился в мощную общеиндийскую освободительную. организацию. «Ганди-джи… вдохнул мужество и храбрость в народ, сделал его дисциплинированным, стойким и способным радостно жертвовать собой во имя общего дела», – писал о нем другой лидер индийского освободительного движения Джавахарлал Неру.

Обновленный ИНК стал представлять самые разные социальные, национальные и религиозные слои, провозгласив себя светской партией, доступной для представителей любых национальностей и религий, которых в Индии было великое множество. Впрочем, Конгресс с самого начала создавался как нерелигиозная партия, хотя в силу социально-экономических причин, среди его первоначального состава большинство составили индусы. Ошибочно так иногда называют всех уроженцев Индии, но в действительности индусы – это те, кто исповедует индуизм. Правда, для этого надо родиться в индусской семье, а понятие миссионерства или обращения иноверцев в свою веру чуждо индуизму. Индуизм – одна из самых консервативных религий мира. Вера во всеобъемлющее верховное божество и бессмертие души сочетаются у индусов с жесткой системой разделения общества на сословия (варны) и более мелкие социальные группы (касты). Четыре варны – брахманы (священнослужители), кшатрии (воины, правители), вайшьи (торговцы и ростовщики) и шудры (земледельцы и ремесленники) – раз и навсегда предопределяют положение человека в общине от рождения до смерти. Каждая варна делилась на множество каст и подкаст. Общение между кастами строго ограничивалось множеством предписаний и запретов, связанных с ритуальной чистотой и осквернением. Вне кастовой системы стояли лишь неприкасаемые – люди самых презираемых профессий – уборщики, землекопы и т. п. Великий философ и реформатор Индии Свами Вивекананда, говоря об индусах (сам он происходил из варны кшатриев), с горечью восклицал: «Наш бог – это кухонный горшок. Наша религия заключена в словах «Не прикасайся ко мне, я – святой!»

Второй по значимости религией Индии является ислам, который пришел в Индию в средние века с мусульманским завоеванием. С течением времени ислам укрепился и расцвел в Индии, оказав неповторимое воздействие на ее культуру. Большинство индийских мусульман являются суннитами, однако в отдельных районах распространен и ислам шиитского толка. Третьей религиозной общиной можно назвать сикхов – последователей гуру Нанака, пытавшегося рационализировать индуизм и привести его к идее единого бога, к отказу от идолопоклонства, кастовой системы и ряда других древних обычаев. Именно поэтому сикхизм многие считают одним из течений индуизма. Наконец, помимо сикхов, в Индии издавна проживали парсы-огнепоклонники, когда-то бежавшие в Индию из Персии, христиане – потомки крещеных индусов и первых колонизаторов Индии, португальцев, и множество других религиозных течений и сект, так как даже ислам и индуизм в разных районах страны имели свои отличительные особенности. При такой религиозной пестроте общества, только секулярная (то есть светская, нерелигиозная) партия могла объединить людей столь разных взглядов, и Махатма Ганди прекрасно понимал, что залог успеха освободительной борьбы – в единстве и взаимопонимании всех общин и народов Индии. Этот благородный и мудрый принцип Ганди отстаивал до конца своих дней.

Однако в Британской Индии существовала и другая политическая партия, которая к концу Второй мировой войны стала влиятельной силой, хотя и имела религиозный характер. Это – Всеиндийская мусульманская лига, основанная в 1906 году представителями мусульманской помещичьей и торгово-компрадорской элиты. Она провозглашала своей целью развивать среди мусульман Индии чувство лояльности британскому правительству и защищать политические права мусульман Индии. Одним из основателей и первым председателем Всеиндийской мусульманской лиги стал Ага Хан III, глава секты исмаилитов, которых, собственно, многие мусульманские богословы даже не считают правоверными ни суннитского, ни шиитского толка. Полное имя Ага Хана было Ага Султан Мохаммед Шах (1877–1957), а титул «Ага Хан III» означал, что он является третьим главой так называемого Низаритского имамата исмаилитов в Индии и внуком его основателя. Ага Хан получил блестящее европейское образование, был способным предпринимателем, журналистом, драматургом, меценатом, спортсменом, и к тому же – давним другом англичан. В 1902–1904 гг., несмотря на молодость, он был удостоен чести входить в состав Совета при вице-короле Индии, в 1932 и 1934-37 гг. возглавлял индийскую делегацию в Лиге наций, а в годы Первой мировой войны призывал мусульман поддержать Англию. О своем отношении к «британскому раджу» Ага Хан весьма красноречиво заявил на открытии Всеиндийской мусульманской конференции в январе 1929 года: «Британия защищает нас от внешних врагов и поддерживает порядок внутри страны, и поэтому естественно, что она претендует на преимущественные права в управлении Индией». В 1930-е годы Ага Хан возглавлял делегацию Индии на так называемых конференциях круглого стола в Лондоне, призванных «обсудить вопросы свободного, демократического и независимого развития Индии». Именно он стал одним из авторов печально известной «теории двух наций», идеи раздела Индии с целью «решения религиозно-общинной проблемы» между индусами и мусульманами и образования отдельного государства мусульман – «Пакистана». Впервые само это понятие упоминалось в проекте, составленном в 1933 году группой обучавшихся в Лондоне индийских студентов-мусульман во главе с Чоудхури Рахматом Али. Буквально слово «Пакистан» означало «страна чистых», однако каждая его буква имела символический смысл, обозначая одну из провинций Индии. В его состав должны были войти: П – Пенджаб, А – Афгания (населенная пуштунами Северо-Западная Пограничная провинция), К – Кашмир (!), С – Синд, ТАН – Белуджистан.

