Яна Лехчина
Змеиное гнездо

Нет на свете такого змеёныша, который не хотел бы стать драконом.

Пословица

– Послушай, мама, какой мне сон приснился. Приехал за мной жених в золотой карете, подарил золотое платье, что сияло, как солнечный луч. Я то платье надела, по улице пошла, а оно всем глаза слепит, кто ни глянет – зажмурится и отвернётся.

– Не к добру тебе такой сон приснился, – говорит мать.

Повелитель камней и руд, сказка

© Лехчина Я., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

НАРОДЫ КНЯЖЬИХ ГОР

КНЯЖЕГОРЦЫ – самый многочисленный народ, населяющий Княжьи горы от Черногорода на западе до Волчьей Волыни на востоке. Живут в княжествах, часто именуемых по названию столицы. Каждое княжество имеет собственную символику.

Название – правящий род – символ

Черногород – Мариличи – медведь

Гурат-град – Горбовичи – сокол

Волчья Волынь – Войличи – волк

Девятиозёрный город – Вышатичи – соболь

Бычья Падь – Сольявичи – бык

Старояр – Витовичи – лисица

Колывань – Каширичи – ящерица

Отмерек – Йованковичи – ласточка

Арьяк – Дышковичи – вепрь

Гарин – Радовичи – филин

АЙХИ-ВЫСОКОГОРНИКИ – народ, обитающий на севере Княжьих гор. Живут племенным строем, исповедуют шаманизм. Многие из них являются оборотнями.

ТУКЕРЫ – кочевники, заселившие Пустошь – степь южнее горных хребтов. Живут ставками под управлением ханов. Извечные враги Горбовичей из Гурат-града, поклоняются Сармату-змею.

ИРМЕНКИ – вольное племя, кочующее по Рысову угорью. В последние годы они начали терзать соседние княжества – Отмерек, Гарин, пользуясь благоволением Сармата-змея: ирменки отдавали ему красавиц, украденных из торговых караванов.

БОЛОТНЫЕ ПЛЕМЕНА – общее название для малочисленных народов, обитающих в болотистых лесах у Костяного хребта. Отказались платить дань княжеству Колывань, за что по просьбе Каширичей были почти полностью выжжены Сарматом-змеем. Оставшиеся представители промышляют разбоем, как, например, атаман Шык-бет.

ОБИТАТЕЛИ МАТЕРЬ-ГОРЫ

САРМАТ-ЗМЕЙ (у тукеров – Сарамат, у айхов – Молунцзе), халлегатский княжич, мятежник и братоубийца, похитивший драконье обличье. Поднял два восстания против своего брата Хьялмы. После первого был пленён, после второго – заключён в Матерь-гору, где погрузился в сон на тысячу лет.

ЯРХО-ПРЕДАТЕЛЬ (у тукеров – Янхара-хайналь), его старший брат, закованный в камень. Некогда освободил Сармата из тюрьмы, куда тот был заточён Хьялмой после поединка у Криницких ворот. Ярхо помог Сармату обрести драконье обличье, и его предательство послужило началом второго восстания Сармата-змея.

ЙОКИМ ПРИХВОСТЕНЬ, один из смертных соратников Ярхо-предателя.

ХИЛЛСИЭ ИНО, вёльха-прядильщица, ведьма, предсказывающая Сармату будущее.

КРИГГА, одна из жён Сармата-змея, дочь гончара из гуратской деревни Вошта.

РАЦЛАВА, одна из жён Сармата-змея, певунья камня, укравшая зачарованную свирель при помощи своего брата Ингара.

МАЛИКА ГОРБОВНА, одна из жён Сармата-змея, гуратская княжна. Была убита Сарматом.

ЛУТЫЙ, воин из черногородского отряда, добровольно отправившийся в Матерь-гору.

ЭЛЬМА (у тукеров – Чхве), камнерез, один из великих мастеров, работавших над чертогами Матерь-горы.

БРАНКА, его ученица.

МАРЛЫ и СУВАРЫ, каменные драконьи слуги.

ИНГЕРДА, халлегатская княгиня, замурованная в основание будущей Матерь-горы своим старшим сыном Хьялмой.

УЧАСТНИКИ И ЖЕРТВЫ ВОССТАНИЙ САРМАТА-ЗМЕЯ

ИНГОЛ (у тукеров – Игола), самый младший из халлегатских княжичей. Был ослеплён и убит Сарматом-змеем в ходе первого восстания.

РАГНЕ (у тукеров – Родук), младший брат Хьялмы, Ярхо и Сармата, старший – Ингола. Убит Сарматом в ходе второго восстания.

ТОГВОЛОД, дядя халлегатских княжичей, наставник Ярхо. Убит Сарматом в ходе второго восстания.

МЕВРА, вдовствующая княгиня, любовница Сармата-змея. Укрывала Сармата в ходе второго восстания. За это была искалечена Хьялмой и послана к любовнику с письмом, содержащим угрозы.

ЮРАНКА, халлегатская княгиня, жена Хьялмы. Вместе с сыном погибла в пожаре, который учинил Сармат в ходе второго восстания.

СТОРОННИКИ ХЬЯЛМЫ

ХЬЯЛМА (у тукеров – Кагардаш, у айхов – Тхигме, у ирменков – Ятобар), халлегатский князь, в прошлом подавивший оба восстания своего брата Сармата-змея. Около тысячи лет прожил на севере, в племенах айхов‐высокогорников, где научился превращаться в дракона.

ХОРТИМ ГОРБОВИЧ, князь Гурат-града, изгнанный собственным отцом за отказ вступить в поединок с тукерским ханом.

ФАСОЛЬД, воевода Хортима.

АРХА, ИНЖУКА, ЛАТЫ и КАРАМАЙ, друзья Хортима, дружинники из Сокольей дюжины.

ТА ЁХО, охотница из племени айхов‐высокогорников, оборотница, участница черногородского похода к Матерь-горе.

ОРККИ ЛИС, приближённый князя Марилича из Черногорода, участник черногородского похода к Матерь-горе.

ДАГРИМ, дозорный из гаринской крепости Варов Вал.

ЖАНГАЛ, тукерская полонянка, рабыня Дагрима.

ХАЛЕГИКАЛЬ (также у айхов – госпожа Кыд-Аян и Матерь Оборотней), первая из известных смертных, надевших драконью кожу. Наставница и любимая женщина Хьялмы, погибшая много веков назад.

ВЁЛЬХИ

СОВЬОН (у вёльх – Совайо Йоре), воительница и недоученная вёльха.

КЕЙРИИК ХАЙРЕ, покойная наставница Совьон, старшая из двенадцати ведьм древнейшего колдовского рода. Её владения – лес Висму-Ильнен на северо-востоке Княжьих гор.

МОРККА ВИЕЛМО, сестра Кейриик Хайре, двенадцатая по старшинству. Её владения – южные леса и болота у Костяного хребта.

ОХА РИТВА, сестра Кейриик Хайре и Моркки Виелмо, одиннадцатая по старшинству. Жила в лесу у Рысова угорья, на границе с Гаринским княжеством.

АЙНА ЛИИСА, преемница Оха Ритвы.

ПРАВИТЕЛИ КНЯЖЬИХ ГОР И ИХ СЕМЬИ

КИВР ГОРБОВИЧ, гуратский князь, убитый Ярхо-предателем при взятии Гурат-града.

МЕЛАНЬЯ ГОРБОВНА, гуратская княгиня, жена Кивра, заточённая в Божью обитель.

КИФА ГОРБОВИЧ, гуратский княжич, их старший сын, погибший на поединке с тукерским багатуром.

МСТИВОЙ ВОЙЛИЧ, князь Волчьей Волыни.

БОДИБОР СОЛЬЯВИЧ, князь Бычьей Пади.

МАЛГОЖАТА МАРИЛЬЕВНА, княгиня Бычьей Пади, жена Бодибора, из рода черногородских князей Мариличей.

ДОМГА СОЛЬЯВИЧ, княжич Бычьей Пади, их старший сын.

ЛЮТАШ ВИТОВИЧ, князь Старояра.

ГЕДРЕ ВИТОВНА (в девичестве – Йованковна), княгиня Старояра, жена Люташа.

ВИЛЗДЕ ВИТОВНА, княжна Старояра, их дочь.

МИКУЛА и СТАХ ВИТОВИЧИ, княжичи Старояра, их сыновья.

ЯКУБ КАШИРИЧ, князь Колывани.

ПУТЯТА РАДОВИЧ, князь Гарина.

Пролог

Тысяча закатов утечёт сквозь пальцы, как песок. Тысяча рассветов отцветёт над горой, и бесчисленное множество раз зима сменит лето. Тогда я и стану сильнее всех тех, кто когда-либо окружал меня. Я буду хитрее твоего брата, буду тише травы и твёрже земли, по которой ступает твоя нога.

Пускай седина прорастёт в мои косы, а вьюга заметёт последнюю тропу к моему одинокому жилищу – я желаю этого, как ничего не желала. Мне бы вырваться из каменной тюрьмы и найти уединённую лачугу, в которой я смогла бы остаться навечно. Я бы оттачивала мастерство и плела песни, способные перекроить мир.

Я хочу, чтобы больше никто не звал меня ни женой, ни невестой. Я хочу не бояться ни дракона, ни разбойничьего клинка, хочу ютиться отдельно от мира – и одновременно властвовать над всем, до чего только сумеют дотянуться мои сети.

Клянусь, если я переживу этот год, в Княжьих горах не найдётся колдуньи искуснее меня.

Серебряная пряха I

В Княжьи горы пришла настоящая зима. С небес, будто мука из решета, сыпались снежные хлопья. Плотные, крупные, они кружились в стылом январском воздухе, взлетали огромным колоколом и медленно оседали, укрывая леса, скалистые плато и реки, уснувшие до весны. На берегах высились ели, тёмные и лохматые, под тяжёлым снежным покровом – словно меховая шуба, накинутая на плечи старейшины рода.

Ярхо шёл, и снег жалобно хрустел под его ногами. Вокруг смыкался бархатный лес, а в чаще голубела льдистая речная излучина. Над головой Ярхо – холодное небо, и в разодранных облаках – негреющее солнце.

Снег на деревенском подворье был чёрен от сажи. Рядом дотлевали дома, и комки дыма поднимались над разбитыми заборами, плыли над обожжённой землёй и телами, небрежно сброшенными в сугробы. Деревня была до смешного маленькая, а всё туда же – бунтовать. Ярхо сделал ещё несколько шагов и остановился. Окинул немигающим взглядом: зимний лес, дым, плачущие женщины. Одна на коленях отползала от воинов Ярхо, утягивая за собой девушку, видимо, свою дочь. Путаясь в шерстяных платках, мать закрывала белокурую девушку руками, будто надеялась защитить. У груды трупов сидела старуха и, заливаясь слезами, целовала лицо убитого мужчины. Кто прятался, кто причитал, зарываясь в снег, – стоял нестройный гул женских голосов.

Это началось с тех пор, как с севера поползли слухи: мол, видели в Девятиозёрном городе дракона, огромного, как гора, и белого, точно морская пена. Слова передавались из уст в уста, и с каждым пересказом дракон становился всё больше и страшнее. Говорили, что он – Кагардаш, Тхигме, Ятобар, Хьялма: сколько легенд, столько и имён. Говорили, он летел с севера, чтобы уничтожить своего мятежного брата, и дни Сармата-змея сочтены.

Деревенские жители устали от непомерной дани и взбунтовались, стоило мелькнуть призрачной надежде. Глупые люди, горячие головы: белый дракон далеко, а Сармат – близко. От сегодняшней деревни до Матерь-горы – два дня дороги, и это расстояние Ярхо и его рать преодолели за полтора.

Под каменной ступнёй скрипнул снег.

– Пожалуйста, – захныкала женщина, закрывая лицо дочери так, что шапка соскользнула со светлых кудрей. – Не трогай её. Она ещё малая.

Девушке было лет четырнадцать, не меньше, и её мать, красная от рыданий, боялась не зря. Разве в деревнях не знали, кого Сармат требовал себе в дань? Ярхо тяжеловесно шёл по подворью – слишком страшный, слишком угрожающий, и женщина, выпустив дочь, бросилась ему в ноги.

– Пожалуйста, пожалуйста, оставь её!

Губы – синюшные, глаза – впалые и алые от слёз; от них лучиками разбегались морщинки. Из-под шерстяных платков женщины выбилась бледно-рыжая прядь. Пальцы, огрубевшие от работы, вцепились в каменные сапоги.

– Пожа…

– Прочь, – гаркнул Ярхо, отталкивая её коленом.

Женщина завалилась на бок. Её дыхание сбилось, а шерстяные платки раскинулись по снегу. Ярхо перешагнул через неё, но даже не взглянул на светлокудрую девушку, даром что та заливалась в крике: «Матушка! Матушка!»

Дурные. Дурные и несчастные. Не было человека, способного вызвать в Ярхо жалость, но он и не собирался никого забирать: если Сармат хочет новую девку, пусть прилетает сам. Чтобы подавить бунт в такой маленькой деревне, достаточно вырезать всех мужчин, и сегодня люди Ярхо не трогали женщин – кроме тех, что сами бросались под нож.

Ратники ещё ходили между домами, проверяя, не затаился ли кто. Небо пятнал дым, выливающийся из разрушенных горниц, над лесом беспокойно кружили птицы. Вороны садились на разбитые заборы, приглядывая себе кусок получше, и среди них, лаково‐чёрных, чужеродно белела сова.

Сова. Посреди дня.

Крупная птица со встопорщенными перьями, отливающими сизо-голубым. Похоже, она ослепла от солнца – сидела неустойчиво, кое-как зацепившись когтистыми лапами, и крутила головой, будто силилась что-то рассмотреть…

– Предводитель! – крикнули зычно, совсем по-человечески. – Предводитель!

Под началом Ярхо ходили не только каменные воины. Были и смертные мужи, слепленные из жил и плоти, и каждого из них Ярхо проверял лично – достаточно ли сильны, искусны и послушны. Кто решит оставить мирную жизнь, чтобы служить предателю? Кто добровольно станет лить кровь, будто воду?

Но такие люди находились, и лучший из них – Йоким Волчий Зуб. Йоким Прихвостень, Йоким Прислужник. Тот, чьё имя скрипело на зубах жителей деревень и оседало на языке нелестными прозвищами. Он жил сорок шестую зиму. Крепкий и жилистый, прямой, точно хлыст, с острой треугольной бородкой – она, как и волосы, почти полностью поседела. У Йокима спокойное лицо и серые глаза, внимательные и грустные, на щеках – ветви морщин, вплетающихся в старые шрамы. Некогда горские князья нанесли Йокиму обиду, настолько тяжёлую, что она выпила его без остатка. Обида иссушила его сердце и заставила предложить свой меч Ярхо – оттого и говорили, что зуб у него на князей не простой, а по-волчьи острый. Йоким не был жесток, но сейчас, спустя годы службы, сам напоминал камень: хладнокровный, исполнительный человек.

– Предводитель! – повторил он, хотя Ярхо уже обернулся.

В руках Йокима трепыхался мальчишка лет восьми или девяти. Светловолосый, с расквашенным носом и лягушачьим ртом, с чёрными провалами зрачков. Увидев Ярхо, мальчишка задёргался сильнее, и Йоким перехватил его. Теснее сжал горло, тряхнул за загривок.

– Прятался в погребе, – объяснил Йоким, подходя к предводителю. Мальчик едва дышал в хватке его мозолистых ладоней.

Если Ярхо решил вырезать всех мужчин в деревне, то ему следовало довести дело до конца: пройдёт несколько лет, и ребёнок вырастет в юношу, видевшего гибель своего рода.

Мальчишка всхлипнул. Из его расквашенного носа текли кровь и слизь, конопатые щёки были красными от мороза и мокрыми от слёз. Йоким дёрнул его за ворот рубахи, и ткань треснула. Треснул и надломившийся забор, с которого взмыли птицы: чёрные вороны, а вместе с ними – сова. Пенно-сизая, как бельмо, затуманившее зрачок. Казалось, Ярхо следил за птицей больше, чем за пленником, брошенным ему под ноги. Сова летела плохо, неуверенно, у самой земли. Она сделала полукруг над подворьем и сверкнула глазами, белыми, как молоко.

Ярхо никогда не видел у сов таких глаз.

Мальчишка вскинул лицо, оттягивая несоразмерно длинные рукава неподпоясанной рубашонки.

– Ну же. – Он плакал так, что плечи ходили ходуном. – Батьку убил, дядьку убил и меня убивай. Убива-ай, – пальцами зарылся в снег, – и меня-я.

«До Матерь-горы – дня два дороги. Не далековато ли для тебя, жена Сармата?»

Ярхо с трудом отвёл взгляд от совы, скользящей на январском ветру, и посмотрел на мальчишку. Тот сгорбился, уткнувшись подбородком в колени, – спина дрожала. Сквозь одежду проступали очертания позвоночника. На волосы опускался снег, и пряди слипались, становясь ржаными.

На руках Ярхо было много детской крови. Одним ребёнком больше, одним – меньше, всё равно уже ничего не исправить. Но сегодня он хотел подавить едва вспыхнувший мятеж, а не вырезать деревню под корень.

– Мелкий ещё, – обронил гулко. – Пускай растёт.

Голос Ярхо вспугнул сову. Она стрелой взвилась в небо, будто позабыла, что недавно осторожно льнула к земле. Хлопанье её крыльев смешалось с эхом чужих завываний. Сову закружили снежные вихри, тянущиеся над лесом; мгновение – и она исчезла из виду.

Как же так, жена Сармата? Только муж из палат, а ты – в птичье тело. И ладно бы следила за кем-нибудь другим, так выбрала Ярхо и его рать. Здесь тебе не свадебные обряды и не песни, только ржание коней, человеческие стоны и звуки разверзнувшихся ран.

– Довольно, – сказал Ярхо и приказал собираться в обратную дорогу.

Его воины оставили после себя пожжённую деревню – курился чёрный дым, и небо блестело, будто матовый хрусталь. Слой за слоем на землю ложился новый снег. Нежно, словно пуховое одеяло, укрывал коченеющие тела и заносил глубокие следы, оставленные дюжинами каменных стоп.

Марлы лили из кувшина воду, такую холодную, что сводило пальцы. Вода смывала кровь и с журчанием стекала в глубокое серебряное блюдо, хотя Рацлаве не было дела ни до блюда, ни до кувшина из тончайшего стекла, ни до крови, расплывающейся багряным туманом. Если порезы на руках и ныли, то Рацлава этого не чувствовала. О, ей не нужны сокровища Сармата-змея, и даже нежеланный муж не сможет удержать её в самоцветной тюрьме. День за днём Рацлава выкраивала музыку. Песня за песней просачивались в тела птиц, ютившихся у подножия Матерь-горы. Неужели за свои старания она не заслужила и глотка свежего воздуха? Наверное, со свадебной ночи прошло не меньше полутора лун, и несколько дней назад Рацлава наконец-то смогла завладеть крыльями совы. Ей не поддались её глаза и клюв, не поддался разум, зато… Рацлава летела – долго, сквозь снегопад и вьюгу, над дремучими лесами и каменной ратью.

