Михаил Стригин
Чужак

© М. Стригин, 2022

© Издательство «Четыре», 2022

Chuzhak

Рассвет упорно пытался зацепиться за крыши домов, но облака отбрасывали его лучи вверх, не давая им опуститься ниже и осветить мансардные окна самого лазурного города Франции. Как будто облакам вчера отвалили жирные чаевые, чтобы они позволили выспаться после загула гостям и жителям Ниццы. Самые богатые люди со всего мира приезжают сюда, где на улицах города каждый вечер происходит показ самых последних марок дорогих автомобилей и не менее дорогих платьев. Сегодня, в день взятия Бастилии, выспаться утром просто необходимо – главный праздник Франции требует безукоризненного внешнего вида. Город уже позаботился об этом, он ещё вчера был украшен французскими флагами, развешенными на каждом углу.

Пока рассвет безуспешно боролся с облаками, на одной из улиц района Аббатуар смуглый, крепко сложенный мужчина в изрядно поношенном джинсовом костюме возился с тросом, которым к перилам крыльца был припаркован велосипед. Какой-нибудь ранний или, наоборот, припозднившийся прохожий мог бы принять его за воришку: мужчина никак не мог попасть ключом в скважину замка, его руки тряслись, он как будто сильно волновался. Мужчина был средних лет, но седина уже пробивалась сквозь чёрную плотную шапку его волос. С юности обожжённое солнцем лицо с грубоватыми правильными восточными чертами было покрыто недельной щетиной.

– Проклятая Ницца, проклятая Франция, – процедил он.

Анис (так звали мужчину) уже вспотел, как будто тягал пудовую гирю, а выражение его лица было злым настолько, что казалось, будто он снимает не трос с велосипеда, а ошейник с собаки, которую хочет спустить на врага. Но вокруг никого не было. Редкие машины, проезжавшие мимо, в основном пикапы, развозили к завтраку продукты и свежую выпечку по ресторанам. У Аниса внутри всё непроизвольно сжималось, и тошнота подступала к горлу раньше, чем нос успевал уловить аромат печёного. Вчерашняя смесь дешёвого вина и местной настойки стояла колом у него в горле, а резкий запах дешёвой женской косметики не смылся даже под холодным утренним душем. Анис снова воспользовался службой знакомств, хотя уже несколько раз клялся себе завязать с этим делом. Дамы, которые приходили на свидание, весьма отдалённо напоминали выложенные в интернете фотографии. Ему вспомнился вчерашний бигмак в «Макдональдсе», столь же отдалённо похожий на свою аппетитную рекламу на фасаде ресторана.

Замок всё никак не поддавался. Превозмогая тошноту, Анис сосредоточился на руках. Злость ядовито шипела внутри. Её хватило бы, чтобы отравить небольшой город. Ему вспомнилось, как в юности он пытался угнать мотороллер со склада спортивного магазина, но тогда трос оказался толстым настолько, что Анис не мог перекусить его кусачками, сумев оставить на металле только пару зазубрин, но прибежал охранник с собакой и схватил его. Громкое разбирательство в школе и поход с отцом к местному мулле не вразумили Аниса.

– Ты не можешь купить мне мопед. Аллаха нет! Всё устроено нечестно! – кричал он на отца.

Воспоминание ещё больше разозлило Аниса. Он ругался на свою вчерашнюю слабость, на свою мать, которая родила его невезучим, он злился на этот город, который может себе позволить спать до обеда, на президента Франции, который игнорирует права эмигрантов… Ключ неожиданно повернулся, и трос резко раскрылся, больно ударив Аниса замком по руке. Небольшая, но глубокая ранка моментально заполнилась кровью.

– Дьявол! – чертыхнулся Анис.

Ему предстояло добираться на велосипеде практически через весь город до места парковки грузовика, на котором он развозил мороженое по сети ларьков местного предпринимателя Этьена. В этом сладком грузе тоже была некая насмешка судьбы: каждое утро с горького похмелья доставлять сладкое лакомство тем, у кого и так всего было с лихвой. Аниса передёргивало, когда он видел детей, уплетающих мороженое. В детстве он лакомился только по большим праздникам, а яркие фотографии «Nestle» с плакатов на фасаде супермаркета тянули к себе каждый день, когда он шёл мимо них в школу. Вчера вечером, прогуливаясь вдоль фонтанов по площади Массена, он не выдержал и украдкой толкнул в спину конопатого пятилетнего мальчишку, смачно поедающего эскимо. Тот споткнулся и припечатал мороженое к яркой шифоновой юбке своей матери. Получив от неё подзатыльник, малыш обиженно разревелся…

* * *

Четыре года назад Анис, оставив дома в Тунисе жену с тремя детьми, подался на заработки во Францию. Он забрал с собой десять тысяч евро, которые были накоплены семьёй за десять лет, с твёрдым желанием их удесятерить. Выслушав по телефону всё, что о нём думает жена, Анис обещал, что когда-нибудь покатает её на кабриолете по Лазурному побережью и они обязательно отведают омаров в лучших ресторанах Монако. Он мечтал о ночных клубах, спортивных аренах, больших кинотеатрах… Впервые приехав в Париж, Анис почувствовал, что сказка воплощается в действительность, и он словно скользит от ночи к ночи, упиваясь столичной жизнью. Ничего похожего в его по-мусульмански аскетичном городе Мсакен не было.

В Тунисе при внешней религиозности уже царила светская мораль – хочешь молись, хочешь нет. Мечеть находилась далеко от дома Аниса, и он уже в старших классах позволял себе пропустить утренний намаз и поспать пару лишних часов. Отец работал на виноградниках и уходил на работу рано.

– Сын, через час подымайся и иди в мечеть. Воистину, намаз отстраняет от мерзости и явного греха, – цитировал он суру из Корана, собираясь в поле.

– Хорошо, отец, – отвечал Анис и спал дальше, порой просыпая и первый урок.

– Ты не мусульманин: опять пропустил намаз. Тебя накажет Аллах! – кричала мать, поднимая его в школу.

– У нас из класса почти никто не совершает фаджр.

Книг Анис не читал, зато буквально глотал американские фильмы.

«Когда-нибудь я буду жить в стеклянном небоскрёбе на сотом этаже и забуду этот убогий одноэтажный город с его Рамаданом и никому не нужными правилами Корана, – мечтал он. – Почему, – спрашивал себя Анис, – где-то там ходят в рок-клубы, а здесь обречены на пение муэдзина?»

Он завёл дружбу с местными байкерами, но отец не мог купить ему мотоцикл, и мальчику приходилось завистливо вздыхать при виде стальных машин.

Во Франции Анис надеялся получить всё и сразу. В Париже он работал водителем такси, сутенёром, потом был боевиком в одной полукриминальной структуре, но, получив год условно, завязал с этим. В веренице событий Анис получил извещение о разводе и понял, что остался один. Отец учил его, что мужчина в семье – опора.

«Слушай лозу, она расскажет тебе о том, что без корней засохнешь, семья – это основа», – говаривал он, приводя сына на виноградники, где в сезон приходилось работать по двенадцать часов в сутки.

Но Анису всегда казалось, что он упускает что-то большее. Узнав о разводе, он ощутил облегчение. А с другой стороны, какой теперь смысл пыжиться изо всех сил?

«Особняк, мерседес – для кого теперь это всё?» – вспоминал свои мечты Анис. Возвращаться ему было некуда.

– Ну её, к шайтану. Женщина – порождение ада. Не поймёшь, что у неё на уме. Говорит мне: «Ты глава семьи. Ты наш защитник. Слушайся муллу, он плохого не скажет». И тут же: «Что ты мне свою мать в пример ставишь, сейчас не прошлый век». Отец зарабатывал мало, и то мать боялась глаза на него поднять. А моя: «Не нравится – уходи». Знает, что имущество ей отойдёт. Новые правила развода, брачные контракты – это всё объедки со стола Франции, – рассказывал Анис своим подельникам.

С каждым годом желание срубить куш постепенно растворялось в череде неудач и развлечений. Сказка сначала превратилась из цветной в чёрно-белую, а затем стала просто фотографией какой-то китайской деревни: в бедном районе Гобелен в Париже, где он жил, все вывески были написаны иероглифами, и французский язык здесь не слышали уже давно. После того, как у него обчистили квартиру – с остатками денег и небольшой дорожной сумкой, Анис добрался до Ниццы.