К 1940-м годам главой Мусульманской лиги стал Мохаммед Али Джинна (1876–1948). (Ага Хан покинул этот пост в 1913 г. из-за включения в программу Лиги требования о предоставлении Индии автономии, а когда в 1917–1919 гг. Мусульманская Лига приняла участие в кампании гражданского неповиновения под руководством Ганди, Ага Хан вообще порвал с ней отношения). Как и Ганди, Джинна получил образование в Лондоне, а вернувшись в Индию, стал адвокатом и вступил в Индийский национальный конгресс. Биографы говорят, что к моменту возвращения в Индию он был «больше англичанином, чем индийцем». Джинна мало подходил на роль религиозного политика: он не был ревностным мусульманином, в мечеть не ходил, пил вино и ел свинину. Как мы видим, в конце XIX – начале XX веков отход от консервативных правил своей религии был нормой как для индусской, так и для мусульманской интеллигенции. Как политик Джинна формировался в духе умеренного «национализма» правых лидеров ИНК. (Заметим, что в Индии под «национализмом», как правило, понимается секулярное национально-освободительное движение, а все религиозно-общинные движения называются «коммуналистскими»). В 1910-е гг. Джинна был членом ИНК и сторонником соглашения с Мусульманской лигой, за что его называли его «посланником индусско-мусульманского единства». В годы Первой мировой войны Джинна стал одним из влиятельных лидеров Лиги, оставаясь одновременно активным членом Индийского национального конгресса. Но, выступая за сближение обеих партий, Джинна предлагал принять за основу принцип особого представительства для мусульман и для индусов в законодательных органах. Когда в 1918–1922 гг. среди индийских мусульман развернулось халифатское движение в защиту престижа турецкого халифа как духовного главы всех мусульман, и Ганди, и ИНК с самого начала одобрили его. Это означало объединение всех антиколониальных сил вне зависимости от их общинной принадлежности. Группировка Джинны, напротив, отказалась одобрить план сотрудничества ИНК и халифатского движения, так как представляла интересы мусульманских землевладельцев и предпринимателей. В 1921 году Джинна вышел из Конгресса. Он написал Ганди, что не поддерживает его программу, поскольку она рассчитана на участие в движении народных масс, что «приведет к полной дезорганизации и хаосу, мне страшно даже представить себе, какие могут быть последствия». С этого момента Мусульманская лига все более отдаляется от Конгресса, пока не превращается в его полную противоположность. Джинна все чаще начинает говорить о несовместимости индусской и мусульманской религий, о том, что индусы и мусульмане представляют собой «две разные нации». Он не раз повторял, что отличие между индуизмом и исламом состоит не просто в теологии. Индуизм и ислам, – заявлял он, – были больше чем двумя различными религиями, скорее – это две различные цивилизации, а индусы и мусульмане – это две различные нации, которые были «несовместимо объединены» под властью одного правительства.

«Теория двух наций», взятая на вооружение Джинной, очень помогла англичанам, позволив внести раскол в общую национально-освободительную борьбу против британского господства. Собственно, авторство этой «теории» спорно – впервые она прослеживается как в заявлениях некоторых религиозно-общинных политиков Британской Индии, типа Ага Хана и Джинны, так и в разработках английского «эксперта» по политическим проблемам Индии Р.Дж. Куплэнда, которому еще в 1930-е годы было поручено провести исследование политической ситуации в Британской Индии. Не исключено, что англичане просто искусно подбросили эту теорию амбициозным мусульманским политикам.

Под двумя «нациями» в ней понимались две общины, индусы и мусульмане. Они решат все свои проблемы, если отделятся друг от друга. «Мы не меньшинство, мы – нация», – заявлял Джинна в 1940-х годах и требовал независимого суверенного государства для мусульман. И если в 1930-х годах «теория двух наций» еще только формировалась в узком кругу политиков, то в 1940-х начинается эмоциональное обсуждение идеи создания двух мусульманских государств (на Западе и на Востоке Индии) из районов с преобладанием мусульманского населения. Выдвигаются различные проекты об автономии мусульманского государства в рамках индийской конфедерации.

23 марта 1940 года в Лахоре, столице Пенджаба, на 27-й ежегодной сессии Мусульманской лиги Джинна произнес пламенную двухчасовую речь, в которой требовал для мусульман «национального очага». В резолюции сессии было четко заявлено: в северо-западной и восточной зонах должны быть созданы независимые мусульманские государства. Какими должны быть эти государства, руководство не представляло. Слово «Пакистан» в резолюции не упоминалось. Тем не менее, на следующий же день, пресса радикальных индусских партий и организаций пестрела заголовками «Принята резолюция о Пакистане». Лидерам Лиги оставалось только подхватить созданный лозунг.

Два политика – Ганди и Джинна – олицетворяли собой два главных направления в политической жизни Индии перед обретением ею свободы. Ганди называли Махатмой – «великой душой». Некоторые считали его святым. Джинну называли «Каид-и-Азам» – «великий вождь». Оба – не были безгрешны.

Ганди, верный своей стратегии «ненасильственного сопротивления», отказался поддержать ненасильственную забастовку индийских курсантов военно-морского училища «Тальвар» Королевского Индийского флота, которые в феврале 1946 году пытались требовать независимости, и фактически отдал их на растерзание англичанам. Забастовщики взялись за оружие только тогда, когда английские войска двинулись на штурм и начали обстреливать казармы. В результате более 300 восставших моряков погибли от английских пуль. Те, кто в конце концов поддался призывам Ганди и Валлабхбхаи Пателя и сдался 23 февраля 1946 г., были арестованы; их дальнейшая судьба, как и точное число неизвестны, по приблизительным подсчетам, было арестовано около 3,5 тысяч восставших¹. Ганди счел их действия преждевременными и предпочел пожертвовать малой кровью, чтобы избежать большой крови. Он считал, что англичане еще не готовы уступить власть добровольно. Джинна с самого начала сделал ставку на англичан и бессовестно шантажировал их, рисуя угрозу «индусского мятежа» и «резни всех мусульман», если англичане не предоставят мусульманам «своего государства». Ради того, чтобы англичане признали и поддержали право Мусульманской лиги представлять всех мусульман Индии он был готов даже отказаться от независимости, ибо слово «независимость» имеет множество степеней и оттенков. Стремясь обосновать эту претензию, Джинна всячески пытался доказать, что Индийский национальный Конгресс – это религиозная партия, представляющая интересы индусов. Уже после раздела Индии и предоставления независимости, как бы в опровержение его слов, 30 января 1948 года Ганди был убит индусским фанатиком за то, что якобы предал интересы индусов, позволив англичанам разделить страну. Джинна умер в сентябре того же 1948 года от рака. Оба созданных государства – и Индия, и Пакистан – оказались более или менее светскими по своей сути. Но межрелигиозная вражда, посеянная англичанами еще тогда, до сих пор дает свои всходы. Плоды этой вражды зреют и в XXI веке.

Солдатское братство времен Второй мировой войны. Сикх и патан вместе вывозят на позицию противотанковое орудие (Италия, 1944 год). В 1947 году из-за раздела Британской Индии и «теории двух наций», возможно, они станут заклятыми врагами…

Индийский национальный конгресс, действительно, объединял не только убежденных сторонников братства индусов и мусульман, но и индусских «коммуналистов». К первым относились такие деятели, как индусы Ганди и Джавахарлал Неру, или мусульмане Абул Калам Азад и Абдул Гаффар Хан, хотя очень немногие из них вошли в будущее правительство независимой Индии. Зато среди последних были сплошь одни министры и представители финансово-промышленных кругов – будущий вице-премьер и министр внутренних дел Сардар Валлабхбхаи Патель; будущий генерал-губернатор Индии Ч.Раджагопалачария, впоследствии основавший свою шовинистическую индусскую партию «Сватантра»; Гопаласвами Айянгар, одно время занимавший пост премьер-министра княжества Джамму и Кашмир, а впоследствии представлявший Индию в Совете Безопасности ООН, во время рассмотрения кашмирского вопроса…