Кувшин дрогнул. Руки марл застыли, и вместо звонкого журчания раздался мерный стук капель, срывающихся в блюдо.

По чертогу раскатилось эхо чужих шагов.

Рацлава обернулась, и негустые косы ударили её по спине, как две плети. Всколыхнулись длинные рукава, и вода с пальцев побежала на пол. Она замерла посреди чертога – прямая, напряжённая; плечи ей укутывал соболий мех, но Рацлаве вмиг стало так холодно, будто она была нага.

– Здравствуй, – сказала она.

Ярхо ей не ответил.

Кончиками пальцев Рацлава коснулась свирели, висевшей на кожаном шнурке. В палате воцарилась тишина, прерываемая лишь глубинными звуками, которые улавливало чуткое ухо слепой: шарканье каменных слуг, свист руды и звон монет. До этого дня Рацлава слышала и Ярхо. Он бродил в коридорах, оплетающих палаты, где драконья жена ткала свои песни, но ещё ни разу не заходил к ней.

«Он узнал меня, – подумала Рацлава, и к горлу подкатил ком. – Он понял, что сова, кружившая над подожжённой деревней, – это я».

Зря Рацлава решила преследовать каменную рать. Будь оно проклято, её дурное любопытство! Будь проклято её бахвальство – право, ну что ей стоит взмыть, что стоит погнать сову вслед за ратью…

Она скользнула вперёд, и полы её платья мазнули по полу.

– Зачем ты здесь? – Рацлава расправила плечи и попыталась улыбнуться. – Разве я сделала что-то плохое?

– Я видел сову. – Ярхо говорил неспешно, чеканя каждое слово: – И она была бельмяноглаза.

Боги! Рацлава почувствовала, как от лица отхлынула краска, – а люди рассказывали, что её кожа и так бела. Если Ярхо-предатель и выглядел грозно, то Рацлаву это не трогало. Она не знала его изрубленного лица и кольчуги, испещрённой следами от сотен мечей, и не боялась. Но голос – голос Ярхо заставлял кровь застыть в жилах.

Потребовалось время, чтобы прийти в себя.

– Хорошо, – протянула Рацлава, решив объяснить всё то, что могло показаться Ярхо странным или опасным. – Хорошо… – Наконец она заговорила иначе, степенно и почти томно, будто лодочка поплыла по ленивым волнам.

Её зовут Рацлава, она слепая дочь пастуха с Мглистого Полога. Она не нежить, не ворожея и не оборотень, поэтому – нет, не тревожься, Ярхо-предводитель, – ей не ускользнуть из Матерь-горы. Всё, что она умеет, – это играть на зачарованной свирели. Сидя в драконьем логове, Рацлава ткёт полотна историй. Плетёт музыку из запахов и звуков, учится просачиваться в тела птиц, но от этого, право, Ярхо-предводитель, нет никакого толка. Её душа стелется в чужих костях и мышцах, но в действительности ей неподвластны ни совы, ни ястребы, ни орлы.

– Я могу лишь наблюдать. – Легко повела подбородком. – Вернее, я слышу и чувствую, но не вижу.

Рацлава не стала говорить о том, что она не настоящая певунья камня, а бездарная, но упорная самозванка. Воровка, похитившая колдовскую свирель, в отместку ранившую её пальцы и губы. Зрение, свобода, мощь – Рацлава достигла бы всего этого не талантом, а упорством, если бы у неё было больше времени.

Сколько осталось до летнего солнцеворота? Полгода? Меньше?

Она тряхнула головой, прогоняя нежеланные мысли, и раскинула руки, как тряпичная кукла. Вспенились кружева на её длинных рукавах, а меха соскользнули с плеч.

– Послушай. – Рацлава и застыла так, словно её растянули, привязав за запястья к двум столбам. – Я безоружна, и моё тело – в этой горе. Я никуда не денусь отсюда.

Но Ярхо не спешил ей верить.

– Твои песни, – обронил он. – Что умеют?

Музыка истинных певцов камня, а Рацлава делала всё, чтобы встать с ними вровень, лечила и убивала, сеяла страх и взращивала любовь. Осушала океаны, поджигала леса и подчиняла своей воле всё то, что имело душу. Неудивительно, что такие мастера рождались страшно редко. Рацлаве было далеко до их искусства, но она училась. Медленно, терпя горечь бесконечных неудач. Она могла очаровывать некоторых людей и подчинять себе мелких животных, но зачем Ярхо знать то, что сказки о певцах камня правдивы, а их музыка способна на многое?

– Мои песни красивы, – просто сказала Рацлава, опуская руки. – Я умею исцелять небольшие раны и летать в телах сов, но лучше всего тку истории, способные развлечь моего господина, Сармата-змея.

– Господина, – хрустнул Ярхо.

Если бы его голос мог выражать чувства, Рацлава услышала бы раздражение или насмешку. Но так – лишь скрежет каменного крошева.

– Ну, – добавил он, – развлекай.

И Ярхо ушёл. Марлы ожили только после того, как затихло эхо его шагов. Одна из каменных дев захотела взять Рацлаву за руку, но драконья жена мягко высвободилась, и покорно ослабли тонкие, вытесанные из породы пальцы прислужницы.

Шумный вдох. Глубокий выдох.

Рацлава наклонилась, стараясь нащупать меха, упавшие ей под ноги. Затем неуклюже опустилась на них, подоткнув платье под колени. Перебросила косы на грудь и помедлила, прежде чем подняла свирель.

Воздух вокруг загустел. Рацлава слышала, как шаркали об пол каменные ступни марл, как дышали самоцветы в стенах Матерь-горы и как Ярхо-предатель уходил всё дальше от этих комнат.

Для песни Рацлава взяла нити собственного прелого страха, похожего на посеребрённые, втоптанные в землю листья. Нити замерли перед её лицом, растянулись от угла до угла, – словно паутина, сотканная восьмиглазой пряхой.

Рацлава поднесла свирель к губам.

Скачет по курганам конь буланый. У его всадника – меч, жадный до крови, и изуродованное лицо. Конь выпускает из ноздрей пар и бьёт копытами оземь, высекая искры. Там, где отблеск касается травы, восстают воины. Едет всадник по курганам, и за его спиной поднимается несметная орда.

Музыка летела в сердце Матерь-горы, к теплившимся там сокровищам. Опускалась глубже, в рудные норы, где переливались тысячелетние самоцветы. Песня просачивалась в лабиринты коридоров, оплетала бессчётные ходы и, звеня и множась, достигала уха Ярхо-предателя.

Эту музыку не слышал разве что Сармат-змей, покинувший свою обитель несколько недель назад.

Вскоре Рацлава свыклась настолько, что признала: житьё в драконьей горе не слишком отличалось от житья в отцовском доме. Рацлава по-прежнему была предоставлена сама себе, бродила там, где ей позволялось, и лелеяла свою музыку, как одинокий ребёнок – единственную игрушку. Ей даже начало казаться, что долгое путешествие с караваном, заснеженные перевалы и разбойничьи болота – не больше чем наваждение. Правда ли, что когда-то Рацлава знала предводителя Тойву, по которому сложили погребальный костёр? Правда ли, что Сармату-змею подарили не только невесту, но и лукавого одноглазого раба? Догадаться бы, где он сейчас – Лутый, Лутый, липкий мёд и запах срезанного хмеля… Правда ли, что когда-то Рацлаву опекала ведьма? Вороний крик, ночь и полынь, лязг оружия – может, и не было этого никогда. Ни Совьон не было, ни Лутого, ни старой тукерской рабыни, мурлычущей легенды на своём гортанном наречии.

Рацлава хотела привязать к себе ускользающие воспоминания. Она ткала песни и рассказывала истории единственному живому существу, готовому её слушать. Однажды Рацлава встретила другую жену Сармата, девушку с тяжёлым именем и мягким голосом. Не дыша, Кригга слушала истории о путешествии от Черногорода к Костяному хребту, а о себе говорила совсем немного. Не то чтобы Рацлава выспрашивала – ей было любопытно другое.

Кригга жила в Матерь-горе с осени, и, похоже, Сармат жаловал её куда больше, чем слепую жену.

– Прошлый раз я видела его в январское полнолуние, – рассказывала Кригга.

– Сейчас январь? – Пора лютых ветров на Мглистом Пологе. Время, когда родилась Рацлава, – значит, ей исполнялось двадцать зим.

– Должно быть, уже заканчивается, – ответила Кригга неуверенно. Молчание затянулось, будто она не знала, стоит ли продолжать. – В ту ночь господин был страшно напуган.

От неё Рацлава узнала о смерти гуратской княжны. И если Сармат больше ничего не сказал о гибели Малики Горбовны, то оказался слишком взвинчен, чтобы смолчать о грядущей войне.

– Кто-то собирает против него войска? – зашептала Рацлава жадно. – Они сильны, его соперники?

– Господин бы не беспокоился о слабых.

Но кто же был силён настолько, что сумел напугать Сармата-змея?

– Малику Горбовну жаль, – тихо добавила Кригга. По звуку Рацлава поняла, что она уткнулась лицом в колени. – Я думала, она здесь не погибнет. Я думала, Сармат, – забывшись, она назвала его по имени, не «господином», – и пальцем её не тронет. Если бы ты знала, какая она была гордая и красивая!

Шевельнулось эхо – так гулял ветер в сплетении коридоров.

– Да, – помедлила Кригга и повторила, словно пробуя слово на вкус: – Бы-ла. А нынче нет. И не будет.

Зашуршала ткань её юбок, шаркнули о пол башмачки – Кригга не проводила с Рацлавой всё время. Иногда она уходила по своей воле, а не по молчаливому приказу Матерь-горы. Поплакать или просто побыть в одиночестве, Рацлава не знала, но её это нисколько не обижало. Пусть маленькая драконья жена гуляет по лабиринтам, лелея в своём сердце тоску, а Рацлава снова раскинет нити музыки и начнёт плести песни, будто большая паучиха – паутину.

Слепая восьмиглазая пряха, замурованная в чреве горы.

Воронья ворожея I

Стоял месяц свецень, январь. Лес мерно дышал студёным воздухом, и под копытами Жениха хрустела мёрзлая чёрная земля, выползающая из-под редких снежных островков. Вдоль тропы тянулась густая сеть голых тёмных ветвей, схваченных ледяной коркой. В лесу без снега было холодно и гулко, сиротливо завывал ветер в чаще. Конь сменил рысцу на неспешный шаг, и Совьон, сняв с руки перчатку, приподнялась в седле и коснулась ближайшего дерева. В лесу, где выросла Совьон, в старых деревьях селились мудрые духи, но сколько бы ни знали хранители здешних мест, они бы не стали с ней делиться. У этих владений была своя хозяйка, и Совьон надеялась, что боги не сведут их вместе.

Она отняла руку от коры и, торопливо надев перчатку, огляделась. В вышине летал её ворон, неподалёку кружили маленькие сойки и суетливые сороки, шуршали не впавшие в спячку зверьки. Ночами Совьон слышала и вой волков, слепо бродивших вокруг её стоянки. Жених нёс всадницу сквозь негостеприимные владения – путнику, пусть даже самому отчаянному, не стоило отправляться в такое путешествие в одиночку. Но Совьон выросла в месте, которое называли Висму-Ильнен, Чаща Сумрака. Обитель Кейриик Хайре, старшей и сильнейшей из двенадцати вёльх одного колдовского рода.

Висму-Ильнен – больше, чем лес, и ему не было равных в Княжьих горах. Это суровое владычество без конца и края, растянувшееся на бессчётные вёрсты от северных скал до восточных озёр. Это лабиринты петляющих троп и целые княжества, поглощённые чащей, обкатанные ею в пыль. Это тысячелетние дубы-великаны, шепчущие реки и невиданная мощь ведьмы и сотен её прислужников. Висму-Ильнен величали Чащей Сумрака за купол ветвей, сплетающихся над лесом, – плотный, не пропускающий солнечный свет. Даже в знойные июльские дни в Висму-Ильнен царили прохлада и полумрак, придающий деревьям, кустарникам и траве тёмно-синий цвет. Но когда наступала ночь, ветви будто расползались и на землю стекало серебряное лунное кружево…

Лес, через который держала путь Совьон, не шёл ни в какое сравнение с Чащей Сумрака. Небольшой, разросшийся у Поясной гряды, – недаром здесь властвовала одиннадцатая ведьма из клана Кейриик Хайре. Совьон помнила вёльху, прозванную Оха Ритва, – маленькую, полную, с круглым опухшим лицом. В своём роду Оха Ритва считалась самой слабой колдуньей, хотя и не была младшей. (Совьон криво, болезненно улыбнулась. О, с её сестрой, двенадцатой ведьмой, она встречалась не так давно: Моркка Виелмо, вёльха южных топей, предсказала гибель черногородского каравана.)

До Совьон доносились слухи, что Оха Ритва умерла несколько лет назад, оставив после себя преемницу, юную и вздорную. Едва ли девица оказалась сильнее своей наставницы, но Совьон не хотела с ней ссориться. Она собиралась тихо проехать по её владениям, словно обычная странница, не тронув ни духов, ни заповедных мест. Как-то Моркка Виелмо сказала: велико знание, которое Кейриик Хайре успела вложить в Совьон. Наверняка здешняя Хозяйка леса почувствовала гостью, но решила не препятствовать до поры. Тем более в начале пути Совьон оставила подношение – пару хороших оберегов.

Из ноздрей Жениха летели струи белого пара. Мерно вздымались бархатные вороные бока. Почти месяц Совьон держала путь на восток от Матерь-горы к землям, лежащим за Поясной грядой. Чтобы обойти Рысово угорье, скалистую пустошь, по которой кочевали таборы ирменков, она направилась к лесу Оха Ритвы: лучше потревожить покой вёльхи, чем встретиться со свирепым народом. Совьон была недоученной ведьмой и хорошей воительницей, но порой и этого не хватало, чтобы защититься.

Звуки стали приглушёнными. Совьон показалось, что под сенью деревьев свернулась настороженная тишина. В холодном воздухе едва уловимо потянуло тиной – Совьон раздвинула оледеневшие ветви и увидела глубокую, раздавшуюся на несколько вёрст ложбину. На её дне шёлково переливались тёмные воды озера.

Единственное сокровище владений Оха Ритвы и её преемницы – незамерзающее Сонное озеро, чародейская глубина, не выпускавшая смертных из своих объятий. Всего один глоток воды забирал у человека память и разум, а несчастные, решившие искупаться здесь, были навеки обречены служить Хозяйке леса: безголосые, безумные утопленники, вынужденные исполнять волю вёльхи до тех пор, покуда не рухнут Княжьи горы.

Совьон вздохнула. Дурное место, гиблое. Люди, затянутые Сонным озером, становились существами страшнее русалок – не проказливые духи весёлых рек, а неупокоенные рабы. Кейриик Хайре наставляла не связываться с тем, что священно для каждой из её сестёр, поэтому Совьон, перехватив поводья, продолжила путь под гневливое, смешанное с испугом фырканье Жениха.

На закате она покинула лес покойной Оха Ритвы – конь гарцевал на опушке, а бледно-синее небо разрывало оранжевое заходящее солнце. Повернувшись против света, Совьон разглядела поселение, лежащее к юго-востоку, – оно было видно как на ладони. Совьон знала о нём немного: обнесённый деревянными стенами Варов Вал, пограничная крепость, отделяющая от Гаринского княжества Рысово угорье и кочующих по нему ирменков.

Совьон так давно не останавливалась ни в деревнях, ни в городах, что соскучилась если не по человеческой речи, то по горячему хлебу, тёплой воде и постели, которую ей давно заменили голая земля и шерстяной плащ. Не мешало бы пополнить запасы и узнать новости: что произошло за то время, пока Совьон гнала коня прочь от владений Сармата-змея, дичась уютных жилищ и походных лагерей? Она всегда поступала так в своих путешествиях – пересекалась с людьми лишь изредка, в случае необходимости.

Позже местные говорили: женщина, принёсшая с собой столько несчастий, пришла вечером, сразу после того, как закатилось солнечное око. Та женщина была черна, как ночная чаща, высока, словно тополь, и над её головой каркал ворон, а огромный конь бил оземь тяжёлыми копытами.

– Спрашиваешь, что в мире делается, хорошая госпожа, – протянул хозяин постоялого двора, прищёлкнув языком. – Странные дела, госпожа хорошая, странные.

У Совьон не было достаточно денег, чтобы её называли «госпожой», лишь пригоршня монет, оставшихся с черногородского похода. Но Бармо, хозяин постоялого двора, разговаривал с ней, пригибая голову в поклоне: Совьон сочла бы это учтивостью, если бы не подозрительный любопытный взгляд. Хотя, казалось бы, на каких только людей Бармо не насмотрелся в прошлом, – Совьон думала, что во времена, когда через Варов Вал проходили торговые пути с юга и запада, этот постоялый двор полнился странниками. Сейчас же купцов стало на порядок меньше из-за лиходеев на дорогах и ирменков с Рысова угорья. Последние и вовсе распоясались после того, как начали отдавать Сармату чужеземных красавиц, украденных у торговых караванов, – отныне змей благоволил ирменкам.

– Отчего же странные, хозяин? – Совьон по привычке запустила пальцы в волосы, ещё влажные после мытья. Тяжёлые пряди оставляли подтёки на выполосканной, высушенной над огнём рубахе, благо в комнате, которую выделили Совьон, был очаг. – Нехорошие вести с юга?

Бармо, жилистый и рыже-русый, склонил голову ниже. По его безбородому лицу растеклась слащавая, ничего не значащая улыбка.

– Вчера к нам прибыл купец, хорошая госпожа, чей отряд вёз бисер и специи из самой Пустоши. Купец сидел на твоём месте и твердил, что, кажется, Сармат-дракон совсем забыл о южных княжествах после того, как спалил Гурат-град.

Совьон не знала о произошедшем в Гурат-граде, вести не долетали до каравана. Пришлось расспрашивать, и хозяин охотно рассказал.

– Сейчас там мирно, хорошая госпожа, – добавил Бармо и поставил перед гостьей плетёную корзину с хлебом. – Странные вести идут с севера.

– Вот как? Расскажи.

– Охотно, – мурлыкнул хозяин, садясь напротив. – Только ты всё равно мне не поверишь.

Совьон разломила кусок хлеба, а Бармо, положив локоть на столешницу, сказал:

– Несколько седмиц назад в Варов Вал приехал человек. Сразу видно, что воин. Но этим нас не удивить – приграничная крепость, госпожа хорошая, здесь, считай, и живут одни дружинники с семьями. Человек говорил с нашим посадником с глазу на глаз, но слухи всё равно просочились. Многое ли скроешь от проворных слуг?

Бармо подался вперёд, и от его дыхания дрогнуло пламя свечи.

– То были слухи о драконе, хорошая госпожа.