Переночевав в хостеле, он решил прогуляться по городу, пытаясь найти место, где ему может улыбнуться удача. Выйдя на набережную, Анис почувствовал жажду, но прошёл мимо множества открытых ресторанчиков и присел выпить кофе только возле отеля «Негреско». Ему хотелось хоть как-то прикоснуться к роскоши, подышать одним воздухом с людьми, сидящими здесь. Они приезжали и уезжали на дорогих авто, которые стартовали со звериным визгом и рыком. Это было круто. Анису захотелось стать владельцем такого автомобиля. Он развалился в плетёном кресле и представил, как его новый шёлковый костюм будет холодить разгорячённое тело в открытом кабриолете…

– Что будете заказывать? – Вопрос официанта прозвучал словно из ниоткуда. Анис вернулся к действительности и расстегнул душную джинсовую куртку.

– Кофе. Будь любезен, – растерянно попросил он.

Чуть позже, когда официант, по виду тунисец, застилал стол салфеткой, Анис вкрадчиво спросил:

– Земляк, где бы можно подработать?

– Гражданство есть? – вопросом на вопрос ответил официант.

– Да я коренной француз, – обиделся Анис, показывая французский паспорт.

– Тут в порту стропальщиками такие коренные работают. Сам два года отпахал, пока не нашёл это место. Правда, оно тоже сезонное, и я вместе с птицами каждую осень лечу обратно в Африку. Но если ты хочешь, что полегче, и есть права и деньги, то можешь взять грузовик в аренду и развозить мороженое. Есть в городе одна компания, там директором Этьен. Она поставляет мороженое в два десятка ресторанов. Одна машина вполне справится, если начинать затемно. Местная компания, где он нанимал водителей, сейчас бастует, поэтому Этьен может заплатить и двойную цену. В это время он обычно в офисе.

«Может, повезёт», – подумал Анис, а вслух спросил:

– Какое сегодня число?

– Десятое июля. Скоро День взятия Бастилии, большой местный праздник, – сказал официант, нахмурившись. – Сплошная суета. Кстати, у нас тоже праздник: неделю назад наконец-то открылась мечеть. Приходи в пятницу на вечернюю молитву.

– Я не верю в Аллаха, – с вызовом ответил Анис.

– Так не должно быть. Ты родился правоверным, – бросил официант и ушёл на кухню.

Рёв автомобиля заставил Аниса обернуться. Из припарковавшегося спортивного авто вышла девушка в обтягивающих джинсах и незаметном топике, на её голове была широкополая соломенная шляпа необычной формы. Шляпа была похожа на морскую раковину, из которой выглядывал и сам моллюск: лицо девушки было абсолютно бледным, а взгляд – холодным.

«Или финка, или шведка», – подумал Анис.

Когда она проходила мимо, верх её шляпы зацепился за спицу зонта, под которым сидел Анис. По инерции девушка сделала ещё несколько шагов, а шляпа так и осталась висеть на краю.

«Шанс», – решил Анис.

Он встал, снял головной убор и протянул его девушке. Но та бросила на него уничижающий взгляд и, поглубже надев шляпу, прошла к угловому столику. Анис разочарованно упал в кресло, стараясь не смотреть в её сторону.

«Пришла одна и уйдёт одна». – Он бросил ещё один взгляд на её двухместный спорткар, в котором пассажирское сиденье было завалено коробками с одеждой.

Жалобный скрип стула отвлёк внимание Аниса. Из-за соседнего столика поднялся молодой рыхлый итальянец. Он бросил на стол две купюры по двадцать евро и пошёл к выходу, не отрывая взгляда от экрана смартфона.

Итальянец выглядел нелепо в дорогом, но сильно измятом белом шёлковом костюме и отельных шлёпанцах на босу ногу. Завершал картину жёлтый шарф, небрежно повязанный на шее – Анис невольно вспомнил селезня, которого держали в декоративном прудике китайского ресторана в Париже. Анис всё ждал, когда же его приготовят для какого-нибудь любителя утятины.

Проходя мимо, итальянец запнулся и, чтобы не упасть, схватился свободной рукой за ближайший к нему стол. Недопитая чашка кофе, соскользнув с блюдца, опрокинулась на колено Аниса. Он подхватил её и, поставив на место, привстал и расправил плечи, но итальянец, не отрываясь от экрана, пробормотал «сорри» и бросил на стол пятьдесят евро. Анис мельком успел разглядеть на смартфоне фото морской рыбалки на акул.

«Он думает, им всё можно».

Место для скандала было неподходящим.

«Это здесь он селезень, а хотелось бы послушать, как он будет крякать уткой, если его зажать где-нибудь в проулке».

Анис забрал брошенную купюру и прихватил чаевые, которые итальянец оставил на своём столе. Пора идти искать офис торговой фирмы.

Он быстро договорился с Этьеном, невысоким, худощавым французом. У того была практически безвыходная ситуация – рестораны искали других, более шустрых поставщиков. Этьен предложил подписать партнёрский контракт.

Несмотря на природную худобу – кости выпирали на плечах из-под рубашки – он пытался произвести впечатление серьёзного бизнесмена. Все атрибуты: просторный кабинет, большой дубовый, покрытый кожей стол – говорили об этом. Внимание Аниса привлекли крупные золотые, инкрустированные камнями часы на руке Этьена: они сползли по запястью, когда тот ставил свою подпись. Этьен быстрым движением поднял часы на место. Анис подумал, что было бы неплохо со временем сесть в этот кабинет вместо Этьена и обзавестись такими же часами. Но что-то его смущало: может, излишнее радушие, может, странная суетливость хозяина.

– Тунис и Франция столько лет были вместе, мы должны помогать друг другу. Предлагаю обмыть сделку. Гренаш – моё любимое тунисское вино.

– Отлично, – ответил Анис.

Подписывая контракт, Анис разволновался. Чтобы успокоиться, он начал вращать ручку между пальцами, как любил делать его подельник в Париже. Этьен откупорил бутылку и начал разливать вино по бокалам, но, заглядевшись на ловкие движения Аниса, отвлёкся, и вино забрызгало джинсы новоявленного партнёра.

– Оу, – выдохнул Анис.

– Извини, в квартале отсюда есть химчистка. Там отстирают и вино, и кровь, – сочувственно заметил Этьен, указывая на тёмное пятно.

– Это не кровь, это кофе. – Анис повернулся, скрывая ногу под столом.

Этьен достал из сумочки толстый кожаный бумажник, замявшись, вынул пятьдесят евро и положил их на стол перед Анисом.

«Отец неделю работал на виноградниках, чтобы получить такие деньги, – подумал Анис. – А вдруг это вино из того самого винограда?» Он украдкой бросил взгляд на бутылку – вино было закупорено через два года после смерти отца. Но внутри колыхалось странное эхо: «Мы на побегушках у европейцев, мы на побегушках, это неправильно».

После встречи с Этьеном Анис поехал в прокатную фирму на холмах за городом и взял в аренду среднетоннажный рефрижератор марки «Рено». Он заплатил две тысячи евро залога и четыреста в виде оплаты аренды за три дня. Ему предлагали пикап, но он посчитал, что кроме мороженого сможет возить что-нибудь ещё. Анис хотел почувствовать себя хозяином дороги, вожаком стаи, за которым бегут легковушки, мотоциклы, пикапы… Хотел посмотреть, как расступятся все они, когда он выедет на дорогу. Он жаждал новых впечатлений. Его уже не так пугало, что в кармане осталось несколько сотен евро.

«Может, ещё и покатаю на кабриолете, не жену, так детей, – думал Анис, выходя из офиса прокатной фирмы и нащупывая в кармане остатки денег. – А может, и не получится». – Мысль царапнула и пропала в потоке приятных предчувствий.

Когда он подходил к городу, солнце точным броском опустилось в единственное облачко на горизонте, как бильярдный шар в лузу, и, подсветив его, ещё долго выглядывало из-за горизонта, словно луза была переполненной.

«Эту партию я должен выиграть», – подумал Анис и отправился искать жильё.

В сравнительно недорогом местечке Аббатуар он нашёл то, что было нужно. Зайдя в комнату и бросив сумку на кровать, Анис первым делом достал ноутбук, вышел в интернет и погрузился в местные сайты знакомств. Он верил, что сегодня его день, и он прогуляется по Английской набережной в приятном обществе…

* * *

Три дня пролетели в суете. Было очень жарко, и Ницца огромными порциями поглощала мороженое. Рефрижератор Аниса, как большая ложка, сновал от базы к ресторанам, без устали ублажая город.