Эти две группировки и их противостояние внутри ИНК как нельзя более ярко иллюстрировали две личности – Неру и Патель. «Неру – обаятельный, мягкий, учтивый, великодушный до крайности, восприимчивый, порывистый и эмоциональный человек, – пишет один из их современников, англичанин. – Патель непреклонен и безжалостен, человек практичный и без воображения, груб в речах и действиях, холоден и расчетлив. Неру был голосом Конгресса, не любящим манипуляций. Патель был организатором Конгресса, хозяином партийной машины, искушенным в политических маневрах». Один индийский журналист характеризовал Пателя еще жестче: «В 1934 году Европа имела Жиля Роблеса, Муссолини, Дольфуса, Гитлера и Бека. В Индии Валлабхбхаи Патель представлял собой тот же самый дух и действовал по образцу европейских диктаторов». Но главное отличие состояло даже не в личностных особенностях, а в том, что они выражали интересы разных слоев индийского общества: «Неру поддерживали радикалы, а Пателя – консерваторы. Неру был идолом тружеников и прозападной интеллигенции. Патель был представителем деловых кругов, ортодоксальных индусов, высокопоставленных чиновников Индийской гражданской службы, большинства партийных функционеров»².

На этом трагическом противоречии между партиями и политиками с великой пользой для себя играли британские хозяева Индии. Система колониального управления Индией издавна строилась на принципе «разделяй и властвуй». От провокаций межобщинных столкновений до выборов по религиозным куриям и пресловутой «охраны интересов меньшинств», у народов Индии целенаправленно создавался губительный образ: во всех бедах виновата «чужая» религиозная община, а не британское господство. Британцы же – это сила, сохраняющая порядок и закон и стоящая на страже интересов религиозных меньшинств. Уйдут англичане – кто защитит тогда мусульман от индусов, а индусов – от мусульман? Разумеется, такой стереотип был выгоден только английским «сахибам», которые не собирались уходить из Индии по возможности дольше…

Безусловно, межрелигиозные противоречия в Индии были, как и в любой другой многонациональной стране. Русский путешественник индолог Иван Минаев приводит такой пример.

В начале XIX века, точнее – в 1809 году в городе Бенаресе жил один индус по имени Мадху Рай. Как-то раз Мадху Рай тяжело заболел, и во время болезни явилось ему видение: боги объявили ему, что он одержим демоном (бхутом). Мадху Рай дал обет, если демон оставит его в покое, построить новый каменный храм Хануману (царю обезьян) на том самом месте под деревом пипал, у святого храма Висвесвар, где до сих пор у Ханумана была только маленькая глиняная часовня. И как только Мадху Рай выздоровел, он рьяно взялся исполнять свой обет и принялся собирать камни и прочий строительный материал у примеченного им места.

Но место для будущего храма оказалось спорным между мусульманами: оно находилось как раз между мечетью Аурангзеба и индусским храмом Висвесвар, поэтому могло принадлежать одинаково и той, и другой святыне. И, добавим, квартал этот тоже был населен преимущественно мусульманами-ткачами. Делами их касты (а в Индии касты были не только у индусов, но и у мусульман) управляли два брата, Дост Мухаммед и Фатех Мухаммед, отличавшиеся набожностью и пользовавшиеся большим авторитетом среди своих соседей.

И вот мусульмане, увидев, как Мадху Рай таскает камни и бревна для своего храма, начали отговаривать его от «богоугодного» дела. Мадху Рай уперся и стал грозить, что все равно построит новый храм. Мусульмане-ткачи со всего квартала собрались на совещание под председательством Дост Мухаммеда в мечети Аурангзеба, чтобы решить, что же делать. «Неизвестно, что говорилось при этом, – пишет Петр Минаев, – как Дост Мухаммед представил дело, но, по собственному ли побуждению или подстрекаемая вожаками, толпа двинулась на индусские святыни и осквернила их: деревья вырывались с корнем, над идолами безобразничали, били их башмаками и всячески неистовствовали».

«Свидетелями всех безобразий и неистовств мусульман были три индуса: Мадху Рай и двое факиров. В ужасе они бежали оттуда – и весть о святотатстве мигом обошла весь город. На другой день на рассвете массы индусов, вооруженных раджпутов собрались у храма Висвесвар и, недолго думая, отплатили мусульманам осквернением их мечети. Когда мусульмане узнали об этом, они порешили отомстить индусам разорением храма Висвесвар, и действительно толпа правоверных с воплями «Хассан! Хуссейн!» двинулась по этому направлению. Навстречу им со всех концов Бенареса начали сбегаться раджпуты, вооруженные с ног до головы, а за ними брахманы – с молитвенными обращениями к «Господу всех» и с воплями отчаяния. У святыни обе толпы встретились, и произошло великое избиение. Обе стороны дрались отчаянно, но мусульмане должны были уступить численности и отступили. Отступая, они задумали нанести новое, еще более тяжкое оскорбление религиозному чувству своих противников: они отправились к другой святыне индусов и там перед святой колонной бога Шивы зарезали корову [священное животное у индусов. – М.К.], окропили ее кровью все места кругом, обмазали ею же святую колонну, а тушу бросили в находящийся по соседству священный пруд; сама колонна была повержена и разбита на куски».

«Когда об всем этом узнали индусы, они были ошеломлены и не смели двинуться к оскверненному месту. Город не спал: всю ночь раздавался звон колоколов во всех храмах; по базару была такая же беготня и суета, как днем. Все дома были освещены, никто из индусов не смыкал глаз, а по домам главнейших вожаков из раджпутов обсуждался образ действий на следующий день. На другой день индусы, все обдумав, выступили решительно с тем, чтобы нанести мусульманам окончательный удар. Они сожгли Имамбару [главную мечеть. – М.К.], окропили все это место свиной кровью и произвели избиение мусульман. Всякий мусульманин, старец или младенец, попадавшийся на глаза, избивался беспощадно. Потребовалось вмешательство вооруженной силы для укрощения враждующих сторон»³.

Однако, во-первых, межрелигиозные противоречия были обусловлены отнюдь не «несовместимостью культур и религий», а социально-экономическим неравенством: мусульмане во времена империи Моголов составляли правящий класс и чиновничество и были весьма недовольны, когда англичане в XIX веке стали лишать их этих должностей. Во-вторых, межрелигиозные противоречия, как правило, не выходили за рамки чисто местных эпизодических конфликтов, вроде описанного Минаевым, пока в стране не появились политические партии. У индийских крестьян, ремесленников, рабочих и солдат были общие беды и радости независимо от их общинной принадлежности. Но с 1923 года, с наступлением реакции после первой массовой кампании гражданского неповиновения, британцы бросили все силы на распространение межрелигиозной вражды среди простого народа. Были и промахи со стороны индийских политических организаций, в том числе – в деятельности Конгресса, например, с использованием индусской символики. Мусульманская лига и британская пресса всячески старались представить ошибки ИНК как стремление установить «индусское господство» в стране после ухода англичан. На этой волне Джинна возвышается как лидер Лиги. Общинные беспорядки провоцировались именно там, где освободительное движение было особенно сильным. Индусы устраивали погромы мусульман; в ответ, как цепная реакция, фанатики-мусульмане шли громить индусов и сикхов, что влекло за собой дальнейшее распространение межрелигиозной розни и сепаратизма.

