Илья Свободин
Культ свободы: этика и общество будущего

Аннотация автора

В книге излагается концепция Обьективной этики (ОЭ), под коей понимаются цель, смысл и принципы как правильного поведения разумного существа, так и правильно устроенного общества разумных существ. Книга показывает связь объективной этики со свободой, описывает как этика возникла в истории человечества, обьясняет зачем она нужна. Книга демонстрирует почему ОЭ – единственно возможная истинная этика. Истинность (как и объективность) этики проистекает из того, что ее источник находится в объективной реальности, независимой от любого возможного морального агента (субъекта). Обьективная этика является основой для действий и отношений между свободными людьми не связанными лично. Она не имеет ничего общего с религией, традициями или наукой. Основания ОЭ чисто метафизические, а ее практические нормы находятся посредством справедливого договора. Однако ОЭ не основана на договоре, скорее это договор основан на этике. Универсальным общим основанием, целью и условием консенсуса является свобода и чтобы достичь его ОЭ требует уничтожения всех форм насилия, принуждения, угнетения, давления и пр., которые могут повлиять на свободное выражение воли. Таким образом, ОЭ ведет (и вела ранее) человечество к справедливому и свободному обществу, которое является моральной альтернативой нынешнему насильственному порядку, и набросок которого также представлен в книге. ОЭ не приносит практической пользы, благ или выгод, и ее конечная цель – абсолютная (метафизическая) свобода, несмотря на то что она недостижима. ОЭ помогает найти объективную истину и отличить объективно хорошее от объективно плохого в повседневной жизни.

Предупреждение

К вам попала книга, которая заставит вас размышлять о бесполезных, скучных и крайне абстрактных вещах, и скорее всего вызовет раздражение и сожаление о потраченном времени. Кроме того, у нее несчастливый конец. Зачем она написана? Низачем. У автора было много свободного времени.

Книга не имеет логической структуры и состоит из трех неравных частей, весьма приблизительно отражающих последовательность авторских раздумий о свободе. Она начинается с анализа естественных прав, продолжается синтезом этики общественного договора, а кончается рассмотрением некоторых ключевых вопросов организации свободного общества.

Первую часть книги можно без ущерба пропустить. Цель ее была разобраться скрывается ли нечто объективное, т.е. независимое от субьективных моральных предпочтений, за идеями «естественных» прав и можно ли это нечто положить в фундамент свободного общества. Выяснилось, что обьективен лишь отказ от насилия олицетворяемый общественным договором. Однако в процессе анализа исходная позиция – неприятие морализаторства – претерпела некоторое изменение. Договор невозможен без морали. Отсюда вытекла Объективная этика, которой посвящена вторая, главная часть. Что до прав, их создатели старались не столько найти истину (за пару тысяч лет уж всяко можно), сколько придумать как бы ограничить насилие со стороны власть имущих. Конструкции прав – лишь их субъективные попытки предугадать исход договора.

Имейте пожалуйста в виду, что хоть книга и не является учебной, научной, узко-специальной, профессиональной, философской или какой-то «академической», ее трудно читать. Ее язык насмешлив, многое подразумевается оставаясь недосказанным, а содержание от начала до конца вымышлено и представляет собой только авторское мнение, которое можно не – а можно и – учитывать в собственных размышлениях о моральных основах свободного общества. Любые совпадения с расхожими истинами, популярными теориями, мнениями других авторов или, не дай бог, с авторитетными трудами Великих и Величайших Мыслителей абсолютно случайны и подлежат полному игнорированию. Все упомянутые имена и названия не имеют никакого отношения к тому, что они обозначают. Ошибки не являются ошибками, а выводы – выводами.

У книги нет ни редактора, ни издателя. Ее сырой текст – наивная и одновременно нахальная попытка докопаться до истины лежащей в основе «всего». Истина откопалась и популярно изложена в книге «Абсолютное Зло и другие парадоксы объективной этики». Настоящая может быть интересна лишь представителям той редкой категории людей, кто любит самостоятельно вникать в суть вещей. А также тем, кому интересно как родилась Объективная этика – величайшее из открытий, до сих пор не открытое.

2022

Том 1. О естественном

Естественна ли свобода?

Приветствую вас, други мои и соратники!

Простите за долгое молчание. Новое место всегда требует времени, чтоб освоиться и обвыкнуться. Но вот я мысленно с вами и могу излить на вас идеи о том, чего мне больше всего не хватает.

Известно, что когда человека лишают воли, его тянет на размышления. Некоторые пишут книги, некоторые изучают языки, а остальные, в качестве изощренной мести, разрабатывают политические программы. Этот необьяснимый факт имеет важные последствия. Ведь если подумать, подобные размышления в какой-то степени присущи каждому из нас, не только лишенным воли. А это уже настораживает. Вызывает пугающие сомнения. В частности, не потому ли мы размышляем, что несвободны? И получится ли у нас размышлять, будучи свободным? А если человека не тянет размышлять – значит он просто свободен? Если размышлять – свойство человека, отличающее его от животных, значит животные свободны, а люди нет?

От этих вопросов болит голова и хочется освободиться, в том числе от мыслей и от сомнений. Но если что такое мысли и сомнения – известно каждому, кто ими страдал, то что такое свобода известно только тому, кто ее потерял. А раз все мы размышляем о свободе, значит ее у нас не было и нет. И мы просто хотим понять – что это такое? Как оно выглядит? Где его взять?

1 Бессмысленность детерминизма

Для ответа надо начать с самого начала. Предположим, что нас нет, а есть только неживая материя. Есть там свобода? Нет. Хоть нас там и нет, но мы догадываемся, что в природе есть законы и все им подчиняется. Детерминизм деленный на случайность и помноженный на неопределенность. Нет смысла вдаваться в детали того, откуда взялись эти странные вещи и взялись ли они благодаря особому закону. Материя постоянно что-то порождает и это очень похоже на закон, потому что иначе она не может. Разумеется, если идти еще дальше в ту сторону и спросить – откуда взялась сама материя, то можно узнать много нового и интересного о нашей горестной жизни. Но мы туда не пойдем, потому что там нет свободы, а мы, друзья мои, ищем только ее.

Теперь заглянем в мир животных. Свободны ли животные? Конечно животные не могут размышлять, но они (и мы тоже) знают – нет. В мире животных тоже правит закон – выживает сильнейший. Вряд ли можно считать, что кто-то свободен, если он постоянно принужден к борьбе за выживание. То есть тот же самый детерминизм, только в профиль – детерминизм силы. Но конечно виновато не только насилие закона леса. Всякой живой твари надо кушать, дышать и тому подобное, без чего остаться живым получится недолго. То есть насилие со стороны неживой материи тоже присутствует. Но если насилие материи было и раньше, то закон леса – изобретение самих живых тварей. А это уже приводит нас к человеку. Если брать человека в чистом, так сказать, виде – как часть мира животных, то он конечно не свободен. Так же как и все прочие животные, он должен выживать. Не только потому, что ему надо есть. А главным образом потому, что его сьедят – он, может, и не успеет проголодаться. То есть закон леса продолжает нас подчинять.

Поэтому ничего не остается, как признать – это именно общество дарит нам свободу. Или только обещает. Но как ему это удается? Первое соображение самое очевидное – нас много, мы сильнее и животные нас уже не сьедят. Мы даже природу можем поправить, если что. Но это на самом деле мелочи. Во-1-х, есть и дышать нам все таки надо. А во-2-х, закон леса – он и в обществе действует. А потому вечный вопрос о свободе продолжает стоять так же остро, как он встал в самом своем начале.

Откуда берется свобода?!

Попробуем теперь начать с конца – с закона леса. Животные хватают все, что им надо, а потом спасаются от тех, кто хочет схватить их. Люди, в принципе, могут вести себя так же. И ведут. Однако в отличие от животных, люди могут размышлять. И как мы уже знаем, чем меньше у них свободы, тем сильнее их тянет на размышления. Поэтому результат размышлений будет очевидный – люди договорятся. Например, самцам животных нужна самка. Изза нее они покусают друг друга. То ли дело люди. Они просто по-дружески договорятся и все. Все счастливы. Вроде мелочь, но на самом деле нет. Эта мелочь – умение договориться – порождает нечто удивительное: позволяет обойтись без насилия. Опровергнуть закон леса. А это уже не только отличает людей от животных, но и дает нам свободу. Или только обещает – ведь люди, в отличие от животных, могут и обмануть. Впрочем, не будем пока заглядывать так далеко.

Но не поторопились ли мы? Так ли уж очевиден результат размышлений? Может оно просто подскажет лучший способ насилия?

И верно, что-то долго мы размышляем! Посмотрим, порождает ли договор свободу и если да, то как. Во-1-х, от договора появляется возможность сотрудничества. То есть можно сгрудиться и навалиться всем миром на остальных. Именно такому подходу общество обязано победе над животными с их лесом. Но ведь это явно не свобода! В конце концов волки тоже живут стаями. И отлично сотрудничают в деле борьбы с теми, кто попадется им в лапы. Поэтому надо найти "во-2-х". Для этого заглянем внутрь стаи. Победив тех, кто не вышел числом, люди на самом деле перенесли лес к себе в стаю, потому что и там теперь действует тот же закон силы – кто сильнее, тот и прав. Эта стайная иерархия – лишь продолжение внешней, природной. И до тех пор, пока человек тоже действует силой – даже в обществе – он не свободен. Он всего лишь рассматривает других как продолжение сил природы. Его поведение по прежнему детерминированно. Или он, или его. Иерархия, что в стае, что в обществе, это не свобода. Вот почему мы все только и делаем, что размышляем – наше "общество" иерархично не хуже, чем у волков. Проблема в том, что свобода требует не только размышления, но и самоограничения – отказа от силы. Но какой смысл сильному уступать? И вот тут-то появляется "во-2-х". Ответ в том, что никто – включая самого сильного – не защищен от поражения. Умение договариваться порождает умение строить иерархии неограниченной высоты и неуправляемой сложности. А умение размышлять – оружие бесконечной мощности. Иными словами, победа призрачна, а поражение гарантировано – насилие ведет в тупик. В результате лес и детерминизм обессмысливаются, что и понятно – откуда там смысл-то, без разума?

Так благодаря размышлениям сила теряет меру, а вражда теряет притягательность. Договор – истинный плод разума: он не просто требует отказа от силы, но и сам же его, т.е. себя, гарантирует. Парадокс, из которого все остальное вытекает само собой. Стоит только раз сделать правильный выбор и на смену стае приходит общество, а на смену иерархии – плоскость. Люди становятся одинаково свободны от насилия.

С насилием леса вроде разобрались. А как с природой и ее примитивным детерминизмом? Какие горизонты открывает свобода для человека во втором случае? На первый взгляд небогатые. Человек волен отказаться от пищи и умереть. Но детерминизм не преодолевается, а если и преодолевается, то только на одно короткое мгновение – мгновение выбора. А такая короткая свобода не позволяет человеку стать свободным. Она вообще ничего не позволяет. Можно сказать, что ее нет. Но зато есть другая. Человек может отказываться от пищи постепенно, частями. Такое поведение, несмотря на его иррациональность, имеет весьма далеко идущие последствия, которые однако мы отложим до другого раза.

2 Выбор насилия

Итак, размышления показали связь между размышлением и свободой, между свободой и насилием, а также между насилием и размышлением. Связь простая – степень свободы прямо пропорциональна размышлению и обратно пропорциональна насилию. И хотя полностью избежать насилия невозможно – хотя бы потому, что люди могут случайно столкнуться лбами – свобода очевидно присуща человеку. И чем ее больше, тем больше человек становится человеком, а не волком. Или, в последнем случае, бараном.

Кстати о баранах. Как же быть с обманом? Люди же не идиоты? Да. То есть нет. Люди разумны и понимают – кто понимает! – что свобода есть результат договора. Обманывая, человек нарушает договор, а значит обман – это насилие. Что и подтверждается его последствиями. Ну и что, скажете вы, человек может добровольно отказаться от свободы и возвратиться в состояние природной невинности. Разве это не свобода? Нет, отвечу я вам. Человек не может "выбрать" несвободу. Будучи свободным, от нее, как например и от знаний, нельзя "отказаться". Опять парадокс. Свобода "выбора" предполагает только один выбор – саму свободу. Детерминизм, так сказать, сносит свободу, как курица яйцо. Но ведь есть люди, выбирающие насилие, не согласитесь вы. Нет, повторю я. Тот, кто "выбирает" насилие, нарушает договор, а значит он обманывал с самого начала и никогда не был свободным. Это волк, который притворялся человеком. А если не притворялся? – станете вы упрямиться, друзья мои, – просто передумал? Вышел из договора? Нет, не сдамся я. Потому что, какая нам разница – подло обманывал или честно передумал? Но ведь передумать так соблазнительно! Легко говорить "давайте жить дружно и быть свободными", когда даже маленький выход из договора дает большой результат в виде огромного преимущества! Кто знает, что там дальше, победа или поражение, а преимущество вот оно – здесь и сейчас!

Ладно, сдаюсь. Ситуация, когда кто-то отказывается от насилия, а кто-то не в силах удержаться – поистине тупиковая. С парадоксами всегда так. Было бы все легко – жили бы мы давно в раю и разум был бы нам не нужен. Значит умным людям надо не мечтать о рае, призывая всех и каждого стать белым и пушистым, а поступать просто – запрещать выход из договора. Под страхом кары и во имя свободы. Иными словами – загонять несогласных в договор силой.

Но значит ли это теперь, что свобода невозможна? Ведь избежать насилия очевидно нельзя? Яйцо снова рождает курицу?

Вы совершенно правы, друзья мои! Конечно, принуждение отказаться от насилия и стать свободным – это единственное принуждение, которое освобождает. Это принуждение правильно, и даже логично, поскольку оставаясь несвободным и утверждая насилие, человек сам его на себя вызывает. Но кому нужна такая свобода? Чем она лучше неживой материи с ее лесом? Никому и ничем. Свобода может быть только добровольной. Она возможна только когда люди по-настоящему хотят ее.

Но как можно хотеть свободу, если она фактически лишает нас свободы? Если она позволяет только один выбор – самой свободы?

Не все так плохо. И не все так просто. Да, свобода сама по себе ничего не гарантирует. Более того, она как бы постоянно провоцирует нас – ведь надо же ей как-то себя проявлять, а то так все и забудут о ней! Проявляется свобода как раз в том, что подстрекает нас к свободному выбору насилия. Можем ли мы его не выбрать? Можем. Например, случайно. Но тогда насилие само выберет нас. Вот как в случае с волками и баранами. Почему так? Потому что свобода требует – заметьте, друзья, она уже требует! – постоянно и осмысленно выбирать свободу и тем подтверждать ее существование. Ибо свобода – это непрерывный выбор. Хоть и только один.

Так что не стоит грустить. Благодаря парадоксам мы не только мучаемся от безнадежности, но и можем размышлять до бесконечности, а это большое дело! Это значит, наше мышление не детерминированно, оно свободно. Детерминизм загоняет нас в стойло как баранов, подчиняет логике и примитивному "здравому смыслу" – рациональности собственного выживания, но свобода с ее парадоксальностью не подчиняется логике. Она не поддается измерению, описанию и заключению в рамки. И это, – парадоксально! – дает надежду, а надежда – выход. Надо только суметь его разглядеть.

И какой же выход из всех этих нелепых парадоксов? Надо размышлять! Зачем? Чтобы найти утешение в разрешении парадоксов? Нет! Чтобы знать, кто хочет свободы, а кто – нет. Чтобы уметь отличить людей от волков и оставить последних в лесу. А также, чтобы не быть бараном и знать куда идешь. Ведь что такое размышления? Это предвидение, позволяющее не только понять, что каждый думает, намеревается и планирует, но, главное, заглянуть вперед, увидеть там окончательную победу и захотеть ее. Размышлять нельзя научить и тем более заставить, но это именно то, что дарит человеку веру в будущее и позволяет выбрать свободу, потому что он хочет туда. Размышление – это как бы мысленный взор, благодаря которому мы видим: настоящее взывает к нам, оно простирает израненные руки и молит о том, чтобы мы изменили его, сделав правильный выбор.

Свобода требует будущего – размышление его дает. Оно открывает в нем возможности и они делают будущее притягательным, ибо это – то единственно хорошее, что будущее может обещать. Как только мы перестаем размышлять, мы погружаемся во мрак и превращается в тех, кто живет по законам детерминизма. Размышления – единственный противовес детерминизму, а поскольку детерминизм не дремлет, размышления не должны ни на секунду прекращаться. Или, по крайней мере, предшествовать всякому действию. Или, по крайней мере действию, затрагивающему других. Потому мы с вами и размышляем. А размышляя – освобождаемся. Вы чувствуете, что уже стали свободнее? Я – пока нет. Потому что мы пока не поняли самого главного.

Зачем нам свобода?

3 Смысл свободы

То-то и оно! Непрерывность выбора означает, что свобода не есть некое состояние, куда стоит только попасть – раз! – больше ничего не надо. Человек не камень, он не может находиться в "состоянии". Стало быть, человек не может "быть" свободным, он может только "становиться" свободным. И мы это знаем – мы ощущаем "свободу", когда становимся к ней ближе. Свобода – это процесс! Но тогда вопрос сводится к тому, куда и зачем он идет. Найти его цель значит вдохнуть в него смысл. Потому что хотеть свободы можно только в одном случае – когда в ней есть смысл. От того, что в детерминизме смысла нет, он сам собой в свободе еще не появляется. И ваши вопросы это постоянно подтверждают.

Хотим ли мы свободы, друзья? Безусловно хотим. Но зачем? Неизвестно. А это неправильно. Нам нужна цель – и только тогда появится свобода, потому что появится будущее, ради которого стоит жить. Причем, заметьте друзья, эта цель должна быть такой, чтобы не достигаться никак иначе, кроме как договором. То есть она должна быть общей. И одновременно личной, потому что – а при чем тут тогда свобода?! Найдем ли мы такую цель? Не знаю. Но согласитесь – по крайней мере, тут есть о чем поразмышлять!

В частности, а существует ли правильная цель? Непременно, иначе не было бы возможности свободы. А существует ли неправильная цель? Непременно, иначе не было бы выбора и, следовательно, свободы. А есть ли способ определить, какая цель правильная? Нет. Детерминированного способа найти правильную цель нет, иначе свобода стала бы частью детерминизма. Но есть не детерминированный! Абсолютно свободный! Какой?

Договор, друзья мои!

Как он ищет цель? Вдумаемся. Всякая цель возникает в конкретной, персональной голове – там, где происходит размышление, вызванное недостатком свободы. И всякая цель ведет в неизвестность, ибо в возможности всего чего угодно – коварный характер будущего. Но неизвестность не обещает нам успех, напротив, она гарантирует неприятности. Какие? Новое насилие. Откуда? От чужих целей, выбранных баранами, не понимающими смысла движения вперед. Свобода подтверждается каждым шагом, приближающим нас к цели, но целенаправленное движение невозможно, если чья-то цель вызывает встречное движение. А нужно ли нам неизвестное будущее полное насилия? Выходит, остается только одна альтернатива – свести цели в одну, дабы шагать к ней единым строем? Да, и это логично – ясное будущее бывает только совместным. Когда люди действуют поодиночке – они производят насилие, когда вместе – находят свободу. Поэтому я и пишу вам, друзья, а не хожу молча из угла в угол как раньше.

Что же это за такая уникальная цель?! Трудно сказать, но зато можно быть уверенным, что она, вырастая из субьективных, будет иметь обьективную, 100%-ную правильность. Ибо только правильная цель делает возможным движение в будущее, где не будет столкновений и, как в притче про узкий мостик, сопутствующих неприятностей. Как возможно чудо согласования неизвестно, но зато известно, что люди способны договариваться, а не просто упираться как бараны. Ведь согласитесь друзья, ходить строем воображая себя свободным как-то неуютно! Но совсем иное дело, если ходишь строем потому, что сам так выбрал – по собственной воле, потому что уверен в правильности выбора. А разве не в этом заключается таинство договора? Таинство свободного выбора собственной цели, которая неожиданно оказывается общей!

Так мы получаем непрерывный, нескончаемый договор, смысл участия в котором – получить максимальную свободу самому и одновременно дать максимальную свободу другому. Что, очевидно, требует серьезного размышления! Озабоченность общей свободой выливается в тяжелый труд, ибо измыслить способ преодолеть детерминизм – великое дело, легко наполняющее смыслом жизнь. И тогда, если общей целью становится устранение любого насилия, поиск для этого всевозможных способов и необходимых средств, то личной – собственный вклад в общее дело, добавление своего персонального кусочка свободы в общую копилку. А процесс согласования личного с общим – т.е. поиск обьективного в субьективном – гарантирует персональной цели коллективный "знак качества". Личная цель должна обязательно вытекать из общей: личное будущее ограничено как и все личное, но чтобы в ней, а значит и в жизни, был смысл, личная цель должна стать частью следующей, большей цели. А самая большая и есть свобода с ее общими, постоянно растущими, бесконечными возможностями.

Договор гарантирует бесконечный рост возможностей… стать свободнее?! Получается, свобода нам нужна ради самой свободы? Да, договор – и средство, и цель! Ибо нетрудно видеть, что единственно возможная цель, способная стать одновременно и личной, и общей – сама свобода. Но не стоит отчаиваться! Важно понять, что у свободы есть смысл – движение к цели, а у движения есть цель – свобода, и все это выражается наглядно в составлении договора, в его длинном перечне правил, изобличающих и устраняющих насилие. Договор – это необходимый и неизбежный результат движения, он гарантирует, что оно не напрасно и не происходит по кругу, как наша нелепая предыдущая история. Он – признак того, что движение вперед есть, а значит есть и прогресс, и будущее, и свобода. Причем заметьте – будущее светлее!

И что в итоге? Жить вне детерминизма нельзя, но с помощью договора можно его преодолевать. Так и живем. Насилие порождает размышления, размышления – договор, договор – свободу, свобода – новое насилие. Заколдованный круг. Чем дольше существует общество, тем длиннее становится договор, тем больше в нем накапливается уже найденных способов прохода по узкому мосту. При детерминизме правило только одно – прав сильный. При свободе – чем больше правил, тем больше свободы.

4 Свобода и возможности

Бесконечные возможности, делающие будущее светлым, а выбор свободы осмысленным, звучат достаточно заманчиво, но к сожалению, в противостоянии свободы и детерминизма излишний оптимизм пока неуместен. Парадоксы еще не кончились. Разумеется бесконечные возможности невозможны, для этого даже не надо долго размышлять. Свобода у нас может и общая, но возможность, друзья мои, такая вещь, что ее обычно хватает ровно одному и ровно на один раз. И потому "бесконечные" возможности иссякают исключительно быстро. Как же так?! – спросите вы, – зачем нам тогда такая свобода? Может все таки есть другая – настоящая, личная, индивидуальная?

Увы, не бывает индивидуальной свободы, ибо насилие затрагивает по меньшей мере две стороны. Мы же не будем всерьез считать, что возможно насилие над самим собой? Соответственно и отсутствие насилия не ограничивается кем-то одним. А раз так, свобода или одна на всех, или ее нет ни у кого. Но как быть с таким распространенным, общепринятым и научно обоснованным понятием, как "свобода выбора"? Разве возможности выбора, который всегда индивидуален, не эквивалентны как раз личной свободе? Тут, друзья, мы сталкиваемся с распространенной ошибкой. "Свобода выбора", когда под оной имеется в виду пространство возможностей – не свобода, а именно это – пространство возможностей. И оно у всех нас разное независимо ни от чего. Даже если людей максимально уравнять, скажем лишить рук, ног и закопать по горло в землю, у них и тогда останутся разные возможности – например, размышлять о потерянной свободе. Причем потерянной не тогда, когда их уравняли, а раньше – когда не учли их мнения. То есть свобода – не само по себе пространство возможностей, а его зависимость от договора. Ведь, к примеру, насильственно расширяя свое пространство, человек не приобретает свободу – он теряет ее!

Но как мерить свободу и наше движение к ней, если не личными возможностями? Неужели и в самом деле количеством правил? Да и как ими измерить личные "кусочки" свободы, которые каждый должен найти и прибавить к общей? Не спешите друзья, конечно возможностями. Весь фокус в том, что новая возможность станет возможностью для всех – т.е. крупицей свободы – только когда оформится правилами. Возможности одного – это преимущества, которые быстро превращаются в насилие над теми, у кого их нет, а потому расширение лишь собственной "свободы выбора" гарантирует единственно то, что эти возможности рано или поздно будут утеряны. Свобода со своей стороны дарит не только спокойный сон, но и надежду на их бесконечный прирост, ибо она превращает возможности в общее достояние. Каким образом? Как раз тем, что фиксирует их в правилах, делает доступными и понятными всем остальным. Правило – это механизм сотрудничества, механизм производства возможностей, это та собственная цель, которая оказалась принята всеми как своя, была узаконена и занесена в анналы общества.

Мне нравится воображать пространство возможностей в виде голубого воздушного шарика. Оно не только ограничено соседними шариками, но и постоянно меняется вследствие их взаимного давления. Насилие – это когда кто-то надувает свой шарик не заботясь о соседях. Общее, "суммарное" насилие, испытываемое шариком, может иметь наглядную меру, отражающую долю несогласованных изменений его размеров по отношению к их общему числу. Соответственно, "личную свободу" можно рассматривать как нечто обратное этой мере. Но всякое согласованное изменение – это пространство, оформленное правилами, и в силу этого – приданное всем. И потому когда эта доля, эта "личная свобода", достигает 100%, вместо шарика мы получаем все огромное небо. Но заметьте, даже тогда это не сама свобода, а ее результат. Если дать волю воображению еще больше, можно сказать, что это "материализация" свободы, "воплощение" договора. А уж отсюда недалеко и до общепринятого, но неверного выражения "свобода выбора", которое всякий дотошный мыслитель переиначил бы хоть и длинно, но правильно – как "возможности выбора, полученные благодаря договору".

Друзья! Правильная мысль делает многое понятным. Но поскольку память мне часто изменяет, повторю. Чтобы будущее стало истинно притягательным, надо создавать возможности для всех, а не пользоваться ими самому. Надо следовать правилам и тогда правила станут вечными генераторами возможностей, а сами возможности будут только расти.

Если теперь и дальше уподобиться дотошным мыслителям, то придется переиначить и некоторые другие научно обоснованные, но сомнительные выражения, связанные со свободой. А именно. Свобода – это не "самоосуществление", не беспредельная личная "воля" и не освобождение от всего, что ограничивает индивидуальное "самовыражение". Не возможность "делать все что хочешь", то что "хочешь и можешь" или то что только "можешь захотеть или вообразить". Не пренебрежение любым законом, потому что "всякий закон есть нарушение свободы", но и не "подчинение государственному закону". Не отсутствие искусственных "препятствия для осуществления желаний" или "препятствий для выбора и деятельности". И разумеется не "осознанная необходимость", "прыжок в неизвестность" или порождение одинокого "чистого разума". Как видите, большинство определений сводится к свободе насилия – свободе волка в стаде баранов, обреченных безропотно принимать его волю. Откуда они все взялись? Не бараны, определения. Оттуда, что каждый волен дать свое определение свободе. Простите друзья, что не запоминаю имена авторов. Мне почему-то запоминаются только идеи. Видимо все же склероз. Вот лучшая на мой взгляд, не помню чья: свобода – это противоположность детерминизма. Или вот: свобода – это договор об устранении насилия. Или вот, тоже неплохо, хоть и длинно: свобода – это преодоление детерминизма путем договора об устранении насилия.

Ну и конечно, раз уж мы возомнили себя мыслителями, давайте подытожим наши размышления. Свобода – это то общее, что нас обьединяет, не дает каждому сосредоточиться на своих интересах и тем самым вернуться в природное состояние. Она манит нас вперед, порождает цель и смысл. Без свободы мы бы вечно грызлись друг с другом, подчиняясь детерминизму естественных животных потребностей – ведь иных целей у нас бы не было. Чудо свободы в том, что она составляет одновременно и суть личности, которая размышляет, и суть общества, которое сотрудничает. Но как свобода может быть одной на всех? Что же это за такая "свобода"? А так, что она всегда в будущем, а будущее – одно на всех. В настоящем мы можем быть как угодно независимы друг от друга, но кто из нас может поручиться за будущее? Договор – это его гарантия, а гарантию мы можем дать только сообща. Договор – это способ, каким свобода приходит в мир.

Но тогда, может быть мы уже живем в свободном обществе? Чем нынешнее подобие договора хуже настоящего? Тут, друзья мои, надо четко определиться. Договор – это отказ от любого насилия, а его длинный список правил – только приложения к этой первой и главной статье. И пока в нашей стае господствует мнение, что можно и нужно принуждать – о договоре, свободе и человеческом обществе следует говорить только в будущем времени. Хотя, признаю, отдельные признаки будущего уже налицо. Например, размышления.

Вернемся к нашему вопросу, друзья мои. Естественна ли свобода? Ответ зависит от того, что считать естественным. Если насилие естественно, то свобода – нет. Если свобода естественна, то насилие – нет. Остается сделать правильный выбор.

***

Вот так, тяжкими раздумьями мы сподобились подобраться к свободе вполне здраво, без опоры на мораль, справедливость, естественное право, категорический императив, высшее благо, человеческое достоинство и ценность личности. Зачем же человек выбрал свободу, спросите вы? Просто потому, что смог.

Всего,

УЗ

PS. Кстати, о морали. Выбор между хорошим и плохим появляется только со свободой. И потому оценивать саму свободу бессмысленно. Свобода – это хорошо? Полезно? Нужно? Эти вопросы аналогичны таким, как – а размышлять хорошо? Быть человеком хорошо? Выбор каждого. Но если мы хотим быть людьми – мы должны быть свободны.

…а реальна ли?

Дорогой УЗ!

Мы, други твои и соратники, с нескрываемым восхищением вняли твоей проповеди о свободе, которая внесла ясность и расставила на свои места. Особенно глубоко меня пронзила мысль, что всякое желание требует возможности для своего исполнения, а всякая возможность требует свободы для своего появления, и потому самое первое, самое главное желание человека – хотение свободы. Так оно и есть! Как я могу реализовать свои многочисленные желания, если я не свободен? Однако позволь мне от лица другов твоих приложить высокую материю мысли к низменной реальности бытия. Поправь меня, если я по недоразумению приложу ее не туда и не так.

Как я уразумел, свобода требует добровольного отказа от насилия, вызванного многими важными причинами, из которых самая важная заключается в том, что так надо. Однако добровольный отказ некоторых приводит к тому, что остальные оказываются в преимущественном положении. Ты утверждаешь, что решение проблемы – договор, который вносит ясность и отделяет нас от них. Конечно, волков лучше оставить в лесу в силу тех же самых важных причин. Но как все это осуществить на практике?

Будучи по образованию бизнесменом и размышляя усердно на эту тему, я догадался, что материализация свободы из мира духа в мир бытия происходит в двух направлениях – времени и пространстве. Если мы, свободные люди, смогли отказаться от насилия и договориться о мире и дружбе, то теперь надо обьяснить это тем, кто:

а) еще не родился,

б) оказался за границей в темном лесу,

с тем, чтобы обе эти категории так или иначе вступили к нам и приняли наш договор. Начнем с категории б). Первое затруднение вот в чем. Допустим, волки отказались подписывать наш договор. Но что дальше? По роду занятий я с волками сталкиваюсь ежедневно и знаю их злобный характер. Вряд ли они так уж прямо захотят жить в лесу! И если принуждение тут неизбежно, то не принуждаем ли их фактически к подписанию договора? И то же самое а)! Поскольку мы не предоставим нарождающимся членам общества иного выбора и заставим их при совершеннолетии подписать наш мирный договор, они, сделав это насильственно, в глубине души будут считать его нелегитимным. Отсюда вытекает необходимость предоставить им выбор – или подписывать, или… Вот тут у меня второе затруднение. Как ты доходчиво разьяснил, выбор присущ только свободному человеку. Но в какой момент человек становится свободным? Если эти – не знаю, как их правильно назвать, люди или волки – еще не подписали, то они не свободны и у них нет права выбора. Но не имея выбора они не могут подписать договор! Так кто же они? И как мы узнаем, кто человек, а кто волк?

Прости, дорогой УЗ, я не силен в разрешении парадоксов. Мое образование подсказывает мне, что поскольку время и пространство – одно и то же, то таких, не вовремя родившихся членов нашего общества, лучше всего отправить за границу, в мир насилия, вражды и рабства, и тем избавиться от них раз и навсегда. Да и всех остальных – тоже. Но когда мы с тобой останемся вдвоем – как нам быть? Очевидно, придется обороняться от волков. Они же не хотят мира и, будучи пристрастны к насилию с детства, обязательно постараются захватить наш остров свободы. Вынужденные обороняться, мы фактически принуждаем самих себя к защите от врагов. Или вернее – это они нас принуждают! А это перечеркивает нашу свободу вдоль и поперек! Единственное, что нам остается – отказаться от свободы, взять в руки оружие и пойти воевать. Конечно у меня нет сомнения, что мы победим и насильственно обратим побежденных в свободу. Но ведь они же будут снова постоянно нарождаться, в соответствии с категорией а)! И нам придется их высылать в соответствии с категорией б)! Таким образом свобода сведется к беспрерывной и бесконечной войне за свободу, пока мы все не помрем. Значит ли это, что свобода ждет нас на том свете?

Еще раз прости, дорогой УЗ, но не найдется ли у тебя свободная минутка для пояснения этого мелкого практического вопроса?

От общего лица,

твой верный, но сконфуженный друг

Фома

Естественна ли частная собственность?

Товарищи!

Горький хлеб и тухлая вода неволи не дают мне сосредоточиться на вечных истинах, которые мы обсуждали в прошлый раз, а мучают воображение трагическими картинами эксплуатации наемных рабочих, вынужденных продавать себя в рабство жирным мироедам. Разум отказывается впускать мысль о том, что свобода, которая так манила нас всего одно письмо тому назад, может привести к куда худшей кабале – добровольной.

Душа предпочитает подобно гордому соколу парить в прозрачной голубизне, попирая законы притяжения и питательной цепочки, нежели надевать на себя унизительное буржуазное ярмо, недостойное домашней скотины. Но свободы ли алчет наше тело? Не самого ли необходимого – спасительного хлеба и живительной влаги? Что свобода без этих простых и понятных вещей? Понятных даже невинному младенцу, еще не умеющему подписывать заковыристые трудовые договора, но уже тянущему хваткие ручонки к чужой соске. Именно этому противится вся моя сущность, лишенная имущества и заточенная в темницу – нельзя брать чужое! Или чужое, или свобода! нельзя морить людей голодом! Или голод, или свобода!

Многие мыслители, сердцем чуявшие дорогу к свободе, спотыкались на этом месте. Велик соблазн решить дело быстро и окончательно. Но мы, товарищи, пойдем дальше по пути тяжких размышлений. Спросим себя – как можно без самого необходимого быть свободным?

1 Нужда и свобода

Это первое, что приходит в голову, когда мы пытаемся оценить насколько мы свободны. Разумеется, никак. Если бы люди были бестелесными небесными волнами, а свобода – гармоничным межзвездным сиянием, мне не о чем было бы больше писать вам, друзья. К счастью, это не так! Хоть свобода, бывает, и рисуется в мечтах невесомым парением где-то в вышине, обитатели Земли отягощены материальными нуждами, которые удовлетворяются "ресурсами" – чем-то, что можно скармливать в пасть детерминизму.

Если рассматривать свободу с этой, земной точки зрения, то она будет выглядеть скорее как движение голубых шариков в пространстве ресурсов, которое представляет собой пространство возможностей, дополненное пространством потребностей, которые эти возможности призваны удовлетворить. Ибо зачем нам еще нужны возможности, как ни чтобы бороться ими с детерминизмом? И освобожденные люди будут поглощать ресурсы, согласуясь с соседями, чтобы ресурсов хватило всем. Как же добиться этого благолепия? Увы, никак, и потому такая свобода, фактически, мало отличается от неземной. Нет, природа конечно создает ресурсы, но поскольку она же создает и их потребителей, ресурсы обычно ограничены. Природа безжалостно балансирует одно и другое. Поэтому, кстати, одна из задач практикующих философов – распределить вечный дефицит ресурсов максимально эффективно с точки зрения детерминированных целей, обычно выжить, размножиться, да еще получить удовольствие. Кому? Да в итоге себе. Ибо задача эта нерешаема. Точнее – давно решена. Наиболее эффективно всегда максимально жестокое насилие, практикуемое самой природой, и думать тут, собственно, не о чем.

Но как же возможность создания возможностей, которое обещала нам свобода в прошлый раз? Разве не для этого люди мечтают о будущем? Вы правы, товарищи. Свобода требует не только справедливой дележки существующих, но и бесконечного производства новых ресурсов. Вот тут мы уже видим свободу в ее истинной красоте – красоте длинного списка вытекающих из договора правил, которые и дают нам необходимое для борьбы оружие. Ибо что такое правило? Это способ избежать конфликтов, а значит – способ обеспечить человека тем или иным ресурсом, ведь все конфликты, все ограничения свободы и вообще все неприятности – лишь следствия какой-либо нехватки! Так, например, при проходе по узкому мосту нам не хватает пространства, при добровольной кабале – хлеба, а при невозможности прийти к согласию – мудрости!

Но зачем нам бесконечные ресурсы? Разве нельзя создать столько ресурсов, чтобы хватило всем, ведь наши потребности детерминированы? Одна из причин – постоянный выбор насилия ленивыми, глупыми и жадными. Выбор насилия вообще легок – в этом одна из проблем со свободой. Казалось бы, выход прост – оставить любителей насилия в лесу – но в соответствии с принципом конечности ресурсов, они обязательно размножатся и попытаются захватить наши. Численность и качество жителей Земли, увы, пока подчиняется все тому же детерминизму. Но эта причина, как ни серьезна, все же в перспективе решаема – должны же они рано или поздно превратиться в людей? Истинная причина бесконечности – в несгибаемом упрямстве детерминизма. Ибо даже удовлетворенная нужда еще не делает человека свободным, потому что нужду невозможно удовлетворить раз и навсегда. Детерминизм ненасытен. Все новые ресурсы он делает дефицитными. Он расширяет зазор между потребностями и возможностями их удовлетворения, и тем превращает человека обратно в автомат выживания.

Каким образом? Для этого он породил хитрую закономерность бесконечного роста потребностей, намертво привязанную к свободе – создание возможностей порождает потребности, появление потребностей приводит к созданию возможностей. Что первичней в этой гонке – потребность в создании возможностей или возможность появления потребностей – неизвестно. Удовлетворить все потребности невозможно, но и реализовать все возможности – тоже. Договор требует согласования одного и другого – с обязательным опережающим производством возможностей! – и превращается в аналитическую задачу разума, решение которой требует бесконечных ресурсов, включая ресурсы разума. Только успешный разум свободен – он может идти до самого конца. Если он не справляется с задачей, человек становится рабом потребностей – он прекращает думать и начинает действовать. И такие действия ни к чему хорошему не приводят.

Происки детерминизма ведут к тому, что противостояние человека и ресурса приобретает поистине трагический характер. И тут на выручку свободе приходит собственность.

2 Собственность

Что такое собственность, чем она полезна? Это механизм присвоения и распределения ресурсов, а его польза в том, что он позволяет обойтись без насилия. Есть ли собственность в природе? Можно ли например считать, что если Солнце удерживает Землю рядом с собой, та стала ее собственностью? Разумеется нет, потому что мы можем точно так же сказать, что это Земля удерживает Солнце ибо оно ей нужнее – и это подтверждается вековыми наблюдениями наших предков. А как дела обстоят у волков и их родственников, которые не хотят жить в обществе? Тут уже намного интересней. Животные весьма озабочены собственностью и чем они умнее, тем больше. Правда захватывают они не все что плохо лежит, а только то, чего не хватает для их серой детерминированной жизни, т.е. самое необходимое. Но несмотря на такое постыдное отсутствие фантазии, захваченное без сомнения можно назвать собственностью. Форма ее случайна, от индивидуальной – норы, гнезда или ракушки, до коллективной – территории, улья или муравейника. Если в стае существует иерархия, то она вносит дополнительные градации в этот спектр. Да такие, что точно определить форму собственности вообще невозможно – ведь пользу от нее члены стаи получают согласно рангу в иерархии, а польза, как нетрудно догадаться, и указывает на принадлежность и, собственно, собственность собственности.

Отчего такой хаос? От насилия. Насилие не позволяет собственности оформиться. Собственник имеет столько ресурсов сколько захватит за вычетом того, сколько не удержит, а потом поделит сколько осталось на сколько хотелось и завоет с горя. Потому что даже то что осталось у него рано или поздно отнимут. Доступ к ресурсу – одна из целей насилия. И значит твердых форм собственности нет – есть лишь множество претендентов, постоянно перераспределяющих ресурсы в соответствии со своими силовыми качествами. Как эту ситуацию меняет свобода? Место насилия заменяют переговоры, которые приводят к появлению правил. Правила, пусть пока несовершенные, позволяют в перспективе низвергнуть иерархию, высушить слезы, а собственность отлить из несбыточных мечтаний в цивилизованную форму. Так хаотичный силовой доступ к ресурсам заменяется регламентированным мирным, а новая форма собственности выражает ее новую сущность – гарантии, невозможные во времена насилия.

Многие собственники, отравленные избытком свободы, считают, что суть собственности – ограничение доступа посторонних. На первый взгляд – так оно и есть: об этом и название говорит. Но посмотрим опять на волков. Для волка главное – возможность пользоваться ресурсом, если волк сыт, он легко позволит угоститься голодному товарищу. А вот для человека главное – не позволить другому! Что-то тут не то! На мой взгляд, гораздо правильнее и разумеется человечнее считать, что суть собственности, как раз и достигаемая договором, не ограничение доступа, а его гарантии. Ограничение – лишь одно из возможных средств для этого. Будь ограничение целью собственности – ничего лучше уничтожения ресурсов нельзя было бы придумать. Однако люди заняты прямо противоположным – они создают ресурсы!

Трагедия рождения цивилизованной собственности в том, что гарантии мирного доступа требуют перераспределения ресурсов, ибо нынешнее основывается на предыдущем силовом захвате. Но какой смысл владельцам захваченных ресурсов отказываться от силы? Сила для них продуктивна. С другой стороны, какой смысл отказываться от насилия тем, у кого ресурсов нет? Важнее отнять и поделить. Цикл насилия повторяется до полной и окончательной бесперспективности, после которой люди неизбежно приходят к свободе, как единственной гарантии. В этом и смысл.

А трагедия в том, что он никак не проникнет в мозг.

3 Два вида пользы

– Общее и личное

Собственность призвана решить "проблему общего и частного". Так мудрено философски именуется тот простой факт, что удачная возможность доступна обычно одному, а иметь ее хочется всем. Иными словами, каждый желает получить ограниченный ресурс в личное неограниченное пользование, и добиться чего-то подобного можно только путем общего договора. Любые попытки обойтись своими силами означают только это – использование силы, да плюс сопутствующую неудачу. В зависимости от того, в каком месте между общим и частным нашлось решение, такой и окажется в итоге форма собственности. Крайности, как нетрудно догадаться, так и называются – "общая" и "частная". Но какая из них правильна? Как узнать? Может есть какие-то обьективные законы, могущие помочь людям? Например, раз собственность ответственна за распределение, то естественно предположить, что она решает все ту же старую задачу – распределения дефицитных ресурсов наиболее эффективным образом? Скажем, по критерию возрастания свободы? Или общей пользы? Или еще чего-то?