Наступило утро долгожданного праздника. Особо настойчивые лучи пробились сквозь облачный занавес, проникли под тёмные гостиничные портьеры и потревожили нежащихся в постелях гостей города. Город начал готовиться к вечернему действу: флагами и шарами украшали набережную, устанавливали VIP-зону и полицейские ограждения, расставляли пиротехнику, залпы которой должны были напомнить о давно прошедших событиях.

Разделавшись с парковочной цепью, Анис устало крутил педали. Даже раннее облачное утро не остужало внутреннего жара. Каждый оборот педалей отдавался болью в голове, если бы не похмелье, организм бы уже привык к нагрузке. Пот ручьём тёк по лицу и спине. Анис с завистью подумал о мажорах, которые приезжают за своими грузовиками на такси. А бросив взгляд на облачное небо, позлорадствовал:

– Никто, кроме небожителей, ваш салют и не увидит.

Обливаясь потом, он вспомнил свои мечты о том, как будет хозяйничать на дорогах. Работа на грузовике была тяжёлой – приходилось помогать на разгрузке. Вставая перед рестораном, грузовик обычно перегораживал улицу, и автомобилисты, которые не могли объехать большегруз, с удовольствием жали на клаксоны. Так нелепо тявкают на сенбернара болонки. Это даже забавляло Аниса, но управляющий одного из ресторанов пожаловался Этьену.

Когда выдавалась свободная минутка и Анис мог спокойно посидеть в кабине грузовика, он с завистью выглядывал посетителей в дорогих костюмах, входящих в ресторан с парадного входа. Их взгляд обычно не останавливается на грузчиках и водителях. Они не замечают их, как не замечают мелких грызунов крупные хищники, высматривающие только крупную дичь: дорогие машины, ярких женщин… Анис пытался отрепетировать подобный взгляд перед зеркалом, но у него выходило комично и жалко.

«Они, наверное, и этот взгляд получили вместе с наследством», – Анис вспомнил Этьена.

Ему не хотелось верить, что тот достиг всего сам. Хотя хватка современного бизнесмена проявлялась в Этьене отчётливо: в первый день он не заплатил под предлогом, что заболел бухгалтер, во второй – сказал, что готовится к празднику и пришлось все деньги вложить в оптовую партию мороженого.

«Я должен сегодня забрать свои деньги», – пульсировало в голове Аниса. Ему было необходимо сегодня вернуть машину в агентство или внести ещё четыреста евро, а денег осталось только на мороженое.

Внимание Аниса привлекла ярко освещённая витрина ювелирного магазина. Он притормозил, его взгляд пробежал по ценникам и остановился на одном, с четырьмя нулями. Анис присвистнул:

– Ломик бы сейчас…

Нет, сидеть он не хотел. Заметив, что самым дорогим на витрине было обручальное кольцо с крупным бриллиантом, Анис непроизвольно посмотрел на свою правую руку, где ещё не так давно блестели его обручальное на безымянном пальце и родовое кольцо на среднем. Первое он подарил в прошлом году уже забытой девушке по вызову. След от него уже сравнялся с общим загаром. Родовое кольцо, переданное отцом от деда, было бездарно проиграно в напёрстки на Монмартре таким же коренным французам, как и он. Попытка забрать кольцо назад стоила ему разбитого носа.

Анис на скорости приблизился к перекрёстку и, не слезая с велосипеда, поехал по пешеходному переходу. Сигнал клаксона застал его врасплох. Велосипед вильнул вбок и врезался в парапет. Анис, перелетев через раму, упал на тротуар. Оглянувшись, увидел за рулём грузовика крепкого араба, побледневшего от неожиданности.

– Как у себя дома, – сплюнул Анис и вытер кровь с локтя.

Когда Анис приехал на парковку, тучи уже расступились и пятились к горизонту, уступая пространство празднику. Он, загрузив машину мороженым, поехал развозить лакомство по точкам Этьена. Когда в рефрижераторе осталась только пара контейнеров с подтаявшим мороженым, Анис, оставив грузовик на парковке, отправился в офис за зарплатой. Он чувствовал, что Этьен так просто не расстанется с деньгами, и эта мысль заставляла его остервенело крутить педали.

Этьен спокойно стоял у зеркала, разглаживая полы своего дорогого хлопкового пиджака в крупную коричневую клетку. Пиджак был несколько великоват ему. Заметив Аниса, Этьен ещё раз провёл рукой по лацкану.

– Садись, – неожиданно резко бросил он.

Анис растерянно плюхнулся в кресло и больно задел разбитым локтем край стола.

– Я больше не нуждаюсь в твоих услугах. Забастовка закончилась. Не вижу необходимости платить тебе больше, чем другим. Вот ещё что, мне позвонили из нескольких точек – мороженое было подтаявшим. Это я тоже вычту. Ты же не хочешь, чтобы я проинспектировал остальные точки… Мой юрист всё подготовил, – отрезал Этьен.

Боль не позволяла Анису сосредоточиться. Но при слове «юрист» у него внутри всё оборвалось: как ловко Этьен из обвинителя превратил его в обвиняемого.

Он забрал деньги, не пересчитывая, посмотрел на Этьена с обречённой ненавистью и вышел. Забыв про велосипед, стоящий у входа, он пошёл пешком. Невыносимая обида подступила к его горлу и встала поперёк, мешая дышать.

Пройдя квартал, Анис зашёл в неприметное кафе, спрятавшееся за яблонями. В нём никого не было в это время – время сиесты. Сел за первый попавшийся стол. Огляделся с ненавистью и болью. Напротив его стола висела картина – единственное яркое пятно на серо-коричневой стене.

На картине была изображена гостиная в марокканском доме, где семья – муж, жена и двое детишек – обедали. Ещё пять лет назад он так же сидел во главе стола и лениво покрикивал на балующихся детей, пока жена накрывала на стол. Он подробно разглядывал своё прошлое, избегая, однако, смотреть в глаза изображённых на картине людей, интуитивно опасаясь их презрения. Сквозь гул в голове он услышал женский возглас, донёсшийся от входа в кафе:

– Настя!

Обернувшись, Анис увидел у входа молодую пару. Женщина в белом коротком платье быстрым движением придержала маленькую девочку с рыжеватыми кудрями, чуть не упавшую с плеч мужчины. Мужчина – молодой брюнет в чёрных шортах и фирменной футболке клуба «Лион», – видимо, запнулся за порог.

«Русские», – подумал Анис.

Он немного знал их язык. В криминальных кругах Парижа они всегда удивляли его хмуростью, но уж если смеялись, то оглушительно громко. Эта троица была другой – она светилась изнутри.

Они, возбуждённые происшествием, прошли через всё кафе, сели за столик под картиной и на смешном английском заказали рыбный суп.

Анис не понимал, как им может быть так хорошо, когда ему так плохо. Он смотрел, как они играют с девочкой, заигрывают друг с другом, но, когда мужчина поцеловал женщину в шею, Анис смутился и перевёл взгляд на картину. Он встретился взглядом с улыбающимся мальчишкой – и картина ожила. Ребёнок, смеясь, уплетал кус-кус.

Аниса пронзило чувство одиночества, пронзило так сильно, что ушло в позвоночник. Как будто игла хирурга вошла в него и обездвижила. Боль отступила – он впал в оцепенение и боялся очнуться, чтобы не испытать её снова. Он не слышал официанта, подошедшего принять заказ, и заметил его только тогда, когда ему на колени запрыгнула кошка.

– Кыш! – Анис отшвырнул её на пол.

Отскочив, она оглянулась и жалобно посмотрела на Аниса. Он подумал: «Меня отшвырнули так же».

Анис заказал чашку чая, достал смартфон, чтобы чем-то занять руки и голову, начал быстро прогонять новостную ленту «Фейсбука». Вдруг он заметил на экране знакомое лицо – с фотографии улыбалась девушка, как две капли похожая на его жену в молодости, рядом с элегантным немцем. Они стояли возле огромного «мерседеса». Комментарий к фотографии гласил: «Он увезёт нас в рай». Кто он, – джип или мужчина, – было непонятно. Разглядывая автомобиль, Анис вспомнил свой грузовик. Ему стало ясно, что делать дальше. Пружина разочарований, сжимавшаяся последние два года, моментально распрямилась. Он вдруг понял, что вся его жизнь была вызовом Аллаху, а все невезения – ответом ему. Что в глубине души он презирает тех мажоров, к которым его тянуло на протяжении всей сознательной жизни.