Другой пример такого разжигания розни приводит писатель Ходжа Ахмад Аббас в рассказе «Рафик». В лагере одного из полков Индийской армии в Каире англичане поставили два крана для воды и прибили над ними таблички «Для индусов» и «Для мусульман». Солдаты – индусы, мусульмане, сикхи, раджпуты, патаны, неприкасаемые – сорвали эти дощечки, так как в лагере просто не видели в них надобности. Английское командование приказало вернуть таблички. Тогда индийские офицеры заявили протест. Но англичане сослались на указ королевы Виктории, в котором говорилось, что Ее Величество требует «считаться с религиозными чувствами индусов и мусульман и уважать их». Иначе говоря, мусульманин не должен пить воду из крана для индуса, так как это ранит религиозные чувства последнего, и наоборот. Прошло несколько дней, и все привыкли пить воду из разных кранов. Дальше – больше. Когда солдат мусульманин дотронулся до индусского ведра, чуть не дошло до драки. Обед и раньше варили в разных котлах, а после этого случая мусульмане потребовали, чтобы индусам и мусульманам даже чай заваривали особо. Как видно из этого примера, еще королева Виктория проявляла особую заботу о «религиозных чувствах» индийских общин, даже когда ее об этом не просили.

Не правда ли, этот пример очень напоминает принципы «толерантности» в современной Западной Европе и Северной Америке? Когда оскорбительно называть «маму» «мамой», а надо звать «родитель номер 1»; когда нельзя называть педераста «голубым», а учителя обязаны прививать детям уважение к «однополым бракам»; когда нельзя показывать в литературе или кино сцены курения табака, зато можно широко демонстрировать сцены курения марихуаны или употребления других наркотиков; когда нельзя оскорблять чувства верующих или национальных меньшинств, зато можно сколько угодно издеваться над атеистами или представителями титульной нации?

Борьба за независимость Индии

Решающую роль в освобождении Индии сыграла Вторая мировая война. Всего через несколько часов после того, как Великобритания объявила войну Германии, 3 сентября 1939 года, вице-король Индии лорд Линлитгоу объявил о вступлении в эту войну главной колонии, а парламент принял Закон об обороне Индии.

Выражая возмущение по поводу того, что народ Индии был вовлечен в войну без его согласия, Индийский национальный конгресс 14 сентября 1939 года принял резолюцию с требованием «права на самоопределение путем создания своей собственной конституции через учредительное собрание без внешнего вмешательства». Но лишь весной 1942 года, когда японцы оккупировали Бирму, и над Индией нависла угроза вторжения, Черчилль направил в колонию видного деятеля лейбористской партии сэра Стаффорда Криппса для переговоров с индийскими лидерами. Предложения Криппса, высказанные им индийским лидерам, оказались «ящиком с двойным дном». Во-первых, решение вопроса о независимости откладывалось до конца войны. Во-вторых, англичане оговаривали право любой провинции Британской Индии отказаться принять новую конституцию Индийского Союза (а в работе Учредительного собрания по выработке конституции должны были принять участие и представители индийских княжеств, назначаемые самими же князьями – вассалами британской короны). И в случае если какая-то провинция или княжество откажутся принять конституцию, британское правительство обещало признать их всех в качестве отдельных доминионов. Политические партии Индии отвергли предложения Криппса: Индийский национальный конгресс – за уступки сепаратистам из числа князей и Мусульманской лиги, а Лига – за неясность вопроса о Пакистане как «втором союзе» для «мусульманской нации». Миссия провалилась, и Криппс обвинил в этом Индийский национальный конгресс, приклеив ему ярлык «индусской религиозной партии».

Провал миссии Криппса вызвал новую волну антианглийских выступлений во главе с Индийским национальным конгрессом под общим лозунгом «Вон из Индии!». Они получили название августовской революции 1942 года. Мусульманская лига и большинство религиозно-общинных организаций, в том числе и индусских, не поддержали движение «Вон из Индии!». Джинна назвал требование о немедленном уходе англичан «кинжалом, направленным Конгрессом в грудь мусульман».

Но, несмотря на протесты Лиги и развязанную британскими властями кампанию арестов и репрессий, движение продолжалось. Народ был готов к вооруженной борьбе. В октябре 1943 года непопулярного вице-короля Индии Линлитгоу сменил бывший главнокомандующий Индийской армии лорд Арчибальд Уэйвелл. С 25 июня по 14 июля 1945 года в Симле, летней резиденции вице-королей, Уэйвелл провел конференцию представителей индийских политических партий. Речь шла о формировании нового состава Исполнительного совета при вице-короле, и Уэйвелл выдвинул принцип паритетного представительства индусов и мусульман (а не партий) в Совете. Между партиями возникли трения. К тому времени ближайшие перспективы Лиги были малообещающими: в 1945 году она не смогла возглавить правительство ни в одной из провинций с мусульманским большинством. Тем не менее Джинна требовал для своей партии права выдвигать всех мусульманских представителей в Совет и просил вице-короля «не топить Лигу». И Уэйвелл бросил ей спасательный круг, вместо того, чтобы поставить ее на место. Он объявил о провале конференции и обвинил в этом Конгресс.

В это время в Лондоне к власти пришло лейбористское правительство Клемента Эттли. В первой декларации о политике в отношении Индии (19 сентября 1945 г.) новый премьер заявил, что отвергнутые индийскими лидерами предложения Криппса от 1942 года «остаются в силе», а о независимости не упомянул ни словом. С этого момента Индия, по словам англичан, стала превращаться в «вулкан перед извержением». Требование независимости стало основным лозунгом. Выступления и забастовки охватили самые широкие слои населения – от рабочих, служащих и студентов до крестьян и солдат Индийской армии. Несмотря на провокации религиозных столкновений, и партии, и общины выступили единым фронтом. Пиком движения стало восстание на Королевском Индийском флоте 17–23 февраля 1946 года, начавшееся, как уже говорилось выше, с забастовки индийских курсантов военно-морского училища «Тальвар» в Бомбее, а затем охватившее и экипажи нескольких кораблей Королевского Индийского флота (судно «Пенджаб» и крейсер «Нарвада» в Бомбейском порту, затем судно «Катхиавад» и крейсер «Хиндустан» в порту Карачи). Антиколониальная революция грозила без церемоний изгнать англичан из Индии, и тогда вопрос о разделе мог исчезнуть сам собой. Ни Индийский национальный конгресс, ни тем более Мусульманская лига не поддержали забастовщиков. Из конгрессистов один лишь Неру одобрительно высказался о действиях забастовщиков, но он прибыл в Бомбей слишком поздно, когда с восстанием уже было покончено⁴.