– Удивительное дело, – хмыкнула Совьон. – Южный купец тоже…

– О нет. – Хозяин выпрямился и взглянул и серьёзно, и лукаво. – О другом драконе. Огромном, как гора, и белом, точно снежное полотно.

– По свету бродят сотни сказочников. Зачем принимать их слова за чистую монету?

– Ты права, хорошая госпожа. Только редкий сказочник – доверенное лицо Хортима Горбовича, изгнанника из рода гуратских князей. К нашему посаднику пришёл Лаˆты, его друг и соратник. Он поведал, что бледный дракон служит Хортиму Горбовичу.

– Это всё сплетни, – разочарованно протянула Совьон и запила хлеб вином. – Случайный странник мог назваться кем угодно. Хоть самим Горбовичем, хоть Сарматом-змеем.

– Верно, – согласился Бармо во второй раз. – Но шила в мешке не утаишь. Городище у нас небольшое, а господские слуги болтливы. Тот, кто назвал себя Латы, на ночь оставил у нашего посадника нечто, завернутое в тряпьё. Этой же ночью посадник собрал у себя личную дружину – и увиденное настолько поразило старого Хайно, бравого вояку, что тот, воротившись под утро, напился прямо на глазах своей кухарки.

– И он, конечно, поведал кухарке обо всём. А кухарка растрепала другим.

– Смеёшься, хорошая госпожа, – нарочито обиженно причмокнул Бармо. – Что ж, смейся, а я всё равно закончу. Да, так оно и было, и слухов нынче пруд пруди. Догадываешься, что завернули в тряпье?

– Откуда бы.

Совьон положила в рот размятый хлебный мякиш. Вот оно как! Хотела узнать вести, а получила домыслы и сплетни. Скучающим взглядом она обвела зал постоялого двора: уютно потрескивающий очаг, добротные круглые столы и бочки вместо лавок. Горящие восковые свечи, пучок сухого можжевельника на дверце, ведущей на кухню: там хозяйка готовила гостье поздний ужин. Кроме Совьон, посетителей не было – если не считать косматого пьяницу, сопевшего в углу.

– Коготь, – тем временем пояснил Бармо. – Гнутый коготь, тяжёлый, как чугунный шар, в аршин длиной.

– Прямо-таки в аршин.

Бармо развёл руками. Дескать, народ брешет.

– Похоже, не впечатлили тебя мои истории, хорошая госпожа, – хозяин сделал вид, что огорчился. – А ты о себе расскажи. Откуда едешь и куда?

Это в Черногороде, при князе Мариличе и его лучших воинах Совьон могла гордо хранить свои тайны, скупясь на ложь. В маленьких поселениях она была лишь чужачкой с синим полумесяцем на скуле, женщиной в мужском наряде. А в маленьких поселениях не любили неразговорчивых незнакомцев – мало ли какой душегуб. Пока Совьон назвала лишь своё имя (вернее, не своё, а второе, не двойное). Если она хотела получить хороший приём и остаться в Варовом Вале на несколько дней, ей следовало открыть большее.

Или соврать.

– Я еду из Кравца к Поясной гряде, хозяин. Вызволять своего мужа, проданного на самоцветные рудники.

– Ты проделала долгий путь, – кивнул Бармо. – Но ничего, от нас до Поясной гряды рукой подать.

А сам, поди, думал, где хорошая госпожа везла богатства, способные выкупить муженька. Совьон догадывалась: Бармо решил, будто она собирается продать коня – а Жених и вправду был лют и силён настолько, что за него не пожалели бы любого золота.

Дрогнул пучок можжевельника, и распахнулась дверь в кухню. На пороге появилась жена Бармо – миловидная, с крутыми бёдрами и пшеничными волосами, заплетёнными в причёску-корзинку. В одной руке женщина держала блюдо с жареным мясом, от которого шёл полупрозрачный пар, в другой – плошку с томлёными овощами.

– Ах ты, прохвост! – сказала она звонко. – Наскучил гостье со своей болтовнёй.

Шаг у хозяйки был мерный, гулкий. И ужин она поставила на стол с ощутимым стуком.

– Кушай, славная госпожа!

Шум разбудил косматого пьяницу. Мужчина был красноносый, с нечёсаной седой бородой; он сонно зашевелился в углу. Стоило Совьон поблагодарить хозяйку, как пьяница дёрнулся, будто его ожёг звук её голоса.

– Эй, дружище! – присвистнул Бармо, поднимаясь. – Сегодня ты что-то рано проснулся.

Совьон обернулась: старик встал на нетвёрдые ноги и, покачиваясь, сделал несколько шагов. Он распахнул глаза, светло-серые, в венчике лопнувших сосудов.

– Ты чего, дружище?

Пьяница разинул рот, нетрезво выпучившись на Совьон.

– Ве-едьма, – сипло вытянул он, показывая узловатым пальцем. – Ведьма!

– Замолчи, Анги! – грозно выкрикнула хозяйка, поправляя передник. – Надрался, так веди себя пристойно. А то велю Бармо дать тебе по зубам!

Но Анги уже растерял весь свой пыл и, захрапев, стёк на пол. Бармо, оттолкнувшись от стола, подхватил его под мышки и усадил на бочку у стены.

– Ай-яй, как дурно вышло, – запричитала хозяйка. – Ты только не обижайся, славная госпожа. Анги – знатный пьяница. Он как увидит женщину, хоть чем-то отличающуюся от других в Варовом Вале, так сразу ведьмой кличет. Вот у Дагрима, одного из наших дозорных, есть рабынечка – жёлтая, словно масло, худенькая, с глазами как щёлочки. Так Анги, впервые её встретив, заголосил, будто умалишённый. Кричал, что повесить её надо, бедную рабынечку…

Лицо Совьон не дрогнуло.

– Пускай.

– Верно, – разулыбалась хозяйка. – Кушай, славная госпожа. Хорошо, что ты не обиделась. А то надо ж, в моём доме – и кликать ведьмой честную гостью!..

Видать, серебро Совьон пришлось ей по вкусу.

Яхонты в косах I

Кригга опустилась на колени перед самодельным алтарём. От медной курильницы поднимался прозрачный, до невозможного терпкий пар, скользящий в приглушённом жёлтом свете. Кригга потянула бусы, тугую гранатовую нить, – ей стало нечем дышать. Чертог был маленький, занавешенный тяжёлыми тканями; казалось, Криггу душил даже собственный платок – турмалиново‐розовый и лёгкий, как сотканный воздух. Кригга оглядела самодельный алтарь, сощурилась в полумраке. Глубоко и часто дыша, она смотрела на вытесанный из минерала столик и деревянный лик Ражвецы, горской богини-матери, который отыскала в одном из бессчётных сундуков Сармата-змея. Кригга украсила алтарь каменными цветами и фруктами, потому что у неё не было живых, зажгла лампадку – и замерла.

– Мати, – сказала она тихо, – мати Ражвеца, выслушай меня.

Кригга думала, что за время, проведённое в Матерь-горе, повзрослела по меньшей мере на десяток лет. Ей больше не хотелось бояться и плакать и не хотелось выпрашивать себе лучшую долю у кленового лица, пропитанного для сохранности льняным маслом.

– Мати. – Слова спорхнули с губ. – Похоже, будет война.

Любопытно, сколько женщин, живших задолго до неё, так же молились, чувствуя приближение беды? Неважно, из каких они вышли родов и перед какими алтарями сидели на коленях – Кригга ощущала родство со всеми дочерями, сёстрами и жёнами этого мира.

– Мати, – продолжала Кригга, – если сможешь, убереги нашу землю и людей, ходящих по ней.

Ей мерещились фигуры в благовонном дыме над курильницей. Ретивые кони и всадники. Вершины гор, походные шатры и реющие знамёна – мгновение, и клубы перекручивались, меняя видение. Трещинки дыма сползались в кружево драконьей чешуи.

Если бы Кригге позволили, она бы стала хорошей супругой и мудрой хозяйкой дома. Её муж не должен был быть богатым и знатным. Пускай бы он оказался простым землепашцем или трудолюбивым кузнецом, пускай бы Кригга его никогда не любила – к чему это? Её бы засватали так, как положено, и она бы благодарила судьбу, если б её наречённый оказался работящ и хоть сколько-нибудь добр. Кригга слыла терпеливой, смиренной девушкой, готовой вынести всё, что обычно выпадает на долю женщинам. Но её забрал Сармат-змей, для которого она, как и любая другая невеста, значила не больше, чем редкий самоцвет в сокровищнице, – Кригга это понимала. Ещё она понимала то, что могла бы очароваться Сарматом и до конца его мятежной жизни остаться вернейшей из его спутниц. Если бы она не была откупом, а Сармат-змей – чудовищем, окропившим Княжьи горы кровью братьев.

Суровая бабка, уже не поднимавшаяся с постели, говорила, что от неё старшей внучке достался острый холодный ум. Кригга втайне этим гордилась, хотя признавала, что её сердце – нежное, робкое, как птаха. Ничего. Разве она не может быть влюблённой девушкой, умеющей рассуждать мудро?

– Мати, мати. – Кригга глубоко выдохнула. – Если тебе нужно, забирай мою молодость и моё здоровье, забирай силу моих костей, жар моей крови. Единственное, чего прошу: когда будет война, а я знаю, мати Ражвеца, что она будет…

Ком встал в горле.

– …пусть Сармат-змей в ней проиграет.

Чаща вокруг него – словно хрустальный гребень. Сверкало снежное покрывало. Солнечные блики скользили по глади замёрзшего ручья, но его это не трогало. Пещера, в которой свернулось его драконье тело, была глубокая и такая тёмная, что редкий человеческий глаз смог бы что-нибудь рассмотреть. Из его ноздрей вылетали струйки пара, вплетающиеся в вязкую черноту.

Было тихо. Он различал, как ухало за чешуёй сердце и как раздувались огромные мешки-лёгкие. Шелест голых ветвей, возня зверей и птиц – всё это происходило где-то далеко. Не в этой пещере. Не с ним.

Впервые за долгое время он почувствовал: мир ему не принадлежит. Сармату казалось, что он различает и другие, страшные звуки. С севера катилась буря. Грохотало льдистое море. Стены пещеры дрожали от приближения того, кому полагалось умереть тысячу лет назад.

Было у старого князя пятеро сыновей. Сармат думал, что их осталось двое, а вёльха-прядильщица сказала иначе и напророчила Сармату встречу, самую нежеланную из всех. Он не смог вспомнить лицо Хьялмы, как ни пытался – только его злые глаза и линию тонких губ, покрытых коркой запёкшейся крови.

Хьялма. Последний халлегатский князь. Старший из братьев и страшнейший из врагов, не человек даже – ледяная глыба, холодный рассудок, тяжёлая рука. Сармат дремал, слушая, как бурлит кровь в жилах, и погружался в собственное прошлое.

Кажется, когда-то у них была нянька. Старуха с забытым именем, коричневая и сморщенная, словно залежалая слива. Она качала княжичей на коленях, всех пятерых, и шептала княгине-матери, наставляя: Ингол вырастет добрым, Рагне – гордым, Сармат – буйным, а Ярхо – сильным.

Но Хьялма – Хьялма станет опаснее их всех.

Тысячу лет назад, в эпоху войны, исполосовавшей Халлегат, Сармат носил драконью кожу, за Ярхо шли искуснейшие воины, а у Хьялмы не было ничего. Ни семьи. Ни здоровья. Под конец даже соратников почти не осталось – все полегли, однако он победил. Пусть не смог убить мятежников, но поймал их и замуровал в Матерь-горе. Вёльха сказала, что у Хьялмы появились чешуя и крылья, и страх закипал в горле: на что же он способен теперь?

Сармат ударил гребнистым хвостом по дну пещеры, и со стен покатилась мелкая крошка.

Снежные вихри качали лесную колыбель. По небольшому кусочку неба, видному из его укрытия, лениво ползли облака.

Сармата тревожили княжества. Многие правители могли бы встать на сторону Хьялмы, мол, вот оно, их избавление. Откуда им, недалёким, знать, каков из себя Хьялма – чудовище страшнее любого из своих братьев. Горячее сердце Сармата легко смягчить дорогими подарками, а каменный Ярхо не знает ни любви, ни ненависти, ни холодного расчёта. Но в груди у Хьялмы – пустота. Сармат готов был поклясться: там, в зияющей дыре, лишь жалкий ошмёток мышц, застывший в клетке рёбер. Хьялма бездушен и властен. Он привык повелевать всем, даже собственным больным телом, да и то не смело его ослушаться.

Сармата беспокоил и Ярхо. Да, брат не мог испытывать чувств, но всё же… Что, если долгие годы в нём скрёб отголосок сожаления, который не сейчас, так через несколько лун выберется наружу? У Ярхо было немало причин ненавидеть Сармата, и каменное облачение – одна из них.

На янтарные глаза наползла змеиная плёнка век.

…Из всех его братьев добрее Ярхо был разве что слабоумный Ингол: в это верилось с трудом, однако. Ярхо предал Хьялму, и на это у него нашлись свои причины, но жил воином – и так же хотел умереть. Он бился не за Сармата, а за себя. Сражался не против Халлегата, а против Хьялмы – тогда, тысячу лет назад, он не терпел разгульной жестокости, беззакония и жертв, которых можно было избежать. Ярхо поднимал клинок лишь на того, кто мог ему ответить, вёл свои войска так, как считал нужным, любил встречи с достойными противниками, грозы и халлегатскую весну – Сармат отнял у него это. Ярхо и в человеческом теле сделал много того, за что не прощают, и крови на его живых руках было довольно – но не столько, сколько оказалось на каменных.

Это была последняя веха той первой затяжной войны. И Сармат, и Ярхо уже понимали – они проиграют. Битва разразилась у Кислого брода в осеннее солнцестояние: Хьялма привёл несметную рать, когда у Ярхо оставалась лишь пара сотен усталых людей. Сармат был вынужден скинуть с себя чешую – он обещал прийти на подмогу, но не пришёл. Испугался. А когда наконец прилетел и привёл свои дружины, поле уже остыло. Он с трудом узнал Ярхо в кровоточащей груде мяса – кто-то из его чудом уцелевших союзников укрыл его, не дав попасть в плен.

Сармат знал, что милосерднее было бы позволить Ярхо умереть.

«Капризный ребёнок, – шипела одна из подгорных ведьм-вёльх, которых удалось выманить людям Сармата. – Жизнь и смерть не подчиняются твоим прихотям».

Но подчинились же. Он то умасливал ведьм, осыпая их подарками, то угрожал мечами, плетьми, огнём. Ему был слишком нужен Ярхо, одарённый воевода. Что бы Сармат стал без него делать? Как бы продолжил войну?

Ярхо занесли в хижину в первой встречной деревушке. Опустили на лежанку, душно затопили очаг – Сармат помнил, как утирал глаза, слезящиеся от обилия тлеющих трав. А после ведьмы тринадцать ночей плавили руду в котлах и голыми руками лепили из неё кости, которые вбивали в суставы Ярхо. Вытягивали мышцы, плели сухожилия и ими, как повязками, укрывали истерзанную плоть. Они зашили Ярхо железными иглами и отлили ему новое лицо. Они положили на его глаза перламутровые пластины с гранитной радужкой и обсидиановым зрачком.

Говорили, за такую услугу ведьмы обычно требовали душу, но, видно, душонка у Сармата была совсем гнилая, даже вёльхи не позарились. Взяли с него только золото и обещание бесконечного покоя от войны и драконьих налётов. А Ярхо как встал на ноги, больше не знал покоя. Ничего не знал – ни сострадания, ни желаний.

«И пускай не знает, – думал Сармат, дремля в пещере. Вьюга раздувала снежное крошево, будто пыль. – Ему же лучше. Бремя-то его тяжёлое, а так хоть с ума не сойдёт, не сможет».

В конце концов, он дал Ярхо легендарную мощь и непобедимую орду. Он окружил его грохочущей славой и навеки избавил от боли и ран. Сармат лишил Ярхо тревог и печалей и позволил ему жить – ни князем, ни пахарем, ни ремесленником, а воином, как Ярхо всегда и хотел.

Разве за это не стоило хоть немного, хоть самую малость быть благодарным – насколько возможно камню?

Воронья ворожея II

Купец, который прибыл в Варов Вал за день до Совьон, разложил свои товары на местном базаре. Его отряд привёз кувшины с душистыми маслами, мешочки со специями и тукерские безделушки, и жители приграничной крепости, соскучившиеся по диковинкам, прильнули к ярким лоткам. Совьон ходила в толпе от скуки: денег у неё водилось немного, а ранее утром она обменяла почти все свои сбережения на тёплый овчинный тулуп. Морозы крепчали, и шерстяной плащ уже не спасал от холода.

Было пасмурно. Небо давило, и один его пепельно-серый отблеск вызывал волну дурноты. Изо рта шёл пар, ломило пальцы, спрятанные в неплотную перчатку, – даже предыдущие вечера и ночи, проведённые в лесу, казались Совьон теплее. Желая согреться, она запустила руку в корзину с бусинами, будто бы выбирая. Пожалуй, ей следовало вернуться на постоялый двор, раз всё равно не удалось выяснить ничего нового.

– Желаешь украшение? – мягко спросил один из подчинённых чужеземного купца, высокий темнобородый парень. – Тебе пойдёт синее. К глазам.

Он улыбнулся – не сально, не заискивающе, а просто и вежливо, но Совьон не удержалась и дёрнула уголком губ.

– Просто смотрю, что твой господин везёт с юга. Не слишком жалую украшения.

– Никогда бы не поверил, – засмеялся парень. – Я слышал, все красавицы их любят.

Это было лишним. Какая же из Совьон красавица? Высокое широкоплечее тело, исшитое шрамами и затемнённое родимыми пятнами, а что до лица… Если оно и вправду красиво, то очень тяжёлой красотой. Так что похвала не попала в цель.

Совьон брезгливо стряхнула с руки бусины и собралась отойти. Но поворачиваясь, она неосторожно задела плечом кого-то, стоящего прямо за ней.

Руки сработали быстрее, чем разум. Пальцы Совьон вцепились в локти женщины, потерявшей равновесие из-за случайного удара. Совьон не дала ей упасть, хотя ещё не успела понять, что за ней стояла именно женщина, – до того была закутана её фигура. И лица не видно, только желтовато-зелёные покрывала с колышущейся тукерской бахромой, из-под которых выглядывали полы платья.

– Извини, – проговорила Совьон. Спрятанная в тканях, женщина всё равно выглядела до невозможного тонкой. Неудивительно, что её чуть не сшиб толчок.

Женщина что-то пробормотала в ответ. Голос у неё оказался попискивающий, как у мыши, и… очень девичий, если не детский. Совьон изучала кусочек её смуглой кожи, видный в прорези покрывала, ниточки чёрных бровей и раскосые глаза, испуганные и лаковые, как ягоды паслёна. На правом веке девушки алела свежая ссадина, утопающая в синеве кровоподтёка.

«Кто же так? – подумала Совьон, и что-то внутри кольнуло. – У кого бы рука поднялась – на человека, которого можно сбить одним дыханием?»