«Вечером, в праздник, на набережной будут все. И Этьен притащится. Лощёные подонки, вы заманиваете нас в свой европейский рай. А я покажу вам арабский ад!»

Он отшвырнул телефон, смахнул чашку на пол и вышел из кафе. План выстроился быстро.

«И грузовик возвращать не надо», – проскочила мысль.

Он добрался до гостиницы, взял из сумки пистолет калибра 7.65, привезённый из Парижа. Вспомнил, как обошёл металлоискатели на железнодорожном вокзале: «Не зря», – и с этой мыслью отправился к грузовику. На последние деньги шиканул и взял такси до парковки.

Уже когда грузовик полным ходом шёл к Английской набережной, его остановил кордон полицейских. Анис не торопясь вылез из кабины, подошёл к двум офицерам:

– Везу мороженое на праздник. Оно тает. Очень жаркий день. Гости Ниццы останутся без сладкого.

Один из офицеров сказал другому, что машину необходимо досмотреть. Но второй махнул рукой – и Аниса пропустили.

Вокруг уже было темно, по улицам двигались тысячи людей – словно десятки горных ручьёв вливались в бурлящий поток, где всё светилось, вспыхивало, кружилось, шумело, и было не разобрать, ад это или рай.

Анис медленно подъехал к полицейским ограждениям, отделяющим пешеходную зону, и выглянул из-за деревьев на набережную – там извивалась огромная сверкающая змея. Празднующие люди как будто перестали быть живыми, они как будто уже частично переварились этой змеёй и превратились в оплывшие манекены, в тряпичные куклы. Пустота! Пустота гудела над яркими огнями. Эти огни светили, но светили они чёрным светом.

– Этьен!..

Анис включил магнитолу на полную громкость. Вместе с ударившими басами он вдавил педаль газа до упора и, пробив невысокие ограждения, влетел на набережную. Первыми он отбросил нескольких стражей порядка. Кого-то из них переехал. Машина подскочила. Анис прикусил губу и почувствовал вкус крови. Чувство превосходства распрямило его. Теперь он специально начал вилять, чтобы зацепить людей, идущих сбоку. Колонки в кабине были мощными – крики практически не доносились до него. Через несколько секунд после того, как он переехал ограждения, картина на набережной преобразилась. Броуновское движение стало упорядоченным. Как будто в нескольких местах прорвало плотину, и вся вода устремилась туда. Люди разбегались, пытаясь заскочить в проулки, многие прыгали с мостовой на пляж. Анис видел множество лиц. Большинство людей, прежде чем уйти под машину, успевали обернуться. Они как будто что-то хотели сделать или сказать.

Некоторых сбитых грузовиком подбрасывало вверх, и они ударялись о кабину водителя. Анис видел их бесконечный ужас. Он искал глазами пиджак в крупную коричневую клетку. Больше всего ему хотелось заглянуть в глаза его владельца.

– Этьен, ну где ты?

Машина неслась словно по полю с высокой травой, подминая под себя людей и оставляя лежать их уже смятыми, сломленными. Когда грузовик пролетал мимо отеля «Негреско», Анис заметил знакомый жёлтый шарф на шее толстяка.

– Посмотрим, чем ты заплатишь теперь.

Итальянец держал смартфон в правой руке, подняв его выше бегущих мимо людей, и даже не смотрел на грузовик – он смотрел на экран, медленно спускаясь с крыльца отеля и снимая происходящее.

Анис резко крутанул руль в направлении мужчины, тот в свою очередь в ужасе опустил глаза, и их взгляды встретились.

– Ага, ты увидел меня!

Но в следующий момент Анис крутанул руль в обратном направлении и объехал итальянца. От воздушной волны тот отшатнулся, но вес позволил ему устоять. Уже проехав метров пятьдесят, Анис бросил взгляд в зеркало заднего вида и увидел, что итальянец идёт, переступая через людей и снимая их. Тела лежали как скошенная трава.

– Снимай, снимай, итальяшка.

Грузовик неумолимо мчался по набережной. Кто-то из полицейских выпустил обойму по кабине, но от бронированной плёнки, наклеенной на лобовое стекло для защиты от камней на трассе, пули отскакивали.

– Слабаки! – разгорячился Анис и сильнее надавил на акселератор.

В эту секунду в боковое зеркало он увидел, как мотоциклист перепрыгнул со скутера на подножку грузовика и пытается открыть дверцу. Анис повернул руль рефрижератора и, проскрежетав юзом по фонарному столбу, сбросил храбреца на мостовую. Выжить после такого падения было невозможно.

Анис перевёл взгляд с бокового стекла на лобовое и увидел пару, стоящую прямо по пути следования автомобиля, – мужчину, пытающегося достать младенца из коляски, и девушку, остолбеневшую от ужаса. Фары грузовика уже ярко осветили их. На мужчине блестела знакомая футболка клуба «Лион». В последний момент мужчина подхватил ребёнка и рванул, словно спринтер, в сторону, ухватив за руку девушку. В следующую секунду они выскочили на газон.

– Везучие эти русские, – бросил Анис со злостью.

Уже пустая коляска взлетела в воздух и, прочертив дугу, словно бейсбольный мяч, рухнула на траву.

Анис увидел, что врезается в группу арабских туристов, и первым, кого он сбил, был мальчишка – его подбросило и припечатало к лобовому стеклу. Искажённое от боли лицо оказалось прямо напротив лица водителя.

На Аниса смотрели глаза его сына… Анис выпустил руль из рук. Автомобиль выскочил на газон, сбив холодильник с мороженым, и врезался в дерево. Через несколько секунд подоспели полицейские и всадили в кабину не меньше полусотни пуль. Когда открыли двери, изрешечённый Анис вывалился из них на кем-то брошенный французский триколор, залив его кровью…

Утро пришло равнодушно и неспешно. Набережная, открывшаяся рассвету, то тут, то там была обагрена кровью, будто бы по ней, мечась между домами и деревьями, уходило от охотника гигантское раненое животное. Небо было предательски чистым, и краски буквально горели на солнце.

Зной быстро затопил набережную. Он накрыл искорёженную коляску, лежащую на газоне рядом с самым пафосным отелем Франции. Его тяжёлое дыхание почувствовала маленькая Анастасия, разбросавшая рыжие локоны в утреннем сне на лоджии недорогой съёмной квартиры. Обжёг он и Этьена, лежащего у открытого окна в госпитале, – тот не смог попасть вчера на праздник, у него открылась язва желудка. Пот тёк рекой по лицу толстяка, сидящего на балконе отеля «Негреско», но тот ничего не замечал – он заворожённо смотрел на экран смартфона, где щёлкал счётчик лайков, отсчитывая живых.

Схизис

Солнце трепетно, стесняясь, осветило кухню хрущёвки. Несмотря на его свет, внутри холодильника было темно. Он стоял боком к окну, отгороженный от него шторой, которая прикрывала трещину на стекле. Темно было уже неделю: перегорела лампочка. Она закоксовалась в патроне, и её невозможно было открутить. Хоронить лампочку будут вместе с холодильником. Оказывается, к темноте в холодильнике можно привыкнуть. Наверное, можно привыкнуть к темноте вообще. Как-то живут кроты. Анастасия, не обнаружив контейнера с пирожным на нижней полке, начала раздвигать банки. Она проворно переставляла их, будто играла в напёрстки, будто надеялась обнаружить под ними желанный шарик, но и здесь её ждало разочарование. Тогда она встала на цыпочки, всмотрелась в завалы на верхней полке, подняла руки и уже хотела отодвинуть пакет с просроченным кефиром, как распахнулся халат, оголив фиолетовый лифчик. Анастасия проворно опустила руки и, запахнув халат, с досадой посмотрела через плечо направо, туда, где доедали рисовую кашу девочка лет семи и пожилая женщина. Она крепче подвязала халат, под которым остался незамеченным новый лифчик, и снова углубилась на верхнюю полку.

«Снова этот кефир. Уже неделю мать обещала состряпать оладьи, он наверняка приобрёл нотки зелёного оттенка. Ага, вот и контейнер». – Досада сменилась разочарованием. Даже, скорее, чувством предательства. На дне контейнера нищенски лежал остаток бисквита. Свидетельство заботы о ближнем. Издёвка.

– Наташка, ты опять съела мою пирожку, я накажу тебя. – Анастасия хлопком закрыла холодильник.