Хоть вопросы эти и непростые, ждать помощи от детерминизма смешно. О какой эффективности может идти речь при свободе? Чьей? Всех? Но то, что эффективно для одного, вполне может оказаться неэффективно для другого. Ускоренное производство лишь породит ускоренные потребности. Может, тогда эффективней сокращение потребностей? Так или иначе, ничто не может заменить договор, зато договор может заменить все, включая детерминизм, эффективность и даже обьективные законы. Да, но как насчет общей цели и, следовательно, общей пользы? Они же – суть договора! Увы, свобода не радует нас конкретикой. Свобода допускает все что угодно – мы не знаем ни какова общая цель, ни какова общая польза, мы только знаем, что они есть, иначе не было бы соглашения. Договор – это процесс не только поиска, но и нахождения ответов на все вопросы. Так что можно сказать, вопросы наши не простые, а очень простые, и ответ на них короток и ясен – см. Договор.

Но не значит ли это, что дальнейшие размышления бесполезны? Не совсем. Даже договор начинается с размышлений, так почему бы не поразмышлять еще немного? Можно даже, по примеру спотыкающихся философов, попытаться предугадать – как свободные граждане захотят договориться, как распределят ресурсы, какую форму собственности выберут. Но поскольку мы не философы, ограничимся очевидным – окончательное разделение общего и частного невозможно так же как достижение конца договора и абсолютной свободы.

Итог небогатый. Попробуем поразмышлять еще. Личная цель сочетается с общей, так же как личная собственность с общей и как, наконец, личная польза с общей – непонятно как. Но зато понятна одна простая вещь. Общая собственность может быть абстрактна, но частная – конкретна так же, как конкретно для каждого его личное бытие, невозможное без личного гарантированного доступа к ресурсам. Не менее конкретна личная субьективная цель, с которой, как мне подсказывает память, начинается поиск общей, а значит без "частного" в собственности свободы не получится! Впрочем, выглядеть эта частная собственность наверняка будет несколько иначе, чем то, к чему мы привыкли. Если перевести эту мысль в термины эффективности – максимальная общая польза, а значит и максимально общая собственность получатся только тогда, когда каждый получит максимальную личную пользу, а значит и максимально частную собственность! Парадокс? Свобода.

– Собственность как мера

Нет сомнения, что ресурсы могут порождаться людьми даже когда они лишены свободы. В такой ситуации их прирост лишь усугубляет насилие, потому что еще больше искажает общее пространство ресурсов. При этом человек производит ровно столько ресурсов, сколько его удается заставить. Что меняется с приходом свободы? У свободного человека может появиться личная цель – производить ресурсы, а с целью – желание, фантазия и вдохновение. Может конечно и не появиться, но как показывает опыт, производство ресурсов – одно из двух его любимых занятий. И неспроста: оно – наиболее легкий путь к свободе. Свободный человек не может без цели, а потребление ресурсов в качестве цели никак не подходит. Так уж устроена свобода, которая требует скорее расширения возможностей, чем сокращения потребностей. Разумеется, бессмысленно сравнивать, в каком случае человек произведет больше ресурсов. Вполне возможно, и даже крайне вероятно, что если человека заставлять, он будет работать гораздо эффективнее. Важно, что при свободе выбор эффективности остается за человеком.

Но при чем тут частная собственность? Где-то я вычитал, что "собственность обьективирует человека, служит его обьективной мерой в социуме". Если выразиться проще – собственность есть оценка человека. А нужна ему оценка? Нужна, ибо двигаясь к цели, человек должен знать, как хорошо у него это получается. Но оценка относительно чего? Относительно других. По какому критерию? Вот в этом все дело. Свободные цели у всех разные, единственное что их роднит – они порождают ресурсы, т.е. новые возможности. Собственность способна отражать количество произведенных человеком ресурсов и имея такой наглядный показатель, человек всегда будет знать, как хорошо у него получается достижение цели.

Но может быть, общая собственность сочетается с личной целью еще лучше? Сомнительно. Человек безусловно может трудиться анонимно и даром – но недолго. Его вклад должен быть признан, ассоциирован с ним, иначе это лишь вид насилия, лишение его оценки и попутно – плодов труда. Да, но признание не обязательно сводится к собственности! Возможны варианты, например, почет, уважение, известность, награды наконец. Проблема в том, что эти способы оценки не вполне подходят в качестве меры. Ведь любой человек достоин уважения. А почет и известность по определению не могут быть присущи всем, равно как и выражены количеством медалей. В конце концов человек производит не почет и медали, а ресурсы! Реальную пользу. И она может быть измерена только относительно других ресурсов – как производимых остальными, так уже оцененных ранее. Частная собственность, особенно наглядно воплощенная в виде денег, выступает как хранитель и эталон ценностей.

Но чем это отличается скажем от насильственного общества, где насильник тоже стремится к прирастанию своей собственности? Тем, что там собственность измеряет способность человека к насилию – чем он сильнее, тем больше у него собственности. К сожалению, невооруженным взглядом отличить действительно созданное от насильственно присвоенного невозможно. Если человек произвел множество нужных вещей или идей, он вполне может быть так же богат, как и тот, кто просто награбил. А скорее менее. Изза этой проблемы многие мыслители видели в частной собственности корень всех бед человеческих. Правда альтернативы корню им увидеть не удалось.

Как же найти правильный критерий и, главное, применить его, чтобы отделить одно от другого? Как отличить производство свободы от производства насилия, если и то и другое выражается в собственности? Надо смотреть на пользу! Детерминированная цель насильника – личная польза, а свободная цель производителя – польза, удостоверенная договором, т.е. общая. Следовательно, произведенный ресурс должен поступить для распределения и оценки в общество. Иначе нельзя – ведь для того, чтобы собственность стала мерой свободного человека, она должна обьективно отражать его способности производить новые, ценные другим ресурсы. Зачем создавать нечто бесполезное? Только с договором польза приобретает обьективность, а заверенная им собственность становится механизмом сочетания общей и личной пользы, ее распределения между человеком и обществом. Вот тогда и получится, что ценность каждого – польза принесенная всем, а его собственность – мера этой ценности.

4 Свободный обмен

– Договор о собственности

Но как применять этот критерий и запустить механизм? Может надо просто отказаться от насилия? Обязательно надо, но для начала собственность надо формализовать – описать, оценить и присвоить. Только так новые ресурсы могут служить мерой успеха. Однако, принадлежности мало. Ресурсы приносят пользу, поэтому принадлежность должна не просто ассоциировать владельца с ресурсом, но, как минимум, гарантировать ему доступ к нему, в качестве хоть какой-то награды. Причем очевидно, что гарантия в общем случае вовсе не равнозначна исключительности доступа или иному его ограничению для всех остальных. За исключением, разумеется, самого факта принадлежности. Мы, товарищи, конечно не допускаем и мысли о нехороших людях, польза для которых как раз и заключается в том, чтобы лишить доступа всех. Просто потому, что такие люди вряд ли о чем-то смогут договориться с другими. Да и производить они ничего не будут.

Что дальше, как распределить и оценить новые ресурсы? Опять договором, в данном случае – об обмене ресурсами. Под "обменом ресурсами" мы, конечно, будем понимать не обмен ресурсами, а обмен "принадлежностью" ресурса. В чем смысл обмена? Именно этим действием происходит и оценка, и распределение ресурса, потому что обмен это 1) признание ресурса ценным и 2) удостоверение его принадлежности. Второй аспект довольно прост, возможность распорядиться, переместить "принадлежность" – лишь обратная сторона факта принадлежности. Первый аспект гораздо интереснее. Произведенный ресурс ценен не только новыми возможностями, но и потерянными – ведь его производство требовало труда и других ресурсов. Новый ресурс меняется на старый, а пропорции обмена указывают ценность нового относительно старого, соотнесенную с ценностью сторон относительно друг друга. Так учитывается и польза, и издержки. Существуют ли иные способы оценки? Конечно. Можно, например, созвать экспертов или вычислить по формуле. Но все подобные способы будут насилием, потому что только свободные люди могут оценить пользу и только путем договора. То же самое можно сказать и о альтернативных способах распределения, которые тоже существуют в огромных количествах. Альтернативно распределенный ресурс не имеет обьективной ценности, поскольку некому оценить ни пользу потребителя, ни потери производителя.

Обмененый ресурс оказывается оценен всеми и поступает в потенциальное пользование всеми, ибо обмен, как и всякий договор, обладает волшебным свойством увязки общего и частного. Посредством обмена и личная польза, и личная цель "выравниваются" по отношению к общим. Причем ни о какой придуманной "эффективности" в достижении общей цели речи уже не идет – каждый оценивает свою "долю" пользы, но так, чтобы сбалансировать ее с общей. Это возможно только если каждый хочет и способен видеть одинаково хорошо не только свои потребности, но и чужие. Если чья-то цель ограничена личной пользой в ущерб общей, это равнозначно отказу от свободы и выбору насилия! Общую пользу можно найти только если очень-очень этого хотеть. В точности как свободу.

– Обмен как насилие

Но возможно ли это? Обмен, как и свобода, неотделим от выбора. Появляется выбор – появляется и критерий выбора. Назовем его выгодой – человек выбирает то, что ему выгодно. Но что ему выгодно? Конечно, самое естественное предположение – загрести в собственность, т.е. в целях собственного потребления, столько ресурсов, сколько требуется для жизни и счастья. Но сколько это? Неизвестно. Ни заранее, ни сейчас, ни даже задним числом. А значит выгоднее иметь максимум ресурсов. Это хоть и не гарантирует их достаточность, но по крайней мере не так расстраивает. И каким тут боком его касаются чужие потребности? Что за странный парадокс сочетания личной выгоды и чьей-то еще пользы?

Хуже того. Необходимость учитывать общую пользу требует, чтобы все обмены были одинаковы. В самом деле, как можно договариваться о выборе (т.е. о том, что выбрать)? Равно как договариваться на выбор (т.е. выбирать с кем)? Договор охватывает сразу всех и стало быть каждый обмен есть по сути договор сразу со всеми. Но как совмещается "свобода выбора" с фактическим уничтожением выбора, требуемым обьективностью и общей пользой? Еще один немыслимый парадокс?

Хуже того. Ресурсы, как порождения детерминизма, несут на себе все отвратительные родительские черты. Чем отвратительные? Тем, что при обмене они растут, или исчезают, сами по себе. Например, деньги улучшают возможности по организации деятельности, что повышает производительность и доходы. Известность привлекает клиентов, что опять увеличивает известность. Знания привлекают работодателей, улучшая перспективы получения новых знаний. И т.д. – чем больше уже имеется ресурсов, тем больше появляется возможностей их приобретать. Налицо механизм положительной обратной связи – чем ценнее человек, тем больше его выбор, тем выгоднее его обмены, тем больше прирастает его ценность. Иными словами, богатый становится богаче. Соответственно бедный беднее. Очередной парадокс "взаимовыгодного" обмена, заботливо подложенный нам детерминизмом! Каким бы взаимовыгодным не казался обмен, в результате мы неизбежно имеем экспоненциальное распределение собственности – мало богатых и много бедных. Причина в том, что в то время, как каждый отдельный обмен выглядит как добавление ценности каждой стороне, в реальности кто-то выигрывает больше, а кто-то меньше. Даже если проигравшей стороне кажется, что ей сделка выгодна и она стала богаче, после серии подобных "выгодных" сделок она неизбежно ощутит, что стала беднее. Ибо бедность, как и богатство, относительны!

Потеряв разум в лабиринтах парадоксов, люди вовлекаются в волчью конкуренцию, а точнее экономическую войну, по количеству жертв не уступающую обычной. Теперь частная собственность ассоциируется с "личной свободой", ибо иной уже нет. И чем больше всевозможных ресурсов для обмена – тем она шире. Причем широта этой свободы тоже становится саморастущим ресурсом, что отодвигает ее границы в бесконечность. Для большинства бойцов этой погоней за необьятным и исчерпывается понятие "свободы".

Такова "капиталистическая трагедия частной собственности" – обмен, будучи предоставлен сам себе, не только не проявляет своих волшебных свойств, но и чреват особо драматичными формами обмана, разгадать который не в состоянии многие поклонники либеральной свободы, подкрепленной насильственно захваченными ресурсами.

– Критерий обмена

В чем же обман? В чем насилие? В неправильно выбранном критерии обмена – выгоде, которую очень хочется получить за счет других. Наше естественное предположение оказалось слишком естественным. Свобода требует общей пользы, но как найти общую пользу, глядя со своего субьективного вершка? Обьективная польза, в отличие от субьективной потребности, зависит не только от количества ресурса у человека, но и от его количества – и даже самого факта наличия! – у других. "Договориться", когда каждый преследует максимальную выгоду, можно только в одном случае – когда переговоры превращаются в силовое экономическое противодействие. Проигрывает тот, чьи потребности острее, а возможности скромнее – т.е. у кого уже "окно маневра". Но это не значит, что собственность попадает в руки тех, кому она полезнее. Наоборот, слабый уступает больше и собственность перетекает к тому, кому она меньше нужна. А значит все ценности извращаются. Польза исчезает. Какой же выход?

Мы должны больше размышлять! Видеть дальше детерминизма выживания – видеть возможности, сокрытые в общей пользе, а не только своей личной. Нездоровая выгода должна быть заменена здоровой. Договор должен искать ту ценность обмениваемого ресурса, которая наиболее точно отражает потребности обеих сторон, равно как и затраты на его производство. И следовательно критерием выбора и обмена должна быть не столько односторонняя выгода, сколько выгода обеих сторон. Т.е. не просто "взаимная", а скорее всего равная. Это по меньшей мере! Но как же свобода, спросите вы? Да вот так. В обмене ресурсов проявляется не только свобода каждого, но и необходимость и ответственность участия в договоре. Договор символизирует общее – цель, пользу, ценность. Их и надо найти.

Обмен превращается в невероятно тяжелую задачу, требующую расчета, оценки и вообще холодной головы. Неизвестно, разрешима ли она в принципе, но можно точно сказать, что как-то разрешима, ибо иначе нам будет не к чему стремиться, а о свободе придется забыть. Нам следует четко различать одностороннюю выгоду – алчность, корыстолюбие, меркантильность, и выгоду обоюдную, как желание лучшего, полезного, открывающего новые перспективы и возможности. Хоть и собственный интерес, но здоровый и практичный, не имеющий ничего общего с 300% прибыли, подвигающими каждого из нас на убийство родного отца. Свободный человек и слов-то таких не знает.

Надо помнить, что собственность не может быть средством экономического насилия и наживы на нуждах других, иначе она не получит одобрения договором. Цель ее – не обеспечить себя дефицитом, чтобы выжить и размножиться в ущерб всем остальным. Цель – свобода, которая не бывает индивидуальной. Частная собственность должна одновременно быть общей! Она должна работать на всех.

На этом наши размышления можно было бы и закончить, поскольку остальное уже ясно: свобода – миф и утопия вещь крайне тяжелая. Да и как она может быть иной? Кто сказал, что преодолеть детерминизм легко? В отличие от логики детерминизма и чистого насилия – молча загрести все, до чего дотягиваются грабли – логика свободы и равной выгоды требует серьезного диалога, поиска и расчета. Необходимо все сломать и учредить новое общество со здоровым рынком, народным капитализмом, вольным трудом. Я бы сказал, начать историю с начала.

Столь простое решение вдохновляет на дальнейшие размышления, не так ли друзья? В частности, а кончаются ли на этом наши трудности? Нет ли в запасе у детерминизма еще каких-то каверз? Давайте спустимся с уровня абстракций чуть ниже и посмотрим как эта "частно-общая" собственность пересекается с практикой.

5 Начало собственности

– Общие ресурсы

В мире дефицитности, самое трудное – начало обмена. Чтобы произвести новый ресурс, надо иметь хотя бы что-то. Где же человек возьмет свои первые ресурсы? Видимо, надо предположить, что даже свободный человек уже владеет чем-то – например, самим собой. Однако, достаточно ли этого для обмена? Не слишком ли жестоко обменивать, например, правую руку на кусок хлеба? Может надо добавить человеку что-нибудь сверху "самого себя"? И лучше наверное побольше – чтоб он был подобрее и посвободнее. Но чего? Как много? Где это взять? Единственный ответ – надо выделить каждому кусочек того, чем нас одарила природа. Но как бы много природа нам не подарила, лучшая часть давно разобрана в чье-то пользование. Как быть? Конечно, приход свободы – это появление гарантий, рождение цивилизованной собственности и превращение стаи в общество. Однако этот смысл пока слишком сложен для человеческого мозга. Родимое пятно или скорее родовая травма собственности никак не дает новорожденному проявить признаки жизни. И в этом, как ни грустно, есть своя логика. Отказаться от насилия некоторым трудно даже если будущее обещает свободу и возможности. Но отказаться от него, если с насилием пропадают возможности, уже гарантированные собственностью?! Не выглядит ли такая свобода гарантией дырки от бублика?

Тут надо не только размышлять, но и действовать. Но все же давайте попробуем сначала поразмышлять. Что происходит с ресурсами в момент, когда темницы рушатся и начинается новая история? Есть два варианта. Третий – статус кво – не дает нам ничего, кроме загадки, почему одним принадлежит все, а другим – все остальное. Первый – можно считать, что ресурсы в этот момент стали принадлежать всем, а личное владение появилось уже позже как следствие договора. Этот вариант побуждает некоторые горячие головы время от времени пытаться пересматривать несуществующий договор и начинать преждевременную дележку. Поэтому иногда либеральные философы предпочитают второй вариант – считать, что ресурсы в этот момент стали "непринадлежать" никому или вернее, остались у тех, кто имел их в мире насилия, поскольку "ничейные" ресурсы, очевидно, вполне законно должны принадлежать тем, кто первый их захватил, и все дальнейшие поползновения к пересмотру этого факта следует жестко пресекать.

Несмотря на всю мою антипатию к любителям отнять и поделить, должен признаться, что такая либеральная философия противоречит здравому смыслу. Кому принадлежит воздух, которым мы дышим? Если никому, то первый, кто найдет способ его присвоить, сможет законно поработить все человечество. Если всем, то о любых способах приватизации воздуха следует договариваться с теми, кто еще дышит. А если кто-то сумеет присвоить воздух так, что сначала "остается достаточно и всем остальным", то почему об этом неожиданно забывают потом, когда его вдруг становится недостаточно? Далее, кому принадлежит найденный кошелек? Философ возможно скажет – нашедшему, но нормальный человек наверняка обеспокоится о бывшем владельце. А за неизвестностью такового – сдаст в стол находок. Наконец, субьектом насилия всю человеческую историю был таки коллектив, а не индивид, который при всем желании не мог противостоять разьяренной толпе. Выходит, и первая собственность была коллективной – то есть скорее общей, чем ничей. И вообще. Захват – это насилие. Какое отношение он имеет к свободе? Свобода – это договор об отказе от насилия, а значит – и об отказе от того насилия, которое исторически – путем узаконенного властью наследования – увековечено в уже имеющейся собственности. И отказе, разумеется, от всех вариантов "отнять и поделить", ибо всякое присвоение именно так и осуществлялось.

– Самовладение

Однако этим философское сопротивление не исчерпывается. Если все начинается с договора, то кто его субьект? Ясно – человек. Но как показала история, человек – весьма ценный ресурс. Значит тогда он тоже принадлежит всем? А раз так, как же он будет договариваться? Ох уж мне эти парадоксы! Не удивительно, что философы с радостью хватаются за них! Теперь они упирают на тот факт, что раз человек, очевидно, изначально принадлежит самому себе – иначе он не смог бы выступать в качестве субьекта договора – то и все до чего способны дотянуться его грабли, становится его "продолжением". Действительно, чем его грабли хуже его тела? И то, и другое ему одинаково необходимо, чтобы жить и размножаться! А у граблей, как известно, предела нет.

В то время как желание бесконечно загребать вполне понятно, логика требует все же признать, что "изначальное" владение чем-либо, несмотря на всю его желательность – не более, чем беллетристика. Любая собственность, будь то владение собой или своими граблями – знак экономических, свободных отношений. Но такие отношения начинаются только когда люди договорятся и признают свободу каждого! В том числе – черту, где кончается "собой и своими граблями", а начинается то же самое, но уже другого. В былые времена мало кто размышлял о самовладении, будешь долго размышлять – быстро помрешь. Да и сейчас, увы, какое там самовладение! Мы думаем то, что нам внушают, потребляем то, что нам продают, делаем то, что нам скажут. Однако не будем слишком пессимистичны, товарищи. К счастью, контролировать других не так просто, как кажется со стороны. Мы пока еще можем читать и писать, а значит не все потеряно!

Что касается парадокса, то тут уж ничего не поделаешь. Человек, создав свободу, создал и самого себя – как участника договора и как обладателя права на часть общих ресурсов. А если он опоздал родиться к этому счастливому моменту – он становится таковым когда это признают его родители. Причем надо четко понимать, что все "самовладение" – лишь владение договорным голосом и более ничем! Если вы не верите мне, друзья мои, проверьте сами – пройдитесь нагишом по улице и окружающие вам сразу доступно обьяснят, что ваше тело вам не принадлежит. И будут правы! Впрочем, не стоит быть слишком педантичными. За долгие годы все мы привыкли к обратному – что самовладение есть не голос в договоре, а что-то иное. И это "иное" – контроль над всем, что находится внутри тела, а также тем, что появляется в результате труда – выглядит, помимо обязательного кусочка общих ресурсов, вполне естественным претендентом на тот минимум, без которого ни свобода, ни жизнь не имеют смысла. Конечно, предугадывать за участников договора его решения бессмысленно. Однако, примем в качестве очень вероятного допущения, что владение "нутром и трудом" будет общепринятым среди свободных людей. Ибо иначе совершенно неясно, как могут начаться обмены.

– Стоимость человека

Но если руку еще можно отрезать, то как обменять то, что внутри? Какой ресурс представляет собой нутро? Трудовой? Медицинский? Мясо-молочный?

В мире детерминизма внутри человека скрывалась "сила", которая превращалась в ранг и открывала доступ к ресурсам, гарантируя выживание. У человека было еще кое-что – имя, тело, труд, способности, мысли – но все это, за исключением конечно мыслей, большого значения не имело. Свобода кончает с этим – теперь не ранг дает доступ к ресурсам, а доступ к ресурсам дает "ранг". Но что теперь вместо силы? Как и положено при свободе – все что угодно! Человек должен сам искать в себе ресурсы. К счастью, найти их несложно. Нутро человека оказалось так же бесконечно, как и все что касается свободы. Даже если у человека нет имущества, но есть способности, здоровье, молодость, знания, идеи, энергия – он неизмеримо богаче любого старого толстосума и сильнее любого тупого силача.

Замена силы "всем, чем угодно", переводит человека в другое измерение, а его новый "ранг" делается ничем иным как социальной ценностью или даже стоимостью, раз уж он измеряется деньгами. И тут мы опять сталкиваемся с парадоксом. Все новые ресурсы человек соотносит не только с пользой, но и со своим временем и затратами – и они оказываются пропорциональны его стоимости! Иными словами, все ценности вытекают из ценности людей, а вся общая польза – это по сути, польза людей друг другу! Так свобода, посредством негуманной собственности, делает следующий шаг в дегуманизации человека и приводит к появлению его рыночной оценки. Впрочем, удивляться тут нечему, раз уж мы обьявили человека полезным. Мы лишь назвали вещи своими именами и сразу получили большой выигрыш в правдивости.

А в чем же парадокс? В том, что свобода требует обьективной оценки каждого и одновременно эта оценка должна быть одинаковой для всех! Если она будет разной, люди будут по-разному оценивать ресурсы, потребности их будут разными и общая польза опять ускользнет от нас. Свобода нескончаема в своей парадоксальной красоте! Но несмотря на такую красоту, от рыночной меры человека мы не отступим ни на шаг. У нас просто нет альтернатив. Может быть когда-нибудь люди смогут питаться воздухом и оценивать свое движение к цели глядя на звезды, но пока что нам нужна точная и осязаемая мера. И произведенные ресурсы, измеренные деньгами – единственный подходящий кандидат.

При детерминизме ценность человека выражается рангом иерархии. Но обьективность такой оценки смехотворна. Какое-нибудь островное племя, воюющее с заезжими пиратами, не способно оценить величие даже полководца, родись он среди них, не то что космонавта. Иерархия силы – внешняя к человеку. Она подчиняет его, подавляет его индивидуальность, превращает в былинку детерминизма. Он занимает то место, какое его заставляют занять, его сила дается биологией и больше ее взять негде. Иерархия денег – внутренняя, это иерархия своеобразия, где каждый может быть самим собой настолько, насколько он сам того желает, где он сам свободно выбирает свое место. Не смотря ни на какие парадоксы.

6 Дележка

– Трагедии "общего"…

Однако несмотря на всю бесконечность внутренних ресурсов, производить новое только из них затруднительно. Человеку нужен и природный материал. Что с ним делать? Может, оставить в общем пользовании? Мне кажется, не всякая первая мысль правильная. Мне больше нравится вторая – раздать все в частную собственность. Но за ее правильность я не ручаюсь. Тем более, что люди еще умеют договариваться и всегда могут предпочесть нечто более возвышенное. Например коммунизм. И хотя подобное маловероятно, не будем спешить.

Что такое коммунизм? Полное обобществление, примитивный способ решить парадоксы обмена. Каждый вносит что имеет в общий котел, а потом берет что ему надо. Так на корню устраняются все проблемы и достигается максимальная возможность каждому потреблять все ресурсы. Ведь люди разумные существа! Однако именно поэтому мы достигаем прямо противоположное – каждый стремится потребить как можно больше ресурсов впрок, ведь ресурсы не бесконечны, а нужда заранее неизвестна. Ситуация усугубляется тем очевидным фактом, что производство ресурсов в качестве личной цели становится невозможным. К счастью, все обобществить нельзя. Например, разобрать человека на органы без его согласия не удастся, а согласятся наверняка не все. То же что удается обобществить, приводит к "коммунистической трагедии" – ресурсов становится все меньше, потребностей все больше, а жизнь немедленно возвращается во времена голода и холода. Но такая ужасная трагедия конечно не относится к свободным людям, потому что свободные – по определению – способны договориться.

В данном случае – регулировать доступ к общему котлу. Самый простой способ – предоставить всем равный доступ. Проблема однако в том, что люди не равны, как их не меряй. Поэтому приходится делить "по справедливости", что требует оценки заслуг и нужд, а также предпочтений и целей каждого. В случае двустороннего обмена, задача учета взаимной выгоды сложна, но по-видимому решаема. В случае доступа всех ко всему – наверняка нет, отчего жизнь гарантированно превращается в постоянные, но уже бесполезные переговоры. С не менее ужасным результатом – люди пренебрегают созданием ресурсов и сосредотачиваются на поиске личного альтернативного доступа. "Трагедия справедливости", однако, хуже предыдущей тем, что создает иллюзию постижения обьективной истины и тем способна затянуть страдания до бесконечности.

Единственное спасение от новой трагедии – введение платного доступа, т.е. возврат к обмену. Тогда каждый может просто притвориться, что собирающий плату делает это от имени "всех" и на "общую" пользу. В реальности, однако, не имеем ли мы уже частную собственность, хоть и сильно ограниченную? Временные владельцы общего ресурса не только имеют к нему привилегированный доступ, но и пользуются своим положением в личных целях. Ибо управление общим ресурсом – это работа, за которую они получают зарплату. Т.е. общий ресурс приносит им вполне конкретную пользу, а польза – это и есть признак собственности. Можно называть ее социалистической, демократической или бюрократической – суть не меняется: одни платят, другие получают. В итоге, мы пришли к частной собственности, хоть и ограниченной некоторыми условиями. Например, ее нельзя продать, завещать и подарить. Однако собственное тело тоже нельзя ни продать, ни подарить. Но при этом ни у кого и мысли не возникает, что свое тело – не частная собственность. Странно, да?

Но ограничения – не самое плохое. Хуже неравенство прав, отчего легко возникает "социалистическая" трагедия – оценки ресурсов и людей смещаются, производить становится невыгодно, выгоднее становится получить преимущественные права – тот же альтернативный доступ, но уже не в обход неуловимой справедливости, а в обход явной несправедливости. Избавление от этой трагедии невозможно в принципе, ибо договор уже не помогает. Он не имеет не только конца, но и начала – о чем тут договариваться, если и так все ясно?

– …и "частного"

Что же мы видим? Что любая собственность тяготеет в сторону частной. И в этом проблема любой общей собственности – ее нельзя "иметь", у нее нет владельца. Действительно, товарищи, чем принципиально отличается общая собственность от частной? В отличие от конкретной частной, общая – это сама абстракция, иллюзия. Иллюзия в том, что общая польза получится путем простого изьятия этой пользы у субьекта. В результате гарантий доступа к дефицитному ресурсу у человека уже нет, ибо решает, что нужно субьекту уже не он сам, а кто-то иной. Вместо гарантии есть возможность, реализация которой от него не зависит. Человек лишен независимости, без которой о свободе остается только размышлять.

Значит все сводится к договору, равным правам и дележке. Но как делить? Поровну?! По справедливости?! Если кому-то покажется, что на пути к свободе мало преград, то можно вспомнить еще об одной. Существуют ресурсы, которые очень неохотно делятся, к примеру запасы рыбы в Тихом Океане. Как и следовало ожидать, эти ресурсы изначально воспринимаются общими, что подразумевает гарантированный доступ без ограничений. Не удивительно, что переговоры о рыбе идут крайне вяло, а сама рыба тем временем быстро становится жертвой коммунистической трагедии. В итоге, на выручку приходит власть, которая может решить проблему доступа быстро и ко всеобщему удовольствию. Но это обман. Вместо рыбы, неделимым ресурсом теперь становится сама власть с вытекающими, гораздо более мучительными трагедиями.

Одним из вариантов решения проблемы дележа становится долевая, групповая или любая другая совместная собственность. Собственник не контролирует ее целиком, в его распоряжении имеется условная часть и не менее условное право голоса. Что довольно выгодно по отношению к тем, кто ничего этого не имеет. Совместная собственность – следствие того факта, что присвоить ресурс целиком не только невозможно, но и глупо. Ведь владея частью можно получать пользу как от целого! Возьмем опять рыбу. Зачем каждому копать себе отдельный океан, если можно пользоваться общим? Элегантность такого решения имеет далеко идущие последствия. Любой ресурс, если покопаться, как-то связан с другими и отделяется от них более или менее условно. Даже полностью присвоенное и почти сьеденное яблоко все еще требует, чтобы им не чавкали на концерте, а огрызком не кидались в музыкантов. Иными словами, собственник яблока не имеет права распорядиться им по своему усмотрению. И то же самое касается любых плодов личного труда. Собственность на что угодно – лишь длинный перечень того, что можно и чего нельзя с ней делать. Заверенный чем? Договором. И ничего больше. Никакую собственность собственник не контролирует целиком. В его распоряжении имеется условная часть и более-менее реальное право голоса.

Значит ли это, что частная собственность – всего лишь частный случай общей, а всякая собственность – иллюзия? Не совсем. Понятно, что частная собственность – одновременно и общая, но чтобы проявить эту свою сущность, она должна быть сперва выделена. И как бы плохо не отделялись сами ресурсы, личные права на них отделяются все лучше и лучше. Легко видеть, что слишком большое число собственников плохо поделенного ресурса неминуемо приводит к трагедии. Что такое плохое деление прав? Их неравенство. Кто-то должен решать, следить, регулировать, собирать плату. Хорошо поделенные права ничего этого не требуют. Их нарушение всегда имеет конкретные последствия, потому что есть иной собственник, чьи права оказались нарушены и кому не составляет труда их защитить. В этом и заключается частная собственность – в равном праве каждого участвовать в общем договоре, воплощая в собственности свою субьектность и свою свободу.

Увы, в достижении блаженного состояния свободы собственность пока не стала панацеей. Пока понимание сложности всех ее проблем не только не помогает их решению, но напротив – парализует разум страхом и неверием. И в этом заключается наша истинная трагедия – тысячелетия разум недоуменно спотыкается на общем и частном, не в силах сложить их вместе и разделить на два. Но мы товарищи, не будем ему уподобляться, а смело приступим к размышлениям о договоре, который теперь приобретает куда более зримые очертания. Его важной частью становится уточнение и согласование "прав собственности" – все того же списка правил, позволяющих организовать согласованное производство и распределение возможностей. Списка, ведущего нас от общего к, не побоюсь этого слова, частному. А также к неочевидному побочному результату – нахождению все более точной меры ценности, не столько ресурсов, сколько их обладателей. Что как бы намекает на возможность некоего истинно общего, внечеловеческого, блага, с точки зрения которого все и оценивается. И хоть движение это бесконечно, в конце мы обязательно получим настоящую частную собственность – исключительное право на то, что так или иначе принадлежит всем.

Вернемся к нашему вопросу. Естественна ли частная собственность? Зависит от того, что считать частной собственностью. То, что сложилось исторически естественным путем или то, что неестественно сложится в результате договора? Ответ хоть и очевиден, но требует трудного выбора.

***

Товарищи, сегодня мы удосужились выяснить – без морали, справедливости или эффективности – что частная собственность естественна в той же степени, в какой естественна свобода. И загадочна не меньше ее. Только если мы разберем всех на органы (коммунизм) и потом снова соберем, но уже абсолютно равными (эгалитаризм), или назначим ответственных собственников (социализм), или раздадим все лучшее избранным (капитализм), мы получим, на выбор – полную ясность, социальную справедливость или эффективность. Но только не свободу.

С пламенным приветом,

УЗ

PS. Кстати, о морали. Как вы уже догадались, выбор частной собственности и обмена в качестве механизмов свободы не имеет ничего общего с "добро" и "зло". Так что не следует ни то, ни другое возводить в статус "священного" и вести за них кровопролитные религиоз идеологические войны.

…а практична ли?

Дорогой УЗ!

Прости что беспокою тебя опять, хоть ты и не ответил на мои сомнения, сумбурно изложенные в предыдущем письме. Мы, други твоя, как всегда долго обдумывали твое очередное откровение – о собственности. По всему чувствуется, ты человек занятой, поэтому позволь мне, по доброй безответной традиции, коротко изложить только один, но очень уж мучительный вопрос.

Сомнения эти касаются земли, кормилицы нашей. Как мы поняли, личный доступ к общему ресурсу – самая прогрессивная собственность на свете, а стало быть без частной собственности на нашу общую землю невозможен не только прогресс, но и сама свобода. Но включает ли частная собственность на землю такое простое право как жить самому по себе, никого не трогать и вообще быть оставленным в покое? С одной стороны – это самая что ни на есть свобода и частная собственность, а с другой такое вряд ли получится, потому что всякий частный собственник обязан вступить в наш свободный коллектив и подчиниться нашим свободным правилам без всякой надежды когда-либо выйти на свободу. А тот, кто хочет быть до конца свободным и оставленным в покое, соответственно оказывается вне договора и вне общества. Из чего следует, что его землю легитимно захватить, а его самого – убить от греха подальше. Вместе с его частной собственностью, которая, как ты доступно обьяснил, может появляться только вместе с договором.

Иными словами, сама частная собственность становится возможной только после фактического отказа от этой самой частной собственности. Я, как бизнесмен и честный человек, называю это издевательством. С одной стороны, я понимаю, что выход из общества свободы вместе со своей землей с целью образовать собственную юрисдикцию есть угроза свободе. Но угроза эта чисто гипотетическая. Человек не обьявляет о выходе – просто отгораживается забором и все – он уже свободен. Кто ж тут кому угрожает? По-моему, это именно те, кто остаются за частным забором – стая волков, не желающих разделить с нами мечту о свободе – угрожают всем нам, желающим просто мирно мечтать.

Дорогой УЗ, я не хочу долго тревожить тебя своими сомнениями. Но без такого простого права, как быть оставленным в покое на своей собственной земле, свобода становится пустыми словами. Будь добр, разьясни, как же так получается, что частная собственность на самое простое, чего у нас полно есть под ногами – на землю, есть на самом деле бесстыдная фикция?

Твой верный Фома

Естественно ли "право на жизнь"?

Братья мои!

Жуткий тюремный быт настроил меня на грустный лад. Как легко потерять то, что принимаешь как должное. Как быстро свыкаешься с добром и не ценишь собственного блага. Размышляя на эту скорбную тему, я пришел к мыслям о жизни и смерти. Ради чего мы рвемся к собственности? Зачем нам все это? Неужели только к этому сводится наша жизнь? От этих вопросов не уйти. Свобода рано или поздно ставит их перед нами и молча, но беспощадно требует ответа.

1 Две сферы общества

И задуматься есть о чем! В погоне за ресурсами человек забывает о вечном, он становится похож на рационального робота. Посмотрите какое общество он создал! Выгода, анализ, деньги… В этом обществе действуют не люди, а холодные, бесстрастные экономические агенты. В них нет ничего святого, только стоимость. Все взаимодействие сводится к обмену, оценке, договору. Законы такого общества основаны на чистом расчете. Тем нет тепла – только учет интересов. Нет доброты – только практическая польза. Нет жертвы – только конкретная, осязаемая прибыль.

Поистине в этом обществе чего-то не хватает! Неужели свобода не способна ни на что лучше! К счастью способна. Человек не всегда поступает рационально. Вспомним, что свобода дает возможность выбора не только жизни и всего что для нее необходимо, но и смерти. Эта грустная нотка однако приводит к радостному финалу. Выбирая смерть свою, человек одновременно выбирает жизни других – тех людей, которые ему близки и дороги. Конечно, выбирает он не прямо таки сразу смерть! От такого выбора жизни дорогих людей едва ли сильно улучшатся. Он просто пренебрегает детерминированным – личным выживанием. Он отказывает себе в ресурсах и уступает их другим. В ситуации подобного, абсолютно иррационального, выбора свобода требует иного критерия, нежели выгода. И таким критерием становится добро. А сам человек становится уже не экономическим, а моральным агентом. Поступая по велению сердца, он создает иную сферу общества, с совсем иными отношениями и принципами.

Впрочем, с принципами в этом новом обществе туговато. Ибо построено оно не на логике и рассудке, а на обычаях и чувствах. Не на взаимовыгодном договоре, а на душевных порывах. Там люди не загребают все, до чего способны дотянуться, а наоборот – отдают последнее, да еще получают от этого удовольствие. Это, можно сказать, единственный принцип. Они живут как бы ради других, предпочитая заботу, жертву, любовь, взаимопомощь. Тратят свое личное время, силы и энергию. Ограничивают себя в желаниях и потребностях, стараются не изменять, хотя, бывает, обманывают и даже бьют друг другу морды. Но потом горько раскаиваются и горячо клянутся никогда больше так не делать. Да, насилие там вовсе не проблема. В личных отношениях вообще не действуют законы и правила, люди договариваются иначе – как подсказывает совесть. А совесть непредсказуема. Она загадочна, как и свобода которая ее породила.

Откуда взялось это общество? Как и экономика, оно выросло из мира детерминизма. В том жестоком мире человек не только боролся за ресурсы. Он и отдавал тоже. Но эти уступки были вынуждены – сама природа диктовала их. Во-1-х, в одиночку никто не выживает, а стая требовала жертв. Во-2-х, воспроизводство населения основано на потребностях, а их удовлетворение тоже требовало жертв. Можно сказать, что дело тут опять не обошлось без собственности. Только теперь ею был сам человек – собственностью семьи и коллектива. И потому он служил им как служит любая собственность. Свобода избавляет человека от принуждения, но близкие люди никуда не делись – мы по прежнему живем вместе и по прежнему хотим им служить, но теперь по собственному желанию. Осознанная жертва свободного человека и общество "любви и долга" – это такое же прямое следствие свободной воли, как и выгода и обмен.

Обе сферы общества не могут друг без друга, поскольку даже успешный экономический агент не вечен – ему надо сначала родиться, а потом и достойно умереть. Собственно, еще не факт, что бессмертный агент вообще будет ставить какие-то цели. С другой стороны, старым и малым надо где-то брать ресурсы, а кроме как на рынке взять их негде. Эти взаимные потребности и приводят к симбиозу сфер. Человек приходит в мир на руках близких, растет опираясь на их любовь, а потом уходит на рыночный фронт, где воюет за свой ранг и свои идеи. И победив конкурентов, приобретя блага у чужих и далеких, он возвращается к своим и близким и отдает долги. А проиграв – возвращается за помощью. Личная помощь неотделима от равнодушного свободного рынка. Когда свобода обмена сужается до экономической необходимости, а выгода сменяется сплошным разочарованием, только любовь близких способна дать человеку веру и силы для нового старта.

Что же мы тут имеем, братья мои? Мы имеем расщепление человека на две ипостаси – экономического дельца и домашнего деятеля. И расслоение общества на две сферы – юридическую, экономическую и публичную с одной стороны, и неформальную, моральную и персональную с другой. А если приглядеться, то и раздвоение самой свободы на ту, что выросла на месте чужеродных внешних сил, и ту, что отпочковалась от внутренних социальных инстинктов. Внешняя свобода – желания и дерзания, свобода преследовать свой интерес, порожденная необходимостью жить и добиваться. Внутренняя – жертвы и долг, свобода самоотречения, вызванная необходимостью помереть с чистой совестью.

2 Великий Конфуз

Конечно, это раздвоение с одной стороны несколько условно, поскольку иногда обе половинки трудно отделяются, а с другой – абсолютно, поскольку они полностью исключают друг друга. Люди долго и безуспешно пытаются слить их воедино, найти моральное оправдание выгоде, а рациональное морали, пробуют руководствоваться только моралью или только расчетом, и вообще стараются отыскать "универсальную истину", "золотое правило", "категорический императив" и прочую сермяжную правду – одно простое и понятное руководство к действию на все случаи жизни. Откровенно говоря, описанное раздвоение – скорее дело отдаленного будущего. Мы все еще живем не только во тьме насилия, но и в тумане глубокого морального конфуза, когда неясно где должна быть жертва, а где выгода, где надо полагаться на мораль, а где на расчет. А также в условиях навязанной нравственности и тотального промывания мозгов, за что надо благодарить государство, которое одновременно является и экономической властью, и моральным авторитетом. Учит жить и заставляет работать. Лезет в душу и заглядывает в постель.

Впрочем, оставим пока государство в покое. В чем причина конфуза? Почему мы никак не можем разделить сферы? Думаю, виновата мораль. В отличие от интереса, выгоды и других практических мотивов, требующих трезвой головы, мораль упивается собой, возводит себя в абсолют и гордо обымает необьятное. Подарив человеку способность оценивать все вокруг с позиции добра и зла, она, в точном соответствии со своей иррациональной природой, заставила его первым делом оценить сам моральный выбор. И разумеется признать его глубоко моральным. Иными словами, человек убедил себя, что выбор добра есть добро – иначе добро теряет смысл. Следствием этой бессмыслицы стало превращение невинной, в общем, выгоды в зло, а рациональное навеки попало в слуги иррациональному. Человек стал считать свои вполне естественные побуждения негодными, некрасивыми, нечестивыми. К поруганию "телесных" потребностей приложили руки и определенного склада моралисты, которые руки эти тут же бесстыдно грели – от пророков загробной жизни до идеологов братской любви. Были и попытки морально протестовать – обьявлять торговлю, бизнес и выгоду оправданными высшим, божественным авторитетом. Нашлись и философы, сгоряча обнаружившие в жадности основу мироздания. Но все их потуги, разумеется, оказались тщетны – нажива, барыш, навар, чистоган, корысть, равно как скупость, жадность, алчность, стяжательство, скаредность, скопидомство, скупердяйство, скряжничество, прижимистость, крохоборство, жмотство… сколько слов и ни одного приличного! Как и рынок, и обмен – все экономические мотивы прочно отождествляются с низменным, животным и постыдным. Противоречащим светлому образу морального человека.