Девушка носила дорогие ткани, и пахло от неё фенхелем и сладковатым благовонием, названия которому Совьон не знала.

– Пр-рочь, – раскатистый злобный рык.

Мужчина – воин, конечно, откуда бы в Варовом Вале взяться не воину, – стоял в двух шагах от Совьон и едва не брызгал слюной от ярости. Плечистый, с короткой, но небрежно разросшейся бородой и серо-зелёными глазами. На лоб ему падали едва вьющиеся чёрные пряди, неровно подстриженные у середины шеи. Если бы его взгляд мог ранить, то искрошил бы лицо Совьон в труху. Мужчина смотрел с такой ненавистью и с таким рвением стиснул плечо тукерской девушки, словно Совьон покусилась на его главное, донельзя хрупкое сокровище.

Не то чтобы Совьон трогал гнев незнакомца. И не то чтобы она стояла на его пути, но её пальцы до сих пор поддерживали девушку за локти. Осознав это, Совьон ослабила хватку.

– Вот так, – сказала она, обращаясь к тукерке. – Надеюсь, ты в порядке.

Она была чужеземкой в одной из крепостей Княжьих гор, на её веке наливался синяк, и ей в затылок дышал мужчина со злыми глазами – Совьон понимала, что девушка не в порядке, но её мнения никто не спрашивал. Не желая вступать в спор с незнакомцем, Совьон отошла от прилавка и осторожно скользнула в толпу, необычайно оживлённую в то утро.

Дальше становилось свободнее. В северной части рынка торговали гаринские купцы, и Совьон направилась туда. Пахло рыбой и свежей выпечкой. Позвякивали железные изделия, которые выкладывали на лотках, звонко переговаривались люди. Под сапогами Совьон похрустывал снег вперемешку со льдом.

Подумаешь. Рабыня как рабыня, мало ли каких девиц держат в неволе. Не было ни переживания, ни узнавания – не было ведь? А эта тукерка в плену и умрёт: слишком испуганные у неё глаза, слишком кроткие.

У Совьон в своё время были другие глаза. Волчьи.

Она зло, со смаком наступила на оледеневший снежный комок и вскинула голову. Над жилыми домами поднимался дым, и сторожевые башни щерились узкими бойницами. Совьон решила, что хватит с неё рынка, и неспешно побрела в сторону крепостной стены. Она пересекла торговые развалы на круглой, словно блюдо, площади. Прошла мимо нескольких мастерских, возле которых играли дети. Оставила позади себя дружинный дом – длинное здание, самое примечательное в Варовом Вале, напоминавшее перевёрнутый корабль. Совьон, поговорив с вечера с хозяевами постоялого двора, знала, что в крепости правил посадник гаринского князя. Но посадник был очень молод, мало понимал в ратном деле, и руководил всем старший дружинник. Совьон помнила, что у него забавное имя, больше похожее на прозвище. Тыша? Тыса?

Утро ещё не перетекло в день, а тучи уже сгустились, закрыв солнце. Грязно-белые, клочковатые, как старый пух, – Совьон не смогла долго смотреть на небо, заболели глаза. Всю оставшуюся дорогу до детинца она глядела лишь себе под ноги и думала о своём. А ведь словоохотливая хозяйка постоялого двора рассказывала ей о рабынечке, которую клеймили ведьмой. Не диво. С чужеземками такое случается часто.

Когда Совьон дошла до крепостной стены, поднялся ветер – пришлось поплотнее закутаться в овчинный тулуп. Пройдя ещё шагов сто, не больше, Совьон увидела ворота Варова Вала – в полтора человеческих роста, с затёртой от времени резьбой. Эти ворота не были главными, и их не открывали без нужды, поэтому удалось получше рассмотреть рисунок: ужасно уродливый старичок.

Совьон не сразу поняла – это не старичок, а человек с козлиной головой. Так к востоку от Поясной гряды изображали Римеке, божка, охраняющего путников в пути. В восточных княжегорских крепостях его почитали сильнее, чем на западе. Верили, что он стережёт границы, – что ж, Оркки Лис, даром что был из западного Черногорода, тоже во многое верил. Молился и Римеке, и болотным духам, и лесным хранителям, и незнамо каким существам – каравану не слишком помогло.

Возможно, этой крепости поможет больше.

Разглядывая искажённые черты божка, не сумевшего уберечь караван, Совьон почувствовала, как на неё нахлынула тоска. Поднявшийся ветер застучал в ворота – затрещали доски, и затрепетала фигура танцующего Римеке. Совьон решила, что сегодня же уедет из Варова Вала – Жених отдохнул, а она, не узнав никаких важных вестей, собрала достаточно тёплой одежды и пищи, которая бы ещё долго не испортилась в дороге.

Но вышло иначе. Хозяйка постоялого двора возмутилась, когда Совьон сообщила ей о своих намерениях.

– Ай-яй, – причмокнула она, с грохотом поставив горшочек перед Совьон.

На столешнице наверняка должна была остаться трещина – но нет. Видно, мебель на славу служила своей шумной хозяйке. Глиняная крышечка съехала, выпустив сытный запах тушёной капусты.

– Очень торопишься, хорошая госпожа, – пожаловалась хозяйка. – Зря ты.

– Мне нужно в путь, – лениво солгала Совьон, вспомнив свою легенду о муже, проданном на рудники. Едва ли она должна оправдываться перед хозяйкой.

– Понимаю, – согласилась та. – Но нельзя пропускать завтрашний вечер. У нас праздник, хорошая госпожа.

Невеликий, поди, праздник, раз Совьон впервые о нём слышала. Примерно так и оказалось: раз в несколько недель воины Варова Вала, те, кто не стоял в дозоре, устраивали в лесу состязания, длившиеся до глубокой ночи. Это повелось с незапамятных времён, а воинские традиции были единственными, которые здесь чтили. Женщины расстилали на земле холстину – место поединка, – разжигали костры и украшали лентами ближайшие деревья.

– Будет обидно, если ты всё пропустишь, – мягко, совсем по-матерински сказала хозяйка. Она села за стол напротив: рыжеватые волосы переливались в тёплом отблеске свеч. Совьон, не сдержавшись, взглянула в окно, за которым собирались хмурые сумерки. Темнело рано.

Она бы как-нибудь пережила без праздника, устроенного жителями приграничной крепости. Может, хозяйка и зазывала её без всяких чувств: гости в Варовом Вале появлялись не так часто, а странница могла заплатить за ещё одну ночь постоя. Но настоящая жизнь Совьон существенно отличалась от сказки про мужа в неволе – на самом деле её никто не ждал. Ей некуда было торопиться. И незачем.

В Черногороде и в пути, который она преодолела вместе с караваном, Совьон не ощущала себя одинокой. А сейчас, впервые за долгое время, ощутила.

В конце концов, ничего не случится, если она останется здесь ещё на один день.

– Ваши мужчины состязаются прямо в лесу? – суховато усмехнулась она. – Ничего не боятся? Я слышала, этот лес заповедный. В нём живёт ведьма.

– О, брось, – легко отмахнулась хозяйка. – Наши воины смелые, их не напугать колдовством.

Сейчас то, что этот лес был обителью вёльхи, чувствовалось превосходно. Чарующе лилась дробь барабанов. Ритуальные костры горели ярко, бездымно – Совьон удивлялась, насколько огонь, разведённый по традициям местных жителей, отличался от того, что вечерами разводила она. Возможно, это ей просто казалось. А возможно, дело было в ночи: холодный ветер, прежде чем утихнуть, согнал с неба облака, и над чёрными макушками елей висел масляный оскал луны.

Приятно пахло засушенными клевером и барбарисом – их жгли в кострах. Огни освещали соцветия лент на деревьях. На одну из осин даже повязали синее знамя с серым филином: символ Радовичей, князей Гарина.

Шёл поединок. Совьон стояла среди немногочисленных женщин, – пришли, конечно, не все обитатели Варова Вала, слишком уж часто повторялись такие праздники. Она вглядывалась в фигуры соревнующихся. Одного из них, с русой козлиной бородкой, Совьон не знала – немудрено, почти всех дозорных она видела впервые, но о ком-то ей рассказала хозяйка постоялого двора. Совьон слышала о том, чей кулак выбивал воздух из груди русобородого соперника, – о Дагриме, воине со свирепыми глазами, владельце испуганной тукерской рабыни.

Совьон смотрела на Дагрима и чувствовала, как в груди шевелилась жажда чужой боли. Она хотела, чтобы в ту ночь Дагрим проиграл – хотя бы в учебном поединке и хотя бы собрату по оружию. Это было меньшее, что Совьон могла бы ему пожелать. Хозяйка постоялого двора говорила, что Дагрим – хороший воин, едва ли не лучший в Варовом Вале, но нехороший человек. Он был нелюдим, его опасались за жестокость и крутой нрав, но при этом уважали за бесстрашие и исполнительность. Он жил не в дружинном доме, а уединённо, со своей рабыней, в лачуге у крепостных стен.

Бой закончился, когда Дагрим резко повалил соперника на лопатки. Выпрямился, взъерошил пальцами лохматые волосы и выпустил изо рта клуб пара. Потом, ссутулившись, сошёл с холстины, – ему накидывали на плечи тулуп и хлопали его по спине, а Дагрим лишь щурился в желтоватом свете факелов. Искал свою рабыню, поняла Совьон: она видела тукерку среди женщин.

В ту ночь боролись либо на кулаках, либо на гладко обтёсанных шестах длиной с копьё – именно таким покручивал человек, ступивший на холстину. Он расставил ноги и подбоченился в отблесках огня.

Хозяйка постоялого двора приподнялась на цыпочки, чтобы достать до уха Совьон.

– Дружинник Хортима Горбовича из Гурат-града, – шепнула она. – Латы.

Тот, кто принёс в Варов Вал всякие небылицы. Совьон не могла не удивиться: Латы был младше её лет на десять, а то и больше. С красивым безбородым лицом и заплетёнными в косу тёмными волосами. Глаза – весёлые, светло-зелёные, будто светящиеся в ночи. На его рубахе был вышит приметный узор, и Совьон попыталась рассмотреть, какой именно.

– Там какой-то знак?

– Да, – тихо отозвалась хозяйка, – символ его князя. Сокол.

Против Латы вышел один из дозорных – ему дали такой же шест, и поединщики разошлись.

– Он постоянно его носит?

– Знак? – переспросила хозяйка, кутаясь в шубку. – Да. Так говорят. Носит не снимая.

Раздался стук дерева о дерево.

– Любопытно, – протянула Совьон.

Гулкий удар, словно палкой разбили перезревшую дыню. Соперник Латы покачнулся от неожиданного толчка в грудь. Потерял равновесие, выступил за холстину и упёрся пяткой в голую землю – Совьон отчётливо разглядела это в свете костров.

– Всё, – заворчала хозяйка, выдохнув облачко пара. – Быстро кончилось!..

Проигравший дозорный был раздосадован и взбешён, да и Латы не выглядел радостным. Он размял плечи и снова покрутил шестом – на этот раз задумчиво.

– Мало, – изрёк он. – Может, кто-то ещё хочет выйти против меня?

Латы был пришлым человеком, о котором в Варовом Вале ходило много толков. Совьон не понаслышке знала, что это такое. Он показался ей неплохим воином и преданным – либо хвастливым – слугой своего государя. А Совьон давно не встречалась с достойным соперником и не боролась ради удовольствия, без страха за свою или чужие жизни. Что ей чьё-то недовольство? Завтра она уедет из крепости, и поминай как звали.

– Я хочу, – сказала Совьон, сбрасывая тулуп. – Если можно.

В Княжьих горах не привыкли к женщинам, носившим оружие наравне с мужчинами, но Совьон давно не ранили ни насмешки, ни удивление. Правда, ей хотелось, чтобы обошлось без ссор и лишнего гнева. В конце концов, она собиралась выйти не против местных воинов, а против чужого здесь Латы, который, по-мальчишески почесав нос, замялся. Он обратился к старшему дружиннику:

– Тыса?

– Можно, – медленно ответили из толпы.

Совьон дали копьевидный шест – благо деревянное оружие не чета настоящему, и Совьон могла прикасаться к нему, не нарушая обета. Её сапог наступил на холстину.

– Здравствуй, – миролюбиво сказал Латы. – Не видел тебя раньше, а негоже бороться с незнакомкой. Я – Латы, и я приехал с севера, где остался мой князь с соратниками. А ты?

– Меня зовут Совьон. – Придержав жердь под мышкой, она туже затянула косу. Несколько раз моргнула, привыкая к свету факелов. – Я пришла издалека.

Она перебросила шест из одной руки в другую и повела плечами. Латы кивнул:

– Принято.

Трещали костры. Ночной ветер трепал ленты, повязанные вокруг ветвей, и отгонял дымок. Совьон чувствовала, как мерно дышал чёрный лес – медленнее и глубже, чем люди, собравшиеся тут, – как в чаще шевелилось неспящее зверье и как ухали совы, отрывисто и гулко.

«Начинай, мальчик».

Латы прокрутил шест – быстро, рассекая воздух. Острее повеяло холодом и запахом горящих трав. На вдох затупленный конец ударил там, где мгновением раньше было плечо Совьон, на выдох – дерево столкнулось с деревом. Совьон отбила выпад, нырнула к земле, и шест пролетел чуть выше её волос. Она перекатилась вбок и выпростала руку, целясь в грудь, но Латы оказался проворен. Ушёл в сторону и упруго сорвался с места, намереваясь зайти Совьон за спину. Не успел, но шест скользнул по её бедру – будь у Латы настоящая сталь, остался бы порез.

Совьон согнула ноги в коленях и подалась вперёд, точно готовилась к прыжку. Взмах под руками Латы, укол одним концом шеста, укол другим – толчок в живот. Латы задохнулся, но, стиснув зубы, отвёл плечо для следующего удара. Жердь в его пальцах пошла колесом. Латы перехватил древко левой ладонью, усилил вращение правой. Совьон не успела отойти, и её ожгло по лицу.

Кровь брызнула из носа, оросила губы. Совьон хищно сузила глаза, но именно в тот момент, когда дыхание обожгло ей горло, когда затвердели мышцы, а жилы набухли от натуги, она почувствовала себя такой счастливой, какой не чувствовала уже давно. Смешались танцующие языки пламени и дробь барабанов. Сердце билось быстро, глухо, жарко, и Совьон, и лес вокруг неё, и ночное небо, с которого заструились редкие снежинки, тающие в кострах, – всё это трепетало от выпада до выпада, от удара до удара.

С её губ сорвался беззвучный рык, отдающий удалым смехом. Конец жерди задел Латы подбородок и, если бы не был затуплен, через миг проткнул бы горло. Соперник отшатнулся, перетёк наискось, ударил по рёбрам – а Совьон снова наклонилась к земле.

Поединщики были увлечены и не заметили, что поднялась суматоха.

Латы ухватил её шест. Резко притянул к себе и его, и Совьон заодно – чтобы повалить наземь. Совьон потеряла равновесие и впилась в предплечья Латы, едва останавливая падение. Её пятки беспомощно заскользили по ткани, спина едва не коснулась холстины, но Совьон нащупала опору ступнями и рванулась, как рыба из сети. Навалилась плечом на чужую грудь. Вывернулась.

Раздался вопль.

Латы так и не нанёс следующий удар. Совьон замерла. Она утёрла кровь и оглянулась, ничего не понимая.

– Что такое? – хрипло спросил Латы.

А за их поединком уже не следили. Мужчины, взяв факелы, торопились к привязанным коням. Женщины переговаривались, всматриваясь в темноту.

– Да что случилось? – крикнул Латы, обращаясь к дозорному из тех, кто остался на месте.

– Дагримова рабыня сбежала, – сплюнул тот и шаркнул ногой. – Вон, собираются искать.

Бедная обезумевшая девочка. Куда она собралась бежать – ночью, понимая, что рядом воины из крепости? Они знали лес намного лучше её и не отказались бы помочь соратнику.

Стоило отъехать от поляны с кострами, как со всех сторон обступила чернота. Луна спряталась, звёзд видно не было, и тьма опустилась такая, что хоть глаз выколи. Совьон чувствовала себя незащищённой – чересчур резко натянула поводья, и Жених взволнованно захрипел. Она до последнего думала, что и пальцем не пошевелит, чтобы найти рабыню, но… Жаль, пропадёт же. И в лесу погибнет, и в руках Дагрима. Хотя Совьон не знала, чем могла ей помочь – отведёт погоню? Не сможет. Спрячет её? Да где бы. Но на задворках сознания стучала мысль: не стала бы невольница надеяться на спасение, ох не стала бы.

Жених нагнал дозорных. Темень прорезали огни факелов, и Совьон различила, как следом за ней взметнулся серый в яблоках конь. В седле сидел Латы – Совьон не знала, что ему понадобилось. Было любопытно, чем всё кончится? Или не пожелал оставаться в стороне?

Дозорных, пошедших с Дагримом, собралось не больше десяти. Часть их с гиканьем рассыпалась меж деревьев, и Совьон почувствовала, как в горле шевельнулся холодок. Найдут ведь. Сейчас же найдут – рабыня не успела бы убежать далеко.

С юга, где осталась поляна, доносились призраки чужих голосов. С востока, куда повернули оставшиеся всадники во главе с Дагримом, тянуло тиной – они ехали к тому оврагу, где лежало колдовское озеро Оха Ритвы. Мысль ужалила резво, больно: что бы сделала сама Совьон на месте невольницы? Как бы она поступила, зная, что убежать не удастся?

Плен стал бы горше смерти.

Видно, Дагрим догадался раньше, а соратников разослал лишь на случай, если ошибся. У девушки было немного возможностей лишить себя жизни, а от поляны до озера – рукой подать. Наверняка рабыня знала про него, наверняка все, кто осел в Варовом Вале, хотя бы о нём слышали. Совьон ударила пятками в бока Жениха, и по лицу плетьми хлестнули ветви.

Удивительно. В дюжину шагов отсюда ночь была глухой и безлунной, но в озёрной глади колыхалось отражение золотого серпа. Долго искать не пришлось: на редких островках снега – цепочка следов, убегающих книзу, к самому берегу, на котором темнели очертания скинутых покрывал.

Дагрим скатился с коня, взвыл по-волчьи. К нему тут же метнулись дозорные и прижали всем весом, не давая подняться. «Правильно, – отстранённо подумала Совьон, спешиваясь. – Уж местные знают: того, кто коснулся этой воды, не спасти».

– Что вы делаете? – крикнул Латы, по-молодецки спрыгивая на ноги. – Она же в озере недавно! – Он спешно разулся – хотел броситься в воду. – Вытащить можно!

А вот ему не рассказали.

– Нельзя. – Латы преградили дорогу. – Поздно.

«Поздно, – равнодушно согласилась Совьон и подбрела ближе. Спотыкаясь, она начала спускаться по склону. – Конечно, поздно».

Жених шумно дышал за спиной. Озеро маняще перекатывалось впереди, а где-то страшно рычал Дагрим, норовя вырваться из рук товарищей, и в его нечеловеческом вопле было больше боли, чем ярости.