«Убила бы. Сколько можно. Я тоже люблю пирожное. Откуда это? Это я подумала? Она же моя дочь. Я должна её любить. Я люблю её, – пронеслось в голове Анастасии, пока она несла чайник от плиты к столу. – Вот раньше были чайники. А это пластиковый бочонок с открывающейся крышкой. Везде одинаковые чайники, одинаковые жизни».

– Настя, тебе тридцать, Наташе семь. Ну о чём ты говоришь, – мягко сказала баба Лиза, пододвинув свою чашку к чайнику.

Пожилая женщина с большим родимым пятном на правой щеке перехватила чайник у Анастасии и начала разливать его по чашкам.

– Я тоже люблю пирожные, – насупленно не унималась Анастасия. – А тебе скоро шестьдесят, могла бы позаботиться о дочери и прибрать половину. – Обида волнами подступала к горлу, пережимая доводы рассудка.

Она очень хотела выплеснуться потоком брани, но мысль «это же мои мать и дочь» удержала поток ругательств крепкой запрудой. Настя вернулась к холодильнику, достала варенье и начала жирно намазывать его на кусок белого хлеба. Может быть, целая банка и заглушила бы обиду.

«Я должна быть сильной. Я должна уметь держать удары», – эхом катилось внутри.

«Странная мысль», – откатом привалило в затылок.

Наташа в это время сидела на стуле, махая ногами, будто куда-то бежала. Она постоянно бежала, бежала либо от, либо к. Вот и сейчас она могла бы говорить, смеяться или плакать, а ноги совершали свой уже десятый круг по только ей ведомому стадиону.

– Мам, не надо агриться. Я больше так не буду. – На мгновение замерла Наташа и тут же побежала дальше.

Тишина непонимания повисла на кухне.

– Что?!

– В смысле не злись.

– Мам, по-моему, она издевается. С сегодняшнего дня я пирожные больше не покупаю, – выдавила из себя Анастасия.

«Ну почему именно я должна идти в магазин, стоять в очереди и доедать крошки? Одна плохо ходит, другая хорошо ест», – давилась параллельно мысль.

– Настя, любовь всё превозможет, – ответила бабушка Лиза.

– Где она, эта любовь? – взвизгнула Анастасия. – Я уже три года одна, как будто прокажённая! Я хочу любви, я даже, может, хочу ещё детей. Я хочу материнский капитал! Даже у этой бестолковой соседки Аньки и то есть материнский капитал.

– Ты одна? А как же дочь? Я, в конце концов? Вон, наша мышка Клара, она одна! Настя, она всю жизнь одна. Ты обращала внимание, как она смотрит, она иногда так смотрит, что, кажется, будто это кто-то из моих предков судит меня… Иногда думаю: может, поцеловать её… Кстати, чудеса случаются и с мышами. Соседская подруга Наташи вчера попросила приютить их мышонка, они с семьёй полетели на юг. Так что у нас гости. Надеюсь, у Клары наступил период материнской любви. Наташ, а ты кормила их сегодня?

Наташа перестала мучить рисовую кашу, выскочила из-за стола и, обретя почву под ногами, продолжила свой бег, теперь уже в соседнюю комнату, прихватив корм. Спустя минуту оттуда донёсся зашкаливающий визг девочки. Он был нечеловеческой тональности, будто она увидела змею. Анастасия и баба Лиза, опрокинув стол, наперегонки выскочили в зал. Наташа с перекошенным ртом стояла над клеткой и показывала на неё. Женщины со страхом заглянули внутрь, будто в бездонную пропасть, и обнаружили там Клару, которая своей челюстью обхватила шею мышонка и сдавила её, как тигр сжимает свою добычу. Несколько капель крови стекало по её подбородку. Мышонок обречённо дёргал задними лапками, уже с закрытыми глазами. Темнота природной силы сгустилась над клеткой. Клара косила глазом на женщин со зловещей ухмылкой, будто говорила:

«Шаг от жизни к смерти очень маленький. К смерти даже не нужно шагать, нужно только подумать о ней, и она сама подойдёт».

Первой пришла в себя Анастасия:

– Нет ничего страшнее материнской любви, она и лечит, и убивает. Всё зависит от силы сжатия челюстей. Хотя здесь что-то другое – может, конкуренция семей. Наташка, быстро одеваться, выходим в школу, – ослабила своё сжатие Анастасия.

* * *

Лифт опять не работал. По-видимому, он запил вместе со слесарем Николаем. Вчера Николая пытались дозваться поменять лампочку на нижнем этаже, но только голодный пёс слесаря кружил по двору в поисках сочувствия и любви.

«Лифт не работает, а я что, обязана?» – Посмотрела на тёмную кнопку лифта Анастасия.

Опомнившись, прихватила Наташу, и они, опаздывая, слетели с пятого этажа и выскочили во двор, разогнав стаю воробьёв, которые до этого нищенски сидели в весенних лужах, пытаясь найти прошлогодний корм. Солнце ещё робко выглядывало из-за соседнего дома, только догадываясь о том, что скоро начнёт здесь хозяйничать. Двор был почти пуст. Пятнадцать минут назад все уже разошлись по школам и работам. Только местная юродивая Клара, в честь которой была названа мышь, сгоняла с ветки грача.

Когда грач внял усилиям Клары и недовольно перелетел выше, юродивая повернулась к проходящей мимо паре и прошептала:

– Что, Настя, мамку свою вспоминаешь? Все хотят быть первыми. Кровищи было много, когда твой папка её саданул.

– Ты что, чокнутая, несёшь? Тебе грач голову замутил. Иди лучше с воробьями почирикай, они ещё чего тебе расскажут.

– А ты в детдом местный сходи. Много чего узнаешь.

Ошарашенная Анастасия отпрянула в сторону, прихватив за руку Наташу. Дочь почти в полёте показала Кларе язык. Анастасия прибавила шаг, насколько возможно, и они вышли через арку на улицу. Движение автомобилей запустило ход мыслей и сняло первоначальный шок от услышанного.

«Дать бы ей! Так нет же. У нас свобода слова. Может нести всё, что ей захочется. Может, инсульт сгрёб остатки её разума? Но ведь что-то ей привиделось? Ладно, вечером мамку спрошу».

Анастасия с Наташей традиционно опоздали. На десять минут младшая и на двадцать – старшая. И в школе, и на работе к этому давно привыкли. Учительница, не отрываясь от доски, блеснула своими очками и сказала:

– Кто поздно встаёт, тому чёрт подаёт.

Начальник Анастасии, главбух, сухопарый, как вся экономика, сказал:

– Системность – признак мастерства. – И презрительно прошёл мимо.

Анастасия работала экономистом в строительной компании. Её задачей было сводить концы с концами. А концов было много – то прорабы закажут лишний материал, то заказчик изменит проект, вследствие чего произойдёт пересортица. Она всегда говорила, что без неё предприятие вмиг задохнётся в собственных испражнениях. На её место было не особенно много желающих, и поэтому её опоздания терпели.

Анастасия села за компьютер и углубилась в таблицы. Цифры, цифры, цифры проносились мимо. Как будто компьютерные мысли. Они собирались в предложения, затем в тексты, потом всё это рассыпалось очередным бредом квартального отчёта.

«А как выглядит компьютерная кровь?» – Воспоминания о крови, упомянутой юродивой Кларой, не выходили из головы. Анастасия представила компьютерные роды, небольшой калькулятор, вырастающий затем в суперкомпьютер, который может контролировать сведение баланса целой страны. У Анастасии захватило дух. Но компьютерную кровь она так и не смогла представить. Компьютерная семья, дом, детдом… Слово «детдом» резануло по её памяти. – «Что это значит? Клара хотела сказать, что моя мама мне неродная? А что же тогда могло случиться? Бред, бред, бред! Я её помню всю жизнь. Но странные всплески ненависти? Будто мы чужие. Но и на дочь я часто злюсь. – Вспомнилась утренняя перепалка. – Дочь… Она причина моего одиночества…» – Эмоции желваками ходили по лицу девушки. Но вдруг остановились…

Вечерний свет фонарей рябил от нехватки напряжения в электросети. Запах сирени отдавал сладковатыми азиатскими нотками, так же, как окрас цветов в жёлтом освещении был романтически пурпурным. Её проводили до дома, и Анастасия предложила ему посидеть на скамейке, перед тем как разойтись по своим заурядным квартирам. Она знала каждый дюйм этой скамейки – Анастасия всё детство просидела на ней, играя с подружками в резинку. Но чтобы с юношей… Это было впервые. Он наклонился, чтобы поднять что-то, светящееся во мраке, и, наверное, случайно задел её по голени – искра пронеслась до самого её затылка. Почувствовал ли он это? Губы налились такой же тяжестью, какой был наполнен воздух вокруг. Дыхание стало более глубоким, пытающимся не потерять ни единой нотки аромата этого вечера. Его ладонь легла поверх её руки, которая стала более отчётливо ощущать вырезанную ножом на скамье фигурку пирамиды – фигуру гармонии и откровения…

– Лен, пойдём покурим, – обратилась она к бухгалтеру Елене, сидящей напротив.