Кабинет Эттли был вынужден пойти на уступки освободительному движению и направил в Индию миссию министров в составе все того же Стаффорда Криппса, лорда Петик-Лоуренса и А.В.Александера. Сам Клемент Эттли 26 марта 1946 г. заявил в парламенте, что готов предоставить Индии статус доминиона, однако если она выберет независимость – это ее право. К моменту визита Миссии британского кабинета (март – май 1946 г.), в Индии прошли выборы в Центральное и провинциальные законодательные собрания, на которых Индийский национальный конгресс одержал убедительную победу, а Лига не смогла создать правительств ни в одной провинции кроме Бенгалии. Но поскольку выборы проходили по отдельным «куриям» для мусульман и для индусов, то Лиге удалось под лозунгом борьбы за Пакистан захватить абсолютное большинство по «мусульманской курии» в «индусских» провинциях.

Переговоры Миссии с лидерами Лиги сразу же показали, что они весьма туманно представляют себе практическое воплощение идеи Пакистана. Криппс устроил «перекрестный допрос» представителям Лиги, но те так и не сумели объяснить, как они смогут без центрального правительства урегулировать вопросы внешней политики, обороны, связи и таможенного контроля. Сам Джинна не смог сказать ничего существенного даже о границах Пакистана, ограничившись своими традиционными заявлениями, что «единой Индию сделали только англичане, потому нельзя достичь соглашения между Лигой и Конгрессом»⁵. Намек был ясен – если «единой Индию сделали англичане», значит, в их власти либо сохранить ее единство, либо развалить страну, раздробив на мелкие провинции и княжества.

Конгресс в лице Абул Калам Азада, Джавахарлала Неру и Валлабхбхаи Пателя считал независимость главным вопросом, а вопрос об отдельном государстве для мусульман предлагал урегулировать уже после обретения свободы. За единую Индию выступали и сикхи – они справедливо опасались, что образование Пакистана может привести к разделу Пенджаба и создать «сикхскую проблему». Тревога сикхов была понятна: они составляли значительную часть Индийской армии, а раздел Индии неизбежно привел бы и к разделу вооруженных сил. Криппс, тем временем, был занят разработкой нового плана, и вскоре предложил два варианта, предусматривавших либо создание федерации с тремя группами провинций и княжеств (индусских и мусульманских), имеющих равное представительство в федеральном центре, контролирующем оборону, внешнюю политику и коммуникации, либо полностью суверенный Пакистан в урезанном виде (Синд, Северо-Западная Пограничная провинция, часть Пенджаба и Бенгалии и Силхетский район Ассама).

Было ясно, что оба варианта представляли собой попытку провести «отдельный кран для воды» для Мусульманской Лиги. Джинна упорствовал, говоря, что никакой союз или федерация невозможны. Уэйвелл со свойственной ему проницательностью подметил в дневнике, что Джинна явно подталкивает англичан к решению проблемы «сверху» и надеется, что они «останутся в Индии, чтобы провести свои решения в жизнь»⁶. Переговоры были перенесены в Симлу, где спор между Джинной и Конгрессом продолжился 5-12 мая 1946 г. Но Симла стала каким-то роковым местом для индийского освободительного движения. Переговоры снова зашли в тупик, и члены Миссии поторопились заявить о провале конференции, а 16 мая 1946 года был обнародован так называемый «план Эттли», в основу которого лег один из набросков Криппса.

«План Эттли» объявлял о создании переходного правительства в Британской Индии, которое будет существовать наряду с британской администрацией вплоть до выработки и введения в действие новой конституции. Вместо создания Пакистана план предполагал объединение провинций в три группы: А – провинции с преобладанием индусского населения, В и С – группы провинций с преобладанием мусульманского населения. В группу В входили Пенджаб, Синд, Северо-Западная Пограничная провинция и Белуджистан, а в группу С – Бенгалия и Ассам. По сути, это был тот же Пакистан внутри «единой» Индии. На те же три секции должно было делиться и Учредительное собрание, выборы в которое прошли в июне 1946 года. Секции должны были разработать сразу несколько конституций – сначала для провинций и субфедераций, а затем – для единого Индийского Союза. Правда, до этого дело так и не дошло. По результатам выборов, Конгресс получил 201 место по всем трем секциям, а Лига – всего 73.

Город Симла – кусочек Англии в Индии в предгорьях Гималаев, который стал «роковым местом» для индийского освободительного движения

Такой расклад дела не устраивал Джинну. 31 июля Всеиндийский совет Мусульманской лиги решил бойкотировать работу Учредительного собрания и объявил о начале «прямых действий за создание Пакистана». Согласие Джинны на «план Эттли» на деле оказалось лишь маневром, который не удался из-за недостаточного количества мест, полученных Лигой в Учредительном собрании. Англичане, видя рост влияния Конгресса, начали сдавать позиции Лиге одну за другой.

Одновременно с началом «прямых действий в борьбе за Пакистан», которым угрожал Джинна, по всей стране росло забастовочное движение. От Лахора до Калькутты, от Мадраса до Бомбея бастовали не только рабочие и служащие, но даже банковские чиновники. Неру призывал народ на митингах «встретить пули и штыки, если начнется борьба, чтобы вырвать у англичан свободу». 9 августа вся страна отмечала день «Вон из Индии!». Британскому премьер-министру Клементу Эттли оставалось выбирать: либо умилостивить Джинну, либо наблюдать, как англичан выгонят из Индии вооруженным путем. Но Джинна не был согласен на меньшее – только независимый от «индусов» Пакистан! Тогда 12 августа вице-король Уэйвелл предложил Неру сформировать временное правительство без участия Лиги. Это несколько успокоило движение «Вон из Индии!», но в ответ 16 августа Мусульманская лига развязала небывалые беспорядки и погромы под лозунгом «борьбы за Пакистан». Глава правительства Бенгалии, член Мусульманской лиги Х.С.Сухраварди объявил 16 августа нерабочим днем и призвал мусульман к харталу (т. е. «закрытию лавок», форма бойкота, предложенная еще Ганди). Но этим дело не ограничилось – фанатики-мусульмане в Калькутте стали принуждать к закрытию лавок и магазинов всех, в противном случае начинались погромы. В результате беспорядков в одной лишь Калькутте за день погибло около 170 человек, и еще более тысячи были ранены. Правительство Бенгалии и английский губернатор бездействовали. Вскоре волнения охватили Бомбей, Дели, Дакку, Бенарес и Аллахабад, но там порядок был быстро восстановлен.