Следы морального конфуза затерялись в толще веков из которых до нас дошла путаница публичного и частного. В древнем мире наоборот, сфера морали считалась публичным делом, поскольку она связывала и организовывала общество, а сфера экономики – делом чисто семейным, личным. Но и по прошествии толщи веков все еще ошибочно считается, что "частная сфера" – это там, где бизнес, наемный труд, рынок и, как следствие, вопиющая аморальность, а "публичная сфера" – там, где люди ведут общественную жизнь, демонстрирующую, разумеется, образцы морального долга. Отсюда же проистекает морально перекошенное отношение к собственности: общественная – там, где требуется высокая нравственность, самоотверженность и служение другим, а частная – там, где других можно гнуть в дугу, заботясь только о личном интересе.

Мораль не позволяет разумно осмыслить этот парадокс. Нравственно оправдать собственную выгоду невозможно. Но и выгода, и жертва – одинаково естественны, разумны и даже моральны! В результате мы имеем неизлечимый невроз свободного человека. Который усугубляется еще одной причиной. Само функционирование двух сфер общества противоречиво. Торг с чужими и дар своим выглядит легко когда всех можно разделить на тех или других. Но сотрудничество приводит к завязыванию личных связей, а разрастание личной сферы приводит к отчуждению. Сотрудники становятся друзьями, а близкие превращаются во врагов. Да и сам обмен многообразен. Одни и те же люди в одном случае кооператоры, а в другом – конкуренты.

И это еще не все. Свобода полна парадоксов. Она предоставила нам выбор – мы можем выбрать выгоду, организовать экономику и построить общество, или мы можем выбрать жертву, создать коммуну и воспитать поколение цветов и радуги. Но что будет, если мы ничего не выберем? Свобода допускает и такую возможность. Не всякому человеку по силам выбор. Не все мыслят одинаково хорошо рационально и иррационально. Я уж не говорю о том, что некоторые вообще никак не хотят мыслить. И независимо от того мыслят они или нет, люди действуют. В результате их действий граница между альтернативами выбора, между мотивами поведения и в конце концов между выгодой и жертвой оказывается размыта. Кто-то начинает использовать близких в корыстных целях, предавая и продавая друзей и родных, а кто-то – любить всех как самого себя, попутно забирая личную собственность в общее пользование. Кто-то требует чтобы рынок стал высоконравственным и озаботился благотворительностью, а кто-то – чтобы отношения в семье встали на прочную взаимовыгодную основу. Кто-то мечтает, чтобы государство пекло хлеб и шило брюки, а кто-то – чтобы каждый стал святым. И все эти случаи, увы, абсолютно естественны.

Впору спросить – так свободен ли свободный человек? Освободившись от детерминизма выживания и сделав пару мелких выборов, он оказался под спудом новой несвободы. С одной стороны он должен преследовать собственную выгоду, а с другой – жертвовать на чье-то благо. И отказаться ни от одного, ни от другого он не в состоянии. Все, что ему остается – выбирать между ними. Но чем яснее наша голова, братья мои, тем легче наш выбор.

3 Государственная "мораль"

Моральный конфуз оказался очень кстати власти, превратившей собственное насилие в универсальную социальную систему, проникшей в каждую пору общества, разбухшей до безумных масштабов нынешнего тоталитарного государства (и даже глобального "надгосударства"), где ей удалось обьединить – и почти уничтожить! – обе сферы под своим полным, давящим все живое, контролем. Тут-то и выяснилось, что простирая свои лапы она оказывается не давит, а гладит! И уж конечно ради "общей" пользы, что находит чуткий отклик в сердцах придавленных, воспринимающих любимую власть как решение всех их проблем, как олицетворение наконец найденного единого нравственного пути, примиряющего выгоду и жертву. Власть, вредная и неистребимая как сырость, аморальная до мозга костей, стала необходима ради добра! Но где же власть взяла добро дабы оправдать свое всепроникающее насилие? Разумеется у него на родине – в личной сфере, которая в государстве охватывает абсолютно всех! Мы все стали детьми государства и каждый теперь равно достоин жертвы, даже тот, кто творит исключительно зло.

Как так вышло?

Трюк был провернут рациональной частью разума в попытке угодить иррациональной. Это привело ее к эффектному, хоть и смешному постулату – "все люди равны". Братья мои, не стоит удивляться тому, что в общество попало понятие из мира математики. Чтобы понять этот ход мысли, обратимся к социальному варианту справедливости. Сама по себе справедливость тоже пришла в общество из внешнего мира, только мира физики. Несправедливость есть мера безответного насилия, а если шире – мера недобровольного в человеческих взаимодействиях. Человек не может избежать насилия, даже если оно запрещено и благополучно сгинуло во тьме истории. В конце концов, люди всегда могут случайно столкнуться лбами. И как две частицы сталкиваясь, понимают какая из них тяжелее, так и люди, столкнувшись, понимают – они "равны". Причина кроется в законах физики, требующих адекватного ответа. И люди отвечают – добром на добро, а злом на зло. Правда с поправкой. Поправка в том, что важна не масса имеющихся у сторон возможностей, а только сила воздействия. Оценивая эту силу на глазок и прикладывая ее к моральной шкале, люди приходят к справедливости. Истинная справедливость порождается адекватно отмеренным насилием в ответ на такое же насилие. А что в случае главного ее источника, власти, где адекватно ответить очевидно невозможно? Пока жива власть, человек вынужден отдавать ей что-то свое. Взамен власть одаривает человека, отбирая у других. Социальная справедливость, справедливость власти наступает тогда, когда ее безответное насилие пропорционально, равномерно и сообразно – т.е. когда подданные так или иначе сравнены и уравнены.

"Физическое" равенство, равенство в свободе – следствие обессмысливания насилия и условие перехода к договору, справедливость власти – любое иное равенство, кроме того какое надо. Но проникаясь моральным долгом, разум успешно перенес равенство из мира свободы в мир насилия, превратив его, таким образом, из физического в геометрическое. И понять его можно! Справиться с частной собственностью, отделив честно заработанное от насильственно изьятого, непросто. Избавиться от насилия – еще сложней. Власть и добро смотрятся вместе так органично! Обнаруженное математическое совершенство помогает власти руководить публичной сферой, добиваясь иллюзорной экономичности, эффективности, оптимальности. Но все это возможно только с точки зрения личной цели и личной пользы, согласованной со всеми строго добровольно! И попирая аморальную индивидуальную выгоду, озабоченная власть порывается заменить ее социально справедливой выгодой "всех", полученной просто и красиво – операцией "+". Жаль только, справедливость общего счастья проталкивает в публичную сферу и свою основу – принуждение к жертве ради названого счастья, постыдно оправданное выводом должного из сущего, желательного из имеющегося и хорошего из плохого, ловко сварганенным придворной философией в ее моральном, политическом и социальном изводах.

Я надеюсь вы согласитесь друзья, что государственное добро, в виде уравнительной справедливости максимального "общего" благосостояния, "общего" развития и "общей" эффективности, и теоретически аморально, и практически бесперспективно, как всякое суммирование людей. В экономической войне государств, "общее" может и имеет смысл, но рядовым бойцам от государственных побед проку мало. И если уж говорить об уравниловке – как же быть со свободой, генерирующей неравенство с эффективностью, которой позавидовал бы вечный двигатель? Означает ли свобода отсутствие справедливости? Оптимальности? Экономичности?

Еще как! – сказала бы заботливая власть.

Насилие проникает в любую деятельность, но выправлять одно другим – увеличивать его в два раза. Одобряя насильственное перераспределение неправедно полученной прибыли, философия взялась не за тот конец. Прибыль – результат, но есть еще и начало, есть еще и процесс. Свобода, зафиксированная договором, выражается в длинном перечне правил, которым надлежит следовать. Результат правилен, если он следует из правил. Правильность – тоже вид справедливости, причем единственный, согласующийся с договором. Можно сказать, процедурная справедливость – это и есть договор. Такая справедливость устанавливает приемлемые границы насилия заранее – до того, как действие совершилось. Она уравнивает не результат, а условия процесса. Общество справедливо, если оно построено правильно и правилам следовали честно. Пока же мы имеем рынок, где правила успешно устанавливают те, кто правит, и политику, вне всяких правил безуспешно уравнивающую результат. Но тогда что же такое справедливые правила, лежащие в основе общества? Это то, чего философы никак не могут найти.

4 Ценность человека

Вы вероятно уже устали удивляться, почему я так долго жалуюсь не по делу? Простите, братья мои, и правда – вот уже конец письма, а я все никак не подберусь к его началу. Дело в том, что такое удивительное понятие, как "право на жизнь" просто невозможно отделить от описанной выше путаницы.

В списке прав подневольных государственных детей это право занимает почетное первое место. Трудно отделаться от ощущения, что это неспроста. Мало у кого вызывает сомнение такое, не то что естественное, а прям таки священное право. После него остальные права принимаются как-то всем сердцем, уже не думая. Но, на самом деле, оставив в стороне неоспоримый факт, что это не общество дарит жизнь, задумаемся – что означает право на жизнь? Очевидно, право жить. Но право – не просто чьи-то возможности, но и чьи-то обязанности. Государство бдительно охраняет нас день и ночь? Заботливо лечит? Добросовестно спасает от аборта? Скорбно хоронит, когда мы умираем? Нет, государство не любит обязанности. Куда больше оно любит запрещать. И потому перво-наперво оно запрещает физическое насилие. Не ради нас, ради себя – самосохранение и есть его первая забота. Запрещает, насильно собирая с нас за это дань. И получается, мы платим государству, чтобы жить. Право на жизнь – это обязанность платить за нее, то есть как раз нарушение этого права. И попутно, запрещая умирать по своему желанию, государство фактически обязывает нас пользоваться этим великим правом.

Но, разумеется, не для констатации этого очевидного факта я так долго говорил о морали и равенстве. Охрана жизни государством – пример уравнительной справедливости и морального конфуза в экстремальной форме, приоритет самой что ни на есть личной морали в самой что ни на есть публичной сфере. Именно право на жизнь, за которое приходится платить, трансформируется в моральное право требовать хоть что-то взамен. И не от родных и близких, хотя уже и это не очень-то морально, а от посторонних. Но если в личных отношениях помощь естественна и не вызывает никаких проблем, кроме разве что ее излишков, то в масштабах общества она выливается в принципиально нерешаемую задачу. Оттого-то и выполнение упомянутых ранее, глубоко чуждых государству обязанностей, оно довело до степени катастрофы. Однако избежать ответственности за них, равно как и катастрофы, а потом и ответственности за катастрофу, государству вряд ли удастся.

Чтобы проследить всю цепочку, начнем с простого вопроса. Как распределяется право на жизнь, кто оказывается его достоин?

Безусловно такое священное право, как право жить, предполагает абсолютное равноправие, иначе смысла в нем нет никакого вообще. А поскольку смысл в нем видят буквально все граждане, надо признать – у всех нас есть одинаковое право жить. Иными словами – жизни всех нас равноценны. Но так ли это на самом деле? Нет, в данном случае я говорю не о практике, где давно примелькалась и особая забота о жизнях политиков, дипломатов и полицейских, и сомнительная забота о жизнях военнослужащих и заключенных. И не о том, что платим мы за заботу далеко не поровну. Я говорю о принципе. Просто поразмышляем. Право – конструкция общественная. А значит и должна оцениваться с этой точки зрения. И с этой, публичной, экономической – ибо публичная другой не бывает – точки, сразу видно, что жизни людей, как бы ни хотелось их обьявить равноценными, совсем не таковы. Для всего человеческого общества – огромной суммы индивидов, включая тех, кто еще не родился – великий человек не равен бомжу. Не был и никогда не будет. Польза, приносимая ими несопоставима. Однако заявить такое язык не повернется. Что-то мешает. Мораль и экономика наложились друг на друга, идеология и практика завязались в узел. Могучему, но застенчивому государству ничего не остается как признать всех равно-ценными, а фактически – равно-бесполезными. И исходя из этого изображать равную заботу о всех. Да и как реально государство может оценить разницу? Как ему действовать, опираясь на эту разницу? Все эти вопросы показывают, что государственное право на жизнь – это не более чем моральная отрыжка, случайно попавшая из одной сферы общества в другую. Но мораль известна своей изворотливостью и упрямством. Оставим бомжа в покое. Как насчет женщин и детей? Инвалидов и стариков? Героев и злодеев? Кем жертвовать ради человечества? Кого спасать первым?

Вопросы эти приходится решать людям. Лично. Без помощи государственной инструкции, закона или права. И оказывается, что нет универсальной ценности жизни "вообще". Ценность есть всегда для кого-то. Для матери бомжа, сын – бесконечно дороже самого великого гения. А влюбленные друг друга ради готовы пожертвовать даже родными. Нет и абсолютного права на жизнь. Оно абсолютно только в рамках какой-нибудь пафосной, надуманной идеологии. У нормальных людей лишить жизни врага – доблесть. Отдать свою ради друга – долг. Убить злодея спасая ребенка – геройство. При чем тут государство и общество, с их искусственными, неизвестно как раздаваемыми социальными статусами? Жизнь – субьективное, личное, персональное дело. Все что требуется от посторонних – не лезть куда не надо со своей непрошенной, формальной заботой. Оставить мораль живым людям – семье, родным. Там, где жизнь дается и куда она уходит. Общество не скорбит о тех, кого не знает. Рождение, забота, уход в мир иной – это все дела близких. Они решают, как долго заботиться о человеке пока он растет, сколько поддерживать, пока он умирает, как содержать, пока он болен. Им же, в конце концов, и решать как быть с преступниками, самим выбирая меру – между максимальным наказанием и полным прощением. Дело общества – лишь предоставить им такую возможность и, на всякий случай, проконтролировать результат. Откуда вообще у чужих моральное право наказывать? Зато виновные в свою очередь обязаны отвечать перед пострадавшими, а не перед безликим бюрократическим аппаратом. Мораль покоится не на страхе абстрактного наказания, а на чувстве ответственности перед людьми, конкретными людьми. Общество, в конце концов, это люди, а не машина. И жизнь человека принадлежит не обществу – она принадлежит его родным. Это и их право, и их обязанность друг перед другом.

Пока же безликое государство превращает таких же безликих подданных в одну большую семью, делая вид что все равны и любимы, но под этой фальшью неизменно скрывается деление на аристократию и плебс, на элиту и стадо, на избранных и отверженных. Забота государства о жизнях подданных распределяется пропорционально их общественной ценности, иначе и быть не может. Только ценность эта уж очень необьективна, как и сама государственная "мораль".

5 Или стоимость?

Вы еще больше сконфузились, братья мои? Понимаю. "Перед законом все равны". Но должен ли сам закон быть одинаков ко всем и каждому? Не поможет ли сконфуженной Фемиде удаление повязки? Давайте поразмышляем. Право на жизнь означает как минимум обязанность защищать и охранять. Но с какой стати в свободном обществе кто-то должен кого-то охранять? Публичная сфера – это посторонние люди. Если какое-то дело кому-то полезно, значит кому-то другому оно должно быть выгодно. Именно так и работает общая польза – это баланс потребностей и возможностей. Это совместное преодоление детерминизма. Если совершается насилие – кто-то страдает. Значит он нуждается в услуге общества – полиции, следователей, суда – за которую платит. А потом получает с виновного компенсацию. И наказывает его. Общество – лишь клубок интересов и надежд на нужный результат. А сейчас? Ну кого волнует результат? Государство? Ему плевать. В государстве человек – строчка статистики. Винтики системы? У них свои заботы – отчетность, перевыборы, сокращение штатов. Не говоря о старой доброй коррупции – отличном примере истинной государственной морали, естественным образом вытекающей из ситуации, когда общая польза складывается из неравных потребностей умноженных на неравные возможности.

Но как же общественная безопасность, спросите вы? Как нам защищаться от лесных жителей? Не думаю, что нашим скромным мозгам следует предугадывать коллективные решения будущего договора. Но точно знаю – в свободном обществе все делается добровольно. Предполагаю, что если не насиловать всех и каждого, уравнивая в правах, то есть шанс, что разумные люди смогут без посторонней помощи выяснить кто и как в ней нуждается, индивидуально. Нет, не убивая друг друга. А, например, самим оплачивая ее. Ведь люди имеют ценность только для родных, в обществе люди имеют стоимость. Вы уже возмущаетесь? Я тоже. В наше дикое время ценность человека, полученная экономически, т.е. стоимость, не сильно отличается от издевательства. Вся она – нужные связи, доступ к капиталу, богатые родители, в лучшем случае удача. Любой разумный человек возмутится, если ему предложить оценивать ценность человеческой жизни по количеству насильственно изьятых у окружающих денег. Но мы, братья мои, размышляем о принципах, верно? О принципах свободного, справедливого общества, где статус человека эквивалентен его пользе для всех? Так вот, позволяя нам самим платить за себя, такое общество как раз и гарантирует каждому право жить – настолько, насколько каждый этого желает и более того – заслуживает. И тогда вдруг выяснится, что добропорядочный труженик может расходовать на свою безопасность куда меньше отпетого мошенника, а скромный вежливый верзила – мелкого трамвайного хама. Все склонные к жизни по лесным законам будут полностью отрабатывать свои провинности, а не получать вместо этого из казны материальное обеспечение "равного" права отравлять другим жизнь, да еще оплаченное пострадавшими.

Как видите, деньги даже тут могли бы сказать свое полезное слово. И конечно, наиболее весомо оно звучало бы, если оставить мораль сконфуженным моралистам и их заботливому, но бессовестному государству. Стремясь к выгоде, люди создают и продают все, что могут, включая риск собственной жизни. Нельзя продать только свое имя, потому что оно и есть субьект права – то единственное, что действительно важно в нас публичной сфере, помимо наших денег. И накапливая стоимость, они растут вширь и ввысь, ценнея соответственно принесенной пользе. Для рынка люди – это инструменты. А сам рынок – инструмент по выяснению обьективной полезности каждого. И кстати, отсюда вытекает, что "новые" жизни для рынка равноценны, а потому еще одно дикое право – "наследования" – очевидно разрушает процедуру рынка и сращивает сферы, превращая естественный их симбиоз в неестественное сиамство. Но не значит ли это, что мы подходим к рынку с позиций морали? Нет. Это всего лишь принцип свободы. В личной сфере жизнь оценивается иначе – субьективно. Только равнодушный рынок позволяет сначала уравнять жизни, а затем взвесить.

Ни государству, ни его морали это не под силу. Уравнивая всех в праве жить государство для начала ставит под удар самых слабых – оно при всем желании не может обеспечить безопасность наиболее нуждающимся в ней. Но при этом лишает сильных их преимущества и тем вносит новую несправедливость. Ведь сила тоже чего-то стоит, не в смысле способности к насилию, а как отсутствие необходимости в защите или, например, как услуга по защите, которая теперь обесценивается за ненадобностью. И физическая сила, и хитрость, и напористость – все это иные виды способностей, которые государству придется последовательно обесценивать, расширяя охват насильственного равенства и усугубляя свою ответственность. Уравнять всех во всем невозможно, как бы этого не требовала опьяненная собой мораль или трезвая, но услужливая логика. Уравнивая в чем-то одном, государство дает незаслуженное преимущество в чем-то другом, что требует новых запретов. И начиная с невинной заботы о безопасности граждан, оно рано или поздно кончит пошивом брюк и выпечкой хлеба. Такова логика насильственной справедливости, ведущей к эгалитаризму, тоталитаризму и банкротству. Моральному государству не под силу даже право на собственную жизнь!

Так что ответ на наш вопрос вы, друзья, полагаю уже поняли. Жизнь, забота о ней, о ее начале и конце, принадлежит сфере личных отношений, все это существовало, существует и будет существовать вне расчетливого, равнодушного, толстокожего государства, из чего мы можем смело заключить, что естественна и жизнь, и право на нее. И хоть в природе нет такого права, у государства нет никакого права выдавать себе права на то, что и без него естественно. Так что выбор наш в этот раз не только ясен, но и прост.

***

Завершая размышления о "естественных" правах, нельзя не отметить, что мы опять столкнулись с выбором между природой и обществом, животным и человеком, историей и договором. Все естественное – природное, биологическое, историческое – только запутывает нас и мешает прийти к человеческому, но неестественному. Ибо свобода и все, что из нее вытекает – крайняя степень неестественности, какая только возможна. Но именно она составляет сущность человека и сущность нашего выбора. А потому, делая правильный выбор, мы решительно отказываемся от естественных прав, как и прав вообще.

Но если нет никаких прав, что же есть? Что есть светлого, к чему можно стремиться? Друзья мои, при свободе, к которой я верю все мы стремимся, есть только одно универсальное, абсолютно одинаковое право – на отсутствие всякого насилия. Всё, звучащее как "права" – это лишь правила, которые участники договора выдадут себе сами, а не станут выпрашивать у власти. Да, мои сконфуженные братья, и "естественные" права, и все прочие "универсальные права человека", расплодившиеся под сенью этих главных – это никакие не права, а лишь морально-материальные претензии, с переменным успехом предьявляемые подданными всемогущему государству. Необходимость их обеспечения – как и возможность предьявления! – надежно подпирает государственный пресс и демократию как его приводной механизм, создает нужду в законодательной деятельности, придает государственному насилию моральность и легитимность. Между тем, права на что угодно кроме свободы, превращают человека в такого же бессовестного циника, как и государство, дарителя этих прав. Зачем надрывать свою совесть, нервы и кошелек, если об этом и так есть кому позаботится? Насилие, во имя какого угодно воображаемого блага, деформирует не только экономику, но и мораль.

И отдаляет свободу.

Не поминайте лихом,

Ваш УЗ

PS. Ну вот, кстати, и о морали.

…а где мораль?

Дорогой УЗ!

Прости в последний раз, но не могу сдержать эмоции. Совсем запутался я. Вот они, мои свежие сомнения.

Ты говоришь – зачем надрывать свою совесть? Да ее нет ни у кого! Ты посмотри вокруг! А отсюда все проблемы. Может потому и приходится нашему волчьему государству всех строить в ряд и подравнивать выступающих. Кто как не государство должно следить за порядком и заботится о убогих? Запрещать наркотики, регулировать приход весны, следить, чтобы мы питались здоровой пищей и чистили зубы?

Смотри. Конечно, договор, справедливость – это все хорошо. Но где гарантия, что ради выгоды люди не будут обходить правила? Где гарантия честности? Есть ли в нашем свободном обществе место для порядка? Если деньги решают все, значит те, у кого они есть, могут всегда идти без очереди? Договариваться за моей спиной? Перебивать мою цену и уводить заказчиков и контракты?

Что-то тут не так. Даже сам договор. Хорошо говорить о договоре, когда нас двое. А если много? Как договариваться? Особенно, если каждого свой карман волнует куда больше чужого? Где гарантия, что вообще можно договориться? Да вот возьми наследство. Как это получается, что наследство плохо? А как же свобода? Кто ж добровольно откажется от наследства? Видишь – даже мы тут не договоримся. А если не договоримся, то война? Так иди дальше. Зачем жить тем, кто не хочет договариваться? Это не принуждение к договору, это просто естественный факт. Нет договора – нет людей. Животные пусть живут, а всякое быдло с какой стати? Планета одна на всех.

Не, без морали нельзя. Я так считаю. А с ней как раз неясно. Ты говоришь, мораль – это все для личной сферы. Люди жертвуют собой ради ближнего, любят, размножаются и вообще благоденствуют. Ладно. Но что тогда остается в публичной сфере? Только голая выгода? Это же опять война! Нет, понятно, общая польза, то-се. Но ты пойми, выгода – это чувственное что-то, инстинктивное, приятное на ощупь, а разум, размышления которого гарантируют все хорошее – что-то абстрактное, отвлеченное, витающее в облаках. Может ли разум контролировать чувства?! Да разум всегда оправдает любое желание!

Дальше. Про безопасность. Вот те, кто будет осуществлять насилие над нарушителями – они не превратятся в бандитов? В диктатуру? Особенно, если мораль относится только к личным отношениям? Если не мораль, то что их остановит, опять выгода? Прости, дорогой УЗ, по-моему ты рехнулся.

От общего лица,

Фома

***

Приветствую тебя, мой верный друг Фома!

Я много думал. Да, привычная нам "жертвенная" мораль ограничена личной сферой и в публичных отношениях приводит к жестокому конфузу. Как же можно быть уверенным, что договор состоится? Что люди откажутся от насилия и выберут свободу? Тем более что история и жизнь пока не дают повода для оптимизма?

Я много понял. Способность договорится, чистота помыслов, честность – это все требует особой, публичной морали, морали рассудка. Я назвал ее Обьективной Этикой и решил посвятить ей (и тебе) толстую книгу, где отвечу на все твои вопросы.

Жди.

УЗ

Ода разуму

Дорогие коллеги! Друзья!

Размышляя над Книгой о Новой и Чудесной Этике, я решил пока отложить ее в сторону и задуматься над вопросом о том, какую власть имеет разум над нашими чувствами. Правильно сомневаются некоторые из нас: корысть – это чувство, а свобода – это разум. Кто окажется сильнее? Тем более, что глядя на окружающее, невозможно отделаться от сомнений. Что есть свобода? Не больная ли это выдумка одинокого философского гения?

Поэтому, давайте-ка начнем с начала, серьезно и основательно. Что, помимо изложенных размышлений, дает шанс свободе? Что делает возможным честность, совесть и прочие приятные вещи, которых нам так не хватает? Разум? Но способен ли он преодолеть низменные животные пристрастия, присущие человеческой природе? Есть ли смысл полагаться на него в деле конструирования свободного общества? Короче, друзья, стоит ли нам тратить на эту книгу время?

Думаю, надо опять потревожить природу. Потратим на нее еще пару минут. В конце концов, разве не природа нас породила? Ей и отвечать.

1 Естественно ли насилие?

Вопрос, нелепый в силу самоочевидности. Да что может быть естественней?! Насилие над всем, что движется – а во вселенной движется все – главный закон мироздания. Само бытие в пространстве и времени – уже насилие и над пространством, и над временем. Не лучше обстоят дела и с братьями нашими меньшими – кто над ними только не насильничает! То, что они сами насильничают над собой – только следствие, хотя и неприятное.

Все это понятно, все это мы знаем. Непонятно только как быть с гомо-сапиенсом, что вроде бы означает человек "разумный" и предполагает, что вместо насилия, он способен сам с собой договориться. Поскольку от многих людей, не склонных к пустым верованиям, мы знаем, что человек – сын животный, а не божий, то, следовательно, насилие ему так же свойственно, как и всем прочим животным тварям. Например, все мы едим мясо, а ведь мясо – это было когда-то живое существо. И существо это мы хотим есть по крайней мере пару раз в день. Что меняется от того, что "существом" служит не человек, а корова? Она что, существо второго сорта?

Тут любой сытый сообразит – конечно не второго. Она ничуть не хуже человека. Она и молоко дает даром. А часто ли можно увидеть человека, дающего даром молоко? Причем в отличие от него, корова никого в своей короткой жизни не то что не убила, даже не помышляла! Самое время подумать и сказать: это человек – существо второго сорта. Эксплуатирующего невинное, добрейшее животное, убивающего и жрущего его, не только не давясь и не краснея, но и наслаждаясь его питательными и вкусовыми качествами.

После такого экскурса в мир сортов животных, стоит ли удивляться, что люди режут на части своих собратьев, а кто поспособней – делает это в массовых масштабах, пользуясь за это благодарной памятью потомков? Нет, явно не стоит. Однако есть некоторые признаки, которые подсказывают – не все так просто. Не у всех мысль о мирных коровах вызывает слюноотделение. И не всех воодушевляет мысль о героических полководцах. Более того, большинство современных людей, не только не способны убить корову, они даже клопа давят морщась и закрыв глаза.

Как же так? Отчего современный человек стал таким же хлипким, как сама мысль о свободе? Может это просто вырождение? Излишний гуманизм, приведший к тому, что нынче выживает не сильнейший, а слабейший, кто в природе угодил бы на обед, но в обществе по недоразумению выжил и размножился?

Эта мысль заслуживает внимания. Действительно, посмотрим на умных – некоторые даже говорят, не менее умных, чем человек – животных. Если поймать крысу и проткнуть ее брюшко металлическим штырем, она не сразу умрет. Еще живая, проткнутая крыса из последних сил извернется и постарается укусить обидчика. Много ли можно найти людей – самых стойких и сильных – способных на такое? А животные в капкане? Кто не слышал истории, как дикое животное отгрызало себе ногу и убегало – безногое, но счастливое? И опять хочется спросить, неужели это искусственная селекция виновата в том, что никто – на этот раз я в этом уверен – что никто из людей так не может? И наконец, всем известный пример ящериц, которые будучи пойманы за хвост, добровольно отбрасывают самое дорогое, что у них есть? Кто из ныне живущих людей способен на это?

Да, наши предки убивали голыми руками тигра и шли с добрым словом прямо на мамонта. Но думается мне, вовсе не гуманистическая евгеника виновата в том, что даже самый отважный современный герой не сможет в здравом рассудке убить врага, выпить его кровь и сьесть еще теплое мясо. А бывает – даже просто толкнуть ребенка! Дело в чем-то другом.

2 Откуда пошло неприятие насилия?

На этот вопрос, проницательные друзья мои, вы наверняка сможете ответить сами – от мозга. Конечно! Именно нашему обширному мозгу мы обязаны отвращением к насилию. Именно мозгу мы обязаны нашей бесконечной умственной свободой, непонятно как перешедшей в наши органы чувств. Ибо только обширным мозгом мы отличаемся от остальных живых тварей, жрущих все, что плохо лежит и медленно бегает. Да еще и получающих от этого плотоядное удовольствие. Отвращение ко всяческой низости, гадости, мерзости, грубости, жестокости – одновременно и чисто биологическое, и чисто человеческое, идущее прямиком от мозга, чувство.

Но как это получилось? Как вышло, что большинство людей, не способных утомительно долго размышлять, оказалось очень даже способны мгновенно падать в обморок от вида крови?

Вопрос этот, не скрою, пока покрыт туманом. Очень может быть, что мозг на самом деле гораздо обширнее, чем кажется на первый, поверхностный взгляд. Есть подозрение, что разум – не просто способность размышлять. Люди даже не особенно стремятся к этому, размышления скорее удел немногих извращенцев. Главная функция мозга – "думать", т.е. переводить возникающие внутри человеческого существа ощущения в форму, понятную окружающим, а заодно и самому себе. Перевод ощущений в слова не просто порождает мысль, но заставляет попутно осмыслить и кое-какие факты окружающего мира, скрывающиеся, в частности, за вопросами – а зачем вообще говорить? Для кого? О чем? Как долго?

Из множества этих мелких фактов вытекает один большой. Речь приводит к осознанию себя частичкой коллектива, типичной единичкой бытия, такой же как и прочие – и внешне, и внутренне. Рождение мысли – попытка раскрыть себя, передать себя другому, вызвать его реакцию, а понимание чужой мысли – прием другого внутрь. Вся эта мыслительная механика – постоянный и обычно бессознательный обмен местами с другими, постановка себя на чужое место, а чужого – на свое. Только увидев себя со стороны, узнав себя в другом, человек может в конце концов понять что-то. Пусть не все, пусть часть. Но часть важную, особенно в свете нашей нынешней темы. Эта часть как раз и заключается в том, что насилие – ужасно. Чужие страдания передаются мозгом нам внутрь и вызывают такие же страдания. Ну или похожие. То, чего никак не могут понять наши меньшие, вечно голодные братья, входит в человека вместе с разумом, не думая, само собой. Оно неотделимо от разума, потому что разум – это, не огорчайтесь друзья, просто напросто разговор. А разговор невозможен без кого-то с кем можно поговорить. А поговорить означает – перестать биться палками, остановиться и задуматься.

Конечно, сказанное было несколько несправедливо по отношению к животным. Даже у животных есть мозги и многие из них пользуются ими по прямому назначению – т.е. общаются, хоть их язык нам и не всегда ясен. И что совсем не удивительно, чем родственней нам животные, тем больше мы замечаем в них похожие черты – способность к эмпатии, жалости, сопереживанию страданиям другого. Не будет большим преувеличением, таким образом, сказать, что свобода человека обусловлена биологически до той степени, до какой биологически обусловлено наличие у него мозга. Что делает наши рассуждения о человеческой природе и естественных правах еще более насущными, а выводы – существенными.

Однако биологичность свободы не означает, что вся она, как и моральные "чувства" – лишь следствие эмоций. Что свобода, таким образом – просто некая биологическая ценность, типа кусочка умело прожаренного бифштекса. Да, насилие ужасно. Но оно и приятно тоже. Биология равнодушна к моральным соображениям. Мы можем предположить, что насилие все же более ужасно, чем приятно, но выяснить этот факт можно только испытав его до самого конца – т.е. если оказаться сьеденным. Таким образом, мы видим, что разум оказывается на самом деле провидцем – отвергая насилие, он заглядывает далеко в будущее, а заглядывая, он отрицает детерминизм в его крайнем проявлении – смерти. Отрицает не в силу связанных с насилием эмоций, а в силу глубоких рассудочных соображений, лежащих не только в другой от эмоций размерности, но и даже вне понимания нормального жующего человека. Этот мысленный страх смерти, страх того, чего нет, но что, по мнению мозга, обязательно будет, есть нечто среднее между нормальным инстинктом и мысленной эмоцией, что вполне можно было бы назвать "инстинктом" мозга, "умственным чувством" или даже "модусом мозгового бытия", по аналогии с главным инстинктом любого живого неразумного существа – выжить. "Выживание" мозга, его "инстинкт", отторгающий не только боль, но и все биологическое естество скопом – это отторжение детерминизма, стремление преодолеть неизбежное, выйти за границы допустимого. Остальное, что делает с нами мозг – и наука, и прогресс, и отвращение к крови – только неминуемые следствия.

Так что размышления о свободе все-же вторичны в том, что касается причин и следствий. И сами они, и выводы из них – лишь выражение глубоко сидящего, внушенного разумом ощущения, что мы все – одинаковые. И что мы все не просто не любим, когда нас едят или совершают над нами иное насилие, но и не хотим этого из высших соображений. Что всем нам надо договариваться, а не тянуть одеяло на себя. Выражаясь глубокомысленно, ощущение, что помимо субьективной шкуры, у каждого из нас есть и нечто обьективное – присущее нам всем как разумным существам. Это "чувство общего" позволяет подняться над субьективным и сиюминутным в точке зрения на окружающий мир, позволяет заглянуть за горизонт и увидеть, что общее отвращение к насилию – лишь путь к той самой, одной на всех свободе, которая нам важнее всего. Чувство это, хоть и появилось не так давно по сравнению с нашими животными инстинктами, оказалось уже достаточно сильно, чтобы противостоять им. В конце концов, без мозгов в наше время уже никак не проживешь. А значит свобода неизбежна, даже если нам придется обходиться совсем без мяса.

3 Он не мог поступить иначе

Вот и мне почему-то кажется, что умные люди будут обходиться травой. Многие из них уже сейчас настолько хилые, что напоминают растения. Тема эта, прямо скажем, довольно глубоко запрятана в общественном сознании, она стала чем-то вроде табу. Но люди бывалые отлично знают: чем человек умнее, чем он как говорится "интеллигентнее", тем менее он склонен рисковать. Это мягко выражаясь. А тверже – умные люди трусоваты. Они как-то прямо не могут преодолеть свой ужас перед всяким насилием, включая по отношению к ним. И у них очень неплохо получается оправдывать свое поведение – не зря же они такие умные. Потому и тема эта как бы неудобна и уж конечно ненаучна. Вы удивлены? Ну, а кто пишет умные книги? Так что удивляться тут нечему.

Если вы, друзья мои, испытываете в этот момент стыд за разум, вы не одиноки! Сам разум кипит возмущением – и за самого себя, и за нас с вами. И легко находит оправдание. Вот он уже подсказывает мне, грозно вопрошая – а разве разум не зовет нас на борьбу? Не учит нас побеждать? Не восхищается героизмом до дрожи в членах?

Может мы и правда рановато списали разум в ботанический сад? Не думаю. Давайте встанем на твердую позицию непредвзятости, беспристрастности и строгой обьективности. Разве умные люди не делают все возможное, чтобы геройство было не нужно? Разве не стараются они так организовать общественные системы и спроектировать технические, чтобы те работали как солнечные часы в хорошую погоду, т.е. сами собой? Разве не тратят они на это все свои умственные силы, подкрепленные трехзначной зарплатой? Разве не совершают они то, что им нравится пафосно называть научным, инженерным и еще каким-нибудь ненастоящим "подвигом"? И возможно, делают они все это не только из трусости, хотя истинные герои наверняка усмотрели бы в их действиях не только трусость, но и подлость. Потому что своими мудреными расчетами умники не дают героям проявить геройство и тем низводят их до своего жалкого уровня.

А это, если вдуматься, ужасно. Жизнь наша без геройства не просто скучна, она невозможна. Природная стихия плотно окружает нас и раз за разом доказывает, что разум против нее бессилен. К счастью, природа снабдила нас, помимо трусливого разума, другими умственными органами, которым противопоказано договариваться и которые склонны скорее к подвигу, чем к пустым разговорам. Подвиг – это порыв, спонтанный и естественный, порыв, не допускающий ни тени сомнений, ни секунды раздумий. Ибо природа учит нас выживать! Разве по-настоящему умные люди не должны бы культивировать геройство? Разве не должны они делать так, чтобы юность с младых ногтей привыкала к жертвам, научалась переступать свой страх и остальную хлипкую психологию? Как уже делают истинные друзья человечества, прививая нам с детства вкус к крови путем производства захватывающих фильмов, игр и книжек с правдоподобно нарисованными картинками?

Посмотрите на всех готовых не задумываясь отдать свою жизнь – шахидов, камикадзе и других верных последователей упомянутых наставников. Не кажется ли вам, что они – наш общий идеал и воплощение высшего разума? Нет? Но почему? Тут нам и самоотверженность, и высокая цель, и безупречная, нечеловеческая мораль. Сердце, воспитанное классической литературой и массовым кинематографом, покорно склоняется перед героем, но голос разума мерзко и трусливо твердит совсем другое. И как ни крути, как ни сопротивляйся, как ни вопи громкими моральными воплями, он в конце концов заставляет эгоистично признать – люди, которые не задумываются, не очень умны. Потому что задумываясь, мозг непременно найдет причину – и не одну! – по которой геройство окажется не просто излишним, но и вредным. В этом – одно из самых странных, но если задуматься, и одно их самых естественных свойств разума. Во-1-х, сомневаться, во-2-х, критиковать, в-3-х, доказывать бессмысленность насилия, а в-4-х, боять выживать.

Да, разум гуманен и просто потому, что сам хочет жить. В жестокие былинные времена выживали герои. Умники, хлюпики и остальные очкарики, кто не был способен доказать огнем и мечом свое право на существование и очки, исчезали во мгле истории. И таких было немало! Очень немало! Ибо мозг требует столько жизненных ресурсов, что их запросто не хватает остальным органам – чем головастей особи, тем они тщедушнее и худороднее. Так что у очкариков не было никаких шансов против окружающих героев. Но как только первый хлюпик каким-то чудом выжил, он стал с умным видом вправлять удивленным героям мозги на предмет того, что нехорошо быть жестоким. Что надо любить жизнь и беречь всякого хлипкого умника. И даже выдумал для этого термин – "право на жизнь". Он просто не мог поступить иначе.

Как же разум оправдывает свой трусливый пацифизм? Не вдаваясь в туманную философию, он утверждает, что и речь, и сама мысль – это не просто попытка привлечь чье-то внимание и поболтать. Это, ни много ни мало, замена насилия! Действительно, без мыслей и слов, единственным способом общения стали бы действия, и чем желания и эмоции сильнее – тем действия внушительнее. Зато выраженные вслух, или на худой конец "про себя", эмоции становятся безобидными, как маленькие дети. Они сдуваются даже не успев как следует надуться, а не то что лопнуть и вылиться в настоящий поступок – тот, о котором потом будешь долго жалеть. Мышление и речь вытесняют из людей природные агрессивные инстинкты, так грубо и неприятно проявляющиеся у всех, кто не в состоянии нормально изьясняться – от амеб до великих преступников. Они все больше заменяют деятельность, что особенно заметно в наш век больших и маленьких интернетов. Осмысливая и выражая языком свои эмоции, человек теперь совершает работу, и чем больше он общается, тем меньше у него остается сил на что-то иное. Не говоря уж о чем-то героическом.

Разум, так сказать, превратился в бойца словами и как ни странно, сумел серьезно потеснить героические органы. С разумом, даже трусливым, трудно спорить! Но как же быть с воплями морали, спросите вы? Почему мозг так упорно противоречит сам себе? Сначала заставляет выживать всякого хлипкого очкарика, а потом обзывает его страшными словами за его неспособность переступить через свою хлипкость и броситься в огонь, воду и другие нужные места? Мне кажется, в этом опять проявляется моральный конфуз, а именно возвеличивание героизма, свойственное жертвенной личной сфере, смешанное с отрицанием насилия, свойственным расчетливой публичной. Мораль словно не может в своем праведном ослеплении различить, где кончается одно и начинается другое. Поэтому оставим пока иррациональность и вернемся к первоисточникам.

4 Где источник морали?

Конечно там же, где и свободы – в разуме. Ошибкой было бы думать, как думают некоторые философы, что разум не имеет к морали никакого отношения, что все, на что он способен – это искать кратчайший путь между двумя точками – "есть" и "хочу" или, в лучшем случае, "есть" и "надо". Или что разум – эгоистичный расчетливый механизм, способный только максимально эффективно загребать под себя, или, опять таки в лучшем случае, "взаимно-альтруистичный", тонко высчитывающий, кто уже оказал ему услугу и кому поэтому надо в будущем оказать ровно одну такую же услугу. Это все отождествление разума с рассудком, холодной расчетливостью и способностью размышлять, свойственной, как мы уже убедились, извращенцам и философам. Отсюда поэтому и такой странный результат этого размышления, оставляющий подвешенным вопрос – откуда же тогда мораль, если не от разума? Неужели от Мирового Духа?

К счастью мы уже выяснили, что источник нашей свободы, а вместе с нею и морали – не вложенный в нас природой закон, не придуманные кем-то из умных людей правила, не высшая надзирающая сущность, не рациональный или взаимообразный альтру-эгоизм. Источник – серое вещество, мозг, само его физическое наличие, неотделимое от способности думать. Свобода так же естественна для всякого члена общества, как преобладание и подчинение для всякого члена стаи. Разум порождает эмоциональное неприятие насилия ровно настолько, насколько ему удается выражать свои и воспринимать чужие мысли и сокрытый в них смысл. Что, естественно, невозможно без наличия равно-соображающего, а значит и равно-свободного собеседника. Но поскольку мозг, раз начав думать уже не в состоянии остановиться, а подходящий – а тем более равно-соображающий! – собеседник присутствует рядом далеко не всегда, то возникает некая проблема, которую мозг решает тем, что как бы мысленно создает чучело собеседника и поселяет его прямо в наш разум, рядом с собственным "я", почти на один уровень с ним. Это чучело, называемое "совесть", приобретает право безнаказанно терзать "я" от имени и по поручению совершенно постороннего, чужого человека.