Из-за компьютера показалось ехидноподобное лицо.

– Ты же не куришь? – ухмыльнулось оно.

– Закуришь тут, – бросила Анастасия и первой пошла на улицу.

«Первый поцелуй – размазанная помада, первый ребёнок – размазанная фигура, первая сигарета – размазанная жизнь. Что будет следующим? Что такое размазанная смерть? – Анастасия посмотрелась в зеркало в коридоре. Там отобразилась симпатичная высокая блондинка с несколько взбалмошным каре. Вчера она даже успела погладить юбку и сделать маникюр. Рука не удержалась и сфотографировала эту красоту на смартфон, автоматически направив её в клоаку «Инстаграма». – Шило на мыло. Всё равно везде одни девчонки. В конторе все приличные мальчики заняты, как хорошие места на парковке. А «Инстаграм» пока не научился переводить редкий мужской виртуал в реал».

– Лен, как ты борешься с одиночеством? – прикурив, спросила Анастасия.

Она закашлялась, перебив Елену, выронила сигарету, слюни полетели во все стороны. Настя начала бить ладонью по груди, как выбивала на выходных ковёр во дворе. И, забыв про свой первый вопрос, выпалила:

– Зачем? Зачем люди делают это? Чтоб на фоне этого не замечать всего остального? Если всё исплёвано, так можно ещё раз плюнуть? Что там грязь под ногами, когда в лёгких всё перепачкано! – Анастасия ногой оттолкнула окурок, лежащий на крыльце.

Вчера она посмотрела фильм про тёмное средневековье, вспомнила помои, выливающиеся с балкона прямо на улицу.

«Человеку понадобилось нескольких столетий, чтобы очиститься снаружи, но он тут же начал гадить внутри. Миллиарды маленьких клеток в лёгких, выедаемые никотином. Все клетки – это потомки тех организмов, которые когда-то вышли из моря, прошли эволюцию от инфузории до той, которую я только что увидела в зеркале. Боже, откуда я всё это знаю?» – Отвращение сменилось удивлением.

– Не знаю, Настя. Мужикам нравится. В курении есть какая-то таинственная сексуальная притягательность. Оно помогает бороться с одиночеством или, по крайней мере, забыть про него.

Анастасия вернулась на своё рабочее место. Прибрала бумаги, расставила карандаши и ручки, протёрла экран монитора, поставила ровно фоторамку с фотографией дочери и мамы.

«И что? Что-то изменилось? Порядка больше? Но порядок тосклив и скучен. А хочется жизни. Природа не терпит пустоты. Если нет жизни, приходит смерть. А она такая фантазёрка». – Анастасия вспомнила капельки крови на мышиной челюсти.

Клетка с мышью, кровь, детдом, одиночество, квартальный отчёт, в котором был дисбаланс на полтора миллиона – эти раздумья вымотали Анастасию. Вдобавок схлынуло возбуждение от неудачного опыта с курением, и она задремала. Пальцы по-прежнему набивали числа в отчётной таблице. Анастасия через силу пыталась сосредоточиться на чёрных маленьких таракашках, которые расползались, тускнели и, в конце концов, пропали…

* * *

Анастасия провалилась сквозь кристалл монитора, протекла по проводам и, наконец, оказалась в огромном пространстве – клокочущем, красном и алчном. Она пыталась всмотреться и разглядеть что-либо, но картина менялась с поразительной скоростью.

«Может, это и есть компьютерная кровь? – Возникло ощущение из прошлого, но ещё через мгновенье Анастасия почувствовала, что она находится не внутри машины, а внутри себя, в собственном сердце. Ощущение было такое, как будто она находится внутри звезды, внутри термоядерного взрыва. Жар палил. Анастасия, оцепенев, пыталась что-нибудь разобрать. Но только картина сложилась во что-то определённое – какие-то огромные пещеры, внутри которых двигались облака красной субстанции, – как нечто, будто огромной губкой, стёрло картину, превратив её в бесформенную массу. Анастасия пыталась понять, что же в ней оцепенело, но не находила себя. Она ощущала себя всеми фибрами, но не могла обнаружить. Зрение здесь представляло собой нечто иное. – Вот где настоящая жизнь! Откуда эта мысль, если меня нет?..» – не успела она додумать, как тёмная тень упала на колыхающуюся фигуру, похожую на огромный язык.

– Настя, я призвал тебя, чтобы объяснить, зачем ты.

– Что зачем? И кто ты? – Анастасия пыталась всмотреться в тень, но та распадалась на множество монад и тут же собиралась вновь.

– У меня нет имени. Мне уже несколько миллиардов лет. Вы называете меня Геном. Но я гораздо больше, чем ваши учёные себе представляют. Я присматриваю за всем живущим на этой планете. Мне важна каждая живая единица. Каждый живой экземпляр – это мой маленький шаг вперёд. Ты шагаешь по земле, я шагаю по времени. Поэтому чем больше каждый произведёт непохожих на себя, тем больше крупных шагов я сделаю. Но иногда люди капризничают, и тогда я их наказываю. Благодаря мне появились мифы о Содоме и Гоморре. Однополые браки – это остановка моего движения. Я не допущу этого! А ты остановилась! Каждый шаг – это шаг на пути к сверхчеловеку. А каждая остановка – это неопределённость, которая опасна! – Тень объяла Анастасию, стянув её в капсулу. – Мне нужно, чтобы ты рожала детей! Вот зачем ты мне нужна. А для этого освободись от дочери. Она тебе мешает! – голос громыхал внутри того, что было Анастасией. Вдруг тень разжалась и перескочила на другую, колыхающуюся рядом фигуру, напоминающую собой вазу. – Какими широкими отрезками я шагал в средневековье! По десять детей в каждой семье! А как я радовался, когда Колумб привёз из Америки сифилис. Мутации в Европе просто зашкаливали. А сколько гениев появилось благодаря этому: Блез Паскаль, Сёрен Кьеркегор, Михаил Врубель, Фридрих Ницше, Шарль Бодлер… Но в последнее время мне стало сложнее идти. Вы, люди, очистились от паразитов, которые помогали мне мутировать. Тогда я придумал аллергии. Да-да, аллергия – это борьба с пустотой, борьба с тенью. Иммунитет набрасывается на любую пылинку и поедает собственный организм. Но это было полбеды. Вы захотели долго жить – это мешает новым поколениям. В вас заложено бессознательное потребление смерти. Пришлось придумать курение. Но вы пошли дальше. Вы перестали рожать! Я подсказал вам ЭКО. И уже раздумываю о восстановлении гермафродитизма у человека. Но это очень медленный путь. И я приказываю тебе освободиться от дочери и рожать, рожать, рожать…

Слово «рожать» эхом неслось по кабинету. Анастасия очнулась в испуге, осмотрелась, удивилась тому, какие поразительные сны демонстрирует подсознание, выдохнув, улыбнулась, посмотрела на Елену, которая что-то усердно набивала в своём смартфоне, вернулась к собственному экрану и остолбенела. На экране крупным шрифтом светилась надпись: «Освободись от дочери!».

Анастасию замутило, сердце застучало и её стошнило прямо под собственный стол. Она виновато посмотрела на Елену и выскочила в уборную. Спустя десять минут Анастасия шла по улице, то ускоряясь, то замедляясь, борясь с подступающей тошнотой.

«Может, это единственная затяжка сигареты так на меня повлияла? Но надпись на экране – это же не пара случайно набитых букв. Это целое предложение. Если предположить, что какой-то геном руководит всем человечеством, то чего он ко мне привязался? Я жила без него и дальше хочу жить без него. И как он хочет, чтобы я избавилась от дочери? Я что, просто матка?! А дочь мне мешает найти мужчину?»

Изображение двоилось. Мысли распадались на отдельные квадраты. Люди, попадающиеся по пути, превратились в наборы конструктора «Лего», множество пирамид, параллелограммов и шаров.