– Куда ты? – окрикнули Совьон.

Она не ответила. Только сбросила наспех накинутый тулуп, носком одной ноги наступила на пятку другой и стянула сапог. Коснулась босой ступнёй мерзлого берега, который лизала едва трепыхающаяся вода.

Кейриик Хайре говорила не связываться с тем, что священно для каждой из её сестёр. Кейриик Хайре много говорила, только Совьон не всегда слушалась, а стоило бы. Она не хотела спасать тело Дагримовой рабыни – пускай бы пленница умерла сейчас, как решила сама. Но ведь у неё не получится умереть. Её искалеченная душа останется служить вёльхе.

Почему Совьон сделала это, даже не зная, сумеет ли она, недоученная ведьма, справиться с колдовством Оха Ритвы и её преемницы? Сохранит ли разум и волю, окунувшись в зачарованное озеро? Может, она не успела подумать обо всём. Может, ей было слишком тяжело видеть тукерку, томящуюся в рабстве, как когда-то она сама. Может, Совьон не сумела до конца простить себе то, что недавно не спасла другую девушку – ту, что уготовили Сармату.

Прежде чем её смогли бы удержать дозорные, Совьон глубоко вдохнула и зашла в воду.

Она раскрыла глаза, и их ожгло так, будто прутом проткнули. Совьон смежила веки, но до того разглядела илистое тёмно-зелёное дно и лунный свет с поверхности, плавающий сгустками. Ей показалось, она рассмотрела чьи-то сизые тела, но – как знать? Совьон накрыла волна слепящей боли. В нос и рот хлынул огонь. Он пожирал плоть, сминал жилы и кости.

Совьон хотела бы закричать, но горло опалило жаром. Губы разжались, выпуская стаю пузырьков, блестящих в серебряных лучах. Свет пронзал пучину, расползался сетью. Руки тщетно силились нащупать опору, а волосы раздулись чёрным облаком и оплелись вокруг шеи, будто удавка. В висках застучала кровь – вода давила на череп. Совьон взболтнула ногами, извилась ужом, но легче не стало. На грудь опустилась тяжесть и выдавила остатки воздуха.

Совьон тонула.

Два слова. Всего два слова.

Жар сменился холодом, и ладони и ступни начали неметь. В горле закололо. Мышцы свело судорогой, а кожа сморщилась, как от мороза. Волосы закрыли лицо, полезли в нос и плотно закрытые глаза, но этого Совьон уже не чувствовала. Она продолжала бездумно биться в пучине, выгибаясь и стараясь сорвать с себя невидимые путы.

Два слова.

Сознание помутилось от боли и недостатка воздуха, нахлынула душная усталость. Движения замедлились. Ещё подергивались ноги, безвольно раскинулись руки – они шевелились плавно, словно порхая в мёртвой воде, и меж пальцев тёк свет.

Кейриик, – полыхнуло в мозгу, – Хайре.

Часть её колдовства – в крови Совьон. Часть великого колдовства – в густой ведьминской крови, и это сильнее чародейского озера, страшнее проклятий и вернее пророчеств. И Совьон ли не помнила, что ведьму нельзя утопить? Бремя колдовства тяжело, а ко дну не потянет.

Нутро снова скрутило, но Совьон сделала первый осознанный вдох, и её лёгкие раздулись, наполняясь водой. Выдох – до ломоты в рёбрах. С губ взметнулись последние пузырьки, только горло уже не пекло, лишь саднило, как если бы Совьон больше не нужно было дышать.

Не возьмёшь, преемница Оха Ритвы. Меня – не возьмёшь.

Она открыла глаза, и надбровье схватила ломящая боль. Пускай. Совьон, кое-как смахнув волосы с лица, огляделась: перед ней дрожала озерная муть.

И рабыню я тебе не отдам.

Руки отозвались с промедлением, сделали гребок. Ноги оттолкнулись от невидимой преграды: ступни зашевелились, согнулись колени, а ладони, частично потеряв чувствительность, ощупали дно. Совьон зарывалась в ил, раскидывала тину, пока не запустила пальцы в чужие косы.

Она выплывала на поверхность толчками – так быстро, как могла. Едва глотнув воздуха, закашлялась и взвыла. Совьон захлёбывалась и сипела от рези, сжавшей внутренности, будто тонкую ткань, но плыла, придерживая рабыню под мышками. Из озера Совьон не вышла – выбросила себя на берег, подтянув безвольное девичье тело.

К ней вернулся слух. Она слышала шелест голых ветвей и завывание ветра, чьи-то ожесточённые споры: Дагриму не давали подойти к его рабыне, не зная, опасна ли озёрная вода, пропитавшая её одежду. Но Дагрим вырвался – кинулся к тукерке и попытался выбить воду из её легких сильными толчками в грудь.

Совьон откашлялась до железного привкуса на языке, тяжело перевернулась на спину. Она ощутила твёрдость земли и холод прилипшей к телу рубахи, но не смогла глубоко вдохнуть – сквозило такой мукой, что впору потерять сознание. Тем не менее она, упёршись в мелкие прибрежные камешки, перекатилась на бок. Приподнялась на локте. Окинула воинов мрачным взглядом.

Совьон густо сплюнула кровью так, точно хотела попасть в Дагрима. Мокрые чёрные пряди прикрывали её лицо, делая его зловещим.

– А теперь, дозорный, – прошипела она, утирая рот плечом, – жди гостей.

Повелитель камней и руд I

Лутый всерьёз опасался, что не доживёт и до летнего солнцеворота.

У него не водилось зеркал, а вода, которую ему приносили в корыте, была мутна настолько, что не отражала его лицо. Лутый ощупывал ввалившиеся щёки и набрякшие мешки под глазами (вернее, под одним глазом и пустой глазницей). Он смотрел на свои руки, теперь больше походившие на кости, обтянутые стёртой кожей.

Но разве не эти руки выделяли Лутого среди других рудокопов, каменных карликов суваров? Опасения оправдались: дракону не было дела до рабов, присланных из княжеств. Пленного бросили в самые недра, на такую глубину, где не встречалось даже хвалёных самоцветных чертогов, лишь шахты, в которых сувары добывали новые драгоценные камни. Драконьи слуги не нуждались ни в отдыхе, ни в пище, но у Лутого, как и у множества рабов до него, было то, что делало его особенным: осторожные человеческие пальцы. Бо́льшую часть дня («днём» Лутый считал время бодрствования) он орудовал киркой наравне с суварами, но если кому-то случалось наткнуться на месторождение лучших самоцветов, из породы их выуживал Лутый – чтобы сберечь от чёрствых суварьих рук.

Хоть Матерь-гора и была щедра на драгоценности, подобные находки случались нечасто – пару раз за всё пребывание Лутого в недрах. Это и хорошо: одна ошибка стоила бы ему жизни. Так сказал единственный живой человек, встреченный им на смертельной глубине.

Лутый родился далеко от Матерь-горы, но всё же жил на Княжьем хребте и знал сказки об искусном камнерезе, нашедшем приют во чреве земли. Говорили, он – горбатый старик, одарённый отшельник. Тот, кто вытесал все драконьи чертоги, повелитель камней и руд. Его звали Эльма, и Лутый, пока ещё не растерял свою весёлость, имел наглость спросить, сколько тому лет. Эльма буркнул, что и сам не помнит, – в Матерь-горе время тянулось медленнее, чем снаружи. Он действительно был горбат и выглядел старым настолько, что Лутому показалось: сейчас рассыплется.

Лутый видел Эльму трижды – тот сидел в мастерской, врезанной в горную породу в отдалении от шахт. У Эльмы были тонкие узловатые пальцы, длинная бородка клинышком и седые вихры. Он склонялся над минералами, что принёс Лутый в сопровождении суваров, и раздувал крылья крючковатого носа. Свет был тусклый, и Лутый, сощурившись, едва различал старческие винные пятна на коже Эльмы и его цепкие узкие глаза.

Лутому не удавалось поговорить с камнерезом: Эльма обращал на него внимания меньше, чем на самоцветы. В первую встречу мастер описал его будущую работу – несколькими сухими фразами, не отнимая взгляда от стола. Во вторую – Лутый спросил Эльму о его возрасте, в третий раз захотел польстить и пробудить в себе то, что осталось от прежней удали: мол, не скучно тебе здесь в одиночестве, камнерез? Тяжело, наверное, жить среди безмолвных глыб?

Тогда Лутый ещё не оставлял надежды отметиться, выбиться из безликой толпы предшественников. Так, как когда-то выбился ко двору черногородского князя. Но не вышло. Эльма, ощупывая россыпь мелких алмазов, велел не тревожить его покой. Жестом приказал увести его – а Лутого затрясло от мысли, что придётся вернуться в шахты. Душная каменная пыль, дробительные стуки кирок и удары от суваров по хребту, стоит только зазеваться. Беспросветная тоска. Каторга до самой смерти.

– А если я убью тебя, камнерез? – спросил тогда Лутый, закашлявшись. В последнее время он часто кашлял. Горло спёрло от злобы. – Если я захочу убить тебя прямо сейчас, кто меня остановит?

– Сувары размозжат тебе ноги, – ответил Эльма с ленцой, будто бы ему часто говорили такое прежде.

– Пускай, но я могу оказаться быстрее. – Лутый понимал, что лжёт. Он чудовищно ослаб. – Если я убью тебя, то кто станет вытёсывать драконьи чертоги? Ты боишься смерти, камнерез?

На что он надеялся? Что Эльма испугается или проникнется жалостью? Нет. Что он расскажет Сармату-змею о дерзости пленного, и тот ни с того ни с сего решит встретиться с ним лично? Глупости, никому Лутый не сдался. В цене разве что его пальцы, да и те теперь больше напоминали застывшие крюки. Лутый просто не мог не выплеснуть негодование – какой же он дурак, боги, какой дурак, во что ввязался? Хотел юлить, обманывать Сармата-змея, узнавать его тайны, а в конце концов помрёт, даже не взглянув на дракона.

Эльма поднял неприветливые глаза. Лохматые брови сошлись на переносице.

– Я не боюсь смерти, ленивая баранья башка, а когда умру, моё место займёт ученик, но к той поре время сотрёт твои кости в мел. Убирайся и не смей больше докучать мне.

Лутого увели, потом – избили: видно, сувары, даром что немые, отлично понимали человеческую речь. Лутый не знал, что будет дальше. Может, даже если он найдёт невиданный самоцвет, камешек не позволят отнести Эльме. Закинут в корзину с остальными, невзирая на ценность. Или мастер решит, что изнеможённый, окружённый суварами рудокоп не сможет наворотить бед?

Но ворочаясь на старой соломенной лежанке, Лутый почувствовал, как внутри защекотала надежда. Эльма сказал, что у него есть ученик.

Хорошо, если бы тот оказался сговорчивей.

Самое опасное место в недрах Матерь-горы называлось Котловиной. Но и это название, и десятки правил, бытующих в горе, Лутый узнал намного позже. Пока он понимал: Котловина была исключительной настолько, что даже его, которым никто не дорожил, привели сюда лишь после того, как раб освоился. Возможно, прошёл месяц, возможно – полгода, Лутый не представлял. Но к тому времени жилы бугрились на его руках, как корни старых деревьев, на ладонях и ступнях набухали мозоли, а кожа слезала ошмётками. Одежда больше напоминала тряпьё, на боках лилово разливались синяки, местами отцветая жёлтым, – любопытно, какие же были на спине? Он приноровился втягивать тяжёлый воздух недр, но у Котловины дышалось намного труднее.

Сувары работали без продыху, и Лутый научился спать под несмолкающий грохот кирок, а просыпаться за мгновение до того, как кто-то из слуг ткнул бы его ногой, чтобы разбудить (беззлобно, но с силой каменного молота). Так было и в этот раз. Только Лутого повели не к шахтам.

Котловиной назывался зал на самом нижнем ярусе – Лутого заставили спускаться по подобию ступенек, больше напоминавших отвесный горный склон. Зал был таков, что Лутый даже не знал слова, способного его описать. «Огромный» – слишком мало, слишком неточно для того, что занимало место целого поселения. Позже Лутому скажут: на древнем северном языке Котловина называлась Кантту-тоно – «город под горой».

Лутый задохнулся, хотя даже не успел понять – ниже некуда. Над ним – нечеловеческая тяжесть камня и самоцветных чертогов. Он увидел необъятную яму, в которой могло бы пропасть несколько деревень: со дна поднимались языки белёсого пара. Яму окаймлял участок породы, достаточно широкий для того, чтобы по нему одновременно прошла пара человек, не соприкоснувшись плечами. Стены над дорогой были изрыты ходами, напоминавшими соты в улье, – в этих норах сувары добывали самоцветы. Своды зала подпирали мощные колонны с гроздьями лампад. Над самой пропастью нависал деревянный настил – для того, кто пожелал бы оценить работу рудокопов.

– Ну уж нет. – Лутый мертвенно побледнел и взглянул на слуг сверху вниз. Он до сих пор мялся у входа в зал. – Я туда не пойду. Ничего не стоит сорваться вниз!

Его, конечно, заставили. Побили так, что заплыл единственный глаз – Лутый дорожил им и быстро сдался. Он понимал, что суварам ничего не стоит убить его. Пускай его пальцы полезны, драконьи слуги давно приноровились справляться сами – Лутый догадался, что удобен суварам как необязательное орудие. И, в конце концов, Сармату привезут ещё десятки пленных после него.

Отныне Лутый работал здесь. Пока он не знал, что Котловина – это чрево Матерь-горы. В бездонной яме перекатывался глубинный жар, возле которого, будто плоды, вызревали прекраснейшие из минералов. Пёстрое собрание самоцветов: прозрачные рубины, напоминавшие пелену драконьих век, изумруды зеленее мшистых берегов и алмазы светлее воды… Лутый трудился вместе с суварами, сутками пропадая в рудных норах. Он чувствовал себя частью оживлённого улья и не знал, какой из дней окажется для него последним: поначалу пропасть пугала его. Затем страх притупился, и это было дурно. Однажды Лутый поймал себя на мысли, что забыл об осторожности. Он спал у самой ямы, выплевывающей горячий пар, но ощущал себя слишком усталым, чтобы чего-то бояться.

«Неправильно, – твердил он, засыпая. – Так не должно быть. Я мечтаю лишь о еде и сне, хотя должен желать свободы». Но на это не оставалось сил. «Неправильно, – твердил на следующий день. – Если я потеряю жажду жизни, я умру. Не станет цели – не станет и меня».

Когда Лутый проснулся, то опрокинул в себя то, что плескалось в глиняной миске и называлось его пищей. Похлопал по шее ладонями, смоченными в мутной воде, протёр лицо краем изодранной рубахи и поправил повязку над пустой глазницей. Он тяжело поднялся и, сгорбившись, поковылял к яме. В плену ему изменило даже его рысье зрение: Лутый не сразу заметил девушку. Она стояла к нему спиной, на настиле над Котловиной, и наблюдала за рудокопами, копошащимися в каменных сотах.

Лутый было решил, что это видение, возникшее из-за утомления и голода. Он моргнул несколько раз, ущипнул себя за худую руку, однако девушка не исчезла.

– Госпожа, – захотел крикнуть, но у него – боги, сколько он уже не говорил? – вырвалось только сипение. Лутый прочистил горло и зашагал быстрее, пригибаясь от болей в спине.

– Госпожа! – повторил он.

Девушка медленно повернулась в его сторону – не писаная красавица, но и не уродина. Она была одета в богатое платье, тёмно-зелёное с малахитовыми подтёками и жёлтым шитьём меж пуговиц. Широкие рукава – складчатые, с белыми прожилками, – колоколом сужались у запястий. Очелье мерцало изумрудами, а каштановая в рыжину коса, толстая, тугая, стекала чуть ниже плеч. У девушки было совершенно овальное лицо, и шею скрадывал узкий ворот платья. Глаза под короткими чёрточками бровей – небольшие, крапчато-серые – глядели с удивлением.

– Госпожа! – Лутый задохнулся в кашле. – Ты, наверное, из драконьих жён.

Мысли мелькали в его голове. Хоть бы одну поймать за хвост.

«Рацлава, – решил Лутый. – Надо узнать про неё. Возможно, она выведет меня к Сармату».

– Скажи, не слышала ли ты о девушке с…

– Мне нет дела до драконьих жён, – оборвала незнакомка. Её губы дрогнули, глаза потухли, но лицо осталось неподвижным. Точно каменным. – Не спрашивай меня об этих женщинах, раб. И не смей считать меня одной из них!

Если бы Лутого не сломил плен, он бы ловко вывернулся и искусно продолжил разговор, но сейчас лишь растерялся.

– Прости, госпожа, – пробормотал он. И спросил прямо, без всякого подхода: – Кто ты?

Он мог бы и не получить ответ, но получил. Видимо, незнакомку очень задело его сравнение.

– Меня зовут Бранка, – обронила она, вскинув курносый нос. – Я единственная ученица Эльмы-камнереза. А сейчас, раб, принимайся за работу, не то я велю суварам научить тебя послушанию.

Так оно и вышло – пленного вновь бросили в каменные соты.

«Очаровательно, – позже думал Лутый. – Словами не передать, до чего же очаровательно! У старика-мастера не ученик, а ученица». И в тот день, когда Лутый вгрызался киркой в породу, он почувствовал, как внутри, впервые за долгое время, всколыхнулось позабытое тепло. Безбрежно-золотое, медовое.

Сладкое предвкушение хорошей хитрости.

В его исхудавшее тело возвращался прежний лукавый Лутый. Этот Лутый не просто работал, ел и спал. О нет, он подобрал себе остро заточенный камешек, чтобы чёрточками под самой своей лежанкой отмечать, сколько раз ему посчастливится проснуться. Лутый почти не умел считать, но так хоть соображал, как много времени утекло. Прежний Лутый не просто орудовал киркой, но и наблюдал за суварами. Внимательны ли они? Быстры или неповоротливы? Как утечь из-под их взгляда? Что заставит их обернуться? Так Лутый и выяснил: сувары плохо видели боковым зрением. Резво поднимали головы, чтобы разглядеть то, что творилось выше их роста, только поворачивались не так поспешно, как могли бы. Они были послушными слугами и отменными мучителями, но никудышными смотрителями – по крайней мере, для того, кем раньше был Лутый. А ведь до Матерь-горы Лутый слыл ужасно увёртливым!

Для того чтобы хоть немного содержать одежду и тело в чистоте, он прятал остатки воды и выклянчивал у суваров новую. Это работало не всегда, но всё же – работало. Лутый вспоминал себя времён босоногой юности и черногородского похода, старался избегать лишних наказаний и разумно распоряжаться пищей. Он ждал прихода Бранки – та появлялась примерно раз в семь зазубринок.