К весне 1947 года, по словам лорда Исмэя, бывшего начальника личного штаба Уинстона Черчилля, «Индия представляла собой корабль с грузом боеприпасов на борту. Главное, что требовалось в то время, это справится с пожаром прежде, чем огонь доберется до боеприпасов. Фактически у нас не оставалось иного выхода, кроме того, что мы сделали»⁷. Под «пожаром» лорд Исмэй подразумевал не религиозно-общинные волнения, а освободительную борьбу. Но в одном он был прав – тянуть время дальше было невозможно, иначе англичан изгнали бы из Индии силой. Временное правительство Неру становилось слишком самостоятельным, а Учредительное собрание 22 января 1947 года приняло резолюцию, провозглашавшую будущую Индию независимой суверенной республикой. От такой резолюции до объявления независимости был один шаг. Нужно было как-то заставить Неру и Индийский национальный конгресс согласиться на создание Пакистана. Эта трудная задача была возложена на лорда Льюиса Маунтбэттена, который был назначен новым и последним в истории вице-королем Индии вместо Уэйвелла. Начальником его личного штаба стал барон Исмэй.

Последний вице-король Индии: прибытие лорда Маунтбэттена

Новый вице-король Индии лорд Льюис Маунтбэттен, которого друзья звали просто «Дикки», происходил из одного из самых блестящих аристократических семейств Англии. Он был правнуком королевы Виктории, первой из английских королей в 1858 году принявшей титул «императрицы Индии», и кузеном тогдашнего короля Англии Георга VI. Среди более дальних родственников также было немало коронованных особ – например, кайзер Вильгельм II, король Испании Альфонсо, последний российский император Николай II. «Царь являлся двоюродным братом моего отца, – снисходительно пояснял Маунтбэттен людям, несведущим в генеалогии. – Царица была моей тетей, приходясь сестрой моей матери. Другая ее сестра, моя тетя Елизавета – или тетя Элла, как мы ее звали в семье – была замужем за Великим князем Сергеем. Так что наши родственные связи с Россией были весьма тесными»⁸.

Неудивительно, что революцию в России молодой Маунтбэттен воспринял как личную драму, тем более что царевич Алексей был его кузеном. С тех пор ненависть к любой бунтующей черни прочно вошла в его мировоззрение. Но как истинный аристократ, он умел искусно скрывать свои эмоции под маской дружелюбия. Чтобы как-то «развеяться» и отвлечься от неприятных мыслей о судьбах лучших аристократических семейств мира, в 1921–1922 гг. Маунтбэттен отправился в длительное турне по странам Юго-Восточной Азии в обществе своего кузена – Принца Уэльского Эдуарда, посетив Бирму, Малайю, Цейлон, Японию и – конечно же – Индию. Знакомство с этими странами пригодилось Маунтбэттену впоследствии. В годы Второй мировой войны Маунтбэттен, имевший звание адмирала, был назначен командующим объединенными силами союзников в Юго-Восточной Азии, а после войны получил почетный титул «графа Бирманского».

В марте 1947 года новый вице-король с супругой, леди Эдвиной Маунтбэттен, прибыл в Индию. В отличие от старого служаки Уэйвелла – хитрого, но не слишком способного в дипломатии, обходительный Маунтбэттен с первой встречи сумел расположить к себе всех – от лидеров ИНК Неру и Пателя до Джинны и Лиаката Али Хана из Мусульманской лиги. «Изучая мнения сторон», Маунтбэттен приглашал на многочисленные приемы лидеров индийских партий, князей, предпринимателей и финансистов. Дотошные журналисты подсчитали, что в общей сложности на обедах у вице-короля побывали 7.605 человек, на торжественных ужинах – 8.313, на приемах в саду – 25.287, а всего за 5 месяцев своего правления вице-король принял 41.205 гостей⁹. Оплачивались эти банкеты, само собой, за счет индийского народа. Личное обаяние вице-короля обмануло даже проницательного Неру, который, надеясь на его добросовестность, в ущерб Конгрессу предоставил ему возможность решать главные вопросы и разработать наилучший для Англии план раздела страны. Поговаривали, будто Неру был настолько очарован леди Маунтбэттен, что та могла легко склонить его к компромиссу по всем спорным вопросам, даже когда это не удавалось ее мужу.

Маунтбэттен, как никто другой, сумел перессорить между собой общины Индии, при этом оставшись в дружеских отношениях с лидерами как Мусульманской лиги, так и Индийского национального конгресса. Биографы представляли его как человека, который решительнее всех настаивал на скорейшей передаче власти в Индии и пытался сделать борцов за свободу друзьями вместо попыток подавлять их. На самом же деле, «чрезвычайные полномочия» в решении индийской проблемы, которые он якобы с трудом выторговал у Эттли, были частью вполне продуманного плана британского правительства.

К маю 1947 года Маунтбэттен и его штаб во главе с лордом Исмэем разработали так называемый «Балканский план», предполагавший после ухода англичан из Индии передать власть княжествам, провинциям и конфедерациям провинций (при этом не исключался раздел таких провинций, как Бенгалия и Пенджаб). По сути, это означало не что иное, как дробление страны на множество мелких государственных образований. Но до поры до времени, обаятельный «Дикки» предпочитал держать индийских лидеров в неведении – якобы, чтобы не терять времени даром и избежать долгих дискуссий, подобных тем, которые проваливались при его предшественниках. В курсе был лишь В.П.Менон – один из правых лидеров ИНК, входивший в штаб Маунтбэттена. Менон составил свой альтернативный план передачи власти, который вместо дробления страны на множество провинций и княжеств предполагал образование всего двух государств – Индии и Пакистана. 2 мая вице-король отправил Исмэя в Лондон, чтобы представить «Балканский план» на одобрение кабинета министров. План Менона был отправлен вместе с ним как приложение. К 10 мая тот вернулся в Индию с одобрением кабинета.

А вечером того же дня 10 мая Маунтбэттен, действуя, по его собственным словам, «абсолютно интуитивно», показал Неру полный текст «Балканского плана» с поправками и дополнениями, сделанными в Лондоне. Тот пришел в ужас. Наутро 11 мая Неру в отчаянии написал Маунтбэттену, что «Балканский план» не примут ни Конгресс, ни Лига, ни сикхи. Право правителей княжеств заключать независимые договоры с британским правительством приведет к тому, что княжества превратятся в английские военные базы на индийской земле. Пограничные племена пуштунов тоже смогут заключать любые союзы, пользуясь внутренними трудностями Индии. Индия как единое целое перестанет существовать, превратившись в конгломерат провинций и княжеств. Неру заявил, что ИНК никогда не допустит передачи власти провинциям и княжествам.

Маунтбэттен согласился «исправить план» и уехал в Лондон для консультаций с правительством Эттли. В результате в Лондоне согласились отказаться от «Балканского плана», а вместо него 3 июня 1947 года приняли новый «план Маунтбэттена», представлявший собой почти копию предложений В.П.Менона. Главным условием предоставления независимости в нем ставился раздел Индии на два доминиона – собственно Индию («Индийский Союз») и Пакистан. Причем последний должен был состоять из двух частей – Западного и Восточного Пакистана (последний в 1971 году провозгласил независимость и стал называться Республикой Бангладеш). Поставленный ранее срок – до июня 1948 года, в течение которого предполагалось решить индийскую проблему, был резко сокращен. «План Маунтбэттена» был положен в основу «Закона о независимости», принятого британским парламентом и одобренного королем Англии Георгом 18 июля 1947 года.