Это – первое и второе, в чем проявляется родительская роль разума. Но этим его повивальные заботы не исчерпываются. Продолжая плодотворно общаться с себеподобными, а в их отсутствии – со своей совестью, разум заменяет насилие разговором, т.е. фактически явно или неявно заключает с другими договор о ненападении. Общение всегда предполагает мир. Поскольку каждое слово – это замена действия, то вместо насилия над окружающим миром, человек совершает насилие над информацией – крошечной копией мира у себя в голове. Обмен информацией – это прототип последующего сотрудничества, это сближение людей и поиск общего, обьективного видения мира. Понимание убивает взаимный страх и порождает доверие. Так разум толкает нас на преодоление насилия, на замену его обменом мыслями, спорами, дискуссиями и в конце концов согласием.

Но только разговорами разум не ограничивается. Понимание собеседника требует действия – иначе зачем было общаться? Понимание и действие, в свою очередь, приводит к осмыслению причинности, сначала в коммуникации и поведении, а затем – в окружающем мире. Копия мира и понимание причинно-следственных связей порождают модель реальности и качественно новое свойство – предвидение. Действие человека становится осмысленным – оно опережает результат, позволяя ставить цели. Так разум мимоходом побеждает детерминизм. Человек становится способен принимать решения и отвечать за них перед собой и другими. Он, как говорят грамотные люди, приобретает "свободу воли", вся суть которой, как и всякой свободы – преодоление насилия, будь то насилие законов вселенной, будь то насилие других освобожденных воль.

Но и это еще не все! Цели порождают ценности. Бессмысленное подчинение внешним силам, которые толкали человека во все стороны без разбора, теперь заменяется добровольным притяжением в нужном, правильном или хорошем направлении. Оценивая, человек придает целям приоритеты. Он ставит насилию оценку "плохо", а свободе – "хорошо". Он сортирует окружающий мир и выбирает то, что для него более или менее важно, то, что притягивает его более или менее сильно. Он заменяет случайность целесообразностью. Он разрывает непосредственные причинно-следственные связи и делает их отложенными или опережающими. Все, что биологическая эволюция вложила в гены – свои или чужие потребности, примитивные или социальные инстинкты – все это подвергается переосмыслению, не всегда здравому, но всегда разумному. Человек не может не подчиняться. Но теперь он накладывает на себя ограничения сам и подчиняется добровольно и осмысленно там, где был вынужден подчиняться принудительно и слепо. Добровольное подчинение собственной свободной воли настолько впечатлило людей, что они назвали это "моралью" и возвели в ранг величайшей загадки. Звучит она так – "А на кой мне сдалась эта мораль?"

В вопросе кроется смысл. Добровольное и осмысленное подчинение – не фунт изюма. Детерминизм заложен в наших самых глубинных эмоциях и ощущениях. Голод, страх, боль… А также восторг победы, восхищение силой, упоение борьбой, наслаждение властью. Загадка морали в том, что она способна отвергнуть любые эмоции, заставить переступить через них. Мораль – это сила разума, то, что позволяет ему преодолеть животные позывы и сделать его цели подлинно независимыми, подчиненными только высшему, одному ему известному смыслу. То, что в мы обиходе называем "силой воли". Парадокс, однако, в том, что найти смысл не так-то легко, но при этом разум не может отказаться ни от морали, ни от смысла, точно так же как не может отказаться от свободы или самого себя. Он обречен на размышление и на мучение, и это, пожалуй, не намного лучше, чем старый добрый детерминизм, который когда-то сам породил своего могильщика.

5 Перерождение эволюции

Идея, что разум переосмысливает, а то и отрицает биологические потребности, вызывает у некоторых эволюционных этиков, генетиков, социобиологов, этологов и психологов мучительные, хоть и закономерные, сомнения. Действительно, разум – продукт эволюции, с этим глупо спорить. Как же он может отрицать законы эволюции? А если он погибнет в слепом стремлении к свободе? Или погубит себя в ослеплении моралью? Или просто ослепнет от собственного зазнайства? Нонсенс! От эволюции нельзя скрыться. И разум, и мораль – это все фокусы эволюции, направленные на выживание. Мораль полезна. Так думают эти ученые.

Но если ученые чтут логику, они должны согласиться, что тогда и полезное морально! Вот где нонсенс – достаточно вспомнить о коровах, чтобы забыть о логике! Разумеется, друзья, мы предпочтем коров. Кстати о коровах. Откуда они взялись? Как эволюция умудрилась из неживой природы создать существо, которое не только дает нам мясо, но и хочет жить? Откуда потребность жить в наборе молекул? Мутации и отбор лишь совершенствуют качества живых тварей, служащих их единственной потребности – выжить. Но сама эта потребность никак не может появиться от того, что эти игры случайных сил сложат атомы и молекулы особенным, животворным образом. Ученые много лет наблюдают галактики, туманности и другие поразительные небесные явления. Разве это – не продукт "эволюции"? Разве образование звезд и планет, элементов и веществ не подчиняется похожим, хотя и немного иным законам? Борьба масс, полей, энергий – это ж беспрерывное насилие! Всякая сила толкает материю, вызывает противодействие и достигая равновесия формирует нечто устойчивое, воспринимаемое нами как "обьект". Но обьекты не вечны. Кому повезло – "выживают" надолго, кому нет – быстро "погибают", превращаются во что-то иное. Все, что мы с восхищением наблюдаем на небе – лишь результат приспособления материальных субстанций к условиям, заботливо приготовленным для них мирозданием.

Появление жизни нарушает эту идиллию. К физическому детерминизму добавляется биологический. Вполне возможно, что появление первой протоклетки, заимевшей потребность "жить", было следствием давно известных нам законов. Ее потребность, например, оказалась энергетически "выгодна". Но как никому не придет в здравом уме полагать, что источник жизни – темная жизненная материя, пронизывающая все вокруг, точно так же никто в здравом уме не будет полагать, что все живое – лишь энергетические машины.

Разум тоже появился в рамках привычных биологических процессов. Свобода преодолевать эгоистические потребности, например, оказалась биологически "выгодна". Но если никому в здравом уме не приходит в голову полагать, что источник разума – светлая разумная материя, пронизывающая все вокруг, то почему здравомыслящие люди полагают, что все разумное – лишь биологические машины? Разум – это продукт эволюции и одновременно – преодоление эволюции, выход в новое качество. Как и жизнь. Жизнь – это появления потребности у мертвой материи. Разум – появление цели у живой. И откуда это все взялось, эволюция нам не обьяснит. Можно принять любую правдоподобную гипотезу – ниоткуда, от темной/светлой материи, от мирового духа и т.п. Не стоит только считать, что ни жизни, ни разума нет, а есть только колебания и колыхания.

Естественно, результаты обоих качественных скачков принципиально отличаются. Если живое хочет выжить, то разум хочет свободы. Разум может ставить разные цели, вытекающие из его биологической природы, но только не свободу. Ее просто нет в биологии. Также естественно, "эволюционные", за неимением лучшего термина, процессы, протекающие в неживой, живой и разумной "природе", принципиально отличаются. Между социальной и биологической эволюциями столько же общего, сколько между ними и судьбами галактик и туманностей. Как хочется думать, что культурная эволюция занимается все тем же – выращивает наиболее приспособленную культуру. Приспособленную разумеется к дальнейшему выживанию. Однако, учитывая предыдущие размышления, сделаем небольшую поправку. Эволюция неживой материи – стремление к устойчивости, пусть и случайное, ненаправленное. Жизни – к выживаемости. Появление разума, способного ставить цели, навсегда изменяет характер движения. Эволюция общества теперь идет туда, куда человек "хочет". Тот, по своему грустный факт, что проблемы устойчивости среды и выживания человеческих особей никуда не делись, ничего в этом не меняет. Но куда человек хочет? Откуда он вообще возьмет цель? Разве не очевидно, что все цели уже заложены – выбора нет! Верно, загадка смысла сложна, но тем более не стоит пытаться подменять ее банальностями выживания – бессмертием, искусственным разумом и прочим "транс-гуманизмом".

Есть абсолютно гарантированная, хотя и неочевидная связь между эффективностью, уровнем развития, степенью благосостояния общества и свободой. Однако "прямой" путь к благоденствию – через личное выживание и личный интерес – так же гарантировано и так же неочевидно ведет в обратном направлении. "Механизм" эволюции общества отличается от животной борьбы за собственные интересы – он связан с моралью. Мораль оказывается "полезна", но только не для ее носителя. Эволюция теперь движется осознанным ограничением личного интереса. Лежащие на поверхности, бросающиеся в глаза экономические и технические достижения, кажущиеся нам следствием рынка и эгоизма, на самом деле – следствия глубинных моральных сдвигов и отказа от эгоизма, следствия чистого разума, размышлений и этических идей, предложенных конкретными людьми. Их даже по именам можно назвать, если порыться в справочнике. Несмотря на то, что эти люди частенько говорили на разных языках, идеи, разворачивающие историю то влево, то вправо, в конечном итоге целят в одно место. И мы догадываемся в какое.

Эволюция общества, таким образом, вполне может быть переименована в "прогресс" – эволюцию осмысленную и целенаправленную, в отличие от эволюции живой природы, направленной но не осмысленной, и эволюции неживой материи, и не осмысленной и не направленной.

6 Бессилие разума

Подведем итог. Судя по всему, разуму обеспечена победа над чувствами? Направляя социальную эволюции, разум гарантирует человеку свободу?

Как хочется сказать "да" друзья, не так ли? Но спросим себя, разве может быть свобода гарантирована? Разве обязано добро непременно победить, не смотря ни на что? Без постоянных, упорных усилий, само по себе? Если "да", значит можно не напрягаться, забыть о моральном долге и просто жить в свое удовольствие. Иными словами, стать снова эгоистичным животным, погрязнуть в насилии, вернуться в мир детерминизма… Т.е. никакого обьективного, не зависящего от нас прогресса, в сущности, нет?! Тут явно какой-то подвох!

Может, тогда "нет"? Но если "нет", куда же тогда идет прогресс? Назад? В никуда? Что это за прогресс такой? И ради чего, опять таки, напрягаться? Налицо очередной парадокс свободы. Очевидно, что впереди свобода, но какая она и даже есть ли она вообще, нам неведомо.

Вот оно – полное бессилие разума. Мы идем, отказывая себе в самом необходимом, в самом наиестественном, ограничивая себя в желаниях и потребностях, борясь с природой и себе подобными, преодолевая немыслимые преграды – не зная куда!

И вот вам, кстати, результат. Несмотря на то, что и разговор, и в конце концов договор, кажутся нам неизбежными, моральные усилия разума явно не слишком успешны. Просто посмотрите вокруг. Как бы нас не тошнило, причин для тошноты никак не убавляется. Хуже того, они растут. В последнее время смотреть на "цивилизованное" общество и его самодовольных обитателей становится поистине невыносимо. Почему?

Я думаю мы мало думаем. То есть не мы – они. Такое впечатление, что раньше думали гораздо больше. Не зря же было изобретено столько всего хорошего, предложено столько здравых моральных идей. Что-то было даже реализовано на практике. А сейчас? Налицо повальное слабоумие. Успехи человечества – и наука, и культура, и остатки нравственности – исчезают с космической скоростью. Но почему?

На мой скромный взгляд, тут есть две версии обьяснений. Первая. Разум должен был, но не смог, можно сказать не успел, покончить с социальной эволюцией – т.е. хаотичным поиском моральных норм – и разумно, раз и навсегда, задать направление развития общества и человека. Ведь главное, в принципе, уже было известно. Заменить эволюцию направленным прогрессом можно было бы одним, хоть и непростым, способом – гарантированным воссозданием самого разума. Ведь не секрет, что разум – это всего лишь головы конкретных представителей человеческого рода, вполне смертных, пусть имена их и оказались бессмертны. Постоянное присутствие разума давало бы социальной эволюции непрерывный стимул к движению вперед и тем самым она превратилась бы в прогресс. Да, не гарантированный, но по крайней мере разумный, а значит и успешный. Ошибки и проблемы неизбежны, но размышления – творчество разума – не оставили бы нас без надежды на победу. Был бы разум, а решения найдутся.

Увы, разум так и не научился делать самого себя. Глядя на нынешних обитателей планеты, понимаешь – мы опоздали. Разум оказался не то что недееспособен, а в каком-то примитивно биологическом смысле бесплоден. Вчера он был, сегодня его нет. Умные люди с чувством выполненного долга ушли в мир иной и на их место пришли тупые потомки. Они забыли и про свободу, и про мораль. Они не хотят думать, им лень. Им не интересно.

Детерминизм верен себе. Животные всегда будут рождаться, это абсолютно железный закон, а свобода со своей стороны требует постоянных, непрерывных усилий. Свобода тоже верна себе. Людей необходимо постоянно и непрерывно воспитывать. Малейший сбой в этом процессе – и все. Все! Все надо начинать с начала!

Нам просто не повезло. Почему? Шутка свободы. Словно специальное напоминание, что у нас нет и не будет гарантий. Что свободу надо заслужить.

Вторая версия. Насилие видоизменилось, оно успело пролезть там, где его не ждали. Чем больше разум творит свободы, тем больше природа обнаруживает противоядий от нее. С Большого Взрыва прошло совсем немного времени – а сколько нового появилось вокруг! Как среди физических обьектов теперь существует немыслимое количество сил, так и среди людей теперь существует немеренное количество способов заставить другого подчиниться. Физическое насилие уже давно удел людей с плохо развитым мозгом. Куда эффективней насилие экономическое и финансовое. А также эмоциональное, идеологическое, культурное и моральное. А о демографическом никто еще и не задумывается!

И они не только эффективнее. Они еще и куда более приемлемы. Многие ли считают, что принуждать "мирными" средствами – зло? Что свобода "найти" работу, продаться за деньги – издевательство? Что новости, комментарии, аналитика, мнения и прочие сплетни, извергаемые СМИ – яд для беззащитных клеток мозга? Разве сравнить количество тех, кого тошнит от крови с теми, кого тошнит от лжи?

Бессилие разума вызывает отчаяние, но оно не удивительно. Если физическое насилие практиковалось на земле миллионы лет, то к насилию словами разум оказался не готов. Он просто не развился как следует. Он просто не ощущает насколько это мучительно, когда принуждают словами. Ведь крови не видно, боли не чувствуешь. Чужие страдания трогают только если ими тычут в глаза и хватают за руки. В мире абстракций факты не подкрепляются ощущениями. И разум спасовал перед нашими, закаленными долгой борьбой за выживание, героическими органами.

7 И его всесилие

Недавно ученым удалось добиться новой большой победы – успешно доказать, что биология, гены, вирусы и другие ужасы эволюционного прошлого полностью определяют наше поведение – на все 70 процентов! Вот он – предел? Думаю, нет. Думаю, это все неважно. Наличие полноценного разума перечеркивает их до последнего нуля. Ведь что такое 70%? Это насколько вариациями генов обьясняются вариации поведения. Так сказать, генный детерминизм. Как считали? Взяли разных людей и посмотрели. Рабочих там, колхозников, домохозяек. А почему бы ученым не взять представителей, скажем, каменного века? Палеолит какой-нибудь, не слишком верхний? Насколько отличаются наши гены и насколько отличается наше поведение?

Да что там палеолит! До самого недавнего времени мучительные пытки и зверские казни за пару неудачно сказанных слов были неотьемлемой частью повседневной жизни, приятно освежавшими скуку будней. Обыватели не только выступали в роли зрителей, но и, как показывают исторические документы, принимали самое деятельное участие в инспирировании, организации и проведении подобных экзекуций, масштаб которых следует без всякой скромности назвать массовым. Примерно как нынешняя массовая культура, где, однако, самое страшное – искусственная кровь на экране.

Вот какой удивительный прогресс! И за такое короткое время! Я думаю, всякий честный ученый обязан признать, что ныне живущие – совершенно особый феномен. Мы принадлежим к тому же самому биологическому виду, равно как и являемся физическими телами, но мы – совсем другие, гуманоидные что-ли. Ну, если не все, то довольно многие. Мораль уже вьелась в наши гены и незаметно проявляется сама почти у каждого, кто перерос детство. Как язык и стыд, совесть – вполне биологический орган, хоть и пока сильно варьирующийся в индивидуальных размерах. Этот орган смог доказать всем остальным, включая даже такой непреклонный как желудок – насилие уже неестественно. Осталось только научиться его контролировать и изгонять из нашей жизни. Осталось только научиться его распознавать – в любом его виде. И тогда свобода как бы незаметно вольется в плоть и кровь, а моральное поведение станет почти автоматическим. Свобода и насилие как бы поменяются местами – она станет естественной, а оно нет.

Мы только в начале пути. Как жизнь не появилась мгновенно, так и разуму надо свой миллион лет, чтобы окрепнуть и встать на ноги. Массовая тупость, повсеместное насилие, всепроникающая власть, лицемерные идеологии, дремучие религии и все прочее, вызывающее тошноту – пуповина, держащая разум в утробе детерминизма, не выпускающая его на свет божий. Вспомним детей. Как известно, дети сперва учатся говорить, это случается года в 3, потом осваивают абстрактное мышление, скажем лет в 17, и уже потом становятся морально самостоятельны – годам этак к 30-ти. Человечество еще в своей юности, где-то посередине между половым созреванием и получением аттестата. Оно давно и увлеченно разговаривает, преимущественно о сексе, а вот с абстрактным мышлением у него не очень. Самые бойкие уже способны кое-как мыслить, основная масса предпочитает сказки. Но главное сделано – разум поселился в головах, пусть не во всех, и значит договор – дело ближайшего будущего, пусть и в космическом масштабе.

Разум не умер. Размышления еще теплятся в нас. Еще не все философы стали профессионалами и не все написаное – макулатурой. Посмотрите сколько вокруг замечательных книг, рассказывающих "как надо"! И не всегда эти книги занудны. Некоторые настолько увлекательны, что читатели видят широкий путь к лучшему будущему, даже не понимая, где он на самом деле лежит.

И разум не умрет. Никогда. Потому что разум – это проводник свободы, а свобода обьективна, какой бы загадочной она не была. Без разума ей не обойтись. Пусть не на этой планете, пусть даже не в этой галактике. Какая нам разница?

Так что окружающая мерзость – явление временное. Блеск нынешнего упадка лишь осветил очевидное – мы не на последней странице. Разуму еще писать и писать, что мы, как истинные извращенцы и любители читать, можем только приветствовать, ибо каждая новая страница – это новая победа. Главное – верить! Верить и писать. Писать и верить.

Да, я не доживу. И вы. И еще многие, многие поколения. Но победа придет! Природа бессильна против разума. Что бы она там ни придумывала, разум придумает лучше. В конце концов, что такое сам разум, как не лучшее, что придумала природа?

***

А мораль – лучшее, что придумал разум. А еще одна книга – лучшее, что требуется морали. А вы, друзья мои – лучшее, что может случиться с книгой о морали. Спасибо за то, что вы есть. Если бы не вы, я бы ни за что не догадался о чем писать дальше.

Всего наилучшего,

Ваш

УЗ

Том 2. Об этике

Эволюция морали

Приветствую вас, друзья мои!

Борьба человека со своими биологическими корнями не должна оставлять равнодушным ни одного мыслящего члена общества. Она не оставляла и меня – непрерывно со вчерашнего дня. И я пришел к выводу, что ошибался. Мораль – вот наш настоящий героический орган. Ведь что такое истинный героизм? Это умение заставить себя! Думать и думать. Писать и писать. И не один раз, а всегда. Может даже каждый день.

Простите друзья, за мои предыдущие письма. Я был слеп и подошел к делу не с того бока – поверхностно и легкомысленно. Мораль заслуживает самого серьезного исследования, начиная с ее происхождения. Для этого, до работы над книгой, я решил сделать коротенькую историческую реконструкцию и отчасти футуристическую зарисовку пути человеческого разума от бессилия к всесилию. В первой части я опираюсь на успехи научного воображения, а затем использую логику этичного прогноза. Это позволит изобразить путь разума наглядно – методом художественного чертежа.

Да, еще. В жизни я никогда не рисовал, так что не обессудьте, если путь получится у меня кривоватым. Я искренне надеюсь, эти наивные и трогательные диаграммы заслуженно украсят будущую книжку.

1 Индивид против коллектива

– Индивид как пуп земли

Начну как водится издалека – оттуда, откуда я и сам в свое время начинал осознавать все, что хочу вам сейчас поведать. В наше бессердечное время все серьезные социальные теории начинаются с буквы "I". Это значит, что в основе всего лежит, или стоит, индивид. Т.е. в экономике, например – это обмен индивида с индивидом, в социологии – солидарность индивида с индивидом, в культурологии – общение индивида с индивидом, в политологии – голосование индивида за индивида, а в биологии… сами догадайтесь. Индивид – это всегда эгоист. Потому что иначе не бывает – ради кого, кроме себя, ему напрягаться? Возможно в этом – одна из причин, почему современные представления об обществе так напоминают сплошную экономику. Индивид действует ради выгоды и, соответственно, все общество – сплошной взаимовыгодный обмен, включая самые невероятные случаи. Например, семья – взаимовыгодная договоренность, благотворительность – взаимовыгодное улучшение настроения и перспектив, а любовь взаимовыгодна, потому что каждый получает задаром предмет любви.

Мораль с точки зрения Большой Экономики, разумеется, тоже выгодна. Оказывается быть честной, мирной овцой гораздо лучше, чем вероломным клыкастым волком. Наука обьясняет это тем, что волк, если останется волком, поест всех овец и умрет с голоду. Или потому, что овцы разбегутся. Или еще почему. Но так или иначе – верная смерть. Иное дело овцы. Живут мирно, не звереют, наслаждаются взаимной выгодой. А все потому, что овцы – это кооператоры, и значит находятся в постоянном экономическом и моральном выигрыше. Включая тех, кого сьели.

Идя дальше по этому строго научному пути, ученые стараются отыскать причины всего хорошего в обществе, да и само существование общества, в непреложных законах личного интереса. Люди же эгоисты. Получается пока не очень, но не надо сдаваться, главное, чтобы метод был выбран правильный – метод методологического индивидуализма. Метод этот говорит на первый взгляд правильную вещь – что индивид есть, его можно увидеть и даже потрогать, если он не против, а вот коллектива – нет. Его не увидишь, а тем более не потрогаешь. Стало быть всякий коллектив – это только сумма индивидов. Вопрос о том, переходит ли сумма в новое качество, метод оставляет в стороне как ненаучный. Ибо научно только то, что можно потрогать.

– Загадка морали

Помимо животной экономики, серьезный вклад в дело морали внесла социальная биология. Давайте и мы оставим в стороне рационального индивида и займемся стадным коллективом. Очень вероятно, что сам коллектив возник из животной эволюции именно так, как предполагают биологи – безжалостные силы эволюции сбили индивидуальные особи в стадо, истребив гордых и непонятливых одиночек. Выжили только стадные индивиды. Однако нам важно то, что случилось потом. А потом, с некоторого момента, стадные индивиды вообще перестали быть индивидами. Момент этот как-то упускается из социально-биологических теорий – момент, когда стадо переступило некий порог и в нем возникло новое качество. Может это было затмение, может просветление, а может – прозрение. Короче, что-то такое, что навсегда отделило человека от индивида, а наше понимание общества – от биологической теории. Что-то такое, после чего выживание и передача своих генов перестали быть единственной заботой человека.

Нет, люди в глубине души остались животными. Хуже того, они даже остались физическими телами, имеющими вес, плотность и тепло, ощутимое ладонью. И, как и физических законов, животных законов эволюции людям до сих пор не избежать. Однако эти животные законы ничего не обьясняют на самом деле. Если они и помогут что-то обьяснить – то самую малость. Да и то, когда она уже совсем неинтересна. В самом деле, взять физику. И животные, и камни подчиняются законам физики. Однако только законы физики никогда не смогут обьяснить почему покоящееся тело неожиданно прыгает на дерево. Может кроме физических законов в дело вступает что-то иное? Или вот, почему близкий человек тратит все силы, ухаживая за умирающим. Животное бы наверное давно убежало на зеленую лужайку к водопою. Может кроме выгоды есть еще что-то?

Животные приспосабливаются и выживают. Человек задирает нос и ломает шею. Он может не только воодушевиться на подвиг, но и морально сломаться. Там, где животное будет до последнего царапаться и кусаться, он – покорно ждать своей участи. Обьяснять мораль выживанием, пользой или генами – нелегкий труд. Интересно, как биология обьяснила бы нам то, что человек может отказаться от любой заложенной в нем эволюцией программы? Что он способен действовать как ему надо и как не надо? Причем в этом "надо" может не фигурировать ни репродуктивный успех, ни материальная прибыль, ни благоприятная репутация. Если ему припрет, никакая программа его не остановит. Он и через совесть переступит. Впрочем, совесть биология тоже вряд ли обьяснит. Как и способность убеждать себя в самых нелепых вещах.

– Предел эволюции

Так откуда же в человеке взялся истинный, а не взаимовыгодный, родственный или косвенный альтруизм? Откуда взялся истинный, братско-геройский коллектив, а не расчетливо-кооперативная сумма индивидов? Где эта роковая черта в эволюции? Как она возникла?

Несомненно, ответ должен быть сокрыт в чем-то таком, чего нет ни у одного вида животных, в том, что слишком неестественно и необычно для нашей мирной планеты. Нет друзья, пришельцы из космоса – это все же перебор. Мне кажется логичным предположить, что наука, мораль и все остальное чем мы гордимся, возникли когда несчастное эволюционное животное дошло до последней, крайней черты. В конце концов, куда идет эволюция уже известно – в сторону совершенствования когтей, клыков, жал и вообще способностей убивать. Эволюция – лестница насилия, от внешне невинной амебной водоросли до величественного царя зверей. Человек просто обязан был стать самым сильным и жестоким хищником. И он им стал. Победа! Но что дальше? К чему стремиться? Где найти достойного врага на сияющей вершине питательной пирамиды? Единственный ответ, который мы и до сих пор еще воочию наблюдаем – среди своих же. Борьба за выживание с себеподобными – вполне логичное завершение биологической эволюции, одновременно обеспечивающее победителей надежным источником пищи. Но пища конечно не главное, себя много не сьешь. Иное дело – убивать для профилактики. Убивать из любви к искусству. Из идеи прогресса. Из моральных побуждений. Просто так, для души. И такое мы тоже до сих пор наблюдаем. Так что сомнений нет: от примитивного каннибализма до массового геноцида – вот та область, где биологическая жизнь доходит до собственного отрицания, после чего эволюция неизбежно поворачивает совсем в другую сторону.

Но так ли уж неизбежно? Возьмем параллельный, водный мир. Там тоже есть питательная пирамида и ее хозяева, но что-то никаких признаков зарождающегося разума у них не проявляется. Даже напротив, акула – тупейшая тварь. На это можно возразить следующее. Мы просто мало подождали. На суше уже была похожая ситуация – правили тупые хищники. И где они сейчас? Так что я думаю, если подождать еще немного – несколько миллионов лет, максимум несколько миллиардов – в воде, если туда не будет совать свой нос человек, появится разум.

Выжить в таких условиях удается совсем не тем, кто выживал раньше. Но как работал этот убийственный механизм, превративший простых эгоистов, ищущих в стаде сородичей репродуктивную выгоду, в самоотверженных борцов за чужое семейное счастье?

Мнения на этот счет различаются. Иногда винят обычный естественный отбор, иногда групповой биологический, иногда все валят на культурную, т.е. небиологическую эволюцию. В первом случае альтруисты магическим образом получали репродуктивное преимущество. Например, чем сильнее они жертвовали собой, тем больше это помогало выжить группе, что очень нравилось составляющим ее эгоистам, и благодарные эгоисты взамен, очевидно на условиях взаимообразного альтруизма, дарили героям своих жен. Вариант возможный, но маловероятный. Мне пока что-то не доводилось встретить такого эгоиста. Ну, может еще повезет. В случае группового отбора, группы эгоистов вымирали сами собой, а поскольку все живые твари по умолчанию эгоисты, то в условиях всеобщего вымирания, альтруисты просто обязаны были сохраниться. Ведь загадочные альтруистические мутации, как ни сопротивляйся, периодически происходят, и там где этих мутаций случайным образом оказывалось много, группы выживали. Тут проблема в том, что закрепиться полезные мутации, по понятным причинам, никак не могли – герои неизбежно погибали первыми, а эгоисты сначала выживали, а потом, без героев, обратно погибали. Остается последнее обьяснение – культурная эволюция, с которой все отлично за исключением того, что непонятно откуда взялась сама культура, ведь культура уже предполагает мораль и альтруизм.

– Неестественный отбор

Поэтому, оставим в стороне сотрудничество, благодарность и культуру, и вернемся к насилию, которое остается единственным двигателем эволюции и правдоподобным обьяснением ее загадок. Война – насилие в предельной форме, это не защита от хищника, не охота на несчастное травоядное и не ритуальная внутривидовая агрессия дабы впечатлить скучающую самку. Это насилие к таким же как ты. Бесцельное и безграничное. И этот факт имеет далеко идущие последствия. Описанное насилие развязывает руки для такого, о чем мирно эволюционирующие животные никогда бы не догадались – для неестественного отбора.

Война на полное уничтожение требовала крайних жертв. Никакой самолюбивый индивид просто не мог бы спрятаться за чью-то широкую спину и тайком размножиться. Никакая эволюционно-стабильная игровая стратегия не гарантировала бы ему самку и кусок хлеба. Единственную возможную стратегию практиковали самые сильные и смелые – побеждали врага, а затем "побеждали" эгоистичных (равно как и слабых, трусливых и т.д.) сородичей. Причем насмерть, до полного уничтожения. Иными словами, выжить среди индивидов имели шанс только те, кто сперва доказал способность идти на крайний риск ради победы. Тоже как бы отбор, но наизнанку. Не мораль получалась от распространения генов альтруистов, а "гены" альтруизма получались от распространения "морали". Искусственные, ненатуральные гены. И жестокая, убийственная мораль. Выживание внутри воюющих групп принципиально отличалось от выживания вольных индивидов – принудительный отказ от эгоизма был его необходимым условием.

Мораль стала таким же требованием искусственной селекции, как приспособляемость – естественной. Люди вывели себя сами. Они создали в рамках коллектива условия, культивирующие жертвенные, альтруистические качества его членов, которые возможно честно появлялись в результате мутаций и прочих биологических чудес. А возможно – и нет. Какая в принципе разница, если иначе не выжить? И чем жестче был гнет насилия, тем у этих невольных альтруистов было больше репродуктивных успехов. Причем ситуация эта была одинаковой для всех воюющих. Все стада, племена и народности – включая тех, кто проживает за пределами земли и еще не успел к нам прилететь – с тех пор и поныне разделяют одни и те же базовые моральные принципы – взаимопомощь и жертва во имя сородичей, а также жесточайшее наказание изменников. Эта универсальность никак не вяжется с эволюцией, предполагающей многообразие моралей, не меньшее чем видов живых тварей, что в сочетании с живейшим разнообразием во всех других культурных аспектах только подтверждает, что "культурного" группового отбора – выживания коллективов с наиболее "моральными" генными традициями – не было и быть не могло. Нельзя же всерьез считать, что те, кто поклонялись Солнцу, оказывались приспособленнее тех, кто поклонялся Луне? И небесные светила, и насильственный альтруизм помогали всем без разбора. А уж победы одних над другими явно были следствием других важных факторов и помимо регулярных жертвоприношений. Из отмеченной универсальности следует также тот очевидный, хотя и отрицаемый многими факт, что все культуры в своей основе одинаковы – ибо все они растут из одной, вполне обьективной стартовой точки. По крайней мере касаемо отношений в коллективе. Это позволяет надеяться, что по мере дальнейшего прогресса мы увидим обьективность морали еще более отчетливо.

Конечно, может возникнуть вопрос – как же так? Тысячи лет да еще неестественного отбора, который идет на порядки раз быстрее естественного – достаточно заметить скорость успешного выведения новых сортов микробов и вирусов – а люди все еще не совсем похожи на альтруистов? Более того, альтруизм до сих пор кажется чем-то настолько чужеродным, что требует какого-то научного обьяснения, в отличие от милого сердцу эгоизма. Ответ в том, что если бы наблюдался чистый искусственный отбор – т.е. эгоистов истребляли бы на корню, а оставляли только альтруистов, – так бы оно и было. Но поскольку люди уже тогда обладали зачатками мозгов, они научились приспосабливаться к этой моральной евгенике. Нет, не обманывая, как можно было бы заключить из теории игр, а по-настоящему стараясь быть хорошими, честно подавляя свои природные задатки. Т.е. распространялись не гены альтруизма, которых скорее всего нет в природе, а элементарные мозги, коими обладают все стайные животные. Так генные эгоисты становились культурными альтруистами, а все их эгоистичные гены сохранялись в целости и сохранности и только ждали своего часа, чтобы опять вылезти наружу.

– Война всех против всех

Повторюсь, вероятно биологи тоже в чем-то правы – дорога к первобытному альтруизму началась давным давно под влиянием естественного отбора. Примитивная животная коммуникация вероятно вытесняла внутривидовую агрессию и помогала строить небольшие дружелюбные стайки. Они вероятно конкурировали между собой за ресурсы, как конкурируют все вокруг. И вся их взаимовыгодная стайность была вероятно целиком основана на эгоистичном животном интересе, подкрепленном наличием все лучше работающего мозга, осознающего преимущество дружной стаи перед трагическим одиночеством. Но на этом вероятности кончаются. Как только дело от невинной конкуренции перешло к массовому геноциду, несравнимо превосходящему любые жестокости свойственные миру животных, мысли о взаимной выгоде или индивидуальном успехе стали как-то неуместны. Ситуация принципиально изменилась – коллектив стал не выгодным, а принудительным. И чем сильнее было насилие между коллективами, тем сильнее насилие внутри. Это нечеловеческое давление, убийство ради убийства, было тем горном, который переплавил эгоистичных стадных животных в самоотверженные первобытные коммуны и породил не просто сотрудничество, а тотальный, железный "альтруизм".

Поэтому друзья, с вашего позволения, я отвлекаюсь от занимательного естествознания и опять углубляюсь в занудные отвлеченные размышления. Наша исходная модель для морального прогресса – это старая добрая "война всех против всех", за тем исключением, что воюют не люди, а коллективы. Когда боевой единицей в подобной войне служит индивид, ситуация становится поистине безвыходной – никакой дальнейший прогресс невозможен. Нет никаких способов прекратить войну, никакой договор не соблюдается, морали нет и ей неоткуда взяться. Выход один, призвать на помощь внешнюю власть – варягов или пришельцев. Однако, когда воюют коллективы, ситуация меняется. Появляется надежда. Ключ в том, что происходит внутри боевой единицы, а не между ними, и что составит предмет нашего дальнейшего рассмотрения. Именно потому голый методологический индивид оказывается бесполезным для нас. Человек, как это ни печально, с его руками, ногами и прочим – если смотреть на него с лучшей, моральной стороны – всего лишь надстройка, придаток коллектива. Пусть даже этот коллектив невидим и неощутим. Одного эгоиста возможно достаточно для экономики – но не для морали. Нет никакого категорического императива, божьей искры или морального закона, заложенного в одиноком индивиде. Все это заложено в коллективе. Так что давайте начнем наш путь с коллектива, не особо вдаваясь, как получилось, что из гордой самолюбивой амебы возник самоотверженный стадный примат.

2 Первобытный альтруизм

– Коллектив-организм

Итак, современный индивид – даже если он и вправду существует вокруг нас – не сразу стал таким индивидуальным. Давным давно было такое золотое время, когда человеческого индивида еще не было (а животного – уже не было), а был только дружный коллектив. Как раз где-то в самом начале появления человека, который и сам-то появился на свет как "гомо-коллективиус" – со множеством рук, ног, голов и сердец. Коллектив жил, думал, работал, размножался. Его члены не воспринимали себя отдельными особями, многие ученые полагают, что у них даже не было понятия "я". Проверить это конечно затруднительно, но выглядит это правдоподобно по нескольким причинам. Во-1-х, все те, кто начинал думать "я" вместо "мы", без задержки вымирали. Во-2-х, только в коллективе мог зародиться разум, а только разум способен увидеть себя в другом и воскликнуть: "Да это ж я!" Т.е. до всякого "я" уже должно быть "мы". В-3-х, все наши человеческие признаки – разум, речь, религия, интернет и даже сама большая наука, имеют не просто коллективную, а прям таки общественную природу. Они, если вдуматься, существуют вне индивида, предшествуют ему. Никакой нормальный индивид даже не в состоянии понять, что там у них происходит в этой науке. В-4-х, самоосознание и самоидентификация всегда требует кого-то еще и чем он опаснее – тем он полезнее для этой цели. Конфликт интересов, а тем паче смертельная вражда, очень хорошо помогает осознать разницу между "я" и "он". Но поскольку человек появился на свет в коллективе, кто-то еще, необходимый для целей идентификации, был не такой же неприметный стадный винтик, прозябающий рядом, а вражеский коллектив, страшнее которого ничего нет и быть не может. Даже до сих пор еще те, кого мы высокомерно относим к "чужим", выглядят для нас на одно лицо – вот он, атавизм первобытной коллективной идентичности.

Теперь пора приступить к обещанному черчению. Первобытный коллектив, нарисованный нашим воображением, выглядел как на рис. 1.1: сплошной равномерный круг – все общее, все как один, большая верная семья. Полная тождественность "я" и "мы". А вокруг, поодаль – и чем дальше, тем лучше – прочие круги, вражеские, "они". Или, точнее, "он". Большие и маленькие, все они озабочены одним – как жить дальше. И для этого желательно истребить соседей, пока они не успели истребить нас. В переводе на язык морали, которая пока еще не слишком отличалась от животного инстинкта, свои – это всё хорошее, чужие – всё плохое. По отношению к своим человек – полный альтруист, по отношению к тем, другим – полный, до степени абсолютного антагонизма, эгоист (рис. 1.2). Иными словами, абстракция "всё хорошее", несмотря на животный примитивизм, влекла за собой вполне конкретные ценностные ориентиры. Первой ценностью был свой коллектив, члены которого не просто исключались из питательного рациона, но были частью коллективной души и тела.

Если посмотреть на эту жизнь с точки зрения свободы, то ни о какой свободе и речи не шло. И внутри, и снаружи человека поджидал жесткий детерминизм. В таких условиях никакой иной, самостоятельной человеческой индивидуальности просто неоткуда было взяться. Можно сказать, что график на рисунке 1.2 – точная копия души каждого первобытного коллективиста не имеющего ни имени, ни фамилии.

Эту стройную картину несколько усложняет стадная иерархия. Конечно, типичный первобытный коллектив не был абсолютно однороден. Силовые возможности его членов были разными и когда сила – главное человеческое качество, иерархия, вероятно, естественна. С другой стороны, абсолютный альтруизм подразумевает ее избыточность. Когда каждый стремится самоотвержено отдаться общему делу, внутреннее давление излишне и непродуктивно – оно только озлобляет и вносит раскол. Поэтому я склоняюсь к тому мнению, что альтруизм в какой-то момент – или на какой-то короткий момент – вытеснил природные иерархические задатки в пользу первобытного равенства и сплоченности. Тем более, что и многие находки антропологов упрямо свидетельствуют в защиту существование золотого века. Так или иначе, сама по себе иерархия не повод, чтобы ломать нашу концепцию, разбирать коллектив на индивидов и рассматривать их по отдельности. Как раз напротив. Во всяком организме есть разные части – и чтобы он стал единым целым, каждая должна занимать отведенное место. Для концепции важно, что с моральной точки зрения, т.е. точки зрения межколлективной, все одинаковы – альтруисты до мозга костей.

– Насильственная "мораль"

С тех самых пор, еще до зарождения настоящей морали, все первые, самые основные моральные категории оказываются связаны с коллективом, с отношениями между людьми, а не, скажем, с полным брюхом или ясной погодой. Да друзья, не все что приятно или полезно – истинное добро, даже если мы походя именуем сытость и комфорт добром и благом. Напротив, истинное добро иногда требует крайне неприятных жертв. Оно оказывается чем-то абсолютно чужеродным биологическому организму – оно требует задуматься о вечности. Коллектив, в отличие от индивида, потенциально не умирает и, более того, именно это его свойство напрямую связано с добром, напрямую требует принесения жертвы. Умирая во имя коллектива, человек как бы обретает в нем бессмертие, что и есть добро. Мораль, стало быть, можно в какой-то мере рассматривать как механизм по превращению индивидуальной смерти в коллективную жизнь. Хотя механизм, прямо скажем, несовершенный.

Однако почему первобытная "мораль" в кавычках? Она что – ненастоящая? Разве умереть во благо родных – не морально? Почти. Пока люди не свободны, ни альтруизм, ни эгоизм – вовсе не то, что мы имеем в виду под этими словами сейчас. Это лишь их жалкое принудительное подобие. Коллективная мораль, в общем, всегда принудительна. Умереть может и добро – но другого выхода все одно нет! И не будь подобного принуждения – что бы осталось от этих коллективистов? Но, однако, от этого "мораль" не была все же в каком-то смысле менее моральной – а именно в том, что она прямо противостояла эгоистичным инстинктам.

Коллективный моральный субьект испытывал два вида принуждения – внешнее и внутреннее. Внешнее просто и понятно – злой враг был силой, с которой надо бороться, и коллективное "я" не испытывало по этому поводу никаких сомнений. Внутреннее насилие во имя добра было не столь понятно. С одной стороны внешнее давление вызывало необходимость сплоченности – внутреннее насилие как бы следовало из внешнего. С другой стороны оно шло изнутри, от своих сородичей, которые полностью отождествлялись с собой – ведь взаимное насилие не имеет одного, определенного источника. А значит можно сказать, что насилие внутри коллектива было не только необходимым, но и желанным, насколько вообще может быть желанным насилие к самому себе – это было общее насилие во имя общей цели, во имя самого себя. Поэтому оно и было "желанным" – все, что идет изнутри организма желательно, даже если вызвано неясной внутренней необходимостью. В человеке-коллективе таким образом появился новый силовой центр, помимо потребностей и инстинктов. Этот центр общей воли, центр внутреннего принуждения – хотя внутренним он был только с точки зрения коллективного сознания – был порожден непреклонными сородичами, и впоследствии получил название морали, совести, а у некоторых философов – даже "супер" эго.

Тут можно спросить, как же эта "совесть", а точнее то, что ей предшествовало, оказалась в голове каждого из нас, если она родилась вне? Да так же, как существует всякий феномен общественного сознания, включая язык и науку. Он явно вне каждого из нас и одновременно – внутри, так как иначе ему быть просто негде.