У Лутого наконец-то появилась цель, и с ней ему легче дышалось даже у клокочущей пропасти. Он потихоньку креп, становился внимательнее и хитрее, рассчитывал каждый шаг – и однажды разошёлся настолько, что, встав сбоку от ближайшего сувара, сумел задуть огонь в одной из масляных лампадок. А на следующий день, зная, что сувары хорошо отличают свет от тени, сорвал эту же лампадку со стены – потухшую, её было легко спрятать. После он набрал множество острых каменных обломков и, пожертвовав частью законного сна, принялся тереть ими подошву своих прохудившихся ботинок. Та стала ребристой.

К одной из седьмых зазубринок Лутый подготовился основательно. Он понимал, что никак не смог бы высчитать час прихода Бранки и что сувары не дали бы ему выспаться заранее, – поэтому не раз приходил к ковшику, который заранее спрятал в расщелине у входа в зал. Там царил приятный холодок, и Лутый обтирал лицо стылой водой. Он собирался как можно дольше пробыть на ногах, зная: сегодня ему потребуются все его скорость и ловкость.

Появляясь, Бранка неизменно поднималась на деревянный настил, выстроенный над пропастью. Какое-то время она молча наблюдала за суварами, затем передавала приказ Эльмы – какие рудные норы разрабатывать, а какие самоцветы – искать в первую очередь; и оставляла Котловину.

Несколько седмиц подряд Лутый приучал своё ухо улавливать шаги Бранки в шуме ломающейся породы. Это было непросто: потеря одного глаза не сделала слух Лутого невероятно чутким, приходилось полагаться только на природную внимательность. А Лутый мог начать дело, лишь предчувствуя появление Бранки – мелькнёт ли зелень одежд, застучит ли каблучок, неважно.

В этот раз Лутый прокрался к настилу незадолго до её прибытия – не то услышал шаги, не то усмотрел далёкий блеск изумрудов на очелье. Сделал вид, что идёт от одной каменной соты к другой. Риск был велик, Лутого легко могли развернуть. Так уже случилось перед прошлым приходом Бранки, и хитрость пришлось отложить ещё на семь зазубринок. Под рубашкой Лутый нёс миску – ковылял, прижимая руки к животу. В миске недавно булькала его еда, а сейчас поблёскивало содержимое лампадки, разбитой острым камешком.

Перед тем как похитить лампадку, Лутый думал, что она масляная. Но масло бы перегорало, а лампадки никто не менял. В них поблёскивала неизвестная жижа – густая и липкая, как смола, и сверкающая, точно подсвеченный минерал. Она пылала бездымно и ярко, а тратилась страшно медленно.

Лутый словно бы оступился, припал к земле. Забился в притворном приступе кашля, заползал перед настилом, переворачивая миску под рубахой. Жижа просочилась сквозь лохмотья, растеклась под телом… Лутый постарался как можно сильнее растереть её нелепыми движениями – миску отмёл в сторону.

Бранка ещё не пересекла порога исполинского зала, а Лутый уже вытянулся в полный рост. Один из суваров захотел отогнать его от пропасти, и Лутый повиновался – но он не мог позволить увести себя слишком далеко, даже если ему грозили тумаками. Он непростительно медленно направился в сторону каменных сот, а Бранка подплывала к яме. Тоже чересчур медленно.

Лутого требовательно ткнули в спину. Показалось, что каменный кулак рассёк кожу на позвоночнике, – пришлось ускорить шаг, наблюдая за приближающейся Бранкой только краем глаза.

Лутый разволновался так, что у виска набухла жилка: с каждым шагом ему придётся труднее. Он вновь принялся убеждать себя, что стремителен и лих и попадал и в более непростые ситуации – так же голодал, так же не высыпался, но… Раз за разом выживал, убегал от погони, выворачивался из рук палачей – и сейчас вывернется.

«Всесильные боги, – подумал Лутый внезапно. – Я ведь совсем дурак. Совершенно, совершенно спятил!» Ошпарила мысль: он что, правда понадеялся, что его безумная затея исполнится так, как надо?

Расколотая лампадка. Пропасть с деревянным настилом. Липкая лужа рядом – там, где обычно проходила Бранка. Какой бред! Это раньше Лутый был ловким и умным, а сейчас что осталось?

Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

Но дёрнулся, стоило башмачкам Бранки заскользить на скользкой плёнке. Собрав волю в кулак, Лутый выкрутился из хватки суваров. Упёрся подошвами ботинок, ребристыми от натираний каменной крошкой, – не подвели, и ступни не расползлись в разные стороны. Но тяготы дали о себе знать, и Лутый потерял равновесие. Поэтому он поймал Бранку лишь у пропасти – неудачно ухватил за плечо, разорвав рукав. Затем, чтобы остановиться и не слететь в яму вместе с ней, сшиб её с ног и прижал собственным телом. Желая уцепиться, содрал об пол кожу с ладоней.

Лутый тяжело задышал Бранке в ключицу. Он плохо соображал, и его тут же вздёрнули наверх сувары – вернее, попытались вздёрнуть, но из-за разницы в росте лишь поставили на колени. Бранку же осторожно усадили, затем помогли ей подняться и отойти от ямы.

Бранка вдыхала воздух маленькими глоточками. Вращала глазами, плохо осознавая происходящее. Лутый боялся, что она сразу додумается, дескать, неспроста упала, да и раб оказался тут как тут, и миска валялась неподалёку… Но страх лишил Бранку всех мыслей – она до сих пор не пришла в себя. Заправила за ухо прядочку, выбившуюся из косы, растёрла щёки, на которых вместо ровного сливочно-жемчужного тона выступил человеческий румянец.

Что ж, если бы девица оказалась догадливее, было бы трудно. Может, ей, живущей среди самоцветов и неповоротливых суваров, и незачем обладать острым умом? Или же она догадается позже – если так, пускай. Это будет потом.

Лутого трясло. Он даже не смог подняться – колени сводило, а руки ходили ходуном.

– Ты спас меня, раб. – Её голос дрожал, хотя ещё не потерял отзвука прежней презрительности.

Бранка выправила прядку из-за уха, взбудораженно накрутила на указательный палец.

У Лутого зуб на зуб не попадал от пережитого – не верилось, что всё закончилось. Бранка прошла там, где нужно, поскользнулась так, как того требовало дело, и не погибла в пропасти. Но он вспомнил себя прежнего и благодушно согласился:

– Спас.

– Чего ты хочешь? – Бранка хлюпнула, словно собиралась разрыдаться, но тут же сжала губы в тонкую линию. – Мой учитель осыплет тебя любыми каменьями, какие ты только пожелаешь.

Вот дура-то. Чтобы скрыть полубезумную усмешку, Лутый опустил голову. Да вокруг этих самоцветов – хоть вместо хлеба ешь, сдались они ему.

Кажется, у него были заготовлены слова на этот случай – Лутый забыл их, так ему было плохо. Ломило шею, кололо спину. Ныла сорванная кожа: вышла неприятная заминка. Наконец Лутый поднял лицо и сдунул со лба изжелта-русый вихор отросших волос.

– Ничего не хочу, – сказал он, медово сверкнув лукавым глазом. И удивился тому, как плавно и сладко звучал его голос: – Разве что видеть тебя почаще, госпожа.

Воронья ворожея III

Впервую ночь волки выли не переставая.

Во вторую – птицы поднялись над деревьями, ошалело вереща, и закрыли жёлтую луну покрывалом чёрных крыльев.

А на третью ночь лес двинулся к крепостным стенам. На рассвете дозорные обнаружили, что сквозь крепкие деревянные балки пробилась оледеневшая трава, ворота затянуло инистым мхом, а крайнюю смотровую башню оплёл присыпанный снегом вьюн. Жители Варова Вала, конечно, знали, что к чему. Это озлобилась вёльха, хозяйствовавшая в лесу, – впервые за годы существования крепости. А всё потому, что пришлая женщина вытянула из озера рабыню Дагрима.

Тем же днём горожане собрались у дома Дагрима и принялись стучать в ворота, но никто не вышел. Бабы заголосили, что рабыню нужно вернуть в озеро, как и женщину, которую не тронула мёртвая вода. А мужчины снесли бы забор, если бы не старший дружинник, Тыса.

– Позор, – плюнул он, становясь перед толпой. – Позор вам. Многие из вас носят воинские пояса, а, словно дети, боятся сказок о ведьме из леса.

Те, кто нёс той ночью дозор, может, и рады были бы постыдиться. Но они слышали, как трава наползала на стены и как ветер завывал среди деревьев, будто кто-то мучился во тьме и рычал от гнева совсем не по-человечески. К обеду забеспокоился даже молодой посадник, занимавший верхние комнаты в дружинном доме. Он сам пришёл к Дагримовым воротам, где толпа и не думала расходиться, – слугам пришлось расталкивать разгневанных горожан, чтобы дать господину пройти. И посадник, отозвав Тысу в сторону, пытался его уговорить: дескать, многого ли стоит эта рабыня, подарим Дагриму дюжину таких же, – а тот, свирепея, твердил, что Дагрим – его соратник и что Тыса скорее сломает шею вёльхе, чем пойдёт против брата по оружию. И что Варов Вал простоял столько лет благодаря взаимной преданности дружинников, а не колдовству.

Но на сторону Тысы не встали даже его ближайшие друзья. Слишком странны были те ночи, и слишком страшной обещала быть грядущая. Когда начало смеркаться, люди зажгли факелы у Дагримовых ворот и лиловые сумерки окрасились оранжевыми всполохами.

– Смотри, что ты делаешь! – зашипел молодой посадник, вцепившись Тысе в плечо. – Не знаю, существует вёльха или нет, но до утра крепость обратится в пепел и без её помощи.

Тыса огладил седоватую козлиную бородку, глянул на толпу исподлобья.

И сдался.

Старший дружинник ввалился в комнату: пошатываясь, придержался за стену на повороте, точно едва вырвался из чужих рук. По лицу Тысы читалось, что дела плохи – надо ли думать!.. Совьон ждала, что толпа ещё с утра разгромит дом Дагрима, и удивлялась Тысе. Казалось, он бы до последнего вдоха защищал каждого из своих соратников, даже такого, как Дагрим.

Пожалуй, старший дружинник был хорошим человеком, – а Совьон уважала хороших отважных людей. Усталый, он рухнул на колченогий стул и склонил голову, подперев её кулаком. Тысе было лет пятьдесят, но он по-прежнему казался поджарым и ловким. Над его лбом вились седоватые русые пряди, но на темени уже проступала плешь. Тыса молчал, и все ждали. Дагрим – свернувшись у постели своей рабыни, точно лохматый чёрный пес. Совьон – сидя у изголовья.

Латы выглянул в окно.

– Смотрите-ка, толпа разошлась.

Никто ему не ответил.

Латы и вовсе оказался здесь случайно, как будто из любопытства. С утра он вместе с Тысой отгонял особо яростных горожан от Дагримова порога, потом по мелочи помогал Совьон – и так и остался на ночь.

Тукерская полонянка по имени Жангал лежала на кровати, укрытая несколькими одеялами. Жёлтая, словно восковая свеча, и тонкая, как кинжальная рукоять. Жангал не проснулась после озёрной воды. Она мерно дышала благовонным воздухом: Совьон окурила комнату чабрецом, рутой и зверобоем, которые велела принести Латы с рыночной площади. Совьон верила, что дым сожжённых трав может отпугнуть злых духов, но едва ли он был способен отвести беду.

Тыса посмотрел на Дагрима, одичало посверкивающего глазами из полумрака. Глянул на его рабыню. Но самый недружелюбный взгляд он бросил на Совьон. Немудрено! Совьон понимала каждого из жителей Варова Вала – будь у неё семья, она бы не захотела рисковать ею ради чьей-то пленницы. Понимала и Тысу – она невольно посеяла раздор среди его дозорных и заставила выбирать между миром и честью.

– Я обещал, – хрипло сказал Тыса, – что завтра не станет ни рабыни, ни пришлой женщины.

Латы обернулся у окна.

– Не станет, – осторожно уточнил он, – в крепости или вообще?

Тыса дёрнул плечом:

– Как сумеют уйти.

Дагрим вытянулся чёрной тенью. Поднялся с грязного пола, ощерился и смерил Тысу нечеловеческим взглядом, словно и не тот целый день защищал его от нападок земляков.

– Пусть только тронут, – процедил сквозь зубы, кивая на Жангал. – Убью.

Совьон раздражённо скривилась: грош цена твоей любви, дозорный, если она довела девушку до озёрного берега! Когда Совьон ещё пыталась привести Жангал в чувство – рисовала на её коже знаки углем, окропляла колодезной водой с толчёной крапивой, которую приносил всё тот же Латы, – она видела достаточно, чтобы возненавидеть Дагрима сильнее прежнего. На рабыне не было живого места, сплошь ссадины и синюшные следы от поцелуев.

Дагрим стиснул кулаки.

– И тебя убью, – сообщил Тысе, играя желваками. – Если решишь её отдать.

Старший дружинник вспыхнул, поднимаясь со стула.

– Эге, – свистнул Латы, вклиниваясь в разгорающуюся ссору. – Очень невежливо с твоей стороны, дозорный! Тыса целый день отбивал твой порог.

– Ты, неблагодарный убл…

– Тише, – перебил Латы, в один прыжок оказываясь между спорщиками. Он развёл ладони, намереваясь удержать Дагрима и Тысу как можно дальше друг от друга.

– Да ты… Ты! Люди из-за твоей бабы места себе не находят. Боятся грядущей ночи пуще огня, потому что даже не знают, чего ждать!..

Совьон приподняла из миски вязанку тлеющих трав. Она наблюдала за струйкой дыма, извивающейся седой лозой.

– Известно, чего ждать. Как только я вытащила Жангал из мёртвого озера, я сказала её мучителю ждать гостей. – Совьон осторожно подула на вязанку, и дым закурился рваными барашками. – Сегодня она придёт.

– Кто – она? – бросил Тыса раздражённо.

Совьон хмыкнула. Опустила травы в миску и перебросила за спину тяжёлую иссиня-чёрную прядь – ясно кто. Владычица леса. Преемница Оха Ритвы.

– Вёльха.

Повисло молчание, и даже звук половиц, скрипнувших под сапогом Латы, показался громче громового раската.

– Зачем? – Латы вскинул бровь. – Ей нужна Жангал?

– Может быть. – Совьон пожала плечами. – А может, то, что возместит нанесённую обиду.

– Пускай приходит, – фыркнул Латы, не давая Дагриму разразиться бранью. – Хоть десять вёльх, каждой будет довольно моего меча.

– Зря ты. – Совьон покачала головой. – Лучше убери оружие, так она точно его не коснётся и не навлечёт на тебя гибель.

– Нет, – рявкнул Тыса. – Ни одна лесная тварь не пройдёт через крепостные стены…

«Едва ли».

– …а если ты так много смыслишь в этих делах, собирайся и ступай ей навстречу! Клянусь, я не позволю никакому колдовскому отродью ходить по этому городу.

Он направился к двери – хотел предупредить дозорных, наместника, кого угодно, Совьон не знала. Пришлось уговаривать его остаться.

– Подожди, – сказала она. – Я многое знаю про вёльх, но знаю и то, что сегодня никто не причинит вреда твоим землякам.

В конце концов, преемница Оха Ритвы не могла оказаться сильнее своей наставницы – куда ей целая крепость? Одно дело – пугать горожан, другое – чинить им настоящее зло. Совьон длинно выдохнула, потёрла ладонью о ладонь: она бы многое отдала за то, чтобы узнать, какова сейчас преемница Оха Ритвы. Подумать страшно, но Совьон виделась с ней восемнадцать зим назад. Тогда Кейриик Хайре наведалась к младшей сестре, и Оха Ритва представила свою единственную ученицу, пятилетнюю сироту. Ученица вёльхи уже тогда показывала вздорный характер – интересно, в кого она выросла?

– Я нанесла ведьме обиду, мне и отвечать. За себя, – повела подбородком, – и за девочку.

Жангал казалась младше драконьей невесты, которую некогда опекала Совьон. Конечно, совсем ещё девочка.

– Я постараюсь загладить свою вину и выпросить жизнь Жангал, – продолжила Совьон. – Если получится, девочка проснётся наутро, и мы уйдём. Если нет, – пожала плечами, – ты всё равно сдержишь обещание, и к рассвету не останется никого из нас.

– С‐сука, – выдохнул Дагрим зло. – Следи за языком!..

Совьон сжала губы. Она не смотрела на Дагрима прямо – так, лишь краем глаза. Весь день она помогала Жангал, но не обменялась ни словом с её хозяином – не желала, было противно. Не ответила и сейчас, изучая носки сапог.

Тыса помедлил, и Латы спросил:

– Стоит укрепить ворота? Или привалить мешки к дверям?

Совьон отмахнулась: бессмысленно. Ночь едва занималась – оставалось только ждать, и Тыса опустился на тот же колченогий стул.

– Ладно, – кивнул он. – Но если хоть с кем-нибудь из жителей Варова Вала случится беда, живой ты отсюда не уйдёшь. Придушу тебя, ведьма, прямо этими руками. Утоплю в корыте у дружинного дома.

«Глупец, вёльхи не могут утонуть». Не Совьон ли связали и бросили в реку в холщовом мешке – за то, что прирезала человека, который на неё покусился?

А вслух сказала:

– Я не ведьма.

Вернее, не полноправная ведьма, но Тыса ей всё равно не поверил.

Разошлась ночь. Ветер дул с леса: скрёбся в ворота Дагримова дома и завывал в голых ветвях. Иногда Совьон различала скрип колышущихся ставней, больше походивший на стук, – может, это ей казалось из-за усталости. Она меняла догоревшие свечи на новые, рассеянно измельчала зверобой в ладонях до мелкой крошки и, усыпая им пол, наблюдала за Жангал: дышит ли? Наверное, нужно было оставить девчонку в озере – всем было бы легче. Простым жителям Варова Вала, Тысе, самой Совьон… Жангал стала бы не первой, кого она могла спасти, но не спасла – ничего, перетерпела бы, забыла. А сейчас гадай не гадай, не узнаешь, чем всё кончится.

Совьон сидела у постели Жангал, и спустя несколько часов тело воительницы застыло. Решив размять мышцы, она осторожно встала и поплотнее закуталась в тулуп – несмотря на горящий очаг, куда то и дело подкидывали хворост, было холодно. Совьон тихо прошла мимо Латы, прикорнувшего на скамье, и Дагрима, по-прежнему сторожащего покой своей рабыни. Когда Жангал только принесли в дом, он никого к ней не подпускал, только рычал и плакал. Пришлось вмешаться Латы – мол, что ты, дурак, делаешь. Раз сам не можешь помочь, так хотя бы пришлой женщине не мешай.

Совьон была готова поклясться, что Тыса не спал: сидел с прикрытыми глазами и чутко вслушивался. Она подошла к нечистому оконцу, за которым чернело небо, будто отлитое из воронёной стали. Ветви царапались в наполовину сорванный ставень. Хрустел снег. Так хрустел, словно кто-то слонялся по двору. Совьон наклонилась и прижалась лбом к оконной раме, однако не различила никакого движения.

Сквозняка не было, но резко погас огонь в очаге. Потухли свечи, взметнувши сизый дым.