«Вся эта многотысячная толпа вокруг – шаги генома? Его конструктор? И нужно просто нарожать детей, чтобы разнообразить его путь? Но это солнце, эти ручьи, текущие свободно и отражающие серебро воздуха. Эти набухшие почки. Это тоже его шаги? Да, видимо, так и есть».

Вдруг её мысли прервал воробей, слетевший с ветки тополя, нырнул Анастасии под ноги, выхватил коричневое зёрнышко и также быстро улетел на другую сторону улицы.

«А ведь городские птицы теперь целиком зависят от человека. Если что-то случится с нами, погибнут и они. Как всё сложно».

* * *

– Мама! – с порога крикнула Анастасия. – Это правда, что мы с тобой не родные?

– Ты о чём? – Сверкнула глазами мама и как-то обмякла.

– Мне соседи рассказали, – решила идти ва-банк Анастасия.

Елизавета прислонилась к косяку двери и медленно сползла вдоль него, сев на корточки. Она медленно перевела взгляд с Анастасии на собственную ладонь и внимательно всмотрелась в неё, как будто там скрывалась разгадка. Её линия жизни в определённый момент раздвоилась.

Анастасия поняла, что юродивая была права. Обида снесла дверь с петель и плотно встала в дверном проёме, крепко обняв Анастасию за плечи.

– Мне скоро тридцать, неужели я не имею права знать правду? Как. Ты. Могла? Как я не поняла этого раньше? Я же чувствовала.

– Настя, у вас в роду странная история: женщины несут в себе отпечаток чего-то тёмного. И это передаётся из поколения в поколение. Твоя мать, не сильно трезвая, пыталась тебя задушить, а твой отец, в таком же состоянии, сильно толкнул её да не рассчитал. Она, ударившись головой о батарею, рассекла голову и по дороге в больницу скончалась. – Баба Лиза оторвалась от своей руки и осмелилась посмотреть на дочь.

Обида внутри Анастасии сменилась страхом. Призыв «освободиться от дочери и рожать, рожать, рожать» срезонировал с только что сказанным и гремел, как из мегаваттной колонки прошлого. Анастасия стояла, согнувшись, силясь выдержать этот накал, но не удержалась и закричала во всё горло. Наташа прибежала на крик, бросилась в объятия бабушки и, косясь на собственную мать, пыталась понять происходящее. Анастасия огляделась, силясь осознать, где она и что она, и всмотрелась в собственную руку – как то, что помещается в острие булавки, может управлять людьми и миром? Читает ли он сейчас её мысли? Анастасия слышала, что геном находится в каждой клетке, и получается, что он не один, что их миллиарды. Ей представилось, как невероятно огромное количество маленьких червячков говорит внутри неё, перебивает друг друга, но в определённый момент их голоса начинают складываться и спустя мгновение собираются в общий глас: «Освободись от дочери и рожай, рожай, рожай!»

Анастасия уже не понимала, чудится ей этот голос или он присутствует наяву. Голос судорогой отозвался на лице, и уголок рта Анастасии начал подёргиваться. Она перевела свой взгляд с руки на Наташу. Взгляд, в котором отсутствовали смысл и любовь. Баба Лиза почувствовала это и сильней обняла внучку.

– Настя, я всегда любила тебя как родную, может быть, даже больше, даже тогда, когда узнала о твоей истории. Вначале это от меня скрыли. Настя, ты помнишь, как мы ездили в Анапу, тебе было шесть лет. Там на пляж приходил дед с большим коробом, в котором было мороженое. Ты всегда выбирала пломбир с клубникой, и эта клубника мазалась по губам, по подбородку.

– Как кровь! – перебила Анастасия.

– Нет, не как кровь, скорее, как счастье. Ты тогда ещё потерялась. Как же я напугалась. Вы с соседским мальчишкой играли на песке. А когда мы с его мамой хотели позвать, вас не оказалось. Мы обежали весь пляж, но вас нигде не было. Мы зашли в воду, но и там вас не обнаружили. А когда мы вернулись к лежакам, вы уже снова сидели со своими игрушками и смеялись. Так вы нам и не объяснили, где были. Но те ощущения я не забуду, и тогда я поняла, что ты моя дочь! Пока человек рядом, мы не можем ощутить всей глубины своих чувств к нему. Это можно понять, только лишившись его. Мир делится на две части: с ним и без него. И это деление, когда любишь, очень болезненно.

«Что такое любовь? Мой Геном, наверное, тоже любит меня, ведь он это я. Он старается, чтобы у меня было больше детей, и говорит о том, что в этом мне мешает конкретный ребёнок. Может, он знает, что во мне много любви и что мне надо раздать её?» – Думы желваками ходили по лицу Анастасии, пока баба Лиза разглаживала помявшееся платье на приподнявшейся Наташе.

– А что с моим отцом? – отозвалась Настя.

– Ему дали семь лет, а спустя три года он умер от алкоголизма. Я была на его похоронах, он умер практически один, у него никого не осталось. Он очень тяжело пережил ту трагедию.

– Мне надо побыть одной… – Анастасия оторвалась от дверного косяка и пошла в спальню.

Обида с трудом разлепила свои объятия.

– Мама, ты пойдёшь хоронить соседского мышонка? – спросила ничего не понимающая Наташа.

– Я пошла хоронить себя. – И Анастасия закрыла за собой дверь.

– Пойдём вдвоём, пусть отдохнёт, – сказала, вставая, бабушка.

Настя с лёту бухнулась в кровать, не расправляя её, и потрясла руками и ногами, пытаясь снять напряжение. Остановившись, она всмотрелась в потолок, в сетку трещин, бегущих от угла, где виднелась паутина. Ей почудилось, что вся эта сеть – паутина, и что она спускается с потолка и обволакивает собой её. Вся жизнь – это дробление и стягивание спирали в точку: неудачное детство, неудачный брак, сокративший возможности и оставивший груз. Финансовое образование ещё уменьшило широту обзора Анастасии, а карьерная лестница упёрлась в бронированную дверь главного бухгалтера. Паутина мыслей продолжала стягивать рассудок Анастасии. Личная жизнь напоминала стробоскоп – редкие вспышки общения с главным инженером, а потом опять темнота. Он женат. Она с грузом, не дающим ей развернуться. Где здесь её мысли, а где то, что навевает Геном?

«Дочь… А могу ли я представить себя без неё? Конечно, мешает. Конечно, таскает моё пирожное. Но я скучаю без неё. Как мы готовили ей платье на первое сентября» – Анастасия не выдержала потока сознания и включила телевизор, попав на французский фильм «Графиня де Монсоро». Битвы на шпагах, романтические сцены, поцелуи отвлекли её, она забылась и от усталости задремала.

Ей снова приснилась красная колыхающаяся масса. Но в этот раз Анастасия уже шла навстречу ей без особого страха, и снова тень скользнула по одному из языков, развевающихся внутри этой массы.

– Мы подружимся с тобой! Я расскажу тебе, что пить, что есть и с кем дружить. Я чувствую все нюансы. Например, мне очень не хватает калия, ты должна есть бананы. Тебе нужно записаться на плавание, у тебя уже начались проблемы с позвоночником. Нужно чаще выезжать за город, здесь очень нехороший состав воздуха. И, главное, не забывай, кто тебе мешает. Тебе надо уйти от своей жизни, теперь тебя здесь ничто не держит. Ты приблизишься к сверхчеловеку! Все попытки ваших генетиков создать такого смехотворны. Они напоминают хирурга, который пришивает кролику хобот слона, добавляя сзади хвост павлина. Они даже близко не представляют себе всю сложность генома, как один ген влияет на другой. Ведь это цельный паттерн. Меняя один ген, как им кажется, вредный, они ставят запруды в ручейках судеб…

– Настя! – резкий, как выстрел, голос мамы вывел Анастасию из сна. – Что здесь происходит? – Баба Лиза показывала на руки дочери, которые где-то раздобыли ножницы и вырезали из простыни геометрические фигуры.

Телевизор надрывался, передавая погоню, и всячески старался, чтобы его тоже услышали. Анастасия бросила ножницы и разрыдалась.

– Пойдём ужинать. – Обняла свою дочь баба Лиза. – А потом сразу спать. Всё пройдёт. Бог нам поможет. Я верю. Я тебя очень люблю. Это всё нервы. Мы можем куда-нибудь съездить, проветримся. Наташе тоже будет очень полезно. Она после утренней истории очень переживает.

– Мама, мне нельзя спать. Со мной что-то происходит во сне. Со мной кто-то говорит.