В отличие от вполне рационального внешнего насилия – от врагов и к врагам, насилие к себе ради себя (как и к своим сородичам ради их самих) – иррационально, оно никак не вытекает из простой логики индивидуального выживания. Такое насилие отсутствует у животных, и естественно было бы предположить, что оно чревато серьезными последствиями для психики. Какая часть животной природы подвергается насилию? Инстинкт самосохранения. Страх – вот что мешает стать хорошим и достигнуть желанного единения с другими. Преодоление самого сильного инстинкта, пусть для начала с помощью еще более сильных сородичей, освобождает человека, позволяет ему бросить вызов самому детерминизму. И как следствие, делает возможным существование бессмертия и воплощающего его коллектива. Ибо, в конечном итоге, обьединение во имя борьбы невозможно без морали. Не достаточно ни грубого насилия, ни тонкого осознания причин и следствий. Человек может сколько угодно понимать, что в единстве сила, но чтобы преодолеть страх перед грозным противником, требуется некое иное качество – надо выстоять сначала не физически, а морально. И эту роль выполняло самопринуждение коллектива, которое можно назвать "героической моралью" (или лучше "протоморалью" изза ее насильственной природы), ибо это есть способность к настоящему, с точки зрения животного, подвигу – к преодолению инстинктов. До сих пор идеал мужественного борца с вселенским злом остается одним из самых захватывающих моральных идеалов. В чем его смысл? Он подает пример, воодушевляет и обьединяет. А в случае первобытного человека-коллектива, во время дикого самоотверженного боя, подвиг облегчает подражание и отождествление с лучшими, стимулирует ярость атаки и азарт борьбы.

Иными словами, мораль родилась не как скромность, благонравие, любовь к ближнему или щедрость души, а как необычная, но вполне реальная сила, способная противостоять детерминизму. И как обьединяющая сила, и как способность преодолеть себя, и как общий порыв к самоотречению, она – необходимое условие совместной борьбы и выживания, превращающая группу особей в единое целое. И в силу этой принудительной обусловленности мы берем ее в кавычки.

– Рационализация иррационального

Но не следует думать, что поскольку понимания всей безысходности ситуации оказывается недостаточно, разум тут не при чем. Это именно он, в конечном итоге, скрывается за моралью. Просто не все, что мы мыслим выглядит разумно и здраво. Чаще бывает наоборот. Там, где логика видит бесперспективность сопротивления, разум заставляет идти на подвиг, а там, где логика подсказывает необходимость насилия, разум самоубийственно отказывается творить зло – и для всего этого он выдумывает самые нелепые оправдания.

А началось все именно тогда. Человеку пришла пора впервые задуматься, и абсолютная необьяснимость принуждения к себе нашла выход в соответствующем способе обьяснения – абсолютно неправдоподобном. Что очень понятно, если вспомнить какое нервное то было время – время глубокой перестройки психики эгоистичного животного.

Всепроникающий страх, поглощавший первобытных людей, – за себя, сородичей, многочисленное потомство, оберегаемое всей стаей – проявлялся в различных формах неврозов, а коллектив-организм искал обьяснения – почему, помимо всего прочего страха, он боится сам себя? Иррациональность самопожертвования естественным образом дополнилась мистическим обьяснением этой потребности. Суеверие – первая попытка зарождающегося, пока еще коллективного разума дать ответ, и чем он был нелепей и красочней – тем казался убедительней, ибо примитивная фантазия, броская и безвкусная праматерь красоты, была такой же неестественной и внешней этому миру, как и мораль. В глубинах психики принуждение к жертвенности базировалось на все том же страхе, но его источник новорожденный разум обнаружил теперь вовне, придав ему форму некой трансцендентной сущности. Страх перед врагом подавлялся более страшным страхом – неведомого. Нечто уму непостижимое и принципиально отвергающее всякую попытку постижения; всемогущее но хорошее; требующее абсолютного подчинения и поклонения но при этом милостиво вознаграждающее усердных, воплотилось в понятии… Впрочем, тогда оно было настолько Великим и Ужасным, что не только не имело имени, но и карало всякого, кто имел наглость к нему обратиться. Так возникло понятие "священного" и зародились примитивные верования. Это был первый росток культуры, обосновавший насилие, а заодно и все вокруг, причудливыми мифами, и материализовавшийся в обрядах, которые соединяли в себе страх, фантазию и желание умилостивить неведомое божество.

Так, в условиях отсутствия личности, коллективный разум смог найти успешно работающий механизм поддержания морали, механизм настолько успешный, что его и сейчас невозможно остановить – "благоговение и трепет". Сами видите, друзья – с тех и до сих пор, "священное" намертво приклеилось ко всякому долгу, а страх неизбежного наказания за грехи остается надежной основой самого дикого мракобесия. Боязнь могущественных духов, стыдливо таящихся под каждым кустом, стала нашим своего рода биологическим наследием, таким же, какое демонстрируют давно одомашненные животные, по прежнему пугающиеся всякого шороха. Правда в отличие от животных, страх божественного дополняется любовью к нему, чистой и бескорыстной, гарантирующей счастливым влюбленным спасение и безмятежный сон праведников.

Каким могут спать только люди, не несущие ответственности за собственные поступки! Процесс "интернализации" самопринуждения – укрепление морали и воспитание личной воли – не останавливается, как и всякое движение к свободе. Но подмена свободы запугиванием себя сверхестественным, находящимся вовне, сдерживает его. Ибо ответственность, свобода и мораль в результате так же остаются где-то вовне, а обессиленный разум все никак не придумает более осмысленную причину, по какой ему надо себя принуждать.

– Коллективный быт

Любовь эта оказалась взаимной. Священное одобряло поклонение и проявляло благосклонность – а в чем еще был смысл поклонения? Так неведомое, или по крайней мере его лучшая часть, стало восприниматься как защитник, как помощник, а также как несущий компонент "мы", превратившись в дух коллектива, его бог и тотем. Другая часть породила запреты – табу, причины которых были часто случайны.

Сверхестественность принуждения, а особенно удобство подобного обьяснения, в качестве побочного эффекта привела к тому, что право сильного стало казаться таким же сверхестественным. Вероятно, это оживило иерархические инстинкты и придало иерархии новый смысл. В животных стаях воля вожака – еще не повод для воодушевления. Однако, чем больше требуется самоотречения, тем важнее роль вожака. Не просто сильнейшие, но уже главные, ведущие, несли больше ответственности и больше рисковали. Вожак породнился с неведомым, стал духовным лидером и образцом для подражания. Так к силовому авторитету добавился освященный суеверным страхом моральный, что придало потусторонним нравственным идеалам земное воплощение. Эта моральная узурпация также породила почитание старших, а потом и старейших, что будет понятнее, если учесть, что коллектив тогда был одной большой семьей, а вождь являлся и главой рода.

Почитание вышестоящих – пример морального чувства, возникшего в условиях коллективного быта. Но как возможно межиндивидуальное чувство в коллективе-организме? Я думаю ответ в том, что если на уровне рассудочном человек мыслил себя как "мы", чувства на такое не способны. Именно чувства помогали выявлять и убивать трусов и эгоистов, именно чувства были ответственны за сплоченность и героическую мораль, именно чувства регулировали коллективный быт. Ведь наши сложные чувства, по сути, имеют моральную основу, а значит и возникнуть могли только во времена подобного коллективного существования. Другим примером этих древних чувств могут служить чувства отвращения и стыда, которые находятся практически на границе бессознательного.

Не менее причудливой, чем протомораль, была и вся остальная культура. Жизнь внутри первобытного коллектива не сахар, что знает каждый живший в религиозной секте или на худой конец при научном коммунизме. Можно только догадываться, как из простых людей ваялись героические войны-альтруисты, чего стоит хотя бы обряд инициации! Первоначально "ядро" культуры было как бы бесструктурным, простым и цельным – полный отказ от своего интереса, взаимозаменяемость, никакой личной жизни. Вражда снаружи и давление внутри не позволяли упорядочить и сбалансировать отношения. Отношений, можно сказать, не было. Слепое подражание, стадный инстинкт, жесткое соблюдение бессмысленных ритуалов и обычаев, хранимых старшими и вошедших не просто в коллективную привычку, а затвердевших до уровня инстинктов, были единственными правилами поведения. Так надо, потому что так было всегда. Сомнение равнозначно гибели, причем от рук испуганных и рассерженных собратьев, ибо покушение на обычай – угроза всем нам, нашей идентичности. Степень косности иллюстрируется тем, что эта жизнь без всяких изменений протекала аж миллион лет. Разве можно такое вообразить в наше время, когда все рушится буквально на глазах?

– Мозг

Миллион лет оставили неизгладимый отпечаток в человеческом мозге. Эволюционная теория обьясняет возникновение и быстрый рост мозга необходимостью кооперации ради выживания, а некоторые этологи даже считают главной задачей быстрорастущего мозга необходимость отличать лгунов от честных кооператоров – конкуренция между теми и другими, то бишь волками и овцами была, так сказать, главным мотором роста. На менее циничный взгляд, все было иначе. Если посмотреть вокруг, то мы увидим, что люди и сейчас не особенно умны в этом отношении. Основная их масса потрясающе наивны и постоянно обманываются. Даже такой, куда более важный чем кооперация, инструмент эволюции, как брак, и то не привел к сколь-нибудь заметному улучшению в работе мозга. Для выживания отпрысков критично, если их родители были обмануты. И что мы видим тут? Уж как женщины умны в том, что касается разгадок мужских хитростей, чего стоит только женская интуиция – и то постоянно прокалываются. А мужчины? Вся их аналитика бессильна против женского коварства. А брак имел в запасе куда больше времени, чем кооперация. Более того – оба пола специализировались в своих распознавательных способностях, что намного эффективнее конкуренции с самим собой.

Мне представляется, что у лгунов не было сколько-нибудь серьезных шансов развить свой мозг – еще и сейчас предателей ненавидят сильнее врагов. Да и сама борьба велась не слишком мудреным образом – засады, дубины. Покорение природы тоже еще не стояло на повестке дня – сладить бы с себеподобными. Мне представляется, основным мотором роста мозга и его основной задачей как раз и был честный альтруизм, необходимый для сплочения рядов. Ведь что такое альтруизм на самом деле? Борьба с лгуном и эгоистом – но внутри себя. Замена животного "я", встроенного в гены, на человеческое "мы", встроенное в нечто несуществующее; замена своего интереса на полное слияние с коллективом; замена логики индивидуального насилия на коллективные беспредметные фантазии. Это только со стороны могло показаться, что все, что требовалось – слепое и беспрекословное подчинение. Коллектив – не командир и не начальник, отдающий четкие команды, одним подчинением тут не обойдешься. Чтобы "материализовать" коллектив, требовались иные способности – понимание коллектива, как самого себя, и поведение самого себя, как требуется коллективу. Суеверие – только одна сторона процесса. Суть коллектива как способа бытия – полное умственное единство во всех аспектах, будь то трансцендентные сущности, духи, обряды и обычаи, радость любви и победы над врагом, единое происхождение и общая судьба. Создать один большой мозг из многих маленьких – задача нетривиальная. Необходимость материализации коллектива как особого существа, как носителя коллективного сознания, потребовала появления речи и мышления, понимания и предвидения, а также общей памяти – возможности накопления и передачи информации между поколениями. Материализовался коллектив, таким образом, в голове каждого "гомо-коллективиуса", что теперь создает определенные сложности индивидуалистам.

– Разум, версия β

Только нарождающемуся разуму были по плечу задачи материализации коллектива, а посему для последующего изложения полезно подчеркнуть различие между рассудком, как функцией индивидуального мозга, и разумом, как функцией коллективного сознания. Что такое рассудок животный? Это чистая рациональность, способность быстро считать, как у гончей, срезающей углы чтобы опередить зайца, или много помнить, как у белки, помнящей все места своих запасов. А что такое рассудок "сознательный"? Это внешне тот же рассудок, но сам ставящий себе цель – для начала, разумеется, выживание. Слово "цель" и предполагает "сознание" – счастливый обладатель улучшенной версии рассудка уже осознает себя как то, ради чего ему надо срезать углы, он самоидентифицировался, увидел "себя", свой "смысл", свой "интерес".

Ключ, запустивший процесс рождения разума – коллектив. Первоначальное сознание было коллективным, а выживание – совместным. "Интересы" проистекали в мозг извне, и этим четко отделялись от детерминированной внутренней программы, долгое время не оставлявшей ни малейшей возможности рассудку задуматься – а почему я, собственно, вечно срезаю углы? Внешняя к индивиду цель и стала родителем разума. Она сломала персональную эволюционную программу, внесла в мир диссонанс и заставила рассудок отделить "себя" – в виде коллектива – от остального, "привычного и понятного" мира. Цель, не заданная природой – точка, где начинают расходиться пути холодного детерминированного рассудка и мятежного свободного разума, озаботившегося первой абстрактной идеей – идеей "я", которое ≡ "мы".

И хотя до торжественного момента появления полноценного, автономного разума было еще довольно далеко, фактически, этот миллион лет в мгновение ока перечеркнул предыдущий миллиард. Он окончательно закрепил мозг внутри головы каждого члена коллектива и тем создал новую коллективно-биологическую сущность – сплоченное племя, где каждый готов умереть за всех. Долгое, успешное принуждение к отказу от эгоизма, к иррациональной жертве, непостижимой логически – не только причина появления чуждой животным героической морали, но и причина того, что мы до сих пор не можем постигнуть, почему другие нам иногда дороже себя, почему так хочется слиться с толпой и подчиниться массовому безумию, а также откуда же взялись эти загадочные нравственные законы, требующие отказа от своего интереса, когда в этом нет никакой ясной нужды. Эта непостижимость только подтверждает, что, как и миллиардный эгоизм, миллионный альтруизм для нас сегодня одинаково естествен – он следствие эволюции, а не тонкого расчета или пришествия неземных сил. По крайней мере, не для всех.

3 Справедливость и нормы

– Разлом альтруизма

Однако ничто не вечно. Миллион лет прошли безвозвратно, а вместе с ними и абсолютный альтруизм. Почему? Время всегда проходит безвозвратно. Что касается альтруизма, развитие мозга и непрерывное тесное взаимодействие в конечном итоге расшатали монолитное "мы". Самоотождествление со стадом постепенно устарело и в его члены закралось подозрение в непохожести, отличности их друг от друга. Коммуникация приводит к пониманию не только другого, но и себя, а "мы" неизбежно порождает "я". Ведь в конце концов, просто так жертвовать собой бессмысленно. Ради кого? Чем они лучше? В дело самоидентификации опять вступил конфликт "интересов", но уже на ином уровне – внутри коллектива. Амебный эгоизм, всегда таящийся в глубине каждой живой твари, перешел в новое качество и просочился в мозг. Можно сказать, что он был "разбужен" упорно проникающим извне героическим насилием протоморали. Ее проникновение внутрь шло параллельно с превращением "мы" в "я" (или, точнее с расщеплением первичной, исходной идентичности "мы" на "мы" и что-то еще – "я"). Это в сущности, был один процесс – процесс рождения автономного разума и свободного индивида. И будучи еще слабым, разум, однако, уже начал утверждать свою волю и отвергать безграничное насилие. В нем возникло робкое чувство справедливости – необходимости баланса взаимного давления членов коллектива, необходимости согласования их интересов, необходимости замены беспощадного альтруизма на более взвешенный.

Ослаб страх, возникли праздники, появились добрые и злые духи, а внутри коллектива – хорошие и плохие (более и менее полезные) люди. У людей появились прозвища. Хаотичная жизнь коллектива стала приобретать осмысленный, хотя и не преднамеренный, порядок. Можно сказать, что если взаимодействие в коллективе породило разум, то разум породил нормы взаимодействия. Нормы – это осознаваемые правила поведения и, следовательно, зачатки справедливости, потому что крайний альтруизм не требует норм. Норма разделяет людей, распределяет роли, а потому есть следствие учета каких-то интересов, какой-то компромисс. И компромисс, в идеале достигнутый не мерением сил, а пониманием другого, его нужд и потребностей.

Но это в идеале, до которого было еще идти и идти. В начале пути к идеалу нормы, разумеется, опирались на грубую силу, коль скоро сила была единственным понятным языком выражения интересов. А уже результатом норм стало самоограничение, необходимость следования правилам, появилось понятие о приемлемости и границах насилия. В условиях тотального насилия, а если брать шире – вообще детерминизма, норма – это всегда ограничение. И оно послужило в этих условиях добрую службу. Нормы стало легче обосновывать, поскольку сила, как аргумент, стала терять значимость. Нормы облегчали появление новых норм, а вместо силы значимость стали приобретать другие аргументы.

Способ утверждения первых норм не отличался от утверждения альтруизма. То же Священное Начало, которым разум пытался оправдать необходимость собственного принуждения, явилось причиной закостенения норм, божественная твердость которых обьяснялась именно их сверхествественным источником. Твердость норм, а точнее связанный с их нарушением страх, на долгое время отдалил людей от понимания разницы между законами природы и нормами общества. В чем разница между теми и другими, если нарушение обоих приводит к неминуемому концу?

– Рождение свободы

Появление норм и следование им стало следующим шагом по пути морального прогресса. Жертва перестала быть безграничной, а бесформенный альтруизм стал приобретать структуру. Если абсолютный альтруизм требовал абсолютного принуждения со стороны коллектива, то для появления норм и следования им требовался иной мотив – не просто индивидуальный, а добровольный. Так, вместе с первыми ростками свободы – как сопротивления бесконечному насилию, появились ростки истинного, непринудительного морального поведения. Но это все еще не была привычная нам мораль в смысле добровольной жертвы ради ближнего – жертв хватало и насильственных! Пока речь шла только о поиске меры и балансе. Можно сказать, что вдобавок к абсолютному альтруизму, на его фоне, стало появляться принципиально новое моральное явление, отталкивающееся – и отталкивающее! – и от насильственного альтруизма, и от природного эгоизма. Назовем его этикой.

Найденный и выраженный в норме баланс давления членов коллектива – это на самом деле баланс, предоставляющий возможность выбора между двумя непреодолимыми по отдельности и разнонаправленными силами – инстинктивным собственным интересом и принудительным интересом других (иными словами – "я" и "мы/ты"). Именно эта возможность выбора ответственна за рождение ростка свободы – добровольности, ибо делая выбор, человек привлекал или извлекал из себя некую новую силу, отсутствующую у животных – силу собственного свободного выбора, собственной зарождающейся личности. До этого исторического момента выбора у человека не существовало, инстинкты и насилие решали все проблемы "выбора" без него. И вот наконец рассудок окончательно стал разумом – он создал для себя новую возможность, он открыл для себя свободу, еще даже не особо погружаясь в размышления.

Конечно, описанный выбор и свобода скорее всего не были тем, чем они кажутся. И то, и другое существовало лишь абстрактно – как возможное состояние равновесия раскаченного маятника. Люди метались между двумя силами, от собственного интереса к благу коллектива и назад, и нормы оказывались там, где их заставало это метание – в совершенно случайных точках. Но как и маятник предоставленный самому себе, точка равновесия все лучше проявлялась в поведении и нормах, а выбор между двумя силами стал постепенно осознаваться и морально оформляться – как выбор между старой ценностью коллектива и новой ценностью человека. Так этика, с самого своего рождения стала двоякой – стремящейся с двух сторон к точке баланса, а вовсе не обслуживающей однонаправленное принуждение к личности во имя общества, как это любят представлять идеологи коллективного счастья.

На рис. 1.3 я попытался выразить новое моральное явление визуально – заменой монолита альтруизма ломаной, отражающей слабые попытки движения к эгоизму. Ломаная уже имела свой вид для каждого члена коллектива (и вероятно менялась со временем), поскольку сочетание альтруизма и эгоизма индивидуально, пусть нормы и общи – добровольность рождает индивидуальность. Небольшой излом на прямой эгоизма – моя догадка, что нормативное стало проникать и в отношение к врагам. Например, врагов стали брать в плен и не только сьедать, но и рассматривать, как-то задумываться и, кто знает, видеть в них подобие человеческих существ?

– Свобода и выбор

Давайте на минуту остановимся в этой важной точке и опять поразмышляем о свободе. Почему появление выбора ознаменовало приход свободы? Выбор демонстрирует наличие некой новой выбирающей "силы", вместо двух противоборствующих сил и детерминированного исхода их борьбы. В чем природа этой "силы"? На мой взгляд, в преодолении детерминизма, сопротивлении ему, ведь если исход более не предрешен, детерминизм отступает в сторону. А значит, эта новая "сила" и есть свобода, противоположность детерминизма. Таким образом, сущность выбора заключается в возможности отвергнуть альтернативу, которая нам не нравится, а не выбрать ту, что нравится. И этот добровольный отказ от насилия, зла – проявление свободы.

В тех суровых условиях выбирать то, что нравится вряд ли бы получилось, поскольку нравиться там по сути нечему. Первые альтернативы человека – страх смерти и страх сородичей, т.е. весь его выбор – лишь попытка избежать худшего исхода. Обозначив его альтернативы как эгоизм (насилие природы) и альтруизм (насилие сородичей), мы увидим, что новая, рождающаяся личность, хоть и именуется привычным словом "я", вовсе не эквивалентна животному "я" индивида, гирей висящему на весах свободного выбора "я-мы". Истинное, личное "я" – это не животное "я", которое есть лишь набор инстинктов, чистый, незамутненный эгоизм, но также это и не полное растворение в коллективе, абсолютное самопожертвование. Личность, отвергающая насилие – это что-то эфемерное, колеблющееся, склоняющееся то в одну, в другую сторону и потому вынужденное постоянно взвешивать альтернативы, искать и размышлять, оставаясь как бы в невесомости вечного свободного выбора. Этическую дилемму "я-ты", таким образом, следует правильно понимать как дилемму "эгоизм-альтруизм", "себялюбие-самоотверженность", в то время как этичная личность, свободное "я", располагается, как я надеюсь мы увидим дальше, где-то в ее середине. Эта середина – и есть свобода, которая пока не проявляется явно по причине отсутствия подходящих альтернатив, но которая уже мучает человека, заставляя сомневаться в своем выборе.

Источник сомнений, которые абсолютно не свойственны животным – отвержение предзаданного, одной из альтернатив. Рассудок вычисляет исход борьбы сил детерминированно, поскольку эти силы ощущаются и результирующая возникает сама по себе, варьируется лишь степень точности вычисления. Но отказ от подчинения силе рано или поздно ставит вопрос о смысле и о цели. Сомнения ведут к тяжелым раздумьям, свойственным не рассудку, но разуму.

Но не иллюзия ли свобода? Ведь всякая альтернатива – следствие детерминизма, а значит любой наш выбор – так или иначе предзадан! Возможно. Но разве не ощущаем мы свое "я", свою свободу, как самое что ни на есть реальное? Мы можем скорее сомневаться в существовании мира, чем самих себя! Тот факт, что отвержение одной альтернативы означает автоматический выбор другой не столь важен, в конце концов, если все альтернативы связаны с насилием, свобода заставит нас найти какой-то иной выход. Разве не для этого у нас разум? В отличие и от рассудка, который стремится к достижению заданной цели, а значит "выбирает" детерминированно, и от коллективного разума, "выбирающего" цель вместе со всеми, индивидуальный, автономный разум способен создавать цели из ничего, потому что иначе он бы вечно колебался между насильственными альтернативами. К этому в итоге и сводится свободный выбор – он требует новой, неизвестной детерминизму цели, цели найти которую можно только творчески! Если рассудок – машина позволяющая вычислять и планировать, то разум – инструмент свободы, способный видеть невидимое, находить неизведанное и осмысливать бессмысленное.

– Ядро и оболочка

Не все нормы родились равными. Зная природу морали, можно предположить, что степень этичности норм скорее всего в обратном отношении зависела от их полезности, иначе мораль бы давным давно расцвела вокруг пышным цветом. Но и сами по себе, вне связи с практикой, первые этические нормы не могли бы возникнуть и сохраниться. Скорее всего они скрывались внутри табу, обычаев, бытовых обрядов и еще каких-то практически полезных шаблонов поведения. Это был единственный способ их сохранить в отсутствии не только письменности, но и членораздельного языка. Как они туда попали? Источником обычаев была память о заметных прошлых событиях, обраставшая вариациями с каждым новым поколением. Способность удержаться в коллективной памяти, в отличие от здравого анализа своих и чужих интересов явно непосильного нашим предкам, вероятно и была следствием приближения к точке баланса, устраивающего многих, что вызывало желательность повторений и позволяло в итоге сформироваться норме. Именно это "устраивание многих" виновато в том, что этические нормы – это не просто привычки и обычаи, а внутренне ощущаемые правила, зачаток общей для всех справедливости, проникшей в психику и приступившей к формированию свободной личности. Массив вполне первоначально нелепых традиций стал, таким образом, наполняться более осмысленным моральным содержанием. И чем более осмысленно оно было, тем, можно надеяться, справедливее.

Постепенно, с развитием языка, разнообразные традиции, включая стили шкур и сам язык, оформлялись все отчетливее и укрепляли идентичность, превращаясь в символы "мы", а культура стала как бы емкостью, хранящей нормы и отражающей весь путь, пройденный коллективом в процессе упорядочивания внутреннего насилия и противодействия внешнему. События прошлого разукрашивались и увековечивались в преданиях и былинах. Говорилось в них о великих событиях, богах и героях, которые подавали пример и указывали как жить. В общем, не будет сильным преувеличением сказать, что лучшая часть устной культуры – не что иное, как оформленная словами мораль, ее этическое ядро.

Точно так же не будет преувеличением сказать, что всякое ядро культуры начиналось с верности своему племени до степени самоотречения. Но опять таки, самоотречение наполняется смыслом только если его целью являются такие же самоотверженные, а значит каждый отрекается не вообще, а в интересах другого. Ядро, таким образом – не безоглядный массовый альтруизм во имя внешней цели, как, можно вообразить, было бы в случае массового и бессмысленного поклонения богам, а нечто выявляющее общие интересы, согласующее их.

– Справедливость

По мере того как история влачилась своим неторопливым шагом, форма емкости стала отличительной характеристикой каждого коллектива – от племени и общины до этноса и народа, однако куда более узкий набор базовых норм – ее этическое, ценностное наполнение – оставалось, и до сих пор остается, более-менее сходным. Справедливость универсальна, различаются только степени ее достижения – чем дальше на пути к идеалу продвинулся коллектив, тем он справедливее. Моральный и культурный релятивизм – вещь конечно неплохая, но далекая от реальности. Да впрочем, и от морали. На мой взгляд, господствующий ныне релятивизм – следствие временного морального упадка. Что ж, даже по прямому пути можно идти в двух направлениях. Но если повернуться лицом к морали и присмотреться, то видно, что во всякой культуре часть ее традиций можно (а то и нужно!) легко отбросить как милое историческое недоразумение, дорогое только ярым консерваторам. Лучшая часть воспринимается иначе. Эти правила нельзя нарушать без того, чтобы не причинить кому-то ущерб. И что не удивительно, подобные нормы есть в любой культуре – они инвариантны.

Но не абсолютны. Ограничивая насилие, нормы одновременно закрепляют его, поскольку сломать норму не менее трудно, чем ее создать. Как же в таких условиях определить, какая норма ближе к ядру? Где критерий, отделяющий ядро от оболочки? Разумеется, в справедливости, которая не только универсальна, но и вполне обьективна. Если норма несправедлива – она обязательно будет пересмотрена. А потому нормы, принадлежащие ядру, наиболее долговечны. Можно провести аналогию с языком. Глубинные моральные "семантические" структуры, на которые наслаивается вся остальная культура, настолько древни, что отложились близко к бессознательному, о чем нам, например, напоминают угрызения совести, возникающие часто вопреки нашему желанию. В то же время "тезаурус и синтаксис" всей остальной культуры оказались гораздо ближе к поверхности и с ними общество расстается достаточно легко – иногда при жизни одного поколения.

Глубина залегания более поздних структур уже не столь велика, как например отвращения или почитания, что не удивительно, поскольку и рождение этики, и остальные упомянутые выше события произошли едва ли более пятидесяти, максимум ста тысяч лет назад. Оттого многие связанные с этикой моральные механизмы, включая ту же совесть, не так сильны как нам бы того хотелось.

Так коллектив, появившийся вследствие необходимости выживания, оказался способен порождать удивительные вещи – свободу, справедливость и красоту, которые по сути антагонистичны идее выживания. Эти абстракции еще скрываются в глубинах коллектива, но оболочка культуры, воплощая их в виде конкретного народа, давая им имя и фамилию, уже начинает формировать новую идентичность – "человек".

– Источники норм

Итак, члены коллектива постепенно вспомнили о себе и принялись исподволь отстаивать свои интересы. Ущемленный интерес ощущался как личный ущерб, а первые нормы были запретами на его причинение, и их смысл, в отличие от табоо, уже осознавался. Конечно, ущерб в те времена был не тот, что ныне, да и наказание за него тоже. Все было проще и грубее. Сьел чужую жену – смерть! Да, гнилую часть коллектива проще отрезать, чем лечить. Но постепенно наказание, как и ущерб, стало более осмысленным и утонченным. Выбил глаз – выбьют тебе. Оскорбил героя – стань героем. Накликал беду …что ж, не повезло. Так возник не только запрет на поедание чужих жен, но и первый принцип справедливости – равное возмездие.

Личный ущерб порождал конфликт, а норма позволяла разрешать его единообразно. Однако, одной нормы для разрешения конфликта недостаточно – иначе с какой стати взялся сам конфликт? Коллектив, будучи хранителем норм, стал выступать и как их охранитель. Появились нормы разрешения конфликтов, которые включали обращение к третьей стороне – старейшине племени, общему собранию и т.п. В этом заключался второй принцип справедливости – суд. Третьим можно считать принцип благодарности. Жизнь тогда была крайне сурова, а взаимопомощь – естественна. Впрочем, и помощью-то ее нельзя было назвать – ведь все вместе, сообща. Увы, бесконечно помогать друг другу стало не так интересно, пора было учитывать и собственные интересы.

Однако, если полезность бойца и соответствующий ущерб с вытекающим возмездием прост и понятен, то неясно откуда у альтруистов-коллективистов взялись более интересные интересы? Источников было три.

Во-1-х, интересы неизбежно появляются там, где размер семьи становится чуть больше, чем надо. В маленькой семье все живут одной жизнью, зачем там нормы? Но можно себе представить внутренние трения там, где на несколько матерей приходится несколько отцов и еще больше неизвестно чьих детей. Инстинкт половой собственности, дремавший миллион лет, неизбежно начал просыпаться и разрывать коллектив. Для воспроизводства нужны двое, для выживания – многие. Это противоречие двигало не только формирование семьи в рамках коллектива, но и формирование норм. Поэтому не удивительно, что одни из самых древних моральных норм связаны с половыми отношениями.

Во-2-х, люди покоряли природу, привыкали к труду, накапливали ресурсы. Этот процесс начался сам по себе с совершенствования орудий убийства и постепенно охватил более мирные стороны жизни. Вместе с накоплением, а затем и производством ресурсов появилась новая задача – как их делить. Если орудия тяготели к личному владению, то пропитание было общим. Если пещера была одна на всех, то семейный угол тяготел к отделению. По мере уменьшения и обособления семьи общинная собственность неизбежно подлежала делению и переходу в семейное владение. Все это требовало правил, пусть и примитивно, но справедливых. В свете этого, разве удивительно, что с тех времен справедливость неотделима от собственности?

В-3-х, коллектив неизбежно становился больше. Питание улучшалось, общение углублялось, разум креп, язык развивался – человек становится умнее и свободнее. Но вражда не позволяла расслабиться. Большой воюющий коллектив, с возрастающими взаимными претензиями и разнообразной хозяйственной деятельностью, требовал серьезного управления. И чем запутаннее становились отношения, тем острее была необходимость в выработке соответствующих норм. В некотором смысле, нормы управления/организации – это клей держащий вместе большой коллектив. Или его скелет. А это, в принципе, удивительно. Удивительно это тем, что если полезность прочих норм для выживания сомнительна или по крайней мере нейтральна, нормы в управлении коллективом имели ярко выраженную практическую пользу, что вызвало важные моральные последствия. Или, вернее, аморальные.

– Иерархия

Управление коллективом опиралось на иерархию. Как бы ни было теоретически и морально привлекательно всеобщее равенство, в условиях войны оно абсолютно бесперспективно. Эгоистические инстинкты доминирования неизбежно должны были прорезаться сквозь альтруизм, утвердиться в горниле войны и потребовать легализации. Узаконивание иерархии было критически важно. Во-1-х, силовое соперничество само по себе требовало правил. Это врагов можно побеждать по полной победы. Среди своих так или иначе должна существовать граница насилия. Количество войнов играет важную роль в победе. Во-2-х, в условиях общей полной самоотдачи не только неразумно, но и невозможно практиковать произвол по отношению к нижестоящим – терять тем уже нечего. В-3-х, правильно построенная иерархия не только эффективна, но и позволяет упорядочить процесс передачи управления, что в условиях постоянных военных действий жизненно необходимо.

Правила иерархии ограничивали произвол и помогали выстраивать силовые взаимоотношения. Иерархии могли стать устойчивее и мощнее. И они становились. Самые способные вожаки, отличавшиеся особым умением побеждать врагов или просто удачей, так или иначе подчиняли и соотечественников, подстраивая правила под себя и в результате, с ростом числа побед и размеров племен, иерархия так же неизбежно укреплялась, поскольку в условиях военного времени рядовым бойцам было нечего ей противопоставить.

Будучи полезными практически, нормы иерархического управления оказались вредными морально – с нашей, просвещенной точки зрения. Они отразили отвратительные древние представления о справедливости – хорошее и ценное стало все больше ассоциироваться не столько с коллективом, сколько с его верхом, что напрямую следовало из оценки полезности его членов. Так с приходом норм окончательно завершился золотой век – неравенство получило не только принудительно-моральное оправдание, но и нормативное – т.е. истинно-моральное, и оно надолго стало частью моральной традиции. Занимающие верхние этажи теперь законно пользовались дополнительными благами за счет остальных – коллектив расслаивался, но тогда это еще никого особо не волновало. Моральная неразбериха приносила ядовитые плоды. Если сначала прав был тот, кто сильнее, то затем кто хитрее стал прав тоже. В предводители, помимо старейшин и героев, потянулись шаманы и жрецы – все, кому удавалось нагнать священного страха. Прав стал любой стоящий выше, независимо от того, как он там оказался. Самый же низ иерархии, зарезервированный под пленных рабов, мало отличался от врагов. Этот расклад настолько плох, что даже не заслуживает отдельного рисунка, тем более, что он ничуть не отличается от того же 1.2 или 1.3, если в нем заменить "мы" на "верхние", а "они" на "нижние". Отсутствие отличий подчеркивает тот факт, что мораль межколлективных отношений незаметно проникла внутрь коллектива.

– Культ насилия

И со временем она разрослась там до ужасных размеров! Почитание вышестоящих и обожествление силы плавно перешли в культ насилия. Понятно, что постоянная война требовала особого отношения к физической и моральной силе, но нехорошие эгоистические задатки, получив развитие вместе с ломкой альтруизма, постепенно приняли гипертрофированный характер. Бывшая безымянная жертва во имя коллектива стала не только адресной, поскольку верхи теперь ценнее, но и более "субьектной" – герой теперь захотел и личного признания, личной благодарности. Иерархия росла и крепла, пока не достигла естественного предела – абсолютной власти одного при поголовном рабстве всех остальных. Братство превратилось в деспотию.

Как это случилось? В разросшихся племенах и народностях, непрерывная война выделила воинскую касту как наиболее важную. Впрочем, в условиях когда воевали все, первым выделилось скорее невоюющее "сословие" – женщины, пленные-рабы-работники, мастера, жрецы. Эта схема деления способствовала пробуждению у войнов чувства специфической коллективной гордости, связанной с готовностью первыми жертвовать жизнью ради остальных, более слабых – чести. Честь потребовала признания со стороны – уважения, почета. Поскольку воинское сословие заслужено занимало верх иерархии, почитание войнов не отделялось от почитания силы – чести удостаивались лишь самые сильные. Так и появился культ насилия – каста войнов презирала не только самих нижестоящих, но все, что они делали, думали и олицетворяли. Полезный труд, скромность, благоразумие, миролюбие… – много хорошего оказалось подвергнуто незаслуженному поношению.

Культ насилия требовал постоянного выяснения ранга. Возникла культура соперничества, сопровождавшегося маркированием результатов – титулами, регалиями, почестями, восхвалением. Первенство и главенство стали самозначимыми, а власть – самоцелью.

Однако были и моральные плюсы, которые впрочем, проявились гораздо позже. Кастовая честь становилась более индивидуальной, в перспективе открывая путь к самоуважению и достоинству. Возник мотив защиты чести – строгое соблюдение норм, пусть пока своего круга, своей касты. Помимо воспитания мужества, честь воинского сословия способствовала соблюдению определенных правил – сначала поединков, а затем и войн. Уважение к противнику и снисхождение к слабым – следствия осознания принадлежности к избранной касте, к "лучшим", которое начало пересекать границы коллективов. Необходимость демонстрировать превосходство породила не только щедрость, но и этикет, а затем и образование, чему способствовала все большая праздность войнов, освобожденных от необходимости трудиться. Так из примитивной воинской касты со временем появилось не только рыцарство, но и целый образованный класс – аристократия, которая как ни странно кое-где жива до сих пор.

– Кульминация

Иерархическая моральная ловушка, первородные моральные грехи – и одобряемое неравенство, и насилие высших к низшим – вызывают негодование и резонные вопросы. Как этика может оправдывать несправедливость? Где тут универсальное этическое ядро, о котором мы только что говорили? Почему, вместо того, чтобы становиться свободнее и гуманнее, люди строили все более мощные силовые структуры? Друзья, несмотря на столь разочаровывающий результат, надо успокоиться и осознать, что поворот к свободе не происходит мгновенно. Чтобы управиться с насилием, разуму надо время и пока оно неумолимо тикает, вопрос выживания никто с повестки дня не снимал. Как с появлением жизни звезды не замерли в изумлении, так и с появлением этики гены не выстроились по стойке "смирно". Все продолжается как обычно. Но куда же тогда повернула эволюция? В чем смысл морали? "Большая эволюция" перешла на очередную ступень, оставив биологическую позади. На переднем крае теперь разум – он двигает этику, а с ней и материю вперед. Иерархия – наследие нашей биологии. Неважно, что первородная мораль на ней росла и ее оправдывала, важно, что последующая выросла и отвергает.

"Война всех против всех", с которой мы начали наше исследование, еще не кончилась, она и не могла кончиться так сразу. Что такое сто тысяч лет в масштабах эволюции? Но зато случилось главное – воюющая единица, коллектив, преобразилась. В ней родилась жизнь разум и свобода! Насилие достигло пика, поскольку возникло само понятие "насилия" – возникло вместе с разумом и свободой, которые его увидели и ужаснулись. До этого момента насилия не было, поскольку не было его противоположности. И чтобы оформиться окончательно, понятию насилия надо было пройти свой путь до конца, столкнуться со свободой в смертельной, как пишут в хороших романах, схватке. И они столкнулись – слабая, едва рожденная свобода, и безграничное в своей мощи насилие. Оно подмяло разум, заставило его на какое-то время служить себе. Кровавая иерархия замешанная на страхе, жесточайшее насилие людей друг к другу, культ силы – это кульминация насилия, его апогей. С этой точки есть только один путь – вниз.

Внутрикастовый договор, рожденный в этих условиях, больше напоминал сговор. Ведь какое может быть договорное равенство, если стоит строго определенная, навязанная насилием цель – победа над врагом. Победа требует жертвы!

Разуму нужно было время, чтобы осмотреться и разобраться, понять что есть что. И он, слава богу, понял. Возникло два очень неравных "класса" – тех, кто поклоняется насилию и тех, кто его отвергает. Но как возможна борьба между ними? Ведь насилие потому и насилие, что оно побеждает! Разум борется идеями, ничего другого в его распоряжении нет. Моральные нормы – первый плод разума, против которого насилие оказалось бессильно. Нормы создали структуру, пусть несовершенную, насильственную. Но несовершенство вторично. Если норм нет – нет перспектив, а если есть, пусть неправильные – их можно поменять. И нормы стали меняться.

– Что дальше?

Этот скромный рост моральных побегов сквозь бетон насилия мне представляется настоящим, реальным человеческим прогрессом, в отличие от научно-технического, полит-экономического или культурно-эстетического, лежащего как бы на поверхности. Революции случаются быстро и ярко, но истинный прогресс нетороплив и скучен. Его так сразу и не заметишь. В самом деле, как сравнить уровни насилия, терпимости и гуманности? Только покажется, что мы уже не дикари, как глянь – очередной геноцид и война. А честности и порядочности? Только покажется, что мы уже вполне приличные люди, глянь – очередной массовый грабеж и воровство. А столкновение культур? А разрушение семьи? Про искусство я уже и не говорю. В общем, непросто, да. Но если на минутку забежать вперед и попробовать очертить контуры дальнейшего процесса, то в целом они выглядят так.

Первоначально война была основным занятием людей. Победы доставались тем, кто оказывался успешнее в использовании своих и природных возможностей, был лучше организован, больше опирался не на инстинкты, а на мозги. Работа разума привела к усложнению коллектива, разделению функций его членов, совершенствованию его организации. Но с ростом военной мощи происходит ее обессмысливание. Чем больше внешнее давление, тем сильнее потребность в организации и сложнее внутренняя структура – внешнее насилие как бы передается внутрь коллектива и в итоге уравновешивается там, потому что чем больше норм, тем меньше насилия – в сложной социальной модели сильнее роль личности и, следовательно, выраженнее потребность в справедливости, равноправии и честном договоре. Так рост насилия, через рост сложности коллектива, ведет к росту свободы, а война – к миру.

Но этот внешне логичный закон вовсе не является законом! На деле мы не видим никакой культурной "эволюции" – выживания этичных и вымирания диких – все живут одновременно, а если и конкурируют, то вовсе не в этике. Варвары разрушают цивилизации, беззаконие сменяет порядок, а за короткими периодами расцвета следуют века мракобесия. Более того. Всякая цивилизация, вкусив малейший глоток свободы, но не осознавшая ее хрупкости, расслабляется и разлагается. Стоит ей только расцвести в одном месте, как со всего мира сбегаются дикари и уничтожают все подчистую. Этика не гарантирует выживания. Она помогает организовать коллектив, но в прямом столкновении важную роль играют и другие вещи – численность, техническое превосходство, глупость полководцев и конечно героическая мораль – настрой и ярость бойцов. Что, однако, мы видим – что если коллективы рождаются и исчезают вместе со своими традиционными культурными оболочками, то этическое ядро – идеи свободы, сложившиеся в конкретные социальные модели и нормативные практики, имеют свойство не умирать до конца и частенько переходят от изнеженных побежденных к аскетичным победителям. Как бы крепок не был варвар, культура рано или поздно берет над ним верх. Дикарь всегда возвращается к нормам.

Еще менее захватывающе выглядит трансформация этики в социальные структуры. Сначала, с ростом количества норм и опыта взаимодействия, физическое принуждение ограничивалось все больше, а моральное из суеверного становилось более осмысленным. Если раньше жизнь коллектива регламентировалась жесткими и бессмысленными традициями, то потом – все более ясными и взаимоприемлемыми правилами. Придуманные правила не требовали такого жестокого наказания отступников и священного ужаса, какого требуют дурацкие традиции. Коллектив становился более управляемым, в нем как в остывающем котле, падало давление. Нормы делали поведение членов коллектива предсказуемым. Стало возможным все дальше заглядывать в будущее, планировать совместную деятельность. Росли уровни стабильности и доверия. Люди перестали воевать и принялись за работу. Нормы получили формальный вид и стали законами, оформились отношения собственности, право и суд. Возникли более продвинутые экономические модели, которые стимулировали производство и материальный прогресс. Производство и торговля подстегнули науку и искусство. Возник интернет и счастливая возможность писать книжки.