– Кто там? – гаркнул Тыса.

Взвыл ветер, и распахнулась ведущая в сени хлипкая дверь. В комнату ворвался морозный зимний воздух, неся с собой клубы колких снежинок.

Латы встрепенулся и хотел было соскочить со скамьи, но Совьон положила руку ему на плечо – жди. Вздохнув, она вышла на середину комнаты. Повернувшись лицом к входу, поклонилась в пояс, и распущенные пряди скользнули по полу.

– Здравствуй, Айна Лииса.

Вёльха принесла с собой холод лесных полян и страх волчьей ночи. Она переступала мелко, по-рысьи, и шумно втягивала воздух, клокоча от гнева. Айна Лииса была младше Совьон на одиннадцать лет, ниже на голову и тоньше почти вполовину. Одетая в меховой полушубок и длинное шерстяное платье, выкрашенное травами в зелёный, с рыжими волосами, одна часть которых была заплетена в косицы, а другая пушисто струилась по груди. Вокруг её тонких запястий постукивали деревянные браслеты с вырезанными знаками, а шею оплетали бусы из капель янтаря и золота хрупких листьев. Айна Лииса была хищно красива и удивительно юна для вёльхи – это и сделало её такой гордой.

Острый нос втянул воздух. Айна Лииса прошла вглубь дома, постукивая посохом из узловатой ветви вяза. На нём вились узоры и краснели засушенные ягоды шиповника. Казалось, вёльху ничуть не занимали мужчины, не сводившие с неё напуганно-насторожённых глаз. Она не замечала рабыню, спавшую чародейским сном.

Только Совьон стоила её внимания.

– Ты! – просвистела вёльха, стукнув посохом об пол. – Какое право ты имеешь ворожить в моих владениях?

Совьон несильно сощурилась, оглядывая Айну Лииса как соперника перед боем.

– Ты украла у меня утопленницу.

– Это моя вина, – признала Совьон. – Извини, Айна Лииса. Позволь мне…

– Не позволю! – зашипела. – Поглядите-ка, кто пожаловал. Сама Совайо Йоре, великая Совайо Йоре, снюхавшаяся со смертными. Может, тебе не только утопленницу отдать? Мой лес хочешь – а, Совайо Йоре? Мои реки? Моё зверьё? Проси, не стесняйся!

Айна Лииса отвесила шутовской поклон, а на её щеках вспыхнул лихорадочный румянец. Красивое лицо перекосило от ярости.

Совьон закатила глаза: сущее дитя, а не вёльха.

– Пожалуйста, уймись.

– Не смей мне указывать! Ты и твоя покровительница – вечно вы кичились своими силами. Вот и сейчас ты пришла на мою землю, чтобы показать те крошки чар, которые она бросила тебе, как объедки.

– Айна Лииса, – одёрнула Совьон. – Тебя обидела я, а не Кейриик Хайре. Оставь её в покое.

– Оставить в покое? – переспросила вёльха. Ломко взметнулась её рыжая бровь. – А что ж ты сама позволила ей подохнуть, как недорезанной псице? Булькая кровью и пугая скулением соседей-деревенщин…

– Достаточно, – обрубила Совьон. – Это не твоего ума дело.

Колдовство колдовством, а вот ударить Айну Лииса захотелось страшно.

Не нравилось ей наследовать слабейшей вёльхе клана. Совьон была недоученной ведьмой, но её наставляла Кейриик Хайре, которой нигде не находилось равных; и Кейриик Хайре, чтобы быть могущественной, не нужно было постукивать посохом и рвать голос. На какое-то мгновение Совьон стало жаль Айну Лииса – она нанесла её гордости непримиримую обиду.

– Я забрала у тебя утопленницу, и я не оправдываюсь, – сказала Совьон. – Но назад ты её не получишь. Проси, чего желаешь, а я подумаю, смогу ли исполнить твою просьбу.

Прозвучало дерзко, но Совьон слишком задела насмешка над её покровительницей.

Айна Лииса медленно качнула головой. Бусины в её волосах колыхнулись в такт.

– Не нужно мне твоих подачек, Совайо Йоре, – произнесла она ласково. – Не терплю тех, кто якшается со смертными. – Её ногти царапнули по посоху. – И тех, кто хозяйничает в моих землях.

Совьон уловила в воздухе знакомое ощущение, и страх ящеркой пробежал по желудку. Столько лет носила щит и меч, столько лет участвовала в битвах, а всё никак не могла привыкнуть к этому мгновению – миг, когда знаешь, что удар неизбежен и от него не уйти.

– Будь ты проклята, Совайо Йоре, – проговорила ведьма нараспев. – Тебя проклинаю я, Айна Лииса, вёльха этих чащ, этих вод, и пусть моё проклятие лежит на тебе тяжким бременем. Пусть тянет тебя ко дну, пусть давит могильным камнем, пусть жжётся студёным холодом. Не знать тебе покоя, Совайо Йоре, до самого последнего дня.

Сквозняк погнал по полу комочки сора, и за окном закаркали вороны. Из-за спины охнул Латы.

Но Совьон только прищёлкнула языком.

– Меня многому не обучили, Айна Лииса, – согласилась она. – Многому, но не проклятиям. Мое слово – слово самой Кейриик Хайре, и оно убьёт тебя, если я пожелаю.

Совьон повела плечом:

– Твоим угрозам я не по зубам.

Она почувствовала, что внутри её растеклось чародейское тепло – пряное и вязкое, как бывало всегда перед короткими видениями или значимыми ритуалами. С удивлением Совьон признала, что сейчас владела толикой колдовства так же, как и телом в бою, поэтому смотрела на Айну Лииса равнодушно, с небольшой примесью горечи и презрения.

Чары Айны Лииса не достигли цели.

– Будь ты проклята! – завизжала вёльха. – Будь ты проклята, отродье смертных!..

Она шагнула к Совьон, и ночь зашелестела за нею рыданием вьюги и птичьим гвалтом. Но яростнее всех кричали вороны, а с воронами у Совьон была своя история. Айна Лииса, потеряв самообладание, размахнулась, намереваясь дать пощёчину, и Совьон перехватила её руку.

– Ступай прочь, – попросила она, прикрывая глаза. Колдовская кровь прилила к пальцам, и Айна Лииса закричала от боли.

– Пусти, – взвыла она, точно прикосновение Совьон обожгло не хуже огня. – Пусти, пусти!

Крохотное проклятие, незаметное для Кейриик Хайре – и потребовавшее недюжинных сил от Совьон. Она слукавила, сказав, что могла бы убить Айну Лииса, ведь даже поранить её стоило невероятного труда. Но та об этом не знала. Запахло палёной кожей, и Совьон ослабила хватку – Айна Лииса вырвалась. Она упала, прижимая к груди покалеченную руку: на её запястье остались чёрные рубцеватые следы от пальцев Совьон.

В дом запорхнули бешено кружащиеся свиристели, вернейшие из прислужников Айны Лииса. Свиристели щебетали, чувствуя боль госпожи, но не в их силах были ей помочь. Оттого они метались из угла в угол, не находя себе места.

Вёльха вскинула залитое слезами лицо.

– Гадина, – сказала она.

И, тяжело поднявшись, ушла прочь.

Ближе к рассвету очнулась Жангал. Попила воды, кипячённой с чабрецом, поплакала – и уснула обычным человеческим сном, чтобы позже встать с новыми силами. Комната в Дагримовом доме была в чудовищном состоянии, вся в перьях свиристелей и птичьем помёте. То там, то тут находились кусочки обледенелого лишайника или гроздья размётанных сухих ягод. Снежинки, принесённые ветром, растаяли, и теперь в лужицах мокли комья сора.

Ещё не рассвело, когда Совьон вышла во двор. Она наклонилась над бадьёй, в которой отражалось чёрное небо, и зачерпнула пригоршню воды. Охладила разгорячённое лицо, взмокшую шею – а потом устроилась на хлипких ступенях крыльца.

Ворон сел на её плечо, затем спрыгнул на колени. Уткнулся мощным клювом в ладонь.

– Здравствуй, – сказала Совьон нежно. – Сторожил ночью? Отгонял собратьев от дома?

Она гладила шею ворона большим и указательным пальцами, посматривая на запертые изнутри ворота. Совьон чувствовала тревогу: нужно было уходить. Неудивительно, если к жилищу Дагрима уже подтягиваются горожане с факелами и топорами.

Скрипнула ступенька.

– Позволишь? – спросил Латы и, дождавшись кивка, опустился рядом.

Совьон принялась поддразнивать ворона. Тот, принимая вызов, пытался уцепить её за фалангу, но хозяйка оказывалась проворнее. На деле же она раздумывала, как поступить.

– Ты, наверное, знаешь, – начал Латы, взъерошив волосы. – Я пришёл в крепость, чтобы собрать людей для своего князя.

Совьон не ответила, только неопределённо дёрнула плечом.

– Тыса обещал мне дюжину дружинников, а на деле со мной отправится не больше десяти. Думаю, это козни их посадника. Сначала я хотел поспорить, но теперь передумал. Сейчас я просто желаю уйти.

Латы ногтём подковырнул наледь на крыльце.

– Войску моего князя не помешает такой дружинник, как Дагрим.

– Он идёт с тобой? – равнодушно отозвалась Совьон. – И берёт с собой рабыню?

– Берёт. Зачем ему оставаться, если земляки готовы разорвать его зазнобу? – Латы потёр нос, раскрасневшийся на морозе. – А если вёльха продолжит свои проделки, и его разорвут, даже на прежние заслуги не посмотрят.

– Ничего вёльха не сделает, – покачала головой Совьон. Эту битву Айна Лииса проиграла: даже если бы она захотела, у неё не хватило бы сил отомстить целой крепости. Совьон же скоро здесь не будет – вспрыгнет на Жениха, привязанного за домом, и ищи ветра в поле. Жаль только, что запасы остались на постоялом дворе. К ним теперь не вернешься, не рискуя головой.

– Это славно, – протянул Латы, а Совьон уже знала, что он скажет. – Послушай… у тебя есть дела? Семья? Куда ты держишь путь?

Совьон промолчала: разыгравшись, ворон всё-таки ухватил её за палец. Латы помедлил и, не услышав ответа, добавил:

– Мой князь молод, но мудр, и с каждым днём в его ставку прибывают союзники.

Так ли много, если Латы собирает дружинников по крепостям?

– Будет ещё больше, – проговорил мягко, словно угадывая мысли Совьон. – Множится слава о моём князе и… о его соратнике.

– Слышала я, что ты рассказываешь о своём князе.

Краем глаза она увидела, как Латы перекосило от её тона, но дружинник прикусил язык раньше, чем с него сорвалась бы колкость. Совьон попыталась спрятать улыбку: какой исполнительный! Князь сказал привести побольше воинов – Латы делает всё для этого.

Латы же притворился, что ничего не заметил, и предложил самое главное:

– Возможно, и ты не откажешься взглянуть на войско моего князя? Присоединишься к нему, если захочешь. Нет – так никто тебя не удержит.

Совьон пересадила ворона на предплечье и хрипловато рассмеялась:

– Быстро смекнул, что я могу пригодиться твоему князю. Боишься упустить мои силы и не привезти Горбовичу диковинную добычу?

Она взмахнула рукой, и ворон сорвался ввысь.

– Я не повезу тебя добычей, – возразил Латы вкрадчиво. Даже если он и переживал, что не уговорит ведьму, то не выдал беспокойства: Совьон решила, что так и пристало настоящим гуратцам из родов посланников да вельмож. – Ты вольна делать всё что пожелаешь.

Это и так было ясно. Совьон кивнула и принялась следить за полётом ворона в предрассветном малиновом мареве. Она знала, что Латы позовёт её к ставке своего князя: слишком она необычна, пришлая женщина с полумесяцем на скуле, которую не тронули ни вёльха, ни мёртвая вода. Знал бы ты, дружинник, что от этих сил больше горя, чем пользы, – над какими полями рассеялся пепел предводителя черногородского каравана?..

Но Совьон была свободна в выборе пути. И ей самой было любопытно, что же там за князь, что у него за соратник и откуда идут слухи о белом драконе.

– Ладно, – сказала она, поднимаясь. – Покажи мне своего князя, а там решим.

Тем же днём они отправились в дорогу.

Яхонты в косах II

Вязь браслетов давила. Позвякивая, царапала тонкую кожу – Рацлава невнятно хныкнула и потёрла запястье о живот, словно надеялась, что браслеты, которыми марлы увешали её руку, соскочат сами по себе. Сегодня, в честь февральского полнолуния, прислужницы пышно нарядили Рацлаву, и от этого ей было страшно неудобно. Она понимала, что сидит в чертоге с богатствами, на холодном полу среди размётанных монет, украшений и кубков. Она чувствовала, что у её платья богато расшитый колючий ворот, что её кольца узки и тяжелы настолько, что на пальцы уже наверняка набежала сыпь от расчёсов. Но хуже всего – Рацлава ощущала витающий в палатах запах вина, а это всегда вселяло в неё тревогу.

Сармат был пьян, а Рацлава сидела подле кресла, в котором он, развалившись, пил присланное из княжеств вино. Она играла на свирели что-то тонкое, неуловимое, неспособное раздражить. Её длинные рукава были раскинуты по сокровищам – всё путались и мешались, цепляясь за украшения.

Единственное, чего хотела Рацлава, – чтобы Сармат отпустил её восвояси. Сердце у неё билось как у подстреленной. Хоть бы он не окликнул её по имени, хоть бы не прикоснулся и хоть бы поскорее исчезли эти браслеты, колючий ворот, винный душок… От одной мысли о том, что её будет трогать захмелевший Сармат, становилось плохо.

Бряцнула монетка – Рацлава догадалась, что та ударилась об пол и мелко задребезжала. Должно быть, Сармат крутил её в пальцах да выронил. Звук был громок, и Рацлава вздрогнула; это привлекло внимание.

– Дурно играешь, – заметил Сармат.

Ещё бы не дурно: от переживаний Рацлава не ткала, а лишь перебирала струнки знакомых черногородских песен. Сейчас свирель даже не требовала её крови.

Она вдохнула и выдохнула. Дёрнула плечом, и шёлк рукава сполз по бархану сокровищ.

– Могу лучше.

Скрипнуло кресло. Это Сармат подался вперёд, и Рацлава была готова поклясться, что теменем ощутила жар его нависшего тела, хотя сидела в нескольких шагах.

– Постарайся, – сказал он, и в этом слове послышались больная нежность и угроза. А потом скользнула ласка, острая, как лезвие, присыпанная мягкой насмешкой: – Если певчая птичка плохо поёт, ей сворачивают шею.

«Как скажешь, Сармат-змей. Как скажешь».

– Есть у меня одна песня, – плавно проговорила Рацлава, чувствуя, как холодеет нутро.

– Хоть тысяча песен, – мурлыкнул Сармат, а потом обронил резко: – Живее.

Звук стал влажным: наверное, он сделал глоток.

Рацлава тряхнула головой, а свирель обжигающе лизнула пальцы. Сармата она, конечно, не покорит, но может быть, утихомирит его недовольство?

Выдавали девушку за молодого князя. Хороша была свадьба, и ночь была хороша – зимняя и лютая. Цепной пёс сторожил княжеский двор, но вдруг залаял: «Слышу, князь, едет твой брат».

Свирель расплетала музыку, и ей легонько вторили отголоски весёлых разгорячённых голосов и перезвон серебряных колокольчиков.

«Нет, – засмеялся князь. – Мой брат мёртв». А молодая жена вспыхнула алее бус, обвитых вокруг её белой шеи.

Колокольчики затихли, и засочился перелив струн.

Взвыла за окном вьюга: «Берегись, князь, едет твой брат».

Свирель тянула и тянула звук, и тот на издыхании таял стуком чаш и грохотом ставней.

«Нет, – засмеялся князь. – Мой брат мёртв». А молодая жена стала белее савана.

Музыка вскинулась печально-сладкой сетью: скрип свежевыпавшего снега, шорох тканей и лёгкий перестук, с которым дрожащие девичьи пальцы снимали и заново надевали перстни. Расползались запахи праздничной пищи и ежевичного вина, ещё хранившего вкус лета.

«Князь, – поднялся один из знатных гостей. – Вижу, едет твой брат».

«Нет, – засмеялся князь. – Быть такого не может. Третья ночь, как мой брат бросился на свой меч: не вынес, что его наречённая станет моей женой».

Дохнула свирель пророчески и страшно – морозом, горечью и теплом первой пролитой крови. Зашумели ветви, задрожала оледеневшая земля, дрогнули двери в княжеский чертог…

Гр-рах, – распахнулись двери в палаты Сармата. Рацлава была увлечена историей, и от страха её сердце колыхнулось где-то в горле.

Эхо подхватило грохот.

– Шумный ты. – Раздался ширк: это Сармат наклонился за кувшином, чтобы долить вина.

Пока Рацлава приходила в чувство, он хмельно и дерзко рассмеялся:

– Врываешься совсем по-господски, братец.

Слепая жена его брата втянула голову в плечи и по-беличьи стиснула свирель, заиграв совсем другую песню. Незатейливую, тихую, едва слышную, словно она, драконья жена, – Ярхо даже не запоминал её имени, ни к чему, – держалась особливо. Будто её ничуть не трогал разговор братьев, а сама она – не больше чем усыпанная алмазами чаша или искусная брошь, посверкивающая в груде богатств.

– Уже вернулся, – заметил Сармат, полулёжа в кресле, и криво улыбнулся. Язык его заплетался. – Что скотоводы и землепашцы? Отбунтовали своё? Прямо как я?

Ярхо не ответил. Только шагнул вперёд, и что-то хрустнуло под его ногой – наверняка одно из разбросанных украшений.

– Ты пьян.

– Да что ты? – Сармат отбросил кубок и отхлебнул прямо из кувшина. – Знаю. Я упражняюсь. Понимаешь ли, я так давно не напивался, что боюсь сплоховать на пиру. На том самом, который придётся устроить, когда придёт наш с тобой любимый родич. – Он похлопал себя по правой половине лица, будто хотел привести в чувство, но потом передумал. Ладонь лениво сползла на шею. – Кажется, так всегда делается в хороших княжеских семьях. А у нас ведь хорошая княжеская семья.

Была больше тысячи лет назад, пока у братьев Хьялмы не прорезались зубы.

Сармат махнул Ярхо кувшином.

– За твоё здоровье. С тобой, конечно, и без здравицы ничего не сделается, но это я так…

Годы шли, но что-то оставалось неизменным. Ярхо по-прежнему бросался из битвы в битву, а один из его братьев сидел на княжеском кресле. Правда, Хьялма не пил, не ворковал с многочисленными жёнами и не любовался золотыми диковинками, но и на нём бременем висели грехи – неизвестно, чьи были тяжелее. Немудрено, что Ярхо решил служить Сармату. Не чета Хьялме, он никогда не был для Ярхо ни господином, ни повелителем.