Так путем политического шантажа Маунтбэттену удалось заставить Неру и самых упорных лидеров Конгресса согласиться на раздел страны. «Балканский план» сыграл свою роль «пугала» для Индийского национального конгресса, а большего от него и не требовалось. Когда 14 июня руководство ИНК на специальном совещании одобрило новый «план Маунтбэттена», то даже Ганди, до сих пор выступавший против раздела, был вынужден присоединиться к большинству, видя в нем «меньшее из зол». Только один Абул Калам Азад еще пытался как-то переубедить своих товарищей по партии, но ему это не удалось.

Окончательная передача власти двум новым доминионам – Индии (Индийскому Союзу) и Пакистану – была назначена на 14 августа 1947 года. Совет Мусульманской лиги одобрил «план Маунтбэттена» еще раньше – 10 июня, одновременно выразив надежду, что удастся избежать раздела Бенгалии, Пенджаба и Ассама, которые целиком присоединятся к Пакистану. Но законодательные собрания Пенджаба и Бенгалии, где голосование проводилось по индусской и мусульманской куриям, высказались за раздел. В ассамском округе Силхет с 6 по 17 июля прошел референдум, в ходе которого большинство высказалось за присоединение к Восточной Бенгалии, образовавшей Восточный Пакистан.

Северо-Западная граница: проблема пуштунских племен

Северо-Западная Пограничная провинция Британской Индии, возникшая в конце XIX века в результате раздела Афганистана и населенная афганцами-пуштунами (или патанами, как их называли в Индии), после Второй мировой войны стала единственной из «мусульманских» провинций, где Индийский национальный конгресс во главе с Абдул Гаффар Ханом прочно удерживал большинство в Законодательном собрании, а его старший брат Хан Сахиб даже стал главой провинциального правительства. По описаниям современников, Абдул Гаффар Хан был человеком огромного роста, примерно 6 футов 4 дюйма, и к тому же непревзойденным оратором. Он происходил из знатной пуштунской семьи, имевшей владения в районе Чарзада. Европейского образования он не получил, однако был достаточно образованным человеком. В освободительную борьбу против английского господства в Индии он включился еще в 1919 году, во время Третьей Англо-афганской войны, за что и угодил в тюрьму. В 1920 году он был освобожден и примкнул к так называемому «халифатскому движению», но потом оставил его, присоединившись к Индийскому Национальному конгрессу, и стал личным другом Неру. В 1930 году Абдул Гаффар Хан создал свою военизированную организацию «Худай Хидматгаран» («Служители Бога»), в которую набирались молодые патаны, и которая ставила своей целью помочь Индийскому национальному конгрессу в борьбе за свободу Индии. Члены его организации имели свою униформу, а командиры носили импровизированные знаки различия. «Униформа» изготавливалась из домотканого полотна, выкрашенного в коричневато-красный цвет с помощью кирпичной крошки – именно поэтому членов его организации прозвали «краснорубашечниками». В 1930–1931 гг. их отряды подняли мятеж против англичан в Пешаваре, который поддержало племя афридиев, и власти Британской Индии были вынуждены бросить войска на его подавление. Но к концу 1932 года с «краснорубашечниками» было покончено, а сам Абдул Гаффар Хан и его старший брат Хан Сахиб оказались в тюрьме.

Братья Хан, выступавшие против раздела страны и индусско-мусульманской розни, выступали и против создания Пакистана. Поэтому когда встал вопрос о референдуме по поводу присоединения Северо-Западной пограничной провинции к Индии или к Пакистану, Абдул Гаффар Хан предложил вынести на него и вопрос о провозглашении на территории провинции независимого пуштунского государства «Патанистан». Маунтбэттен ответил, что процедуру голосования без согласия обеих индийских партий он изменить не может. Джинна, разумеется, тоже высказался против «Патанистана», хотя и обещал провинции полную автономию в составе Пакистана.

Опасаясь волнений среди вольнолюбивых патанов, Маунтбэттен еще до начала референдума временно назначил на пост губернатора провинции вместо гражданского чиновника Олафа Кэроу генерала Роберта Локхарта, чтобы референдум прошел под наблюдением военных. В ответ на все эти меры Абдул Гаффар Хан и Хан Сахиб призвали патанов-афганцев бойкотировать референдум. В результате половина избирателей не явилась голосовать вообще. Это было большой ошибкой, которая сыграла на руку англичанам и сторонникам Мусульманской лиги.

Референдум в Северо-Западной пограничной провинции проходил 6-17 июля 1947 года. В результате бойкота, объявленного братьями Хан, из 572.798 зарегистрированных избирателей в референдуме приняло участие чуть более половины. Из этих 50 % избирателей 289.244 проголосовали за Пакистан, и лишь 2.874 человек – против. Конгресс мог бы получить большинство, если бы не принял ошибочное решение бойкотировать референдум. А победа ИНК в «самой мусульманской провинции» вообще могла бы подорвать саму идею создания Пакистана и раздела Индии.

В так называемой «Полосе племен» (или «Территории племен»)¹⁰, населенной воинственными пуштунскими племенами, референдум не проводился вообще. Английские власти, повсюду насаждавшие институты демократии западного типа, на этот раз вопреки обыкновению проявили «уважение» к местным обычаям. Но здесь у Индийского национального конгресса оказался еще один союзник – религиозный вождь племени вазиров, известный как Факир Ипи (настоящее имя Хаджи Мирза Али Хан Тори Хель, а слово «факир» означало у пуштунов «святой человек»). Он принадлежал к вазирскому клану утмайзай, родом из района Тори Хель. В отличие от братьев Абдул Гаффар Хана и Хан Сахиба, окончил он одно лишь медресе. После того, как в 1923 году он совершил хадж в Мекку и вернулся в Индию, он поселился в деревушке Ипи, откуда и пошло его прозвище.

Факир Ипи еще задолго до начала Второй мировой войны вел непримиримую борьбу против англичан за независимость. Его лашкары (отряды племенного ополчения) действовали в дистрикте Вазиристан, в «Полосе племен». До Второй мировой войны английская пропаганда утверждала, что Факира Ипи «субсидирует Советская Россия», а с 1941 года его, как сообщалось, начали финансировать итальянские и германские спецслужбы. Факир Ипи «выкачивал» из держав оси значительные суммы без какой-либо реальной отдачи – на организацию всеобщего восстания на Северо-Западной границе Британской Индии он потребовал втрое больше, чем ему предлагали. Не получив требуемых денег, Факир Ипи заявил, что восстание невозможно из-за нехватки оружия. Как ни странно, Факир Ипи, которого англичане впоследствии называли даже первым «исламским фундаменталистом», был давним поклонником Джавахарлала Неру. В сентябре 1937 года, объявив «джихад» англичанам, он написал письмо Неру, в котором называл его «вождем свободолюбивого народа и выдающимся предводителем индийской нации». С тех пор их переписка продолжалась почти постоянно.