– Двигатель прогресса

В чем механизм движения? В смене норм. Нормы фиксируют существующий уровень насилия, но по мере накопления опыта и знаний и усложнения общества, появляется нужда в новых, более справедливых нормах, которые формируются исподволь, в противоречии со старыми. Новая норма – это идея о должном и лучшем, старая – та же идея, отжившая свой век. Противоречие как бы расщепляет этику надвое. Консервативная, реакционная, узкая этика – это наследие предыдущей необходимости. В узком смысле, правильно то, что соответствует норме. Как заведено испокон веков, никаких вольностей и самодурства. Но действуя только в узком смысле, люди никогда не могли бы найти более справедливые нормы, они застряли бы с теми, которые сложились на заре эволюции, случайно. Верность традициям, заветам предков и прочей архаике помогает для выживания, но абсолютно бесперспективно, ведь некоторые отклонения от норм, безусловно неправильные в узком смысле, вполне могут оказаться правильны в широком. Передовая, прогрессивная этика – это поиск нового и отказ от того насилия, которое фиксировалось традицией. Однако прогрессивная этика может привести к разрушению общества. Если традиционные нормы сдерживали какое-то насилие, более свободные вполне могут оказаться не способны на это. И тогда мораль разлагается и наступают темные времена.

Описанный механизм наверняка показался вам каким-то немеханичным. Так оно и есть. Противоречие между старым и новым – лишь следствие движения, но само движение не имеет определенного механизма. Любой механизм – это законосообразность, но какая законосообразность в желании нового, в идеях? Эволюция этики, культуры и прочих "способов работы мозга" – это свободное творчество, творчество ради творчества. Так, например, создается и новая организация, и новые орудия убийства. Только творчество. А творчество не может ничего гарантировать – не то что пользу, а даже результат! Творчество рождает свободу, а в чем практическая польза свободы для выживания? Или справедливости для производительности труда? Это только в курсе научного капитализма можно узнать, что рабский труд проигрывает свободному. В реальности рабский труд куда производительнее. Надо только найти нужные стимулы. Свобода не очень располагает к потоотделению. Взять тоталитарные и демократические режимы. Что успешнее в случае войны или необходимости рывка вперед? Для выживания в катастрофе? Но в чем же тогда причина движения? Только в том, что люди не хотят жить в рабстве. Просто не хотят и все. Это – единственное, что движет историю.

К сожалению, как отобразить графически этот процесс я не придумал. Возможно, имело бы смысл забежать вперед к нашим рисункам, но я и так забежал слишком далеко и в спешке пропустил пару важных аспектов процесса. Простите эту спешку, друзья мои, я чувствую что с каждым письмом мои мысли растекаются все шире, а строчки становятся длиннее.

4 Расширение коллектива

– Первые шаги к миру

Первый пропущенный аспект – рост размеров коллективов. Хоть борьба племен ни на миг не прекращалась, но несмотря на борьбу и хороший аппетит, люди размножались – победители поглощали проигравших и занимали освободившиеся территории. Поглощение происходило не только через поглотительный тракт – добытые в боях женщины, например, представляли собой не только питательную, но и жизненную ценность. Благодаря подобному накоплению разнообразной жизненной ценности, племена росли постепенно превращаясь в народы, что приводило к большим изменениям. И вне коллектива, и внутри его наблюдалась такая картина (рис. 1.4).

Вне коллектива происходил постепенный переход к мирному сосуществованию, который мы еще и сейчас кое-где можем наблюдать воочию. Большие коллективы трудно победить до конца. Во-1-х, их даже физически истребить затруднительно – кто-то да спасется, тем более что большой коллектив обитает на большой территории, которую нелегко взять под контроль. Во-2-х, большой враг требует таких же больших сил, но большой коллектив – сложная структура и управление. Много ошибок, разные мотивы и цели. В-3-х, большие коллективы менее мобильны, стремятся к оседлости, накопили много всякой всячины и им есть что терять. В общем – причин много, а результат один. Племена притирались друг к другу, воинственный каннибальский дух потихоньку испарялся, отношения налаживались, место врагов заняли соседи. Появилась возможность обрабатывать землю и строить храмы. Замаячила перспектива экономики.

Что касается земли, существует мнение, что это открытие земледелия привело к оседлости, миру и культуре. Однако то, что мы знаем о человеческой природе, заставляет предположить иную альтернативу. Открыть земледелие довольно трудно в условиях беспрерывной войны, сначала желательно обеспечить хоть какое-то подобие мира, хоть какое постоянное жизненное пространство, пусть временно. Главное, чтобы этого времени хватило на аграрные эксперименты. И как раз достаточно крупный коллектив может предоставить такую возможность. Чем он больше, тем меньше смысла кочевать, тем четче ограничена его территория, тем больше возможностей для наблюдения за почвой и растениями. Да и земледелие, в общем, уже не совсем насилие, а значит оно вторично по отношению к войне. Иными словами, это война должна дать дорогу земледелию, а никак не наоборот.

Что касается экономики, то мирное сосуществование предполагало постоянные контакты и взаимное влияние. Бессмысленное насилие и жестокость начали сдавать позиции, а нравы становились цивилизованнее и культурнее. Но ни о какой торговле, однако, как хотелось бы думать сторонникам всепобеждающего рынка, речи пока не шло. Рынок – тоже насилие, но в сравнении с войной он явно проигрывает. Так что, как и в случае земледелия, война должна отступить первой. И потому было еще не до рынка. Заботы были еще иные – лишь бы не было войны, она была слишком свежа в памяти. Для мира можно было и пожертвовать кое-чем, и так отдать, без всякого рынка. И потому вместо торговли появилась экономика, или скорее культура, подарков. Для начала обменивались самым ценным – женщинами, сочетались браками в знак мира и дружбы, укрепляли доверие и связи. Потом стали дарить подарки попроще, например, рабов – и тоже в знак уважения и дружбы.

Появились нормы гостеприимства – как абсолютная необходимость для предотвращения ссор и сохранения хрупкого мира. Помимо прочего, во врагах стали видеть людей, появились первые ростки "гуманизма", жалости к побежденным. Но конечно вражда и подозрительность так просто не исчезала. Не правда ли, даже сейчас, если сосед дарит что-то ценное, не говоря уж о предложении выдать замуж дочь – это вызывает подозрения? Так что войны тоже продолжались, хоть и с перерывами. Экономика подарков сочеталась с "экономикой" войны, ведь ресурсы все же проще отнять, чем добыть трудом. Постепенно появилась и торговля, но тоже не та к какой мы привыкли. Первый материальный обмен с целью практической пользы был не личным, а коллективным – по мере общей нужды и опираясь на привычные обменные эквиваленты. Первой ценностью вероятно были сами люди (рабы), их выкуп из плена выглядит как наиболее разумная цель обмена. Разумеется, ни денег, ни цен, ни тем более рынка не было – а то ведь и обидеть можно, если начать жадничать и торговаться. Внутри тоже все делили по-честному – под зорким присмотром властной верхушки. Ибо племенной дух выветривается не так легко – и труд, и отдых, и собственность пока были общими. Можно сказать, вся первобытная "экономика" – производство и распределение ценностей целиком на основе традиционно сложившихся норм.

– Появление морали

Серьезные изменения происходили и внутри коллектива. Большой коллектив неизбежно распадается на мелкие – альтруизм физически не может простираться бесконечно. Сначала шло размежевание на крупные общины, роды. Дальние родственники отдалялись, ближние сближались. Альтруизм становился все более добровольным, а следовательно все более избирательным, опирающимся на чувства. Круг своих сужался, с ним сужалась общая собственность и общее хозяйство. Появлялись личные отношения в противовес дальним – дружба, семейственность. Коллектив, который некогда был одной большой семьей, стал включать в себя все больше "посторонних" – все менее связанных общими предками людей. Как только общие предки окончательно переселились в мифы и легенды, круг биологически близких ужался до совсем близких родственников. Все прочие стали зачатком публичной сферы – не той, которая отождествляется с политикой и прочими прелестями насилия, а моральной, населенной нормальными, посторонними людьми.

Единый коллектив, таким образом, как бы разделялся на макро-коллектив, "общество-мир", состоящее из посторонних – народ, страну, царство, и микро-коллектив, "общину-братство", состоящую из близких – семья, клан, род. Идентичность человека стала множественной – он одновременно оказывался членом разных коллективов, что подталкивало его мысли в сторону более четкого осознания собственной личности и собственных интересов, а в перспективе и интересов других людей. Мир стал зависеть от самого человека, не только от богов. Однако, поскольку война и насилие продолжали требовать сплоченности, одинокое, полусвободное "я" пока оставалось хрупким, зачаточным. Основой идентичности вместо бывшего "коллектива-организма", на этом этапе стал род, отделяющий и охраняющий личность. Род приобрел соответствующее моральное качество – честь рода, потребовавшую защиты. Так месть стала делом не только касты, и в меньшей степени человека, но и рода, стала "кровной".

Посторонние – это новый тип людей, не родные и не враги. Отношения с ними требовали новых этических норм, содержащих как минимум альтруизма, так и минимум эгоизма. Как нетрудно догадаться, такие нормы должны были быть более нейтральными, чем нелепые обряды и безоговорочный альтруизм, допустимые среди своих. Нормы поведения в макро-коллективе стали рассматриваться все более трезво, самые дикие обычаи отмирали. Этика стала все явственней проявлять свою холодную, умственную сущность. В человеке стал проступать просто человек, а не друг или враг. Я бы даже сказал, стала проступать абстракция человека – человек как нечто универсальное, понятийное, имеющее общую для всех – и своих, и врагов – ценность.

Довольно наглядно это проявилось в религиозных верованиях. Если раньше молились богам частенько с целью победы над врагами, отчего и боги больше напоминали не богов, а пособников в разборках племен и народов, то с появлением посторонних появились и общие боги. Новые религии, претендующие на универсальность, были обращены к человеку, обещая помочь любому обращенному независимо от происхождения.

Однако новые нормы появлялись с трудом. Некоторые племена упорно игнорировали универсальные религии и даже в среде последователей последних возникало множество течений, отстаивавших свое собственное, несомненно единственно правильное, понимание универсальности. Психология своего племени, малого коллектива, была чрезвычайно живучей. Да и динамика расширения вносила коррективы в уверенную поступь этического прогресса. Расширение коллектива приводило к отчуждению, а уплотнение населения приводило к тесноте. Одновременно с честностью и порядочностью, появились ложь, зависть, взаимный альтруизм "ты мне – я тебе" и тому подобная расчетливость, проникающая в отношения некогда близких людей. Явной торговли пока нет, но уже есть подсознательная бухгалтерия – кто кому должен. Чем дальше становятся друг от друга стороны, чем больше коллектив и слабее родственные связи – тем реже люди одаривают, тем чаще обманывают. Зато в самых близких отношениях, напротив, укрепляются взаимные чувства, появляется привязанность и взаимное влечение. Если дальние отношения стали рассматриваться с точки зрения пользы и выгоды, то в ближних становилось все более истинного альтруизма, а в браке – все больше романтики.

Истинный альтруизм, по аналогии с этикой, которую мы обнаружили раньше, это тоже новое моральное явление. Назовем его "жертвенной" моралью или просто моралью. Жертвенная мораль как бы возвращается назад к героической протоморали, но поднимая ее на новый уровень – индивидуально-добровольный. Тут же возникает и истинная героическая мораль, которая становится продолжением жертвенной, ее экстремальным вариантом, когда адресат жертвы переступает некую когнитивную черту, так как вместо родного коллектива, состоящего из живых и конкретных людей, подвиг теперь требуется ради идеи, абстракции, принципа – воображаемого коллектива посторонних. Как и этика, мораль стала следствием первых ростков свободы, поскольку добровольность предполагает выбор. А до выбора, разумеется, добровольный альтруизм был не только невозможен, но и не нужен, раз хватало принудительного. Но в отличие от этики, которая стремится к балансу, гарантирующему свободу, мораль не хочет баланса, она требует жертвы и бежит назад от свободы в безопасный круг родных. Т.е., несмотря на то, что оба явление нравственны, моральны и этичны, они совершенно противоположны – мораль порождает добровольный альтруизм, в то время как этика – нейтральность и справедливость.

– Противоречие альтруизма и свободы

Появление ненасильственной морали породило большую проблему. Там, где математические теории рисуют, как взаимодействуя друг с другом, свободные рациональные игроки приходят к репутации и доверию, реальность, хоть и нематематическая, рисует прямо противоположное. Зарождающаяся порядочность, этичная торговля и взаимовыгодное сотрудничество, не говоря уж о диких, грабительских формах обмена, противоречат уже существующим коллективными нормам "экономики", требующим хоть и сбалансированных, но самоотдачи и бескорыстия. Манера свободного экономического агента действовать в своих интересах идет вразрез с альтруистической иррациональной традицией общества. Налицо первые проблески знакомого морального конфуза – ведь все хорошее, что было связано с родным коллективом, отвергается! Не удивительно, что торговая ментальность прочно ассоциируется с обманом, спекуляцией, наживой и мошенничеством, а никак не с доверием и честностью. Соответственно, торговля подданных вызывает серьезное противодействие власть имущих – от прямых запретов до жесткого регулирования. Не отстают и духовные власти, которые также порицают стремление к наживе, что огульно усматривается во всякой торговле.

Характерен пример европы средних веков, где существовал цеховой порядок – цеха получали у власти разрешение на кормление на своем поле деятельности в соответствии с существующими нравами и обычаями. В торговых уставах отбивание покупателей и разорение конкурентов рассматривалось чуть ли не как грех. Конкуренция не поощрялась. Цены были "справедливые". Реклама была запрещена, а качество товара являлось приоритетом, поскольку защищало кастовую честь.

Так и жило человечество долгие века, обрекая себя на нищету ради морали. Потому что реальная причина конфуза, конечно, сама мораль. Пока альтруизм был насильственным, нормы служили глубоко моральному делу – разрушали насилие и творили справедливость. Теперь, когда появился собственный иррациональный выбор жертвенности, да еще освященный древним магическим духом преодоления эгоизма, любой другой выбор, а уж тем более такой телесно-материальный как выгода, стал прямо противостоять морали. Появление норм уже не столько служило делу справедливости, сколько противоречило делу добра. В этом противоречии – мировозренческие корни отрицательного отношения к свободе, свойственного моралистам.

Вы можете возразить, друзья, что безмерная жадность не только аморальна, но и разрушительна для общества. Согласен. Но не проще ли ограничить наследование, на корню зарубая имущественное расслоение? И проще, и правильней! Но чтобы такое стало приемлемым, надо сначала предать забвению существующую семейно-коллективисткую мораль, а уже затем с нуля выстраивать новые, равноправные отношения. Взаимовыгодное сотрудничество требует совершенно других норм. Вместо полунасильственной "справедливости", принятой среди своих, нужна чистая этика и настоящая справедливость, нейтральная и беспристрастная, надлежащая в отношениях с посторонними – категорией людей, которых раньше просто не существовало. Соответственно, не существовало и не могло существовать ничего подобного такой этике и справедливости. Ей просто неоткуда было взяться самой по себе. Не было никакого естественного или обьективного процесса, минующего этику и приводящего к свободе – типа роста производительных сил, развития производственных отношений, появления прибавочного продукта или еще чего-то столь же невероятного.

Но может быть, если торговая психология – и сама торговая деятельность – разрушает нормы принятые среди своих, то вероятно, она создает их по отношению к чужим? Может и создает – в книге по математике. В реальности такой возможности у нее не было. Во-1-х, первые отношения сотрудничества и взаимности почти наверняка зарождались внутри своего коллектива просто потому, что количество и частота контактов между своими не идет ни в какое сравнение с контактами с чужими. Во-2-х, даже по отношению к чужим превалирующее отношение было не расчетливым, а бескорыстным. Любые мирные отношения всегда выстраивались начиная со взаимных даров, и только потом могли двигаться дальше к расчетам и торговле. Торговля всегда предполагает уже существующий мирный договор, невозможный без моральных оснований.

Таким образом, новые и потенциально справедливые нормы абсолютно точно требовали отказа от морали, а потому дальнейшее разрушение альтруизма вовсе не гарантировало честности и порядочности. Скорее, наоборот. Подразумеваемая аморальность рынка могла привести к аморальности реальной – как обычно делает социальное сознание с социальным бытием. Первые зачатки свободы в лице прогрессивного купечества и ростовщичества имели все шансы принять отвратительные черты беспредельной алчности и безграничной бессовестности.

– Торговля ближняя и дальняя

Тем сложнее была задача первопроходцев – тех, кто пустился в свободное предпринимательство вопреки противодействию (или при поощрении) духовной и светской власти, внедряя новые, и по тем меркам прогрессивные нормы отношений. Эти категории людей, путешествующих за леса и моря и скапливающихся в городах, первоначально образовались благодаря моральному отчуждению и разрыву личностных связей внутри коллектива. Они, то ли вследствие присущего им персонально духа авантюризма, то ли изза преследований на родине, то ли потому что по иным причинам оказались выброшены из существующей политической, т.е. основанной на насилии, системы, стали провозвестниками новой выгоды – личной, идущей вразрез с выгодой общины или рода.

Но за первопроходцами шли массы. Постепенно формировались общины, члены которых специализировались на корыстной торговле и всем, что ей способствовало: ростовщичеству, ремесленичеству и т.п. Такая община – или шайка авантюристов, или секта еретиков/иноверцев, или тайный орден – помогала сформировать новую групповую мораль, поощряющую не столько альтруизм к своим, сколько эгоизм ко всем остальным, который впрочем неизбежно проникал и внутрь ее, ибо эгоизм по иному не может. Эти сообщества открывали путь к улучшению общественного положения вне существующей системы. Если же авантюристы открывали и покоряли новые земли, то у них был шанс даже основать целую страну, пропитанную духом эгоизма!

Первопроходцы свою задачу провалили – мораль разрушили, но этики не создали. Вместо выстраивания честной торговли и поиска норм справедливого обмена, победило, как и в случае иерархии, насилие. Почему так вышло? Для понимания имеет смысл разделить торговлю на внутреннюю и внешнюю, где граница является конечно моральной, а не географической. Внутренняя торговля – это обмен между "своими", теми, кто не так давно составлял один дружный коллектив. Тут торговля шла ни шатко, ни валко, поскольку простора для нее особо не было – мешала мораль. Зато ничто не сдерживало торговлю внешнюю, которая в условиях мира и тесного соседства стала намного более интенсивной. И если учесть обилие посторонних, станет понятен позорный результат – ведь практиковать эгоизм легче всего именно по отношению к ним, тем более что часть из них – вчерашние враги.

Так, разрушение альтруизма и ограничение области действия морали все более узким кругом людей, привели к тому, что эгоизм стал выплескиваться на посторонних. Торговля стала новым видом войны – и с самого начала ее развитие шло рука об руку с разбоем, причем частенько вовлекавшим властные верхи. То, что сейчас мы называем "преступность" вовсе не считалось нарушением законов. Таких законов просто не было. Грабеж считался делом правильным. Рыцари-разбойники и благородные пираты – идеализация духа насилия над незнакомыми людьми, не врагами и не чужаками. Еще хуже дело обстояло с дальними походами, экспедициями за море, с покорением слабых. Торговые и купеческие дома мало отличались от бандитских гнезд, а торговые экспедиции – от вооруженных набегов.

Но если дальняя торговля опиралась больше на риск, и соответственно насилие, внутренняя на первых порах являла собой надежду на лучший исход. Она способствовала созданию длительных связей и поощряла выстраивание доверительных отношений, которые и явились провозвестником новой, деловой этики – честности, пунктуальности, надежности, порядочности. Иначе и не могло быть – как можно постоянно обманывать тех с кем регулярно имеешь дело? Как возможен договор без доверия?

Потом конечно нажива взяла верх, но сначала торговец придерживался норм – слишком многое держалось на честном слове, на репутации, торговля еще была личным делом. Почему же все опять испортилось? Да все по той же причине – расхождение морали и этики. Мотивом торговли был тот же эгоизм, а верность слову и прочие торговые добродетели рассматривались лишь как правильная стратегия успеха. И, соответственно, как только в торговлю включились обезличенные массы, стала возможной массовая спекуляция и массовая неэтичность, а доверие за ненадобностью сменилось опорой на ловкость стряпчих. Тем не менее, фальшивая благопристойность и напускная моральность коммерческой психологии, при всей своей вероятной порочной лицемерности, была шагом в правильном направлении – к истинной честности. Как первая "торговля" еще была не торговлей а обменом дарами, так и первая истинная торговля еще не была погоней за выгодой. Само богатство еще рассматривалось как средство к получению статуса, уважения, независимости. Богатство еще не стало самоцелью. Более того, само богатство приносило радость только если сочеталось с чистой совестью.

Повсеместное распространение торговой психологии способствовало дальнейшему размыванию родового альтруизма и коллективных структур – эгоизм тяготеет к "я", раздувает его значимость и значение. Если ведение войны возможно только сообща, торговля – куда индивидуальнее. И значит, несмотря на наше отвращение, надо признать, что исторические процессы шли в сторону личности, освобождая ее от давления коллектива, который все больше и больше начинал ограничиваться семьей, что, в свою очередь, вело к дальнейшему росту числа посторонних и расширению публичной сферы.

– Моральные тенденции

Если теперь попробовать изобразить моральный профиль какого-нибудь типичного представителя нового коллектива в какой-то момент времени, то получится рис. 1.5. На нем отчетливо просматривается начавшееся размежевание морали и этики. Первая тяготеет влево, к своим, вторая – к центру.

Ломаная будучи "типичной" скрывает, однако, факт возросшего разнообразия людей, углубления их индивидуальности. Чем больше свободы, тем сильнее отличаются люди друг от друга. Можно предположить, что борьба разума с животной природой гомо-сапиенса с самого начала представляла собой ряд и побед, и поражений. С одной стороны, разум укреплялся, искал новые, интересные цели и роли. С другой, силы эволюции, получив в свое распоряжение благоприятные общественные условия, продолжали детерминированно плодить массы серых рациональных животных, внешне неотличимых от разумного человека, но по прежнему склонных к насилию. Их мозг прочно застрял на стадии коллектива-организма, отчего с нашей сегодняшней точки зрения поведение массы предсказуемо напоминает стадо. В результате постепенно росло интеллектуальное и количественное расслоение людей – в то время как немногие лучшие, творческие и мыслящие, искали пути к свободе, остальные только пассивно следовали, подчиняясь силам. Источник проблемы в том, что разум не способен размножаться. Напротив, чем больше он поглощен своими творческими задачами, тем меньше внимания он уделяет размножению. Размножение остается по большей части бессмысленным, биологическим процессом, фактически – демографическим насилием.

Рисунки 1.2, 1.3 и 1.5 явно демонстрируют нам некий этический процесс, художественное изображение которого располагается на рис. 1.6. Что это? Это зависимость моральных чувств среднего человека по отношению к типичному среднеудаленному другому от исторического времени. Как бы усредненная по множеству людей и отслеженная по времени середина рисунков 1.2, 1.3 и 1.5 – место, где встречаются посторонние люди. Уменьшение накала моральных чувств отражает не только падение "остроты и силы" взаимодействия изза увеличивавшегося среднего расстояния внутри коллектива и уменьшавшегося – снаружи, но и тот факт, что человек все менее настойчиво и откровенно проявлял свои предпочтения. Нет, он конечно не становился более равнодушным или апатичным. Он становился более вдумчивым. Откровенный эгоизм осуждался, альтруизм – был неуместен. Моральные принципы получали предпочтение перед голыми эмоциями, привычными коллективистам. Разум все сильнее контролировал чувства, преодолевал животную природу, пусть пока и не осознанно. Человек руководствовался нормами, которые со временем, как маятник, все больше тяготели к точке баланса, лежащей строго на оси.

Изменилось и качество морального поведения. Альтруизм из принудительного и сакрального стал осознанным и добровольным, а эгоизм из грубого и животного – расчетливым и хитрым. Эти изменения позволили укрепиться цивилизованным формам общественной организации, что в свою очередь привело к дальнейшему росту свободы. Война, как образ жизни, постепенно сходила на нет, слабело и физическое, и моральное насилие – и в отношении врагов, и внутри коллектива. Уменьшились агрессивность и требовательность к людям, исчезла кровная месть, появилась терпимость. Нормы разных коллективов взаимообогащались и сближались, становились сложнее и многообразнее. Стало больше возможностей для свободного выбора поведения. В ценности человека все больший вес стали составлять мотивы, не результаты. Устное художественное творчество дополнилось письменным, а его герои спустились на землю. В центр повествования попал простой человек, который оказался таким же носителем моральных ценностей, как и его предшественники на небе. Однако попали они в него все равно с неба, что требовало постоянного напоминания, дабы он не слишком заносился. Вымысел стал дополняться размышлениями, появились философы и философия. Тут-то до читающей публики и стало доходить, что человек и его свобода – настоящая ценность, и что насилие – это вовсе не так замечательно, как казалось раньше. Правда читать тогда умели слишком немногие. Остальные массы получали свою порцию морального внушения устно – на проповедях.

Количественное преобладание масс, освобожденных от коллективного альтруизма, привело к видимому преобладанию эгоизма в поведении людей. Однако тот факт, что общество продолжало не просто работать, а развиваться, говорит что силы разума, представленные передовыми людьми, оказались вполне способны сбалансировать детерминированные массы. Сила разума, его идей, заключалась в формировании норм и во внедрении их в массы. На смену запугиванию стало приходить религиозное воспитание и образование, универсальные религии старательно, хотя и не этично, защищали общее благо от атак эгоистов.

Является ли отмеченное совпадение между уменьшением накала чувств и ростом свободы случайным? Мне так не кажется. Есть определенная корреляция между степенью эгоизма/альтруизма, практикуемого людьми, и степенью насилия по отношению к другим/самому себе. Эгоизм/альтруизм – это моральная окраска мотивов, проявление морали в действиях, направленных на людей. Поэтому они определенно выливаются в то или иное воздействие, влияние и, следовательно, насилие. Мы можем заключить, что рис. 1.6 обнаружил некую прогрессивно-эволюционную тенденцию, связывающую моральные чувства и свободу. Свобода стремится привести людей в положение посторонних, тех, на кого можно не обращать внимания. Посторонний не покушается на других и другие не покушаются на него. Можно сказать – не вызывает никаких чувств, не требует никаких целенаправленных действий. Соответственно, можно сказать, что, на самом деле, рис. 1.6 показывает рост свободы в обществе – в виде уменьшения отклонения моральных мотивов со временем от точки их нулевого баланса, а также рост этичности среднего жителя, следующего нормам, а не подчиняющегося эмоциям.

Однако моральный прогресс не происходит в соответствии с математической формулой. Поиск баланса труден. Поэтому мы можем наблюдать временные отклонения от столбовой дороги прогресса. Например, эгоизм войны может периодически превращаться в альтруизм мира, когда люди задабривают бывших или потенциальных врагов подарками с целью налаживания добрососедских отношений. Культура подарков не только уходит корнями в отношения племен, но проявляется и в наше время между государствами в виде гуманитарной помощи. Кривая альтруизма, со своей стороны, тоже способна пересечь точку баланса и уйти вниз, если условия в коллективе становятся невыносимыми. Но об этом явлении мы поговорим чуть позже.

– Еще чертежи

Если обьединить пресс прогресса с рис. 1.6, с предыдущими рисунками 1.2, 1.3 и 1.5 и применить метод творческого воображения, можно увидеть важный систематический процесс, показанный на рис. 1.7. Изломы в монолитах моральных чувств под действием пресса, углубляются и сдвигаются к центру – в прослойку посторонних. Эта постоянно растущая прослойка – потенциальные партнеры для нормальных экономических, и будем верить, когда-нибудь справедливых отношений. Строго говоря, картинка не должна быть симметричной, изза превалирования в "посторонних" бывших "своих" и разной силы эмоций, но симметричная она выглядит элегантней.

Динамику норм в расширяющемся коллективе тоже можно изобразить для полноты картины, рис. 1.8. Исходное состояние первобытного жестко коллективистского общества выглядит как массив суровых альтруистических традиций, скрывающих случайно найденные нормы. Постепенно традиции уступают место нормам, установленным и следуемым осознанно, нормы как бы освобождаются от груза случайного и становятся тем, что они есть на самом деле – идеями, и будучи идеями, они оформляются в законы, не обязательно письменные. Тут надо отметить несколько важных деталей. Во-1-х, больший коллектив означает больший пласт накопленной культуры, большее количество традиций, и вытекающее большее своеобразие каждого человека, просто физически не способного знать их все. Общих традиций становится меньше – в этом, собственно и заключается понятие чужеродности, с чужими меньше традиционно общего и больше формально нормативного. Большой коллектив приобретает черты космополитичности и мультикультурности. Поэтому, во-2-х, общие нормы унифицируются, становятся более обьективными, не зависящими от исторических казусов и личных пристрастий, приближаются к универсальному этическому ядру. Иначе коллектива надолго не получится. В-3-х, этот процесс демонстрирует перемешивание коллектива, увеличение числа контактов между посторонними членами общества, формализацию норм в праве. В-4-х, чертеж отражает превращение жесткого насильственного коллектива в гибкое динамичное общество, где быстро создаются новые структуры и институты, отвечающие требованиям времени. И самое главное, в-5-х, увеличение количества норм – это ослабление произвола, укрепление законности и рост свободы.

С другой стороны, и среди уменьшающегося числа членов ближайшего круга, традиции также исчезают, но уже не заменяясь ничем – какие счеты и претензии к своим? Чем ближе люди, тем терпимее они относятся друг к другу, тем больше склонны прощать, тем неуместнее формальности. Если раньше в больших семьях существовали обряды и правила, то чем романтичнее и искреннее отношения, тем нужда в этом меньше, что, конечно, опять увеличивает свободу.

Таким образом, мы наблюдаем еще одну тенденцию – замену культурного многообразия этической унификацией на основе универсально справедливых норм, ведущую, вне всякого сомнения, к свободе.

– Мирный договор

Тем временем война между коллективами, как и следовало ожидать, окончательно выдохлась. Она, наконец, перестала восприниматься как привычное явление, как нормальное средство разрешения конфликтов. И если верхи все еще изыскивают, и иногда довольно успешно, возможности загнать население в пекло очередной авантюры, по крайней мере на уровне массового, обыденного человеческого сознания, она стала прочно ассоциироваться с ужасами, страданиями и варварством. Почему? Есть несколько предположений.

Во-1-х, возможно главную роль сыграли условия, о которых мы говорили выше. Т.е. все как-то случилось само собой, естественным путем. Однако, не далее, как полвека назад мы наблюдали настолько яростное кровопролитие, что сложности управления, общее ожирение и т.п. как-то не вяжутся с результатом – миллионами убитых. Нет, с управлением у них все нормально.

В-2-х, могут быть правы те, кто утверждает, что мирный договор – это всего лишь следствие рационального расчета. Просто бывает выгоднее договориться, чем воевать. Насилие менее эффективно. Или более, как получится. Действительно, если посмотреть например на международную торговлю – так это ж просто торговая война. Чистый расчет. А бывает и грязный, когда можно войсками помочь. Правдоподобно. Но проблема с чистым расчетом в том, что никакой договор не будет соблюдаться. Зачем? Кому нужно международное право, когда оно не выгодно?

В-3-х, возможен вариант, когда жизнью правит математика. Своего рода математически детерминированный альтруизм. Схема возникновения сотрудничества тут описывается теорией игр, если считать игроками коллективы и принять некоторые допущения, например, что коллективы однородны и не подвержены влиянию непредсказуемых эгоистичных верхов. Во-1-х, соседи вечны, на другую планету они не улетят, им при всем желании не удастся скрыть "репутацию" и избежать наказания, во-2-х, временные предпочтения крупного коллектива практически постоянны, в-3-х, их внутренняя политическая кухня доступна анализу и пониманию. Тоже правдоподобно, но что, например, мешает сильному нагнуть слабого? Ведь игроки явно в разных весовых категориях?

Остается единственный ответ – люди стали настолько моральны, что возлюбили мир. Об этом и рис. 1.6 говорит. Насилие перестало восприниматься как должное – слишком много тех, кто не только не хочет умирать, но и убивать. Именно широкое возмущение народных масс кровавыми результатами мировых войн, открывших за лицами врагов таких же людей, вызвало к жизни пацифизм, международные организации и неожиданное прозрение политиков. Разве дело в выгоде?! Моральный прогресс достиг критической точки – вот причина мира. В массах наконец появилось понимание, что люди по большому счету одинаковы, что "свои" и "чужие" – плод нездорового воображения. Появилось милосердие к противнику, к раненым, уважение к невоюющему населению и убитым, запреты на слишком варварское оружие и методы войны. Даже торговые договора потихоньку начинают опираться не только на аморальную основу выгодности, но и на моральную – равноправия.

Этот блестящий результат стал следствием долгих, тысячелетних процессов внутри коллектива. Племенные структуры размывались, семьи уменьшались и укреплялись, превращались в базовую хозяйственную ячейку, в которой расцветал ранний индивидуализм. Индивид накапливал знания и навыки, сотрудничал и специализировался. С развитием культуры росла уникальность личности и ее ценность, отличная от силовой. Появилась потребность в свободной торговле, личной выгоде и автономной морали. "Я" стало таким же важным, как и "мы".

5 Расслоение коллектива

– Вершина иерархии и дно морали

Второй важный аспект процесса, который я пропустил в спешке к будущему – изменения иерархии. Параллельно расширению коллектива по горизонтали, шло расслоение по вертикали – большой и сильный коллектив требовал новых схем управления и соответствующих норм. Власть росла в размерах и влиянии. Появление родов внесло свой вклад. Одни роды оказывались ближе к вершине, накапливая собственность и моральный авторитет, другие оседали внизу или даже исчезали не сумев закрепиться, растворяясь в общей массе. Так возникла система сословий, положение в которой определялось происхождением.

Господствующая каста вместо опоры на личные характеристики, главным образом силу и мужество, стала формироваться преимущественно по наследству, что сменило указанные личные качества на групповые, которыми стали происхождение и вытекающие образование, воспитание и накопленные ресурсы, а к моральному мотиву чести добавились верность и преданность. Этому процессу способствовало то, что войны стали все менее зависеть от конкретных людей, а все больше – от масс, их организации, вооружения, настроя. Верхушке уже не требовалось самим быть войнами, достаточно было обладать властью над войнами, а потому в дальнейшем воинское сословие, вырастая параллельно росту коллектива, превратилось в аристократию, но уже не только не воинскую, а в болезненно вырожденую, хотя по прежнему могущественную. Честь превратилась в тщеславие, богатство – в роскошь, мужество – в изнеженность. Но были опять таки и плюсы, хоть по большей части показные – великодушие, честность, жалость к слабым, обиженным и побежденным, что можно обьяснить желанием выделиться, отделить свое сословие от всех прочих, продемонстрировать превосходство. Также появилось понятие о правом и неправом, о формальной справедливости, что обьясняется, с одной стороны, значительной ролью образования – т.е. идей, а с другой, ростом размеров верхушки и усложнением ее структуры. Отношения внутри верхушки стали напоминать договор. Нормы поведения, поединков, обменов, распределения привилегий и тому подобного усложнились и выросли в количестве, они стали оформляться в виде письменных законов, поскольку договорным нормам требовалась ясность. Упоение властью приводило к тому, что верхушка выступала не только судьей, но и источником законов, которые посредством насилия внедрялись в массы. Однако, оные законы, в силу их сомнительного происхождения, не отличались справедливостью. Соответственно, временем жизни они также не отличались. В дальнейшем, высшие роды, перемешиваясь, выделили знать как единое сословие, принадлежность к которому стала важнее, чем род и этничность. Знать стала интернациональной и откровенно паразитической, что заметно и сейчас.

Характерно отношение к нижестоящим, особенно самым низшим, которых никак не хотелось принимать за людей, наделенных хоть каким-то достоинством. Они служили ресурсом. Культ насилия достиг своего естественного аморального предела и выродился в культ эгоизма. Если культ насилия был следствием постоянной войны, то эгоизм стал следствием праздности. Паразитизм, издевательство над подданными, принципиальное нежелание трудиться и приносить хоть какую-то пользу, жизнь ради безудержных развлечений – характерная черта знати, ее моральное кредо. А также, что обьяснимо, "голубая мечта" нижестоящих, неисполнимый в земной жизни (но возможный в загробной) предел их желаний – болезненная жажда богатства и точно такое же нежелание трудиться, отвращение к работе, к необходимости приносить пользу. Эта психология эгоизма – вероятно своеобразный предел развития животного начала в человеке. Абсолютный альтруизм, разрушившийся появлением норм и чувством справедливости, превратился в свою противоположность. Моральный маятник достиг другого края.

Показательно, что генезис и паразитизм знати удивительно органично сочетаются в ее любимом развлечении – охоте. Вот где проступает и праздность, и богатство, и кровожадность, и неистребимая тяга к насилию над беззащитными!

– Этика против иерархии

Из сказанного ясно, как обстояло дело с отвратительным моральным оправданием иерархии. Властители внушали священный трепет, их ставили на уровень богов, им поклонялись. Те, кто стоял ниже, вызывали презрение и законное, т.е. оправданное моральным обычаем, желание содрать с них что-то полезное. Сама иерархия рассматривалась как вечная и абсолютно правильная. Однако появились первые проблески надежды. Противоречие этой иерархической, одновременно и верноподданнической, и эксплуататорской психологии элементарной, как бы мы сейчас сказали, справедливости, не могло рано или поздно не проявиться, что привело к определенной моральной динамике.

Первый ее процесс – монолитный альтруизм по отношению к верхним расслаивается. Бескрайнее уважение и безмерное почитание, которые когда-то были привилегией сáмой верхушки, стали постепенно "спускаться" вниз, охватывая все больше уровней и задерживаясь на каждом в виде порции сословной чести. Каждый становился ценен и достоин уважения соответственно его месту на лестнице. Второй процесс – альтруизм дополняется эгоизмом, особенно по отношению к непосредственно вышестоящим. Этот эгоизм собственно и ответствен за истребование каждым сословием своей доли уважения. Почитание старших сопровождается эгоистичным требованием покровительства, помощи и защиты. Нормы межсословных отношений все больше напоминают подобие договора, но договора все еще неравноправного, продолжающего патриархальную традицию отношений в большой семье – господин по прежнему отец слугам, генерал – солдатам, мастер – подмастерьям, а царь батюшка – вообще всем. Не отстают святые и духовные отцы, а также королевы-матери и императрицы-матушки. Третий процесс – внедрение норм в процесс эксплуатации. Прямое управление уступало место самостоятельности, а отьем заменялся обменом – его легче учитывать и организовывать. Конечно, никакой торговли между сословиями не было и быть не могло. Но появились деньги и налоги как меры формализации отьема, что рано или поздно должно было привести к более эквивалентному обмену. Соответственно, идеал воинской чести скоро дополнился "деловой" этикой, а точнее – требованиями честности и взаимного учета интересов. Физическое насилие вытеснялось экономическим, а культ эгоизма воплотился в культе денег. Третьему процессу также способствовала весьма прозаическая причина – нельзя бесконечно тратить ресурсы, рано или поздно они кончаются. По мере того, как росло количество нахлебников и некоторые из дворянских родов разорялись, у остальных созревало понимание необходимости учета и ведения хозяйственной деятельности.

Изобразим схематически, по аналогии с горизонтальным разрезом коллектива, моральные чувства в его вертикальном разрезе (рис. 1.9, прерывистая линия). В отличие от наших предыдущих схем, сейчас субьект не показан, но очевидно находится в центре. Отсюда видно, что он оказывается в несколько двусмысленном положении. "Свои" теперь для него не те к кому он относится сам – он, как бы морально стремится к верхнему классу, одаривая его безответным альтруизмом!

– Власть как родня

Конечно, может показаться, что называть альтруизмом поклонение власти как-то неуместно, но по сути это именно альтруизм – пренебрежение своими интересами и материальные уступки чужим людям. Но разве они добровольны? В значительной степени. История показывает, что общество устойчиво тогда, когда поборы с нижестоящих не превышают предел, допускаемый этикой. Перегиб чреват бунтом и поиском нового баланса. Наоборот, в состоянии равновесия поборы воспринимаются как должное – жертва, если она материально приемлема, становится и морально приемлемой. Конечно в случае власти, граница, отделяющая принуждение от добровольности, не очень определена. Но это лишь следствие того, что альтруизм по отношению к родной власти всегда имел насильственные корни. Его можно назвать "привычным альтруизмом", ибо для человека морально приемлемым становится то, что привычно.

Артефакты такого альтруизма можно наблюдать до сих пор. Люди, особенно оказавшиеся внизу социальной лестницы, охотно преклоняются перед знаменитыми, высокопоставленными и богатыми, подражают им, они порой готовы идти на жертвы ради их милостивого внимания и близости к телу. Аналогия между рисунками 1.9 и 1.7 только подчеркивает – люди воспринимают тех, кто обладает высшим социальным статусом не просто как моральные примеры и авторитеты, но как близких, почти членов семьи. И наоборот, те, кто оказался в самом низу, при всем современном демократизме, никак не помещаются на один моральный уровень. Даже если внешне это прикрыто вежливостью, моральные чувства вызываемые бродягами, наркоманами, проститутками и прочими "падшими", редко бывают положительными. Все еще сильна корреляция между статусом и уважением, достоинство человека все еще оказывается привязанным к богатству, известности и даже происхождению.

Склонность и к покорности, и к помыканию не выдавливается так просто. Уже морально зрелые люди, вполне контролирующие свои эмоции и воспринимающие других как равных, легко поддаются давлению вышестоящих, особенно если ему открыто подчиняются другие. Вызывает законное возмущение феномен превращения личности в служивую пешку, готовую выполнять любое злодеяние, если высший по рангу принимает на себя ответственность. И конечно, можно без конца распространяться о том, что творит с вроде бы приличным человеком бесконтрольная власть, но я и так слишком отвлекся. В общем, иерархия еще настолько в крови, что одолевают сомнения – сможет ли разум преодолеть ее? Но возьмите детей. Они растут под постоянным давлением, в подчинении авторитету. И сначала в детском поведении нет никаких признаков будущей самостоятельности. Однако проходит совсем немного времени – и они уже родителями командуют. Так что все еще впереди.

– Ослабление сословной иерархии

И героическая мораль, и этика родились из сопротивления насилию. Естественно поэтому, что условия внешней войны не могли не оказывать влияния на то, что происходило внутри коллектива. Терпимость к насилию в коллективе зависит от уровня насилия вне его – сильной иерархии нужен сильный внешний враг. Что случится, если врага больше нет? Этика взбунтуется и коллектив рискует распасться. В физических терминах, если давление внутри коллектива будет больше давления снаружи – коллектива не будет. Вот почему когда война заменяется мирным сосуществованием, иерархия разрушается под действием справедливости – этика оценивает всякое иерархическое насилие как чрезмерное.