– Это у тебя нервная перегрузка. Пойдём ужинать. Мы похоронили мышку, – последнюю реплику баба Лиза уже договаривала на кухне.

Ужин прошёл молча, каждый думал о своём. Наташа капризничала, отказалась есть салат, ограничившись макаронами и сосиской. Анастасия накручивала спагетти на вилку и думала о водовороте жизни, в который засасывает каждого. Но что туда влечёт: каждый сам себя, геном, Бог?

«Отец и мать алкоголики. Родительские гены. Взять бы их и почистить. От алкоголизма, от ожиренья, от злости, от тупости. И получилась бы такая стройная, умная, образованная красавица. И стала бы президентом. И что? Всяко лучше, чем жить в хрущёвке с двумя лицами женского пола. А ведь я в семнадцать считалась красавицей. Может, Геном вернёт мою красоту? Может, он действительно поможет? Возможно, нужно довериться ему, он, наверное, лучше знает?», – бросила странный взгляд на дочь Анастасия.

– Настя, всё образуется. Как тогда, на пляже. Я уже позже узнала, что местный мороженщик привёл вас с улицы на пляж. Обычно чудеса разрешаются просто. Пойдёмте спать. Я когда-нибудь всё расскажу про тебя подробнее, но не сегодня. Слишком тяжело, – попросила баба Лиза, домывая посуду.

Она спала в большой комнате, а Анастасия с Наташей – в спальне. Семья укладывалась спать. Наташа продолжала капризничать и отказалась убирать игрушки, потом чистить зубы. Ей было сказано ложиться с грязными зубами и в бардаке. Клара елозила по клетке и беспокойно что-то вынюхивала. Еды у неё была целая кормушка. Спустя полчаса в квартире стало тихо, только часы-ходики, прабабушкино наследство, мерно растворяли тишину. Анастасия погружалась в сон. Спагетти медленно растворялись внутри, притормаживая мыслительную деятельность, пока совсем не остановили её…

* * *

Углеводы, аминокислоты, растворяясь, разбегались по всему организму Анастасии, компенсируя дневные затраты. Они подпитывали её яичники, где потенциально готовилась выплеснуться новая жизнь, но эта готовность оставалась только потенциальной. Они подпитывали и её сны, в которых потенциальность сменялась эротизмом, который позволял ощутить всю глубину жизни хотя бы во сне. Анастасии снилась романтическая картинка, в которой она была графиней, а молодой принц добивался её руки. Её родители были против. Пройдя множество перипетий, они соединились в законном браке и начали совместный путь. Но спустя некоторое время выяснилось, что Анастасия бесплодна. Её горе не знало границ, Анастасия рыдала во сне, и эти рыдания разбудили её. Она очнулась, поняла, что это был сон, посмотрела в окно, где одинокая луна холодно и насупленно обозревала землю, и почувствовала неизъяснимую тоску.

Анастасия встала, взяла подушку, подошла к кроватке дочери и всмотрелась в темноту. Её сердце отдавалось глухим тоном по всей комнате, но внешне она была спокойна.

«Опустить подушку на неё, две-три минуты подержать – и она перестанет дышать. И я свободна. Хочешь направо, хочешь налево. А дальше Геном подскажет, что делать».

Белое пятно лица дочери просачивалось сквозь мрак. Оно отражало свет одиночества луны. Анастасия склонилась ближе и ощутила дыхание дочери. Дыхание горячим гейзером пробивалось сквозь лёд их отношений. Это дыхание обожгло Анастасию. Лёд, замороженный луной, треснул. Анастасия отпрянула, утирая лицо свободной от подушки рукой. Всмотрелась в темноту ещё раз, и белая картина сперва рассыпалась, а затем подобно пазлу начала собираться вновь, но уже в цветной паттерн.

«Кто я? Как я могу решать за Бога?» – Анастасия представила картинку, где Наташе восемнадцать, её выпускной бал, одноклассники, приглашающие её на танец. И себя, стоящую среди родителей и улыбающуюся своей дочери. Дочери! Неужели я могла разделить мир на два, где есть такая картина и где её нет. Неужели я могла встать на место Бога. Нет, я не имею права менять будущее!»

Картина продолжала собираться. В этом новом мире она не ответила на ухаживания своего будущего мужа, не согласилась с отцом и не пошла на экономический. И все судьбоносные дробления, которые были совершены в её жизни, пропали, все возможности, которые она упустила, соединились в общую сложную многоцветную картину, в которой нет места Геному, в которой темнота сверхчеловека осветилась всем разнообразием жизни. Время остановилось. Анастасия могла наблюдать все свои образы одновременно и один из них был – графиня де Монсоро…

* * *

– Настя! – знакомый голос назвал знакомое имя.

Девушка в белом силилась понять, откуда она знает это имя.

«Кажется, она обращается ко мне», – отозвалось в глубине.

Женщина, небольшая и щуплая, как мартышка, тоже в белом, заглянула в дверь и позвала к себе, помахав рукой. Судя по низкому солнцу, либо было утро, либо наступал вечер. Точнее определить было сложно – окно светилось под самым потолком. Комната была небольшой, напоминающей монастырскую келью. Скудность обстановки говорила о том, что монастырь был небогатым. Девушка в белом с надетыми бумажными кружевами привстала и спросила:

– Что вам?

– К вам пришли. Пройдите со мной.

«Наверное, это принц. Он уже давно не показывался. Возможно, начал забывать меня». – Девушка соскочила с кровати и выбежала вслед за мартышкой в коридор.

Они прошли по длинному коридору, в конце которого подобно паутине была растянута свежевыкрашенная белая решётка. Возле неё стоял стол, за которым сидел мужчина средних лет и тоже в белом. Напротив него сидела пожилая женщина с большим родимым пятном. Девушка откуда-то знала её. Но принца не было.

«Опять он не пришёл. Сколько же можно ждать?»

Рождение

Контрастность неба была удивительной – далёкий розовый фонарь, который так редко показывается из-за облаков, лучами очертил границу сизо-синих туч. Машина скорой помощи – ГАЗ-55 – передвигалась по разбитой набережной Невы, подобно ящерице, то резко ускоряясь, то притормаживая, объезжая очередное препятствие. Тот же фонарь подсвечивал верхние этажи обезличенных в полумраке зданий. Горизонт уже приобрёл серый оттенок, и всё сливалось – крышка капота, поверхность Невы и неба – в едином бесцветии. Только по капоту изредка быстро пробегали желтоватые блюдца, как будто невидимый официант бросал их через весь стол, дерзко и быстро сервируя его.

«Да, так и есть, фонари накрыли центр города светом, придав ему хоть какую-то видимость жизни», – проскочила мысль. Она прорвалась сквозь хмурые, как это небо, раздумья и осветила лицо Павла, сидящего в машине на месте врача. Прошло три месяца, как ему доверили работу медбрата.

Уже целая неделя, как на некоторых улицах появилось освещение – город из тёмного призрака превращался во вполне жизнеспособного, пусть и с трудом дышащего товарища. Рабочие проложили кабель по дну Ладоги, и на прошлой неделе энергосети дали электричество с Волховской электростанции. Это было чудо! Как немного нужно для того, чтобы ощущать себя человеком.

«Конечно, чудо! Город затравлен, но я ещё жив, и низкий поклон ему за это», – думал Павел, невысокий, жилистый, со смоляными волосами, молодой южанин. Иногда он шутил:

– Во мне взрывоопасная смесь всех шестнадцати союзных республик. Да, я русский.

На нём был идеально белоснежный медицинский халат, из-под которого выглядывал чистый, хотя и застиранный воротник голубой рубашки.

Паша уже год жил в осаждённом Ленинграде и такой заботы жителей друг о друге не встречал нигде. Обессиленные, словно призраки, они нарушали правила потустороннего мира и передвигали материальные предметы: носили друг другу воду и дрова, чистили улицы от завалов, увозили трупы, которые в последнее время появлялись значительно реже. Прошлой зимой тела лежали повсюду: на тротуарах, на дорогах, в подъездах. Тогда процветало людоедство. Но последние полгода что-то изменилось. Дух начал пересиливать материю, и люди вспомнили о своей человеческой природе.

Выбоин на дороге стало меньше, и водитель Ильяс – лысый татарин c голубыми глазами – прибавил газу. Здесь успели засыпать рытвины, образовавшиеся после бомбёжки, – всё-таки набережная реки Фонтанки считается центральной улицей. На повороте к улице Дзержинского машину опасно занесло, но Ильяс уверенным движением руля отработал занос, и она ровно продолжила свой путь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.