В 1947 году Факир Ипи, также как и братья Хан, стал одним из самых ярых противников Пакистана, видя в нем оплот британского неоколониализма. В августе 1947 года, Факир Ипи и братья Хан решили объединить усилия и впервые заключили соглашение о совместных действиях в борьбе за создание своего пуштунского государства «Патанистан». Впоследствии, власти Пакистана не простили братьям Хан их дружбы с Индийским национальным конгрессом и борьбы против индо-мусульманской вражды. Абдул Гаффар Хан в 1947 году был брошен в тюрьму, откуда вышел только в 1954 году, но впоследствии еще не раз оказывался за решеткой за свои призывы к независимости «Патанистана». Его старший брат Хан Сахиб тоже не избежал тюремного заключения. Правда, в 1955 году ему удалось стать главным министром Западного Пакистана, но два года спустя он был злодейски убит в Лахоре. Зато Факир Ипи при поддержке Афганистана и Советского Союза еще долго продолжал борьбу за независимость пуштунов против Пакистана, видя в нем «наследника британского раджа» и оплот неоколониализма.

Образование независимых Индии и Пакистана

14 августа 1947 года было официально объявлено об образовании Пакистана, а на следующий день, 15 августа, была провозглашена независимость Индии (или Индийского Союза). Так Британская Индия была разделена по религиозному принципу – на основании все той же «теории двух наций». Ни национальный состав, ни экономические связи, ни даже административное деление, созданное самими англичанами, при демаркации границ не принимались во внимание. В результате Пакистан был образован из двух территориально разобщенных частей – Западного и Восточного Пакистана, отдаленных друг от друга на 1600 километров.

Оба новых государства получили статус британских доминионов, которые приравнивались в правах к уже существовавшим «белым» доминионам – Австралии, Канаде, Новой Зеландии и другим. Первоначально в законопроекте о независимости британский парламент предполагал назначить одного генерал-губернатора для обоих доминионов. Неру считал это приемлемым ради сохранения связей между разделяемыми частями страны и поддерживал кандидатуру Маунтбэттена на время переходного периода. Джинна сначала предлагал назначить сразу троих генерал-губернаторов, и чтобы Маунтбэттен стал верховным арбитром по разделу имущества между доминионами, однако кабинет Эттли отверг этот проект как слишком дорогостоящий. Но вдруг 2 июля 1947 г. Джинна заявил Маунтбэттену, что сам собирается стать генерал-губернатором Пакистана, а вице-королю предлагает роль арбитра. Британский премьер Клемент Эттли и лидер консервативной оппозиции Уинстон Черчилль поддержали это решение. Руководство Индийского национального конгресса предложило на пост генерал-губернатора Индии Маунтбэттена. 4 августа назначения были одобрены королем. Мусульмане восторженно отнеслись к назначению Джинны, индусы – с замешательством к назначению Маунтбэттена.

«Теория двух наций» восторжествовала, однако раздел не решил религиозно-общинной проблемы, а лишь обострил ее. Столкновения между индусами, сикхами и мусульманами вспыхнули с новой силой. Раздел Бенгалии сразу вызвал огромный поток беженцев и переселенцев, число которых составило 12 миллионов человек. Столкновения были неизбежны, на огромных пространствах царствовал террор, религиозные фанатики по-настоящему охотились на людей другой веры. К сентябрю столкновения охватили пенджабские районы и города Лахор, Сиалкот, Амритсар, затем Дели, распространились по Бенгалии, включая Калькутту. В результате религиозно-общинных столкновений погибло не менее 500 тысяч человек. Индусы и сикхи массами переселялись в Индию, мусульмане – в Пакистан. Число беженцев определяется по-разному: по официальным данным в Индию переселилось около 5 млн. индусов и сикхов из Западного Пакистана, 4 миллионов индусов – из Восточного; число беженцев-мусульман определяется в 6,7 миллионов человек. Таким образом, первым и непосредственным результатом предоставления Индии независимости и раздела ее британским правительством стала резня. Погромы, массовые переселения и другие последствия раздела определили развитие Индии на несколько лет после завоевания независимости…

Важной частью процесса передачи власти стал раздел вооруженных сил. Для его проведения 11 августа 1947 года был создан так называемый Объединенный Совет обороны во главе с Маунтбэттеном, в который вошли министры обороны Индии и Пакистана, а также бывший главнокомандующий старой Индийской армии, фельдмаршал Клод Окинлек, который с 15 августа должен был стать Верховным главнокомандующим в Индии и Пакистане. Полномочия Объединенного Совета по обороне должны были оставаться в силе до 1 апреля 1948 года, а полномочия Окинлека как верховного главнокомандующего – до 1 декабря 1947 года. Объединенный Совет обороны должен был осуществлять контроль над разделом и реорганизацией индийских войск как двух отдельных армий доминионов. Кроме того, под его контролем находились «любые вооруженные силы, которые могут быть введены в действие… под объединенным командованием на территориях близ границ между двумя доминионами, которые, согласно законодательству этих провинций, будут объявлены районами беспорядков»¹¹. Согласно одному из параграфов «Билля о независимости», исполнительные власти обоих доминионов обязаны были выполнять любые законы и приказы, отданные Объединенным советом обороны. Однако когда разгорелся индийско-пакистанский конфликт в Кашмире, Объединенный совет не выполнил ни одной из своих обязанностей.

На совещании с индийскими лидерами, вице-король предложил им выбрать религиозный или территориальный принцип раздела армии. Джинна поддержал президента ИНК Крипалани, призвавшего ориентироваться на принцип национальности, и добавил, что его цель – Пакистан, где не обращают внимания на различия в вере (!). В итоге было решено провести раздел на основе гражданства, зависевшего от географического фактора, но при этом была сделана оговорка, что с 15 августа армия Пакистана будет формироваться преимущественно из мусульман, а армия Индии – из немусульман. К Индии отошли 12 танковых и моторизованных полков (бывших кавалерийских), 11 пехотных (не считая гуркхских полков, которые были разделены между Индией и Великобританией), 10 артиллерийских полков, 61 инженерная часть (в размере рот и взводов), а также 8 эскадрилий ВВС. Пакистан получил 6 танковых и моторизованных полков, 8 пехотных, 5 артиллерийских полков, 34 инженерных части и всего 2 авиационных эскадрильи. Многие полки и батальоны старой Индийской армии, имевшие «смешанный» состав, также были разделены. Отдельные батальоны и роты, сформированные из индусов и сикхов, отошли к Индии, а подразделения, сформированные из мусульман, были переданы Пакистану. Раздел вооруженных сил бывшей Британской Индии закончился к 14 августа 1947 г., и они перешли под контроль правительств Индии и Пакистана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.