Как это происходило в жизни? С ростом специализации иерархия усложнялась, расширялась, неизбежно распадаясь на несколько конкурирующих ветвей – религиозную, светскую, финансовую/торговую – внутри которых в свою очередь плодились более мелкие конкуренты. Посередине моральной картины мы наблюдаем изменения, схожие с теми, что произошли в процессе горизонтального расширения коллектива. Чем выше иерархия, чем дальше друг от друга ее крайние ступени, но тем относительно ближе соседние. В свою очередь расширение иерархии привело к отчуждению на каждой из ступеней. Кроме того, родовые структуры, особенно внизу, в самом многочисленном месте иерархии, стали разрушаться и перемешиваться. Общество стало приобретать классовую структуру. Класс – это совокупность людей, не связанных ни происхождением, ни родственными узами, но и не являющихся антагонистами и врагами. Это морально равные, обладатели такого же достоинства, такие же. Можно сказать, посторонние друг для друга люди. Таким образом, сначала на уровне сословий, а затем и между ними появляются реальные возможности для борьбы и соперничества равноправия и сотрудничества. Соответственно, рождаются нейтральные, договорные нормы взаимодействия, не перекошенные в сторону альтруизма или эгоизма, милости или долга: сперва это писанные и нет кодексы корпоративного поведения – воинские, княжеские, купеческие, цеховые и т.п., а затем и внесословное право – гражданское и торговое, вершиной чего стало право частной собственности и лучшие образцы буржуазной морали. На мой взгляд, именно многажды оплеванные моральные ценности буржуа, позволившие в условиях сословного гнета создать первые мелкие капиталистические предприятия, основанные еще на честности и трудолюбии, а не на вооруженном грабеже, безжалостной конкуренции, финансовой спекуляции или государственной поддержке – наивысшая достигнутая пока моральная точка человечества. Которая, впрочем, оказалась быстро покинута в погоне за прибылью, ставшей высшей ценностью.

Полезно уточнить, что высота этой точки – не в труде на собственное благо как таковом, а в новом свободном и независимом производителе, в переходе от насилия с целью присвоения к товарному производству, которое в условиях массовой бедности принесло пользу всем, способствовав совершению экономического рывка цивилизации. Вероятно, ненасыщенность первых рынков позволила возникнуть благоприятному сочетанию собственного труда и общего блага, когда еще не возникла жестокая конкуренция, стимуляция спроса и потребительские кредиты. В этих условиях деньги были ближе к своей реальной ценности и труд, даже приносящий прибыль, имел все шансы быть не только свободным, но и морально похвальным – труд на себя превращался в труд на общее благо. Конечно, его моральность не была простым следствием рыночных условий, она была следствием честности в труде и обмене – что разумеется, не обязательно являлось массовым явлением. Однако, если в основе репутации аристократии, ее главной моральной ценностью была честь, то в случае производителя, предпринимателя – честь заменяется честностью. Доброе имя – основа доверия и база деловых отношений.

Разрыв сословных связей, прогресс в транспорте и производстве, рост населения и торговли привели к накоплению богатств и расцвету городов. Жители городов наслаждались большей свободой – независимостью от соседей, выбором супругов, профессии, работы и досуга, свободой передвижения и развлечений. Городской житель свободен потому, что он живет среди незнакомых, он становится частью публичного пространства. Жизнь в городе – это постоянный компромисс и договор, это свободные обьединения и гражданское общество, это путь к выборам власти.

– От сословий к равенству

Накопление ресурсов у низших классов, а также улучшение военных технологий, отчего военная сила перестала быть привилегией верхушки, приводят к росту самосознания и самоуважения огромных масс людей. Обостряются межсословные отношения, которые приобретают определенное сходство с враждой коллективов, чему также способствует тотальная и беззастенчивая эксплуатация. Человек все сильнее ассоциирует себя со своим классом – появляется классовое самосознание и ненависть к чужим. Вспыхивают восстания, плодятся секты. Кипит духовная жизнь, появляются гуманисты и утописты, множатся пророки, угадывающие альтернативу несправедливости в примитивном общинном равенстве – видимо благодаря генетической памяти о золотом веке? Не отстает и философия, прочно вставшая на платформу прав простого человека и озаботившаяся словами "равенство" и "социальная справедливость". Отдельная роль, усугубленная ростом грамотности населения, принадлежит художественному творчеству. Оно становится реалистичным и одновременно сплошь вымышленным, доведенным до крайности. Мастера слова используют вымысел, чтобы показать всю сложность человеческих отношений, обострить моральный конфликт и в конце концов поставить жирную точку в дискуссии о том, что так жить нельзя. Повествование – от текстового до изобразительного – превращается в моральное исследование. Не забудем о науке. Свобода окрыляет разум и ведет к пересмотру главного суеверия. Природа – не бог, а лишь законы, только и ждущие чтоб их открыли. На место бога претендует человек.

Таким образом, ядро культуры кипит возмущением, выливаясь в широкие массы и ведя дело к отказу от насилия, освященного религией и традициями. Выветривание из голов мифов с суевериями и расширение количества посторонних оказывает влияние на отношение к иерархии – она перестает вызывать какие-либо сакральные чувства. Моральное основание иерархии заменяется моральными идеалами, все более напоминающими равноправный договор. Накопление письменной культуры приводит к тому, что вместо происхождения начинают цениться способности, а личная благодетельность становится важнее наследственного благородства. Культура освобождает человека, делает его самостоятельнее. Появляется автономная этика свободного человека, требующая возможности свободного передвижения по иерархии – т.е. пока еще новые нормы ее построения, более справедливые. В отсутствии этой возможности, имущественное неравенство, а затем и богатство вообще, все больше воспринимается как морально недостойное, неправедное. Вместо этого начинает расти ценность разума, образования и профессионализма, почетность продуктивной деятельности и порицание праздности. Уважение к людям все больше базируется на трудовых и творческих успехах, а не на занимаемой ступеньке социальной лестницы или размере банковского счета. С ростом уровня образования и карьеры, растет ответственность, авторитет и моральные требования к человеку. Вот-вот наступят времена, когда быть богатым станет по-настоящему некрасиво.

И вот – ура! – справедливость все больше воспринимается массами как полное моральное равенство, требующее уничтожения иерархии. Кривая на рис. 1.9 становится почти горизонтальной. Ценность коллектива, когда-то сосредоточившаяся на вершине иерархии, а затем стекшая на ее нижние этажи, наконец накрывает поровну всех – каждый становится достоин уважения просто как личность. Сословная, иерархическая честь превращается в человеческое достоинство, которым отныне наделен каждый и которое не требует специальных знаков отличия или подтверждающих церемоний. Эта динамика подтверждает универсальность справедливости и обьективность нашего подхода к универсальности, потому что конечная причина этих изменений – рост взаимопонимания между людьми. Мы видим тут как преодолеваются биологические иерархические механизмы, которые принципиально противоречат свободе. Несмотря на то, что за долгое биологическое время преклонение перед силой успело отложиться в гены, а за период первобытного почитания богоизбранных успело превратиться в пресмыкание, разум оказывается способен на освобождение от всего этого груза.

– Роль благосостояния

Моральное равенство и вытекающие нормы сделали возможным честную торговлю и производство, инновации и исследования. Жить стало легче, жить стало богатей. Но не перепутана ли здесь причина и следствие? Может, все наоборот? Неспроста столь многих привлекает идея экономического или технологического детерминизма – научно-технический прогресс, который происходит как бы сам собой, ведет к росту производительных сил и общество послушно подстраивает свои институты под требования всемогущей экономики. Иными словами, может это исследования привели к изобретениям, те – к производству, то – к торговле, та – к праву, а то – к этике? Разумеется нет. Этика не вытекает из права, потому что этика не появляется из-под палки. Право не вытекает из торговли, потому что торговля без права, хотя бы неформального, невозможна. Торговля не вытекает из производства, потому что производить, уже не имея возможности продавать, бессмысленно. И наконец, изобретать то, что не может быть примененным, незачем. Ну, а творчество без свободы невозможно, это знает каждый. Все изобретения делались свободными и хоть немного образованными людьми.

Но эта очевидная логика, однако, оставляет открытым вопрос – а не влияет ли материальный прогресс и рост благосостояния в свою очередь на развитие этики? И да, и нет. Во-1-х, очевидно, что нищета и отсутствие самого необходимого никак не способствуют этике. Нищета может способствовать морали – сплоченности и взаимопомощи членов некой целеустремленной группы, причем морали, возможно, и принудительной. Но явно не этике – голодный человек не помышляет о свободе. Тогда может, в противоположность нищете, этике помогает благополучие? Действительно, обеспеченные люди менее зависимы от соседей, друзей и общины. И если в этих условиях коллективистская мораль никому больше не мешает, то наверное улучшаются этические нормы? Но на самом деле – кто защитит богатых? Кто сохранит их собственность? Обеспеченность сама по себе никакой роли не играет, вся она – лишь следствие устоявшихся норм, возможности безнаказанно копить и жиреть. Богатый на самом деле сильнее зависит от коллектива, чем бедный – он не только рискует умереть с голоду, но и потерять свои накопления! Вот почему богатый, если он не дурак, не рвется к свободе, а льнет к власти и задабривает бедных. Неравенство не может служить источником этики.

Во-2-х, с другой стороны, сытые люди добрее, это давно замечено. Они менее склонны к насилию, злобе, зависти и больше – к умственным занятиям, размышлениям. А вот это последнее уже явно влияет на этику и даже на свободу, вот тут наблюдается определенная связь. Рост собственности влияет на рост грамотности, тот – на рост мозга, тот – на рост этики. Означает ли сказанное, что можно нарисовать очередной график? Ведь благосостояние однозначно растет со временем? Наверное, да, но мне бы не хотелось делать слишком поспешных выводов. Например о том, что когда все будут иметь свою жилплощадь и легковой автомобиль, свобода свалится на нас сама собой. Не свалится, и это доказала история. Пока существуют неправедно богатые, этика будет стимулировать кровопролитие, ибо она такого не терпит.

В-3-х, общеизвестен факт, что богатые, вообще говоря, жлобы. Они ведут себя высокомерно и заносчиво, кичатся своим мнимым превосходством и считают что все им должны. Причины не так уж загадочны – осознание своего положения и привилегий, отчего нормальные люди кажутся им завистливыми неудачниками, которых не стоит принимать всерьез. Банальное материальное преимущество оказывается способно раздуть эго его обладателя до вселенских размеров.

В-4-х, люди, утомленные нуждой и недостатком самого необходимого, тоже не блещут моральными качествами. Человек, бедный по нынешним временам, казался бы богачом тысячелетие назад. И соответственно, его мораль явно ухудшилась, поскольку сейчас он ощущает себя неудачником, обделенным и, вполне вероятно, просто по-человечески завидует более успешным. Отчего его рука тянется к булыжнику.

В итоге, определяющим является относительный уровень благосостояния. До тех пор, пока этика озабочена балансом интересов, иначе и быть не может. Но значит ли это, что единственный приемлемый для этики уровень собственности – равный для всех? Едва ли. Равная собственность находится в опасной близости от отсутствия собственности – я надеюсь, вы не забыли друзья о законе бесконечного роста потребностей? Но и одной способности соображать для свободы мало. Независимость мысли должна дополняться независимостью тела, а это не получается без собственности. В условиях иерархии собственность – материальное воплощение насилия. Этика озабочена отсутствием насилия, но избавление от него происходит не путем отказа от собственности, а путем отказа от насилия во имя собственности. Собственность, насильственно накопленная на вершине иерархии, должна спускаться вниз, как и честь. Так что график, на самом деле, иной – с ростом благосостояния растут претензии на свободу и справедливость. Растет ли этика – наука пока не выяснила.

– Социальный договор

Так или иначе, мы приближаемся к торжественному моменту социального договора – полному и всеобщему окончанию войны "всех против всех". Главной его предпосылкой стал этический прогресс до точки восприятия другого как такого же человека. Все морально равны и готовы к справедливости и миру. Каждый индивид приобрел ценность, моральную автономию и вытекающий набор прав. И тем не менее первые идеи социального договора почему-то лишали человека его с такой кровью добытых прав. Мыслители, почти поголовно, предлагали ему от них отказаться и добровольно подчиниться власти или коллективу. Как-то у них у всех получалось, что человек вовсе не субьект договора, а его обьект, ведь именно о собственной свободе ему приходилось "договариваться" и, разумеется, удачно – свободы у него, по их замыслам, не оставалось, ибо оный договор непременно приводил к появлению, а значит и к оправданию, власти/правительства. Короче, не мирный договор, а позорная капитуляция. Конечно наши замыслы иные, друзья мои. Нет никаких сомнений, что индивид – единственный субьект социального договора. Никакой паллиатив, в виде договора между "народом и властью", или между "гражданами и государством", или между "налогоплательщиками и правительством", у нас не пройдет. Так конечно удобнее и проще с точки зрения апологетики власти и ее насилия, но какое отношение это имеет к конкретному человеку? Какая ему разница, кто там с кем помимо него договаривается?

Что же такое вдруг случилось с мыслителями? Идеи коллективного договора – следствие того факта, что серьезное насилие всегда осуществляется коллективно, ибо у индивида просто нет никаких шансов против коллектива. Вот и мыслители, воображавшие "войну всех против всех" как борьбу одиночек, сразу прозревали, хоть и неосознанно, как только дело доходило до договора. И оказывалось, что одинокий индивид вынужден подчиняться коллективной воле. Оттого само понятие "социальный договор" превратилось в синоним государственного насилия, в ловкое средство увековечить социальную войну. Давайте, чтобы не путаться, будем называть наш социальный договор, который войну, наоборот, прекращает – правильным, общим или просто договором.

Но откуда опять насилие? Разве моральный прогресс не достиг победного конца? Увы, насилие будет всегда, пока нет правильного договора, а его не будет пока моральные мотивы не займут в жизни людей подобающее место. А до этого еще далеко! Даже иерархия до конца не умерла, несмотря на всеобщее признание морального равенства. Да, друзья мои, оказывается, это еще не конец! Ступени социальной лестницы может быть формально и исчезли, но фактически они живы и здоровы – они видоизменились, стали более гибкими, даже текучими. Ибо пока есть борьба, будут победители и побежденные. А в таких условиях по-человечески договориться не получится. Морального равенства для прекращения борьбы и общего договора оказывается как-то недостаточно, не хватает чего-то. Может, желания быть моральным, а не казаться?

Так или иначе, равенство в условиях постоянного насилия теперь порождает группы как средство коллективного насилия. Группа – партия, братство, орден, банда и т.п. – тот же самый коллектив, но сложившийся не сам по себе, естественно-исторически, а искусственно, с единственной целью – борьбы за интересы его членов, независимо от того, как они идейно оформлены. Группа тоже требует "жертв", но жертвы эти вызваны не столько естественным альтруизмом, сколько эгоистическим авансом на будущее. Такая групповая "мораль" – это недоразвитая этика, не всеобщая, универсальная и нейтральная, а келейная, своеобразная и как правило выгодная, обеспечивающая свободу внутри группы за счет насилия ко всем остальным.

Как же быть? Очевидно, с группами надо поступить так же, как и с сословиями. Договор о ненасилии возможен только между равными, но морально равны могут быть только люди. И неравны, когда принадлежат разным группам, тоже. Поскольку любой коллектив, скрепленный групповой моралью есть инструмент насилия, то он – хоть класс, хоть партия, хоть целое государство – вообще исчезает из картины договора. Коллектив может навязать групповую мораль, но не может универсальную этику. И отсюда видно, что мир между государствами – это всего лишь разновидность или точнее звено общего договора, обьективно-исторический шаг к нему, а не политическая мудрость или целесообразность.

Подобные шаги – тоже вполне обьективные – наблюдались и внутри коллектива. Договор как бы спускался сверху вниз, охватывая все больше населения. Сначала дела решались внутри благородной элиты, потом к ним присоединись бандиты помельче, потом дошла очередь до вельмож побогаче, потом до буржуа победнее и наконец в помазании претендента на власть – выборах – стали участвовать все кому не лень. И на каждом этапе договаривались между собой конкретные равные по рангу люди, обьединенные общим интересом. Но договаривались против всех остальных и поэтому договор обязательно пересматривался, как только менялся расклад сил.

Участникам подобного договора приходится прибегать к силе, чтобы отстаивать свои позиции. Аргументы в споре может и меняются – восстания, бунты и революции раньше, демонстрации, забастовки и предвыборные кампании теперь – но не меняется суть. Однако выполнение договора, основанного не на этике, а на равновесии сил, требует внешнего гаранта. Кто будет следить за процедурой? В этом и ошибка мыслителей – договор не может быть основан на насилии или страхе перед ним. Пусть оно осуществляется коллективно, договор – дело лично каждого.

– Война одиночек

Те из вас, друзья, кто следил за изложением, в этом месте наверняка уже заметили парадокс. После стольких лет, после стольких усилий, после стольких моральных побед над иерархией и детерминизмом, люди оказались фактически там же, где и были – в состоянии войны всех против всех. Все морально равны и каждый противостоит всем. Ну ладно, я преувеличил. Исходная война одиночек – выдумка философов. Реальность прямо противоположна – не из войны одиночек получается общество, а из общества получается война одиночек. Есть ли еще какие-то изменения? Безусловно.

Во-1-х, изменились методы войны. Борьба ведется (будем оптимистами!) по правилам. Нормы покрывают все аспекты взаимодействия. Если это физическое насилие – применяются нормы демократической процедуры. Если экономическое – честная конкуренция. Если борьба идей – авторы стараются излагать свои мысли логично, ясно и доходчиво, а не просто обзывать оппонентов идиотами. По крайней мере, когда они этого не заслуживают.

Во-2-х, изменились цели борьбы. Если раньше на кону стояло выживание, то сейчас картина стала очень необычна. Цели размножились. Наряду с естественными – за власть, собственность, место в иерархии, появились новые – идеи. Люди идут на баррикады за идеи! Откуда они взялись? И почему люди следуют правилам борьбы?

Развитие мозга, грамотность и щадящие условия для воспитания здоровой детской психики имели неизбежный итог – религия устарела. Людей больше не устраивают сказки. Но что вместо них? Почему люди моральны, ведь все равно идет война? Наука на этот вопрос ответить не в состоянии, потому что она занимается реальностью, а не выдумками. Как ни крути, мораль – насилие над собой, ведущее к поражению в войне. Естественно, людям становится обидно и тогда насилие над собой автоматически распространяется на других. Да еще как! Число убитых за собственность не идет ни в какое сравнение с числом убитых за мораль. Мораль вызывает насилие! Собакой вертит хвост! И чтобы оправдать насилие над другими, люди теперь выдумывают идеалы – насилие все больше совершается не за чьи-то конкретные, признанные судом вины, а для пользы дела. Люди обнаружили цель – мы видим пробуждение осознанной этики, пусть пока и уродливой, порожденной скорее агрессивной природой гомо-сапиенса, чем его чистым разумом. Религии сменяются идеологиями, где целью борьбы и смыслом жизни обьявляются то свобода, то коммунизм, то общее благосостояние, то бог знает что еще. Люди обьединяются в борьбе за правильное будущее, за справедливость, но проблема в том, что никто не может это толком определить. Возникает вопрос, есть ли она на самом деле или справедливость – только надуманное оправдание неизбывной страсти гомо-сапиенса к насилию?

– Необьективная этика

Разумеется есть. Борьба не напрасна. Насилие все больше отдаляется от человека и уходит в область абстракций. Размышления вытесняют эмоции. Баланс интересов, что лежит в основе справедливости и норм, не может достигаться силой, нужны иные аргументы и разум их старательно ищет. Не скажу конечно за всех, но мы с вами заняты именно этим. Что же показывают нам чертежи?

Что пришествие общего договора идет параллельно процессу рождения единой этики – все менее субьективной. Баланс, мир и всеобщее согласие об окончательном отказе от насилия возможны – но только в результате полного отчуждения и нейтральности, когда стороны не связаны никакими лишними эмоциями. Ощущать моральное равенство мало – надо научиться ему следовать, осознанно и целенаправленно, истребить привязанность к коллективу и собственному "я" и заменить весь этот исторически-биологический балласт разумной, волевой обьективностью. Из морального равенства следует именно такая этика – максимально обьективная. Только подобное отношение к людям, свободное как от альтруизма, так и эгоизма, способно поставить все стороны договора на действительно равную платформу и тем создать справедливые нормы, исключающие всякое насилие. Очевидно, что эта этика также максимально универсальна, не зависит ни от культуры, ни от традиций, ни от чего-то еще, включая земное притяжение, откуда мы можем предположить, что это – та самая, искомая нами цель морального прогресса.

Но пока о ней говорить рано. Та коллективная мораль, что успела за миллион лет отложиться в гены, безусловно не годится, а у этики своего миллиона лет в запасе не оказалось. Вместо этики, ориентированной на посторонних, мы видим ориентированный на посторонних эгоизм, ошибочно ассоциируемый со свободой. Изобретение научного индивидуализма – мировоззрения верховенства экономической выгоды при отказе от физического насилия – было честной ошибкой пытливого разума. Практика оказалась печальна и пунктир альтруизма на рис.1.6 попал на вражескую территорию. Возникший моральный упадок вполне может обьясняться этой неудачей – идеалы в очередной раз подвели и война разгорается с новой силой. Продвижение этики договора критически важно. Но кому он нужен сейчас, во времена морального упадка? Зато продвижение индивидуализма, принципиально не способного нести моральную нагрузку, но способного принести пользу экономике и демократии, выгодно буквально каждому индивиду.

Вернемся к нашей эволюции. Дальнейший прогресс индивидуализма логично привел к появлению экономики и экономистов, к окончательному разрушению коллективистского доверия и замене его чистым расчетом и насильственным рынком. Уже в достаточно большой семье люди оказывают услуги в расчете на взаимность. Вне семьи надежд на альтруизм нет вообще. С другой стороны, честная торговая психология не сформировалась. На рынке услуги как правило разовые, с окончательным расчетом на месте. Тут даже взаимно-ответный альтруизм невероятен, т.к. стороны могут никогда не встретиться и информация об обмане легко потеряется. Разрушение альтруистических традиций и отсутствие этических норм доходит до стадии, когда рынок становится возможен только под давлением государственного насилия, которое заменяет отсутствующую рыночную этику целенаправленно сконструированными нормами. "Мы" умирает и повсеместно заменяется на "я".

6 Современность

– Исчезновение территориальности

Так мы незаметно подобрались к современности, описать которую проблематично по причине быстро меняющейся в худшую сторону ситуации. Но попробую. Когда грянула нынешняя эпоха, реальные границы макро-коллектива оказались уже почти чисто формальны, а формой микро- стала минимально возможная семья, граничащая с одиноким индивидом (рис. 1.10). Меж коллективов наступил мир, но война, само собой, не кончилась. Поменялся только враг – теперь он стал неосязаемым и невидимым. Врагами являются все, кто думает иначе, кто голосует не так, кто конкурирует за ресурсы, влияние и возможности. Изменяются критерии моральной близости между людьми. Территориальные границы не обязательно отделяют своих от чужих. Люди приучаются не замечать внешность. Людей группирует не столько коллективная идентичность, сколько идеи и интересы. Классовая солидарность пересекает границы – власти обьединяют усилия, меньшинства поддерживают собратьев, а компании, акции и операции становятся глобальными. Коллектив в том виде, как он был раньше, начинает исчезать. Размежевание между людьми все сильнее происходит по линии не физического, а экономического и идеологического насилия.

Разумеется, описанная идиллия – все еще не вполне "современность", в смысле возможности наблюдать это окружающее повсеместное благолепие. Территориальное физическое насилие вполне себе мирно живет на периферии цивилизованного мира, а в последние годы и сам этот "цивилизованный мир" все сильнее скатывается на периферию. Горячие войны идут с непременным успехом, атомная война так и не снята с повестки дня, а терроризм и преступность не утихают. Современность выглядит идиллией только по сравнению с еще недавним прошлым, когда кровопролитные войны шли беспрерывно, сменяя одна другую.

Соответственно, механизмы физического насилия, которые остаются территориальными – силовые государственные структуры – потихоньку превращаются в анахронизм. Приняв на себя формальные функции гаранта существующей процедуры социального договора, они фактически сами разрушают ее под давлением экономических и идеологических групп. В условиях повального эгоизма, ничто не может являться ее гарантом, свидетельством чему служит неистребимая иерархия, а не баланс интересов, как это замышлялось отцами-основателями общества социального контракта.

Дефектная по самому замыслу конструкция не слишком эффективна уже на территориальном уровне, но ситуация усугубляется глобализацией. Территориальность приходит в конфликт с новой, виртуальной структурой коллектива и всемирным полем борьбы. Если на государственном уровне мы еще имеем хоть какую-то формальную процедуру согласования интересов, то на глобальном никто блага не распределяет. Глобально идет борьба, согласовываются только групповые интересы верхушек. Что победит в конфликте – зародившаяся мировая иерархия, которая выстраивает под себя некую ущербную силовую конструкцию, или государственные демократические механизмы – сомнений уже не вызывает.

Исчезновение территориального коллектива, вместе с его основой – физическим насилием, имеет для нас самые серьезные последствия. Этим кончается первый, и можно надеяться самый легкий этап истории – этап зарождения этики. Зарождения в смысле осознания насилия и осознанного противодействия ему – вопрос победы и выживания больше не ставится, героическая мораль как постоянный спутник быта уходит в прошлое, разум вот-вот окончательно повернется к миру и свободе. Теперь, когда новый коллектив станет виртуальным, все общество приобретет шаткость и неустойчивость. Его основой станет обьективная этика. Она будет единственным твердым основанием дальнейшего прогресса, и чем обьективней тем тверже.

– Моральная унификация

Кое-какие последствия, однако, уже начинают проявляться. Если раньше обособленные коллективы могли подолгу находится на собственных ступенях морального развития, то глобальное информационное пространство и международное сотрудничество ведут к моральной унификации. Национальные государства внутренне уже не сильно отличаются друг от друга. Везде похожие политические и экономические системы, типичная массовая культура. Тем не менее современная жизнь все еще разнообразится в моральном отношении. Некоторые нации трудолюбивы и законопослушны, некоторые – оригинальны и своеобразны. Впрочем, нации успешно перемешиваются, благодаря миру, унификации и неустанным заботам мировой верхушки. Культурные процессы идут и внутри, и между нациями под воздействием различных светлых и темных сил – идеологии и религии, литературы и кинематографа, науки и образования.

Наиболее консервативна религия – она стремится сохранить моральные структуры древности, изображенные еще миллион лет назад на рис. 1.2. И хотя религии, бывает, различаются, особенно в отношении к эгоизму, в целом подход общий. Единоверцы, местная община, родные – тот круг, который требует самопожертвования; отступники, неверные и безбожники – неполноценные люди, поступать с которыми следует морально-насильственно, как минимум – т.е. по возможности обращая в свою веру, этакий моральный трайбализм. Про максимум, т.е. истребление и порабощение, помышляют лишь немногие застрявшие в глубоком средневековье. С религией схожа государственная идеология, которая из граждан делает должников во имя родины и проигравших в социальной борьбе, а из прочих – к счастью не всех, а только избранных – врагов. Правда, этим избранным не везет серьезно, поскольку государственная машина редко останавливается, пока не начинает их физически уничтожать. Прочие большие и маленькие идеологии, а фактически групповые морали, различаются только критерием своих – этничность, язык, цвет кожи, уровень доходов, место рождения, экономические предпочтения, общее место службы, совместные темные делишки.

Передовая философская наука и остатки гуманистического искусства в противовес всевозможному моральному хламу продвигают высокие идеалы истинной человеческой природы, а врагов выносят куда-то в неземные миры. При этом они очень убедительно доказывают, что все люди одинаково хороши и достойны теплого, альтруистичного отношения, а плохие одиночки заслуживают понимания, снисхождения и в крайнем случае перевоспитания. Основной поток художественного творчества потерял прежнее моральное значение и превратился в пошлое развлечение со счастливым концом, интересное только тем, кто предпочитает вымысел реальности. Открывавшее когда-то умственному взору примеры из жизни богов, а затем всю глубину моральной пропасти, отделяющей их от простых людей, оно окончательно опустилось до уровня, вызывающего естественную рвоту. Ибо в наше время водопад информации делает вымысел для анализа моральных конфликтов абсолютно излишним.

Универсальные этические нормы, в разной степени сокрытые в разных культурах, на данный момент, как кажется, вполне способны скрепить всечеловеческий коллектив. Среди вариаций однако победили сильнейшие. В данном случае ими казались государственные идеологии, а среди тех, в свою очередь – либеральный индивидуализм с социалистическими вкраплениями. Именно он предоставил наибольшую свободу человеку. Секрет его успеха – удачные правила социального насилия, рисующие правдоподобную иллюзию возможности состязаться разным интересам без непременного кровопролития. Уверенность в его прочности такова, что либеральные идеологи не побоялись навязываемого сверху "мультикультурализма" – отказа от насилия в отношении членов общества, практикующих чуждые культурные традиции, при условии следования либеральным правовым нормам. Храбро предполагается, что традиции не представляют серьезной опасности. Поэтому мы вполне можем приступить к составлению морального портрета усредненного члена современного либерального коллектива.

– Аморальная иерархия

Начнем с главного – иерархии. Моральное равенство, как и следовало ожидать, не привело к равенству фактическому – равенству в свободе и в отсутствии насилия. Вместо свободы опять цветет иерархия, хоть и невидимо глазу, и эту иерархию, соответственно, вполне можно назвать аморальной, несмотря на все потуги ее оправдать. Еще раз, друзья, откуда она взялась?

Неравенство само по себе естественно, но если его не контролировать, оно легко приводит к систематическому насилию и превращается в окостенелую иерархию, не имеющею ничего общего с исходным природным неравенством. Иерархическое неравенство вполне можно считать искусственным. Если естественное скрывает в себе задатки уникальности личности и ее творческого потенциала, искусственное основано на и воспроизводит только насилие. Происходит это вследствие психологии борьбы, т.е. того же насилия, которая никак не выветрится из мозгов. Равенство воспринимается не как цель сама по себе, не как равенство участников договора, а как равенство бойцов перед боем, равенство условий. Сама же борьба, победа и вытекающее насилие к побежденным все еще считаются морально оправданными. Мира нет, поскольку нет договора, а договора – поскольку нет мира. И вырваться из этого круга, отказаться от борьбы у людей пока не получается, пока борьба и победа считаются делами хорошими и похвальными. Этакое раздвоение сознания – все равны, но победители все равно равнее. Люди пока не поняли, что борьба и равенство, насилие и достоинство, победа и справедливость – вещи несовместимые.

Исчезновение сословий привело на деле к их замене на классы богатых и бедных. В итоге новая иерархия оказалась не менее жесткая, чем прежняя. Фактически те же сословия, ибо пробраться вверх по социальной лестнице так же трудно как и всегда. Изменились две вещи. Первая – способ принуждения нижних верхними, из физического он стал экономическим. Именно способом насилия определяется новая иерархия, именно поэтому правят богатые. Ибо богатство ныне, в условиях рынка – это прямое оружие принуждения, а не следствие других причин, как в иерархиях прошлого – сословного происхождения, духовного авторитета или военных успехов.

Разумеется, используется и моральное оправдание своей избранности. Полезно сравнить его методы. Если изначально иерархия оправдывалась воинской честью – силой и мужеством, а сословное насилие обьяснялось особым происхождением – фактически воспитанием и образованием, то экономическая иерархия подпирается идеями либерализма – она есть следствие "свободы" и "справедливой" борьбы, в которой у каждого есть возможности проявить свои личные способности и природные задатки. Верхи, стало быть, просто более талантливы. Отсюда видно, что чем дальше, тем больше лжи требуется верхушке для оправдания собственного существования.

Кроме этого, надо отдать должное верхам, они также всячески изображают свою полезность остальному населению, изза чего то должно забыть о справедливости и продолжать молиться на своих благодетелей. Делается это несколькими путями. Во-1-х, прививается нехитрая мысль, что обществом нужно управлять и никто, кроме верхов на это не способен. Про то, куда и зачем управлять, обычно не говорится, это и так понятно – чтобы низам было хорошо, для чего же еще?! Во-2-х, внушается чувство страха перед хаосом и неорганизованным насилием, а также ненависть в "врагам", которые только и ждут момента, чтобы поработить население. Откуда берутся враги понятно – они же вокруг всегда, с самого начала появления коллектива. В обоих случаях власти идут наперекор прогрессу. В первом случае, они всячески лишают человека автономии и чувства свободы, соблазняя его легким путем к счастью и освобождая от необходимости думать и искать. Во втором они разжигают коллективную вражду, стремясь восстановить первобытный моральный профиль и подменить в мозгах населения вертикальный разрез горизонтальным. К сожалению, эта ложь имеет определенный успех. Человеку массы пока трудно видеть вокруг только посторонних, ему хочется с кем-то ассоциироваться и даже враждовать.

Второе изменение – иерархия стала неформальной. Именно потому либерализм, а точнее его практическая реализация, оказалась шагом назад в движении к свободе. И дело не только в ошибках либерализма или неожиданном расцвете всего худшего в природе человека. Сословная иерархия была легитимной, узаконенной, она покоилась на писаных нормах. Если в конституционной монархии, например, власть полностью, хотя и не обязательно явно, формализована – порядок передачи, процедуры издания законов и т.п. – то ныне, за раздутой формальной ширмой выборности скрывается абсолютно непрозрачная и неформальная власть капиталов. Вследствие этого печального положения дел, выборность власти, которая иначе представлялась бы большим достижением, таковым вовсе не является, поскольку власть, если и выбирается, то вовсе не теми, кто это должен делать. И опять мы видим жизненную необходимость лжи для обеспечения существования верхушки.

– Принудительный эгоизм

Что же такое либерализм? Это победный клич разума, возбужденного победой над "насилием". Свобода показалась ему столь реальной, что углубиться в ее тонкости ему было недосуг. Надо признать, что восторг был вполне уместен – победа над физическим насилием, какой бы легкой она не оказалась в ретроспективе – это действительно выдающееся достижение. Но важно не расслабляться. К сожалению, после напряженной схватки, это необходимо. Разум – не машина. Поэтому, за всякой победой над никогда не устающим детерминизмом, неизбежно следует временное поражение. Ныне это – реванш экономического насилия, пришедшего на смену физическому. Поэтому правильно, видимо, вместо заманчивого, но неверного названия "либерализм", использовать более адекватное – "экономизм".

Экономизм покоится на индивиде, освобожденном от физического насилия. Свобода рынка, ошибочно отождествленная с настоящей свободой, и фактически этим и ограниченная – поскольку все остальные свободы без ресурсов оказываются пустой декларацией – привела к своеобразному экономическому детерминизму, взамен детерминизма войны, сословного гнета и религиозного послушания. Были открыты "обьективные" экономические законы, повышение благосостояния масс и экономический рост стали государственной религией, простое человеческое счастье стало ассоциироваться с личным достатком и уровнем потребления. Экономический детерминизм лишил индивида выбора и вытекающей этики. Важен результат, а не процесс, деньги, а не труд, связи, а не честность. Те, кто не смог добиться результата экономически, добиваются его любыми иными способами, включая государственное перераспределение. Активная часть общества погрузилась в групповую борьбу за ресурсы отбросив последние остатки "деловой" этики.

Веская причина реванша и засилья экономического детерминизма – неочевидность механизмов экономического насилия. Если физическое довольно просто и понятно, с ресурсами дело обстоит трагически сложно. Неочевидность подорвала доверие к посторонним – класс этих людей начал стремительно исчезать. А как хорошо все начиналось! С мирным договором, ликвидацией иерархии и установлением демократической процедуры социальная война вроде бы кончилась, сословия исчезли и формально все превратились в нормальных людей, относиться к которым можно и без альтруизма, и без эгоизма. Но увы – поскольку война лишь перешла в иную плоскость, обыкновенный человеческий альтруизм сменился "взаимным", т.е. банальным расчетом. И если альтруизм между посторонними действительно неуместен, эгоизм – по той же самой причине – оказался весьма востребован. Своих нет, зато есть чужие. Посторонние исчезли, превратившись в конкурентов.

"Свободный" рыночный обмен лишь обслуживает иерархию – он становится вынужденным и направленным на продвижение вверх. Поскольку обмен индивидуален, эгоизм превращается в средство борьбы, как и во времена первобытного выживания, но уже без аккомпанирующего альтруизма, что сильно портит картину. Особенно в голове индивида. Хотя экономическое насилие не сильно слабее физического, либеральная пропаганда внушает ему, что он полностью свободен – и рассудок его молчит. Но настоящая свобода не требует эгоизма. Получается, что эгоизм навязывается человеку против его разума, совести и воли, навязывается самой экономической действительностью, в которую он вступает будучи убежден пропагандой в свободном выборе профессии, карьеры и возможности достижения любого успеха. Обманутый индивид отождествляет свободу с экономическим результатом, потому что только он дает возможность быть независимым в условиях иерархии. Налицо подсознательная подмена высокой моральной цели тривиальной экономической победой. В результате человек стремится к деньгам и экономическому насилию, полагая, что стремится к свободе и счастью. При этом наиболее совестливые презирают себя, потому что чувствуют полную аморальность подобного поведения, противоречащего как морали, так и этике.

Равно отвратительно, что власть, принявшая выборную форму, получила неожиданную моральную поддержку. В условиях войны, хоть и экономической, необходимы воеводы – кто-то должен организовать боевые действия по защите внутреннего рынка и атакам на внешние. И здесь власть с готовностью демонстрирует свою "полезность". Впрочем, ей удается обманывать не всех. А потому открытое физическое насилие до конца не исчезло, маргинальные группы еще используют его, оправдываясь очевидной несправедливостью.

Эгоизм закономерно подрывает общество. Массовость уничтожила потребность в личной репутации, возможность скрыться за обезличенными бумажками – потребность в эмпатии, возможность манипулировать формальными ценностями, деньгами – потребность трудиться, приносить пользу своими руками и головой. В общем, все плохо. Пропало ощущение локтя, появилось – кулака. Нравы, конечно, несколько смягчились за прошедшие века. Сначала стало безопасно ходить поодиночке, потом без меча, потом без шпаги, теперь без ножа. Но это если знаешь, где ходить.

– Преступные группы

Соответственно, несмотря на широкое распространение идей универсальной морали, и несомненно благодаря лживости экономизма, человечество пока не сильно продвинулось в их практической реализации. Оно все еще делит мир на своих и чужих, и творит зло с полным сознанием своей правоты. И пока идея договора не претворится в жизнь, общество так и будет основано на племенной культуре – кроме идей универсальной морали, необходима сама универсальная мораль, а это совсем не одно и то же. Мораль требует доверия, но его неоткуда взять пока идет экономическая война и есть хоть кто-то, кто притворяясь универсалистами лгут, практикуя крипто-партикуляризм.

Борьба формирует группы всех сортов, включая профессиональные. Наиболее эффективные из них организуются вокруг захваченных ресурсов, которые теперь используются для защиты своего привилегированного положения. В этой связи интересно отметить феномен преступной групповой морали. Что это? Чем отличается преступная групповая мораль от просто групповой? Осознанным отказом от договора. Преступная группа – обьединение преступников, не способных или не желающих (впрочем это одно и то же) договора в итоге которого формируется обособленная группа со своим собственным договором, направленным против всех остальных. На первый взгляд, подобное развитие – исторически естественно, ведь продвижение морали по пути обьектиной этики – это и есть движение от традиционной альтруистической оболочки (рис. 1.2), которую при желании можно считать "преступным" сговором против всех, к универсальному ядру (рис. 1.6). Однако это не так. "Преступной" такую мораль считать было нельзя, поскольку в те времена никто и не предлагал универсальный всеобьемлющий договор, каждая группа была сама за себя – "социальный договор" выглядел как договор между группами, а идеи универсализма еще не распространились достаточно широко. Но сейчас все изменилось! Преступный характер групповой морали возникает (вернее уже возник) на этапе отказа от всеобщего договора, когда и если он предложен, а универсальность этики становится самоочевидной. Да, идеи и информация меняют ситуацию кардинально и мы видим нашу ответственность, друзья, не так ли?

Альтернативной преступной моралью можно считать мораль, возникающую в ситуации, когда одна группа предлагает договор всем остальным и все отказываются. Эта ситуация проще – мы сразу видим "передовую" культуру и отсталые племенные группы, которые, можно надеяться, рано или поздно присоединятся к договору. Однако и тут может возникнуть "преступность" в характере передовой морали, если общий договор не предложен всем остальным, хотя его идея осознанна и применяется внутри группы. Следует также сделать различие между самими группами. Наибольшая ответственность и, соответственно, аморальность – свойство главенствующих групп, наиболее влиятельных, выигрывающих социальную борьбу. Именно от них, в конечном итоге, зависит успех договора. Не только потому что у них есть все необходимые для этого ресурсы, но еще и потому, что группы, борющиеся за выживание, практически не имеют выбора. Верный своему склерозу я не помню названий всех этих главенствующих и несомненно преступных групп, но вы друзья без труда узнаете их, как бы они не старались спрятаться за спинами других.

Каков же будет выход из подобных гипотетических или реальных ситуаций, могущих возникнуть в ближайшее по историческим меркам время? Альтернатив тут немного. Пока нет общего договора, единственным и естественным способом решения будет силовой – горячая или холодная война, которая неизбежно завершится договором – или общим, или среди победителей.

– Моральный профиль

Попробуем изобразить моральные чувства, являющиеся прямым следствием экономизма, в горизонтальном разрезе еще живого государственного коллектива, рис. 1.11. Вместо когда-то четкого размежевания свой-чужой мы наконец имеем более-менее плавный переход – моральные нормы в разных коллективах-странах теперь не столько разделяют, сколько обьединяют и способствуют торговле. Внутри коллектива альтруизм также окончательно переселился в семью и ее окрестности, освободив место той же торговле. Правда, благодаря тому, что и уровни доверия, и привычки оставляют желать лучшего, внутренняя и внешняя торговли, как и отношения верхов с низами, пока находятся в разных местах морального спектра. Чужих – как соотечественников, так и особенно чужестранцев – пока еще можно эксплуатировать и даже грабить (пусть экономически), а торговать с близкими – родными и друзьями – все же еще пока как-то неловко.

Разумеется, график – идеализация, основанная на здоровом оптимизме. Он не учитывает периодически разжигаемых властями страха и ненависти к инородцам, иноверцам и иноземцам, еще не выкорчеванного расизма и шовинизма, еще не изжитого животного стремления к власти и деньгам. График смещен влево, чтобы показать, что мир пока еще чужд и враждебен человеку, что он пока еще не осознал своего единства с остальным населением планеты. "Община, местность" – тоже идеализация, это не обязательно дальние родственники, знакомые или соседи. Иногда это клан или диаспора, иногда другая общность скрепленная некой идеей – религией, традицией, идеологией, вплоть до мелкой народности. Соответственно, и альтруизм не всегда заключается в отказе от "торговли" между своими и бескорыстной жертвенности. Часто – в предпочтении своих чужим в коммерции, в выстраивании групповых взаимовыгодных связей и подобной партикулярной деловой практике. Или же – в моральной солидарности, в культурных преференциях, в информационной поддержке. Но несмотря на все эти изьяны, будем оптимистами и примем график таким какой он есть.

Вертикальный разрез, искаженный насильственным эгоизмом и аморальной иерархией, показан на рис. 1.12. Классовых врагов можно ненавидеть или презирать и использовать принудительно-государственные, принудительно-рыночные или даже принудительно-личные меры для извлечения персональной прибыли. Бедные вызывают сочувствие, а классовая солидарность размывается конкуренцией, опуская в эгоизм бывших морально равных.

Рисунки показывают, что в наше культурное время (а также в нашей культурной части мира среди культурных людей), когда все стали как родные, по настоящему чужих, подлежащих уничтожению, больше нет. Большая часть рисунков выглядит как более-менее плоская область, где главенствуют торговые отношения, регулируемые общепринятой "экономической" моралью. Это – область нынешней "справедливости", где другой воспринимается в общем и целом как такой же член общества, не заслуживающий ни малейшего альтруизма, ни чрезмерного, внеэкономического эгоизма. Это он – какбы-посторонний, более-менее нейтральный экономический партнер. Хотя ничего плохого он может и не заслуживает, но отсутствие этики приводит к понижению морального уровня общества. Эгоизм становится превалирующим моральным фоном, за исключением искусственных всплесков благотворительного альтруизма, инспирируемых или религиозным и идеологическим давлением, или государственными пропагандистскими кампаниями, приурочиваемыми к выборам, олимпийским играм, национальным трагедиям или природным катастрофам.

Между тем моральное падение потихоньку разрушает демократическую конструкцию. Чем ниже график, тем меньше доверия, больше стремление обмануть, воспользоваться ситуацией или нечестным преимуществом. Соответственно, тем меньше эффективность, стабильность и легитимность социальных институтов, какой бы продуманной конституцией они не оформлялись.

– Эквивалентный обмен

Точки пересечения кривой моральных чувств с горизонтальной (нулевой) осью соответствуют абсолютной нейтральности в отношениях, и если живопись нас не обманывает, в случае экономического обмена наблюдается настоящая эквивалентность и, по совместительству, совершенная справедливость типа "даяние/воздаяние". Что это такое? Несмотря на всю расплывчатость термина "эквивалентность", мне кажется он отражает реальную, хоть и идеальную торговую, рыночную и просто человеческую ситуацию – когда обмен в точности взаимовыгодный со всех точек зрения. Как раз такой, какой вероятно требуется частной собственности, очищенной от всевозможных трагедий. Да, я думаю, такое вероятно бывает и в реальности – например, когда сделка происходит по совершенной цене, при совершенной информации, на совершенном рынке – и выгода продавца случайно оказалась равна выгоде покупателя, которые в свою очередь, случайно совпали с общими и общественными. Конечно знать такого нам пока не дано. Но важно верить, что такое может быть. Причем важно не с точки зрения экономики, а с точки зрения морали. Эквивалентный обмен – единственно возможная основа свободного общества. Только в этом случае экономическое принуждение, даже самое неявное, полностью отсутствует.

Конечно, такое заявление вызывает резонный вопрос. Как личные ощущения вообще связаны с основой, да еще всего общества? По-моему, очень просто. Если обе стороны в обмене точно следуют стратегии эквивалентной выгоды и в результате ощущают и понимают, что добились успеха – субьективная выгода действительно, обьективно стала одинаковой. Ну а общество получается, когда все и всегда поступают так же. Обьективность становится обьективной.

Я понимаю, что все это звучит довольно утопично, но представьте себе совершенно обычную, бытовую ситуацию. Каждый из нас сто раз на дню проходит мимо посторонних людей не только не сталкиваясь с ними лбами, но и оставляя в запасе довольно приличное расстояние. Как нам это удается? И при чем тут обмен? Умение обменяться такой мелочью, как право прохода – дело вовсе не маленькое. Оно маленькое для нас, потому что мы к нему привыкли, но когда-то за неумелую попытку обмена этим мелким правом можно было нарваться на острый меч. Ныне уже почти никому не приходит в голову пытаться выгадать себе преимущество. А если и попадаются такие уникумы, они обычно жалобно извиняются, как только оказываются жестоко наказаны. И это – очень важный моральный результат. Уступить ровно столько, сколько получить взамен – чистый эквивалентный обмен с совершенно посторонним человеком, причем практикуемый в масштабах всего общества. Пусть одним и тем же, мелочью и без участия денег. Но если люди научились эквивалентности, дело в принципе решено. Дальше – вопрос лишь количества.

Зачем я уделил внимание этой утопии? Эквивалентность – если под экономикой понимать обмен и информацией, и всем прочим, что может составлять ценность в обществе – практическое свидетельство этической универсальности, ибо только так она может проявиться. Нельзя говорить об универсальности морали, если она не влечет абсолютно нейтральное восприятие других людей. Вот почему так важна точка нуля. Она говорит о том, что среди нас есть множество людей, которых мы не относим к "своим" и "чужим", что мир перестал быть черно-белым, а стал каким-то… цветным что-ли, причем все цвета вполне равноправны. Без этой утопии все разговоры об универсальности остаются голыми идеями, не имеющими отношения к практике, которая всегда конкретна и партикулярна.

– Две моральные сферы

Рассмотрим подробнее идеализированный моральный профиль современного жителя мегаполиса, равнодушного к расизму, патриотизму и токсичным идеологиям. Легко видеть, что точка эквивалентного обмена делит картинку 1.11 на две части с абсолютно разными моральными принципами. Левая охватывает родственников, друзей, коллег и избранных соседей. Это область жертвенной морали – любви, симпатии, предпочтения. Она ограничена – любить всех подряд человек пока не научился. В центре ее – семья. Разные коллективы по-разному переживают распад семьи. Кое-где семейные ценности уже давно не ценности, там пик альтруизма едва заметен и отношения в семье встали на солидные рыночные рельсы. Кое-где еще пока верят в эти патриархальные предрассудки, там семьи крепки, а уровень альтруизма высок как и прежде.

Правая часть охватывает всех прочих. Вместо ненависти к чужакам, культурные современники воспринимают незнакомых как равноправных и равнодушных граждан, по чистой случайности населяющих землю одновременно с ними. За пределами личной сферы обитает публичная этика, тяготеющая к обьективности. Последняя присутствует в качестве той идеальной разумной основы, на которой строятся свободные отношения, полностью лишенные всяких биологических психических механизмов. Обьективность отчуждает субьектов. Они безличны и полностью независимы друг от друга. Отчуждаются не только субьекты, отчуждается прошлое в виде культурных наслоений, формировавших героический моральный фон коллективной идентичности. В отношениях с партнерами подвиг не требуется, память о нем бледнеет, он все больше ассоциируется с далеким и, прямо скажем, диким прошлым. Небольшая пологая область вокруг точки эквивалентности охватывает круг знакомых, как полезных, так и не очень, отношения с которыми уже не жертвенны, но еще и не вполне рыночны. Близкий круг – остаток первобытного коллектива, до сих пор психологически и материально помогающий выжить во враждебной эгоистичной среде.

Обе сферы принципиально различны с точки зрения и рисунка, и здравого смысла. Не думаю, что их можно теоретически впихнуть под одну моральную крышу, как хотелось бы тем из философов, кто занят поисками единой универсальной морали, или рассматривать в качестве случайных нехороших вариаций, подлежащих искусственной корректировке, как хотелось бы гуманистам и моралистам. Иными словами, я бы оставил жертвы семье и лучше занялся излечением эгоизма, мешающего обманутому современному человеку встать на этичную платформу и опереться на подлинную справедливость.

А моральному прогрессу, и нам вместе с ним, идти дальше. Его нынешний, весьма скромный результат – дальнейшее освобождение личности и углубление нормативности коллектива. Человек все больше зависит от коллектива, коллектив – все меньше от человека. Личность, ее знания и опыт, становятся все более субьективными, а коллектив, его культура и этика – все обьективнее. В конце концов, я надеюсь, даже ученые признают его существование.

7 Будущее

– Коллектив и его профиль

Наблюдая тенденции, изображенные на предыдущих рисунках, и проникаясь нашим фирменным оптимизмом, несложно составить правдоподобную картину достаточно отдаленного будущего. Для этого даже не нужны краски и кисти. В вертикальном разрезе коллектив становится плоским. Всеобщий договор торжественно заключен, моральные чувства пропитаны справедливостью, их графическое выражение принимает нормальный вид – горизонтальной прямой, лежащей на нуле. Иерархии, верхов и низов больше нет, отношение ко всем гражданам одинаковое. Те, кто оказались выбраны выполнять некие общественные функции, не пользуются статусом отца родного, а наконец становятся плоть от плоти нормального человека, причем в высшей степени постороннего. Равно и все выдающиеся личности – независимо от количества собранных денег и принесенной пользы, они не становятся предметом культа, обожания и поклонения. Уважение и признание не предполагает ни мысленное родство, ни реальные жертвы.

Как и иерархии, больше нет ничего противостоящего извне единственному человеческому коллективу. В горизонтальном разрезе он достиг своих физических пределов – пока земных. Глобализация благополучно завершена, сделав планету общим домом, создав из человечества единую хозяйственную и коммуникативную сущность. Это породило полное взаимопонимание и гордость причастности к человеческой "нации", окончательно уничтожило "чужих". Возникла общая идентичность, сигналы опознавания потеряли смысл, все культуры счастливо слились в одну. Культура стала нефункциональной, а этика – универсальной. В пределе, каждый человек полностью свободен от каждого другого члена общества, и зависим только от всех сразу. Все люди морально одинаковы.

Но все эти процессы никак не влияют на истинно своих. Близкие и семья остаются с нами навсегда, как и субьективная, жертвенная мораль. И чтобы описанная выше публичная сфера, с ясными, очищенными от морали правилами, стала возможной, все личное окончательно уходит из нее. Обе моральные сферы четко разделяются. Публичная этика достигает обьективного идеала, как и жертвенная мораль, освобожденная от обязанности любить всех подряд.

Этическая кривая, описывающая это благолепие, устаканивается в виде, показанном на рис. 1.13. Здесь "ОНИ" – скорее дань традиции, поскольку как таковых "их" больше нет, все теперь "мы". Отношения в семье без всякого сомнения останутся основаны на беспредельном (в разумных пределах) альтруизме. Отношения с посторонними перейдут на уровень честной торговли, в которой каждый будет преследовать свои интересы, но не забывая о том, что его партнер тоже должен преследовать свои, и все вместе помня о том, что при этом интересы каждого из них в точности отражают интересы всего общества. Между семьей и посторонними останется небольшая переходная область личных отношений, в которой человек будет оказывать услуги другим в пределах мелкого альтруизма, не переходящего незримую, но очевидную этическую границу. Величина этой области не может быть слишком большой, поскольку экономические интересы будущего индивида требуют поистине бесконечного рынка. "Личные отношения" играют заведомо неэкономическую роль – это просто знакомые и не более того.

– Асимметрия альтруизма

Первая крамольная мысль приходящая в голову при сравнении рисунка 1.13 с предыдущими (1.2, 1.3, 1.5, 1.6 и т.д.) – он слишком уж вертикально несимметричен. Если раньше альтруизм как бы уравновешивался эгоизмом, то теперь дело выглядит так, словно человек становится абсолютным альтруистом, что нарушает некий фундаментальный баланс, наблюдавшийся всю историю. Не ошибка ли это? Не утопия ли? Не пытался ли художник выдать нам желаемое за действительное?

В чем-то художник пожалуй прав: если война больше похожа на спрямленную Z, то торговля – на сглаженную L. Очевидно, что мирный и честный обмен вовсе не требует эгоизма в отношении к противоположной стороне. Торговля – это не просто обмен, это обьективно взаимовыгодное занятие. С прекращением всякой борьбы, избыточный эгоизм должен так или иначе исчезнуть и симметрия нарушиться. Но исчезнет ли он на самом деле? Преодолеет ли человек свои биологические корни?

Если нет, то возможны два варианта. Первый – человек обязательно должен быть эгоистом, и значит, пока есть семья с ее альтруизмом, "область справедливости" так и останется графической фикцией, не имеющей отношения к реальности. В реальности семейный альтруизм уравновесится эгоизмом, не позволяя никакого эквивалентного обмена. Общество погрязнет в коррупции, непотизме и прочих пороках, наблюдаемых там, где люди сбиваются в кланы и доверяют только своим. Ибо чем лучше "мы" – тем хуже "они". Баланс. Второй вариант не намного лучше. Чем меньше эгоизма и больше справедливости – тем меньше и альтруизма. Тогда можно наблюдать окончательную смерть семьи и детей, как они уже умирают на наших глазах. Могильная гладкость. Тоже баланс. В итоге обоих вариантов, вполне доступных наблюдению ныне, свободно-торгово-индивидуалистичное общество канет туда же, куда канул первый, явно преждевременный эксперимент со свободой – античность.

А вдруг баланс таки нарушается и человек будущего превращается в альтруиста? В конце концов, должен же быть хоть какой-то моральный прогресс?

Для исследования этого вопроса нам поможет еще один художественный график, где представлено изменение моральных чувств человека по мере проживания им своей нелегкой, полной обязанностей жизни (рис. 1.14). Что выражает восходящая линия? Линия эта, взятая уже не из размышлений, а из жизненного опыта, выражает "социализацию" – изменение отношения к окружающим. Как знают все родители, дети в детстве страшно эгоистичны и чтобы привить им мало-мальски приличные социальные качества, требуются неимоверные усилия. Но зато чем они физически более взрослые и социально более зрелые, тем они, теоретически, больше заботятся о других – и о собственных детях, и о женах, и о родителях, а кое-кто даже успевает позаботиться о человечестве в целом. Но если о ребенке заботится два человека – папа с мамой, то самому ему потом приходится заботиться не о папе с мамой, а о массе людей. И значит, что нормальный человек в итоге все же получается больше альтруист, чем эгоист, просто этот альтруизм скрыт где-то в личной, излишне раздутой сфере. И значит картинка 1.13 может быть вполне реалистична, если принять, что она подразумевает человека созревшего, состоявшегося и нагруженного ответственностью за человечество, а не за свой круг. Особенно замечательно это наблюдение тем, что открывает нашему взору то, что и так давно известно – чем прочнее семья, чем ценнее в ней семейные ценности, тем альтруистичнее в конце концов вырастает человек. Т.е. истинный, семейный альтруизм, воспитывающий свободного человека, обладает замечательным свойством смещать график вверх – чем больше альтруизма в семье, тем меньше эгоизма вне ее. Иными словами, альтруизм порождает альтруизм.

Ну а пока что эгоизм плодит эгоизм. Не в этом ли, в конечном итоге, одна из главных проблем со свободой? Не оказывается ли она без избытка альтруизма вечно преждевременной? И не изза того ли античность осталась античностью, что ее свободолюбивые граждане не обратили на этот факт должного внимания, решив, как и многие наши современники, что свобода – это лишь жадность, распущенность и вседозволенность?

– Моральный "капитал"

Серую область в верхней левой части рисунка 1.13 можно назвать научным термином "социальный капитал". Его мера – широта личных связей помноженная на степень готовности к услугам, взятая среднестатистически. Само это понятие, несмотря на соблазнительную близость ко всему хорошему в человеке, на самом деле ничего не говорит нам об этичности общества, о том, насколько честны там люди, насколько оно справедливо и свободно. Все это, по аналогии, можно было бы назвать ненаучным термином "моральный капитал", хотя мне, честно говоря, мораль и капитал кажутся несовместимыми вещами. Но где он на рисунке? Я думаю, этот капитал можно углядеть в том, насколько горизонтальна наша кривулька, т.е. насколько длинна ее горизонтальная часть и насколько близка она к точке нуля – иными словами длина отрезка (АВ). Потому что именно к этому положению она и стремилась всю человеческую историю. А история, как мы знаем, идет в одном направлении – в направлении накопления морального капитала, а вовсе не социального, который несомненно в первобытном коллективе был просто бесконечным, а в нашем нескором будущем, как ни грустно, полностью исчезает. Ну нельзя же всерьез считать отношения в семье капиталом?

Умозрительный рост длины горизонтального участка – от первобытного нуля на рис. 1.2 до будущего охвата всего прогрессивного человечества – визуальное проявление этического прогресса, который все таки есть, несмотря на все очевидные препятствия. Угол наклона участка, т.е. 0, говорит нам о справедливости, которая одинаково наклоняется ко всем членам общества или же, напротив, к одним – больше, а к другим меньше. Расстояние от горизонтальной оси, т.е. совпадение с ней – как много в отношениях эгоизма или альтруизма, которых там нет совсем или же которые проявляются в пренебрежении взаимными интересами, в попытках получить односторонние преимущества или завести личные отношения путем уступок. Длина горизонтального участка (а вернее расстояние от слова "Я" до В) – насколько далеко такие люди могут отстоять друг от друга в обществе, своего рода "радиус доверия".

Но доверие ли это? Доверяет ли мошенник жертве? Конечно, иначе он не смог бы осуществить свою аферу. Доверяют ли друг другу собутыльники в баре, когда выбалтывают секреты своих коллег и работодателей? Конечно. Только что общего все это имеет с этикой? Что же тогда такое – поведение, описываемое линией АВ? Я думаю, это можно назвать просто и без затей "100% этичным поведением". Когда партнер, случайный или постоянный, с моральной точки зрения воспринимается субьектом абсолютно так же, как сам субьект. Когда нет перекоса в трактовке допустимости моральных поблажек – что-то можно себе по отношению к другим, или когда надо напротив, в чем-то уступить ради дружбы, коллектива или долга. 100% этичное, без всякого культурного или морального релятивизма. Конечно, любое этичное поведение требует доверия, но того доверия, которое уже встроено в каждого имеющего от природы мозг и родителей, и в никаком дополнительном культурном, религиозном или социальном капитале не нуждающееся. При условии, конечно, что оно еще не было разрушено аморальным обществом.

– Правдоподобие

В какой степени оправданы все эти прекраснодушные фантазии? С какой стати мы так легко перескочили через огромный период окончательной победы глобальной властной иерархии, ее последующего разгула и дикого гнета, дальнейшего неизбежного гниения и полного упадка, и наконец длительного мучительного поиска выхода из катастрофы и одновременно – из эволюционной парадигмы бесконечного насилия? Увы, пока что история не подсказывает нам никаких реальных путей человечества к идеалу. Все, что мы видим – моральное неприятие иерархии и жажда равенства среди лучшей части населения планеты, что однако не мешает иерархии не только жить и здравствовать, но и процветать. Ибо лучшая часть населения не только в явном меньшинстве, но и практически в полном одиночестве!

На чем же покоится оптимизм? Только на рисунках? Не только. Во-1-х, до сих пор мы наблюдали как бы закон соответствия высоты коллектива его горизонтальному основанию. Но поскольку расширение коллектива неизбежно ограничено, иерархия рано или поздно начнет пожирать сама себя. Наверх хочется всем, и чем ближе к вершине, тем сильнее. Во-2-х, единому коллективу просто не с кем будет воевать, а значит у власти не останется предлогов для постоянной мобилизации населения. Во-3-х, моральное равенство уже неистребимо, а значит верхушке придется искать оправдания своего существования в реальной пользе для всех. Невозможно бесконечно лгать, надо время от времени действительно делать что-то для подданных. В-4-х, таким образом улучшения в жизни населения неизбежны, а всякие улучшения приводят к росту мозгов и сознания. Учитывая, что бесконечный рост населения невозможен, пропорция тупых и ленивых будет неизбежно падать, а лучших – расти. Демографическое насилие в конце концов будет преодолено. В-5-х, бессмысленность бесконечной борьбы за место на троне станет слишком очевидной – люди не могут без великой цели. Стало быть не слишком большим преувеличением будет предположить, что и сама верхушка в конце концов проникнется этикой. Ибо все моральные идеи, какими мы гордимся, были выдвинуты вовсе не снизу, а как раз сверху. Образование и мозги – великая сила! В-6-х, просто повторим – азум не стоит на месте, идеи рождаются и накапливаются, а поскольку разум уже доказал свою способность преодолевать природу, у нас нет никаких оснований предполагать, что он вдруг ослабнет.

Кроме того, можно предположить, что рост сложности общества способствует развитию мозга, а то, что общество будет усложняться, практически гарантировано. Способность искать нормы и следовать им очевидно развивается параллельно умнению масс населения, это видно по нашей истории. Сначала разум преодолевал страх смерти запугивая себя страхом неведомого, сакрального. Затем он научился следовать нормам под куда меньшим страхом – наказания. В наше время многие уже следуют нормам по привычке, потому что так принято. Людей больше не надо пугать!

Интересный показатель прогресса ума и одновременно культуры – изменения в характере юмора. Он явно развивается от примитивного к возвышенному. Истоки юмора – насмешка над другим, радость от его унижения, от собственного превосходства. А поскольку никто не хочет оказаться униженным, юмор начинает сочетаться с неожиданностью, непредсказуемостью. Так, например, если кому-то захочется посмешить других и он станет притворяться, это не вызовет смеха, разве у самых примитивных зрителей. Однако с развитием культуры, компонент унижения в смехе оказывается вторичным по сравнению с непредсказуемостью и двусмысленностью, требующих работы мозга. Смешным становится не унижение, а глубина неожиданной мысли, ситуации. И если уж говорить о унижении, люди начинают все больше смеяться над собой, над своей неспособностью предугадать и предвидеть. Они радуются превосходству рассказчика!

Разве перечисленное не может вызвать оптимизм? Может – борьба разума с животной природой неизбежно приведет к ее поражению. Или к поражению разума, но тогда бессмысленно будет и писать, и читать нашу будущую книгу. Такой вариант мы оптимистично отвергаем!

– Мы

Задержимся мысленным взором на этике будущего еще немного. Моральный прогресс дошел до точки эквивалентного обмена, где посторонний, несмотря на его непричастность к личной жизни субьекта, остается символом единой человеческой идентичности. А значит, несмотря на нейтральность и кажущуюся аморальность, отношение к нему вполне морально, обьективная этика – это вовсе не отсутствие таковой. Ставить свои интересы ни выше, ни ниже интересов другого требует нетривиальных усилий, полностью противоположных как иррациональному альтруизму коллективиста, так и рациональной экономичности индивида. Люди – это "мы". И это "мы" находится на одном уровне с "я", где его теперь смогут легко найти экономисты-индивидуалисты.

В основе такого отношения лежат нормы, найденные путем договора и отказа от малейшего насилия, а моральные традиции и обычаи благополучно отмерли. Нормы стали общим для всех языком этики. Как благодаря врожденным языковым структурам, отражающим обьективное сходство людей, стал возможен перевод с языка на язык, так же стало возможно взаимопонимание между культурами на основе моральных структур. И как сближаются языки, так же сближаются и нормы. Общество вырабатывает моральный эсперанто, но только не греющий души эстетов, а единственно возможный. Что касается экономических законов, которые тоже выглядят весьма обьективно, в будущем они абсолютно точно изменятся, потому что изменится поведение человека. Их обьективность отлична от обьективности этики тем, что к этике люди стремятся, а от экономики – уходят. Этика требует порядочного человека, экономика – рационального. Кто победит? Что окажется обьективней? Экономистам не следует огорчаться. Напротив. Им всегда будет чем заняться – открывать все новые и новые обьективные законы.

Поскольку этика, победившая в планетарном масштабе, сольет все коллективы со всеми, культура перестанет отражать групповую идентичность. Тот факт, что "здесь так принято" сплачивает коллектив, сближает посторонних, помогает понять случайных людей и внушает доверие, но с победой универсальных норм, это все становится излишним. Но чем она станет? Возможно она станет заменой бывшей личной сферы, психологическим суррогатом коллектива-организма? Тогда нормы новой, терапевтической личной сферы оторвутся от морального ядра и станут скорее эстетическими, чем этическими – как необязательностью своего выполнения, так и творческим, т.е. не традиционным, а личным, происхождением. Их цель – сформировать круг общения, неважно о чем, лишь бы об интересном. Поэтому они станут разнообразнее, причудливее и художественнее, отражая личные вкусы, а не продуманные этические концепции. Прототипы таких форм общения – нынешние молодежные субкультуры, переменчивые, локальные и совершенно бессмысленные, или, скажем, клубы болельщиков и поклонников.

Культура, которая изначально появилась как сосуд для хранения всего небиологического в поведении людей, окончательно расслоится на этическое ядро и эстетические наслоения. Универсальная моральная основа – это то, что в конечном итоге делает всех людей похожими, позволяет ненасильственное взаимодействие. Эстетические прикрасы помогут людям выражать своеобразие и создавать любые квази-идентичности. Эстетика обьединит и разьединит людей, но моральная основа не позволит вкусам проникнуть в их поведение, повлиять на возрождение или формирование первобытного отношения обособленности и вражды. Доверие, как фундаментально этическая характеристика отношений, не может покоиться на вкусе. От того, что кто-то предпочитает розовое голубому не следует, что ему нельзя доверить все свои деньги.

А что случится с первоисточником нравственности – героической моралью? Мы как-то забыли о ней, а ведь борьба с насилием без нее невозможна. Роль ее, как ни грустно, уменьшится, поскольку бороться за свободу можно будет не вставая со стула. На нашем последнем на сегодня рисунке – 1.15, я решил свести все главные нравственные явления вместе. Надеюсь он понятен и без лишних пояснений, разве только в качестве небольшого резюме. Сперва человек, точнее его лучшая часть, был охвачен только героической протоморалью, которую он получил от коллектива и пересадил внутрь себя в процессе борьбы с природным эгоизмом. Там внутри, она потом расщепилась на обьективную, хотя и сокрытую в шелухе норм, этику и жертвенную, возведенную на пьедестал, мораль. Ныне этика еще слаба, как и публичная сфера, она занимает небольшую часть души. Жертвенная мораль, включая ее героическую часть, пока сильнее – рисунок показывает, что личная сфера, включающая не только родных и близких, но и сотрудников, и подельников, и соседей, и соотечественников, превалирует. Но по мере прогресса, когда героическая борьба со злом потеряет актуальность и уйдет в прошлое, а личная сфера займет подобающее ей положение, человек останется наедине со своими верными друзьями, разрывающими его на две примерно равные части.

– Они

Обрисованная идиллия может вызвать скептицизм, граничащий с унынием. Да и ученые опять не радуют. Эволюционные психологи и социальные биологи, горячо поддерживаемые авторитетными экономистами, говорят нам, например, что честными люди не будут никогда, потому что биология подсказывает им иное – среди этичных людей жулики имеют лучшие шансы. А вот мне кажется, ученые путают этичных людей с наивными дурачками. С чего бы это? Возможно жулики будут всегда, в конце концов биология не гарантирует нам качественных мозгов у каждой особи. Однако наряду с жуликами, будут и родители, и воспитатели. А если это не поможет? Найдутся и желающие наказать. Вплоть до. Важно наверное учитывать, на всякий случай, что обьективная этика вовсе не требует отказа от насилия в принципе – всегда и везде. Она – основа практики, а не клинический случай святости. Впрочем, сама она насилием не занимается. Она всего лишь милостиво самоустраняется, допуская свободного человека принимать по отношению к отрицающим ее те решения, которые ему нравятся.

Вот на этот, и все другие подобные случаи, моральная кривая индивида содержит вариации в самом конце правой части рисунка 1.13. Но если центр и левая часть кривой не вызывают у меня никаких сомнений, то кончик справа может быть разным у разных людей. В конце концов, это – личное дело и к этике отношения не имеет. Некоторые склонны прощать преступников – у таких кривая пойдет вверх, потому что прощение – иррациональный альтруизм, фактически жертва. Справедливые – у кого кривая останется прямой – потребуют справедливого наказания каждому преступнику, невзирая на лица, личные пристрастия и характер. Найдутся и те, кто сочтет, что наказывать надо строже – чтоб другим было неповадно, чтоб хрупкая свобода не подвергалась неоправданному риску. Чрезмерное наказание непреклонных и неисправимых – отражение личного неприятия преступности и преступников как особого биологического вида. Утонченный вкус, можно сказать.

Кстати о видах. Свобода покоится на этике, а та – на способности каждого контролировать свои чувства. Даже если человек честен, где гарантия что он не поддастся страстям и эмоциям, как созидательным, так и разрушительным? Или пристрастится, станет зависимым и неуправляемым? Опять таки, мы сталкиваемся с проблемой нарушения норм, в которой в принципе нет ничего сложного, до тех пор, пока у общества есть механизмы ее разрешения. Рассмотрим животных. Что такое животное? Это существо без этики. Мы также можем сказать, животное – существо без свободной воли, но это утверждение сложнее проверить, хотя скорее всего так оно и есть. Куда проще заметить первое. Поэтому не следует путать человека и биологический вид "гомо". Да, друзья, нам надо четко и без стыдливого гуманизма определиться в этом важном вопросе. Люди без этики – животные. Это не оскорбление, это – факт. Разница между неэтичным человеком и животным в том, что с человеком можно поговорить, можно обьяснить ему и помочь понять правила. А что делать, если он не может понимать правила или не хочет следовать им? Тогда его следует считать особым видом животного, развитым гоминидом – умным и, к сожалению, довольно опасным. Опять, это – не оскорбление, это – факт. Люди без этики не понимают, что такое оскорбление. Как у нас управляются с животными? Их любят и жалеют. Кормят, берегут, воспитывают. Короче – убирают в личную сферу. А опасных изолируют. Конечно, изза того, что люди выглядят похоже, да еще и разговаривают, бывает трудно сразу разобраться кто есть кто. Но это не принципиальная проблема. Разберемся.

Выражаясь формальнее, отрезок АВ на рис.1.13 – это размер общества, диапазон социального договора, а точка В – тревожное напоминание о том, что даже в идеальном обществе идеальных людей не все гладко. Это та "дальняя" граница культуры, после которой наступает окружающий мир. Ведь в чем приципиальное сходство между преступниками и животными? И те, и другие не способны к договору. Ядро культуры – свобода и договор как метод ее реализации. Все, что выпадает за границы договора, лишено свободы, т.е. подвержено насилию и его степень определяют люди, исходя только из своих потребностей. Так что "ОНИ" – хоть и не вполне "они", но все таки не мы.

Куда более сложная проблема в том, что люди способны обьединяться. Людям это свойственно, они тяготеют к похожим. Просто так, без всякой цели – так им комфортней. Это тоже биология, но нужно ли ее преодолевать? Я не думаю. Никакое мирное, эстетически украшенное и творчески выраженное, не направленное на других обьединение вовсе не гарантирует расширения личной сферы, появления "своих". Это – просто люди с которыми приятно провести время. Хуже, когда обьединяются против кого-то. Вот тут уже – очевидное нарушение обьективной этики. Нетрудно предположить, что аморальные гомо-животные, наверняка окажутся склонны к обьединению, поскольку как аморальность, так и сбивание в стаи – биологические, доцивилизационные черты.

Как будет решаться эта проблема? Можно оптимистично надеяться, что до такого не дойдет. Во-1-х, аморальность не может быть массовым явлением. Это – психическое отклонение. Люди, даже глупые и нервные, склонны следовать шаблонам, принятым остальными. А до тех пор пока это так, носители аморальности не смогут найти родственные души и обьединиться. Они будут вынуждены или следовать нормам, или оказаться изолированными от посторонних. Или, если они не понимают или не могут – получить помощь и трехразовое питание. Во-2-х, проблема исторически сложившихся аморальных групп и даже целых народов, а такие есть, как бы нас не переубеждали поклонники культурного релятивизма, и более того, они не могли не сложиться в обществе основанном на насилии – это проблема на самом деле только масштабов перевоспитания. Оправдание "культур", практикующих насилие – такое же преступление, как и само насилие. То есть я бы нескромно предположил, что у культурных релятивистов и иных подобных поклонников разнообразия явно проблемы с собственной культурой. В-3-х, в будущем все люди будут моральны. Лишний миллион лет для эволюции – ничто. Те современные коллективы, как культурные, так и территориальные, где практикуется аморальность, обязательно исчезнут. В этом меня убеждают и наши замечательные рисунки, и прилагаемый к ним текст.

***

Таков тернистый путь разума к свободе и иллюстрированная история человечества в 7 частях, нарисованная нашим воображением. Излагая историю, ее обычно разбивают на этапы, в которых проступает определенная упорядоченность и закономерность. И хотя мы не историки, в нашей истории тоже проступает нечто подобное – закономерный процесс появления обьективной этики, к сияющей вершине которой неотвратимо течет вся описанная выше "эволюция". Этот бурный поток виден прямо из наших рисунков, хотя, допускаю, с трудом. Эволюция морали – не фикция, а практически научный факт!

Значит ли это, что мы открыли Великий Закон Развития Общества? А как же! И мы теперь можем предсказывать будущее? Можем! Но, увы, не более конкретно, чем мы это уже сделали. Дело не в том, что наша история содержит мало рисунков и совсем не содержит дат, раскопок и цитат. Дело в том, что свобода непредсказуема. А значит закон – это не совсем закон. Это такой же парадокс, как и все, связанное со свободой. Он как бы есть, и одновременно – его как бы нет.

Но ведь наши рисунки явно что-то отражают! Закон? Процесс?! Закон, и правда, отражен – "Закон неуклонного движения общества к свободе под руководством этики". Наше воображение, и правда, убедительно показало, что это не этика подстраивалась под социально-экономические условия разных эпох, отвечая на их потребности и прочие желания, а сами эти эпохи были следствием изменений в этике. С момента первых ростков свободы, этика потихонечку заменяла поставленные детерминизмом цели – будь то нажива, слава, доблесть или вера, на нечто другое – нормы, право, равенство, свободу личности. На фоне выживания сильнейшего, она обнаружила нечто гораздо более интересное. Но все, что она обнаружила было лишь творчеством разума, своего рода плодом воображения. Вот почему мы можем говорить о законе – стоило разуму только зародиться, как свобода стала неотвратимой. И не можем – она непредсказуема, как всякое воображение! С тех пор так и пошло. Люди хотят свободы и идут к ней плутая и спотыкаясь. Никаких других обьективных политических, экономических или социобиологических закономерностей в истории мы не обнаружили. Вероятно потому, что их там нет и быть не может.

Вы можете возразить, друзья, а как же неуклонное расширение коллектива? Разве оно не обьективно и закономерно? Конечно. Но этика появилась не от расширения. Напротив, само расширение стало возможно благодаря этике. Расширение лишь проявило ее, позволило нам углядеть ее направляющую и движущую силу. Конечно, множество больших, и даже огромных, коллективов было создано силой, из единого центра. Однако никакое насилие без этики не может долго держать вместе огромный коллектив.

Но как же прогресс? И культурный, и экономический, и прочий научно-технический? Неужели это все этика? И да, и нет. Сама по себе этика не дает выигрыша и не приносит пользы. Она дает свободу, а уже свобода дает плоды. Но не актуальные, а потенциальные. Свобода – это возможность прогресса, а как этой возможностью пользуются те или иные народы и эпохи – дело чистого случая. Этика полезна, но не конкретному человеку и даже не конкретному коллективу прямо сейчас, а всем и в очень отдаленной перспективе. Кстати, если почитать действительно исторические книжки, можно с горечью убедиться, что зло обычно побеждает добро. Вы не задавались вопросом, почему? Вот именно поэтому! Зло опирается на силу, добро питается духом. Зло закономерно, добро случайно. Зло естественно, добро выдумано. Оттого любые нарисованные в прошлом законы общества – следы детерминизма и никуда вести не могут. Впереди только свобода, не подвластная никаким законам.

Впрочем у нас, друзья мои, впереди еще и книга. Поэтому давайте оставим современников, погрузимся снова в воображение и поплывем в нем по указанному эволюцией направлению.

Ваш

УЗ

PS. Оставляя обитателей планеты и их красочную историю, хочется пожелать им поскорее стать людьми и организовать человеческое общество. Думаю, достижение этой грандиозной цели в ближайшие десять тысяч лет вполне реально. Главное – приступать немедленно.

Обьективная этика

Привет друзья!

Осознав, какой героический путь прошел разум, мы должны задуматься и о том, что помогает ему в дороге. Согласитесь, пройти столь утомительный путь он наверняка не мог без компаса, не говоря о том, чтобы идти дальше. А ему еще идти и идти! Как потребность выжить, присущая всему живому, выражается во множестве инстинктов, так и у разума должны быть путеводители, помогающие ему ориентироваться в закоулках свободы и насилия, разрешать их пугающие парадоксы. Нет, друзья, я не имею в виду сокровища мудрости, сокрытые в многочисленных книгах – это скорее останки первопроходцев, большинство из которых кончили совсем не там, куда хотели попасть. Многие из нас сами имеют разум и без всяких книг прекрасно чувствуют направление, а значит наши путеводители сокрыты внутри нас.

Вас конечно интересует, что это? Что ведет разум к свободе? Какие умственные механизмы указывают ему цель? Что ж, вполне понятный интерес. Значит, пока дело не дошло до книги, есть смысл посмотреть на обьективную этику поближе, с другой, внутренней стороны. Что она собой представляет, из чего она состоит, какие у нее источники и составные части.

1 Главная человеческая черта

Не подлежит сомнению, что все хорошее в нашей жизни начинается и оканчивается свободой, двигаясь к которой человек преодолевает и свои животные потребности, и окружающие материальные препятствия, и злую волю врагов. Ибо только так он становится человеком, только так проявляет свою человеческую природу непонятную животным. Первый шаги на этом пути он делает в смертельной схватке с противником. Борьба за выживание – это одновременно и борьба за свободу, и борьба за добро. Но чем ближе победа, чем свободнее становится человек, тем больше его воле приходится переключаться на борьбу со своими внутренними побуждениями. С тем, чтобы самому не стать чьим-то врагом – победить, покорить и превратиться во зло. Если героическая мораль воодушевляет и зовет на подвиг, то холодная этика требует остановиться у невидимой, но очень важной черты. Найти ту неуловимую точку, где нет победителей и побежденных, где нет насилия и войны, а есть договор и вечный мир. И мораль, и этика как бы ведут человека в одно место, но разными путями, мораль – до черты, этика – после. Мораль толкает вперед, к черте, этика – тормозит и не дает переступить, отклониться от нее. Мораль видит свободного человека в себе, этика – во всех.

Сложность задачи невероятна. Черта неуловимо тонка, а насилие беспрерывно. Как бы человек не хотел остановиться и замереть – это невозможно. Нигде в природе нет покоя, он противен ей. Цепь причин и следствий непрерывна и человек со своей свободой оказывается той кочкой, куда с радостью прикладываются все силы, которые только можно сыскать. Их цель – изменить его поведение, подчинить его. В результате человек делает совсем не то что хотел. И если причина изменения поведения – насилие, то и следствие – опять не свойственное ему поведение, т.е. тоже насилие. Так насилие влечет насилие, а человек превращается в звено причинно-следственных связей. Зло вызывает и порождает еще больше зла, оно воспроизводит себя по законам детерминизма. В принципе, детерминизм – это и есть зло, а зло – это детерминизм, потому что и то, и другое – антиподы свободы.

Независимо от того, как человек реагирует на насилие, подчиняется или сопротивляется, самое трудное – найти черту. Противостоять конечно тоже трудно – человек слаб, а зло сильно. Как легко найти оправдания, например, "я пока жить хочу", "у меня нет выбора", "я лишь делаю свое дело", "у меня семья", "мне нужна работа", "все так делают", "а что тут такого?" – оправдаться, подчиниться и распространять зло дальше. А бывает, сломленные люди еще и умножают зло, мстя за свою слабость тем, кто не сломался. Но и если человек сопротивляется и побеждает, он легко переступает черту, потому что боится и не хочет повторения. Он хочет искоренить зло, чтобы добро восторжествовало окончательно и бесповоротно. И ему кажется, что насилие над злом – лучшее средство для этого. Тогда он применяет к побежденным насилие и детерминизм опять торжествует.

Этика – единственное спасение от этого вечного бодания вокруг черты, потому что мораль работает только в одну сторону – противоположную. Но несмотря на всю бессмысленность бодания, многим до сих пор кажется, что выше беззаветного – и разумеется бездумного! – служения добру ничего быть не может. Остановится у черты им кажется мало. Надо обязательно додавить бывшего противника добром, покорить его если не силой оружия, то властью любви. Но добро, если задуматься, и есть черта, потому что любое отступление от нее – зло. Так что многим еще предстоит задуматься, а задумавшись – осознать необходимость и желательность остановки. Обнаружить, что кроме морали, есть и этика.

Но есть ли сама черта? Абсолютно. Она реальна несмотря на ее мысленное происхождение. Граница, разделяющая победу и поражение, принуждение и подчинение, своих и чужих – это все она, та же черта, точка, в которой исчезают обе альтернативы. Она и мысленна, и одновременно обьективна – она есть, как есть любая иная обьективная реальность, как есть "я" и есть "ты". Идея черты уже давно вошла в общественное сознание, в виде популярного выражения – "граница, отделяющая свободу одного от свободы другого". Правда, идея пока сыровата в своей обманчивой простоте. У меня в голове она рождает образ физического пространства и физического же насилия. Но физическое насилие – только самый простой способ принуждения. Мало ли как можно повлиять на человека, сформировать его мнение, изменить его поведение? Насилие – это не только злонамеренное заставление, но и доброжелательное навязывание любви. Это любое ограничение возможностей, перспектив и планов по сравнению с тем, что уже доступно кому-то еще, включая сокрытие информации о чужих возможностях, извращение идеи договора и, конечно, замалчивание нашей будущей книги! В общем, если у каждого своя свобода, черта вряд ли найдется. Несмотря на то, что возможности от рождения у всех разные, свобода требует точного баланса для всех и во всем – когда люди не усиливают природную несправедливость, не пользуются ею по максимуму, а хотя бы игнорируют ее, если это возможно. А уж тем более не создают новых несправедливостей, применяя личные возможности в ущерб другим. Ибо малейшее оставленное вне контроля преимущество рано или поздно сведет свободу к нулю, потому что будет вызывать противодействие, легко переходящее в беспрерывное насилие.

Задача выглядит неразрешимой. Что ж, никто и не обещал, что будет легко. Разумеется, средства ее решения не валяются под ногами. В прошлом письме методом рисования мы убедились в наглядности морального прогресса. Но этот внешний прогресс не мог бы состоятся без параллельного внутреннего, который мы однако едва ли можем нарисовать. Развивающаяся и усложняющаяся общественная жизнь требует совершенствования моральных механизмов разума – всевозможных комплексов моральных "чувств", которые вероятно, рожаются на уровне рассудочном, а затем со временем становятся все более автоматическими, углубляются в сознание, подсознание или даже бессознание. Интересующие нас механизмы принадлежат обьективной этике, потому что мораль – ни героическая, ни жертвенная – на баланс не способна. Разумеется, если внешний прогресс ведет к свободе, то внутренний – к черте, к ее пониманию и отслеживанию. Потому что черта – это и есть свобода.

Движение к ней не должно прекращаться. Как бы далеко человек не продвинулся, остановка чревата мгновенным превращением обратно в животное. Ближе черты – в овцу, дальше – в волка. У животных нет середины. Упомянутая черта – истинно человеческая черта. Вот почему нам удается, или вернее до сих пор не удается, проявить эту черту, выявить ее и крепко встать на нее двумя ногами.

2 Совесть

– Моральный компас

С появлением свободной воли человек потерял чувство "правильного". Или, скорее, приобрел чувство "неправильного". Животные всегда действуют правильно, не особо задумываясь от этом. Им некогда думать, у них и без того полно забот. Все их действия так или иначе направлены на конкретную пользу. Польза эта подсказывается инстинктами. Или чувствами. Чувства есть и у людей. Но разум, приобретя контроль на чувствами, одновременно приобрел головную боль – что теперь "правильно"? Руководствоваться чувствами больше нельзя – мы же не животные. Теперь разуму приходится направлять нас – но куда? Вместо чувств и инстинктов, у нас теперь есть этика, а также ее многочисленные механизмы, из которых самый известный и уважаемый – совесть. Совесть подсказывает, мучает и угрызает. Совесть – это и инстинкт, и чувство разума одновременно, это его моральная интуиция, возникшая от общения с себеподобными и с тех пор не дающая ему забыть, что "себеподобные" – такие же люди, по-настоящему счастливо ужиться с которыми можно только ценой постоянных упорных усилий. Это зеркало разума, отражаясь в котором, разум видит себя со стороны, видит как его воспринимают себеподобные. Сам разум когда-то возник как отражение себя в другом, совесть лишь упаковала источник этого отражения и поместила его внутрь, чтобы каждый раз не беспокоить посторонних – как там оно выглядит, с вашей точки зрения?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.