Ярхо знал, что не вправе осуждать. Как бы то ни было, Хьялма правил огромными землями. Он жёстко пресёк посягательства на престол любых удельных князьков и дальних родичей, лихих разбойников и родовитых горожан. Он расширил владения и без того самого большого княжества, когда-либо существовавшего под этим небом. Страшной ценой, как тогда считал Ярхо, ещё не знавший, что действительно страшная цена – это та, которой он расплатится за своё предательство.

Пускай. Что теперь размышлять.

Прошлое не вернуть, хотя сейчас казалось, что возвратился кусочек их юношества. Что Сармату снова не больше шестнадцати, он до лихого буйства напился с друзьями и случайно попался Ярхо, который смотрел на него живыми глазами, а не осколками вплавленной породы.

Сармат перехватил почти опустевший кувшин, развернулся в кресле и сел полубоком, закинув ноги на подлокотник.

– Расскажешь что-нибудь любопытное? – хохотнул невесело. – Сколько пришлось прирезать пахарей, ожидающих, что придёт он и их защитит? – Его передёрнуло, и Сармат рявкнул: – Умолкни, дура.

Его жена перебирала музыку так тихо, что та тонула в звуке шагов Ярхо, – теперь застыла, сгорбившись над полом. Жалобно звякнули её браслеты, зацепившиеся за ткань юбки.

Если Сармат грубил женщинам, даже самым для него непривлекательным, дело было из ряда вон.

– Вставай, – потребовал Ярхо.

– Что? – Сармат вскинул бровь. – Прости, кажется, я ослышался. – Он тряхнул головой. Зазвенели, столкнувшись друг с другом, золотые зажимы на косах, янтарно-рыжих в освещении этого чертога. – На мгновение мне показалось, что ты что-то мне приказа…

– Вставай. Иначе сам вздёрну.

Окаменевшие мышцы не знали усталости, и Ярхо помнил это, но ему показалось, что гранитный язык несколько утомился.

Сармат медленно убрал ноги с подлокотника, грохнул ступнями об пол. Набычившись, подался вперёд. Зашипел:

– Всё ли хорошо с твоей булыжной головой, братец?

Трезвый или слегка захмелевший, Сармат никогда бы не посмел сказать подобное. А такой – смог. Он немного путался в словах, но держался сносно, хотя Сарматовы глаза стали совсем шальными, пылающими, и это его выдало: мертвецки пьян. Ещё чуть-чуть, и рухнул бы без чувств.

Твёрдая рука сгребла за ворот, потянула вверх.

Ярхо не чувствовал ни досады, ни раздражения, ничего. И вместе с тем ощущал нечто слабое, слегка теплившееся. Отголосок того, что бушевало бы пламенем в сознании человека, но едва докатывало до него, облачённого в камень. Как шум прибоя, доносившийся из-за далёких скал.

– Я подавляю мятежи, – выдавливал Ярхо медленно, и каждое его слово рокотало. – А ты здесь напиваешься до полусмерти.

Брат оглушённо колыхнулся в хватке. Будь он трезв, легко бы вырвался – Ярхо даже не до конца сжал пальцы на рубахе.

Отдавать приказы воинам было не в пример легче, чем объяснять Сармату, какой же он испугавшийся Хьялмы дурень. Толку защищать подходы к Матерь-горе, если в ней – чудовище, день ото дня слабеющее от безвылазного сидения и страха?

Ярхо сделал движение – не удар даже, а резкий щелчок по лицу, в четверть силы. Сармат задохнулся и, словно подломленный, рухнул в кресло.

Брат согнулся вдвое, помедлил. Он поднёс к носу пальцы, и те тут же окрасились алым; кровь струйками потекла на короткую бороду, закапала на каменный пол. Сармат поднял несколько отрезвевший взгляд.

– Спасибо. – Он встал на ноги.

Сармат утирал рукавом окровавленное лицо. Когда он уходил, то даже не заметил по-прежнему согбенную фигуру своей жены, кажется, и дышащей через раз. Это Ярхо скользнул по ней тяжёлым взглядом – увидел, что крылья носа трепыхались, как у зверя, пытавшегося взять след, и что её щёки были синюшно-бледными, точно у покойницы.

Серебряная пряха II

Ночи в Матерь-горе были длинными, и тем же полнолунием, под утро, Рацлава снова играла Сармату. В другом чертоге, поменьше, с потухшим очагом. Было так холодно, что драконья жена куталась в шерстяную шаль. Сармат снова сидел в кресле, и был совершенно трезв. В их вторую встречу он мимоходом пожаловался Рацлаве, что у него болит голова – неудивительно, после удара Ярхо и выпитого вина. Сармат слушал её молча, не перебивая, и Рацлава чувствовала, что на сегодня он своё отшумел. Она плела песню уверенно и важно, точно опытный рулевой, идущий по знакомым водам.

А мысли беспорядочно свивались в голове: о чём Сармат и Ярхо говорили при ней, а о чём – наедине? «Когда придёт наш с тобой любимый родич», – вот что бросил Сармат брату, и эхо каждого слова полыхало внутри.

Музыка, которую она ткала, поползла к завершению.

– Я был отвратительно груб с тобой, – заметил Сармат приглушённо, сквозь ладони. Рацлава даже не ответила – был и был, что теперь. – Извини.

Повисла тишина, которую явно предоставлялось нарушить драконьей жене. Рацлава была новичком в подобных играх, но понимала, что ей нельзя было и не простить Сармата, и простить его чересчур великодушно. Что тут ответишь?

– Как твоя головная боль, господин?

– Мне легче. – Голос стал звонче: Сармат убрал руки от лица. – Благодарю.

Конечно, он благодарил не за вопрос, а за музыку, и Рацлава повела подбородком – пожалуйста, дескать. Видно, ему нравилось, хотя Рацлава и оставила всякие попытки выткать из Сармата хотя бы звук.

– Ты хорошо играешь, – поделился он. – Прости, что говорил обратное.

Два извинения по душу Рацлавы – это было чересчур. Она лишь невнятно промычала в ответ, а Сармат – скрип кресла и шорох ткани – поднялся со своего места и прошёл к сундуку, на котором она сидела.

– До свидания.

Он положил руку ей на плечо. Двинувшись к дверям, скользнул ладонью вверх по шее, поддел подбородок пальцами – и всё. Ни поцелуев, ни острот.

Когда за Сарматом захлопнулись двери, Рацлава шумно выдохнула. Хвала небесам, эта ночь закончилась! Она встала на окоченевшие ноги и позвала зычно:

– Марлы? – К счастью, недавно она выяснила, что каменные девы охотно откликались на приказы Сарматовых жён. – Марлы!

Прислужницы появились, и Рацлава не то попросила, не то повелела – чуть более капризно, чем могла позволить себе дочь пастуха:

– Отведите меня к другой жене Сармата. – Помедлила. – И снимите наконец эти ужасные браслеты!

Не успела Кригга подняться с постели, как Рацлава ухватила её за руку – требовательно и неожиданно проворно.

– Что случилось? – сонно спросила Кригга, не на шутку перепугавшись. Лоскутки на пальцах Рацлавы были в крови, и, пожалуй, такая крепкая хватка причиняла ей боль, – но лицо даже не дрогнуло.

– Полнолуние, – шепнула Рацлава, переступая по ковру. Маленький чертог, в котором спала Кригга, был утеплён. – И Сармат.

Кригга выдохнула и ссутулилась сильнее. Сейчас она выглядела совсем ребёнком, заспанная, с растрепавшейся косой и оперением тонких прядочек у лица. По льну волос скользил пляшущий отблеск свеч.

– Ступай сюда, – торопливо сказала она, осторожно усаживая гостью на кровать. Сама пристроилась рядом, подавив зевок и потерев пальцами одной ноги лодыжку другой, – её щекотали полы нательной рубахи. – Боги, да рассказывай же!

По сравнению с ней, такой встревоженной и домашней, Рацлава казалась нездешним существом. Посверкивали мутные озерца глаз, да серая шаль, сползшая на покрывало, открывала платье, расшитое аметистами и перламутром. На груди висела костяная свирель. Рацлава, конечно, всё ей рассказала, от первого и до последнего слова, неосторожно оброненного рядом с ней. Не так давно Кригга услышала о грядущей войне, но именно Рацлаве предстояло узнать, против кого она будет.

– Всесильные боги, – проговорила Кригга, мертвея. – Быть такого не может. Ты, наверное, ослышалась.

– Я? – Рацлава хмыкнула. – Мой слух так остёр, что ему можно позавидовать.

– У Сармата нет родичей, кроме Ярхо-предателя, – продолжала Кригга. Она судорожно сжимала и разжимала пальцы, собирая рубаху в складки. – С кем ему воевать?

– И вправду, – отвечала Рацлава, но в голосе читалось иное: «А то ты не знаешь».

Было у старого князя пятеро сыновей, и вокруг первого клубилось столько тайн и недомолвок, что впору сочинять отдельную сказку.

– Быть такого не может, – повторила Кригга упрямо, а Рацлава тряхнула косами.

– Нужно выяснить больше.

Зачем? Разве даже зная больше, они смогут что-то исправить? Но было непросто смирить любопытство и не ухватиться за едва мелькнувшую нить надежды: с ними-то всё будет иначе, не так, как с другими пленницами Матерь-горы.

– Как? – Кригга устало потёрла глаз. – Сармат не явится до следующего полнолуния.

– Я говорю не о нём.

Рацлава вообще не столько говорила, сколько слушала. В теле ястребов и сов, кружа над горными хребтами и стараясь подобраться к каменной орде – Кригга знала о Рацлаве и её способностях достаточно, чтобы понять, что та задумала.

– Ярхо подавляет мятежи, – говорила Рацлава, – так неужели его враги ни разу не назовут имя человека, поднявшего их в бой? Всё вокруг должно гудеть от слухов.

Кригга подтянула колени к груди.

– Ты хочешь проследить за ратью Ярхо-предателя.

Рацлава скривилась: похоже, ей страшно не понравилась эта сухая фраза.

– Разве ты не пыталась сделать это раньше?

– Пыталась, – бросила Рацлава, поджимая губы. Кригга подумала, что та пожалела о своей прежней откровенности. – И сделаю это снова.

Кригга горестно вздохнула. Она склонила голову к плечу и произнесла ещё тише и печальнее:

– Ярхо-предатель убьёт тебя, если заметит.

– Вовсе нет. – Рацлава расправила плечи. – Теперь я буду осторожнее.

Рацлава всегда была терпелива. Не торопясь, она просачивалась в тела самых мелких из синиц и снегирей, обитавших в лесах подле Матерь-горы. Она вслушивалась в каждый земной толчок и каждое дуновение ветра, чтобы понять, покинула ли орда Ярхо драконью обитель. Теперь Рацлава ткала музыку без отдыха, и Кригга помогала ей по мере сил – сторожила её рваный сон, подносила воду и пищу своевременнее любых марл, переодевала в самую мягкую и удобную одежду. И всё же Кригга была против задуманного Рацлавой. Она не хотела, чтобы слепая певунья повторила судьбу Малики Горбовны, зарезанной задолго до летнего солнцеворота, но Рацлава держалась самонадеянно и упрямо.

Раз она не сумеет пленить Сармата песнями, значит, ей следует искать иной путь. Возможно, его подарит грядущая война. Возможно, нет.

Во всяком случае, вода должна течь, чтобы сточить камень, а не стыть в глубокой нише.

Когда рать Ярхо-предателя отправилась в набег на север, Рацлава поняла, что с каждым днём ей становилось всё сложнее удерживать тела даже самых маленьких птиц. Орда удалялась, и таяли силы Рацлавы – нужно было существо поменьше, податливее. Она нашла его, когда воины Ярхо шли вдоль реки, – Рацлава не знала её названия, но понимала, что это буйный поток, взрезающий предгорье. Когда она пролетала над ним, на её крыльях оседали мелкие бисерины капель – даже в лютый мороз река бурлила, падая с уступов. Птичьи глаза Рацлавы различали не цвета, но ощущения: река не покрывалась льдом, но будто бы дымилась, окутывая прибрежные кустарники пуховым туманом. В одном из её спокойных мест, в обжигающе холодной воде, свил себе кокон зимующий паук-серебрянка.

Серебрянка была маленькая, незаметная, и Рацлава, потеряв возможность следить за ордой с неба, подкрадывалась ближе. Она сидела на вытесанных плечах воинов и цеплялась за гранитную чешую их кольчуг. Она верила, что ей нечего бояться. Люди Ярхо не могли почувствовать её окаменевшей кожей, и она перебегала с руки на руку, скользила со спины на шею.

Рацлава дорого заплатила за свою недогадливость. Неживые ратники не знали усталости, но пока рать чеканила шаг и расплывалась на вёрсты, небольшой отряд делал привалы. Рацлава не сумела понять, что Ярхо служили и смертные воины, вышколенные настолько, что многим походили на каменных соратников – и что этих воинов Ярхо ценил за природную внимательность, человеческие осязание и слух.

…Йоким Волчий Зуб, ближайший из смертных сподвижников Ярхо, ступал за своим предводителем, невзирая на слабость живого тела. За годы службы он стал немногословен, как и окружавшие его воины, но не сдержался, когда паучьи лапки коснулись тыльной стороны его ладони.

– Февраль, – пробурчал Йоким, стряхивая серебрянку в снег. – Откуда только лезут.

Ярхо мог бы не заметить это, но заметил – Рацлаве на горе. Он повернул голову, а затем остановился, не замедляя хода своей орды.

У серебрянки, трепыхавшейся под ногами, было множество глаз, и все белые.

– Предводитель? – Йоким нахмурился. – Что-то не так?

Каменные воины проходили мимо них. Рядом дымилась река, и в снегу, дрожавшем под множеством сапог, тонул светло-серый водяной паук, которому не было места ни на суше, ни в зиму – тотчас погиб бы.

Ярхо не ответил, только накрыл серебрянку тяжёлой ступнёй – и раздавил.

От былой самонадеянности Рацлавы не осталось и следа.

Она встрепенулась, выпуская свирель из израненных пальцев. Задыхаясь, метнулась вперёд, и подготовленная Криггой чаша отлетела, разбиваясь на усыпанные мелкими алмазами куски. Из горла вырвалось нечеловеческое, страшное рыдание.

– О боги, – пробормотала Кригга, отшатываясь в сторону. – Что такое?

Рацлава слыла сдержанной и холодно-спокойной, но сейчас лихорадочно вспыхнула.

– Уйди! – закричала она. – Уйди, уйди!

Кригга, помогавшая ей столько дней, могла бы обидеться – но лишь испугалась за неё.

– Он тебя заметил.

Не вопрос даже, утверждение. Простое и бесцветное, как приговор.

– Уходи, – зашипела Рацлава, неуклюже поднимаясь. На белых щеках блестели дорожки слёз. – Нельзя тебе здесь быть.

Она неосторожно сшибла маленький сундучок с одеждой, в которым хранились платья для неё и для Кригги. Взвыла то ли от боли в ноге, то ли от отчаяния.

– Незачем ему знать, что ты со мной заодно.

Кригга сидела подле неё и рассеянно сжимала кружево юбки, растекшейся перед ней молочно-зелёной лужицей.

– Ярхо-предатель вернётся нескоро. Зачем ты меня гонишь?

Рацлаве казалось, что её смерть притаилась за дверями в чертог и что недалеко то мгновение, когда она заслышит тяжёлые шаги, – Кригга и сама это поняла, но и побоялась оставить Рацлаву одну, обезумевшую от страха.

– Уходи, – повторила она глупо, обессиленно стекла на пол и спрятала лицо в ладонях.

Следующие недели Рацлава не находила себе места. У неё не было сил ни плакать, ни ткать музыку: она лишь сидела в палатах и сетовала на судьбу. Её свирель насторожила Ярхо ещё луну назад, когда Рацлава уверяла, что её песни незатейливы и безопасны, – и уже тогда он дал понять: раз прислали Сармату певчей, ему и пой, а дальше не суйся. Рацлава не послушалась. Она горько усмехалась сквозь пелену страха и ненароком сравнивала себя с героинями поучительных княжегорских историй: с донельзя любопытной служанкой или капризной купеческой дочкой, которые самонадеянно полезли туда, куда не просили. А если их ловили за подслушиванием, те начинали рыдать и давить на жалость.

Рацлава ощущала себя такой же пронырливой девицей, верившей, что ей всё сойдёт с рук – ровно до тех пор, пока не застигли.

Поэтому первым, что выпалила Рацлава, заслышав громоподобные шаги, было:

– Прости меня, Ярхо-предводитель, я вовсе не хотела причинить зло тебе или твоей рати, и если ты пожелаешь убить меня прямо сейчас, то вспомни, что меня подарили твоему брату, а господину по душе моя музыка, и…

Она проговорила это так быстро, так сбивчиво и непонятно, что слова закончились раньше, чем Ярхо переступил порог зала. Рацлава сидела на полу, закутавшись в покрывало, как в кокон, и от сковавшего её страха даже не смогла подняться на ноги.

Ярхо не было дела до её оправданий. Он подходил ближе, и Рацлаве казалось, что она различала звук, с которым трещинки разбегались по самоцветной кладке.

Каменные пальцы сорвали с неё покрывало и, перехватив за ворот, резко вздёрнули с места. Ладонь Ярхо сжала мякоть её горла, и Рацлава засипела, хватаясь за его руку.

– Твой… брат… – выдохнула она, пытаясь объяснить, что Сармата-змея огорчит весть о её смерти, хотя и сама в это не слишком верила.

– Мой брат, – проговорил Ярхо, – будет взбешён, когда узнает, что ему подарили ведьму.

– Я…

– Ведьму, которая вселяется не только в тела сов, – стиснул горло крепче, – но и в тело любой живности.

– Отпус-с… – прошелестела она, синея. Слёзы залили лицо. Пальцы, перетянутые лоскутками, скреблись о каменную руку Ярхо.

– Мало того, – продолжал Ярхо, чеканя слова. – Ведьма следит за ходом моей рати.

Рацлаве не хватило воздуха для следующего вдоха.

Если бы Ярхо сжал кулак чуть сильнее, шейные позвонки Рацлавы хрустнули бы, как снег под подошвой. Но он ослабил хватку, и Рацлава рухнула к его ногам. Она зашлась в лающем кашле, а когда сумела отдышаться, то зарыдала, придерживая себя за шею.

– Я не ведьма. – Она съёжилась на самоцветном полу. – Клянусь богами, я не ведьма.

Ярхо нависал неподвижной грудой.

– Я бездарность. – Рацлава продолжила захлёбываться и выкашливать слова: – Бездарная самозванка, которая украла свирель, чтобы насвистывать красивые песни. Она пальцы мне ре-ежет. Потому что я не ве-едьма.

Лёжа на камне, Рацлава прижала руки к груди, словно хотела защитить свирель от следующего удара, но Ярхо не шелохнулся.

– Я предала свою наставницу, как ты предал своего бра-ата… И будь её воля, меня прокляли бы страшнее, чем прокляли тебя-я…

Наплыв прошёл. Рацлава лишь изредка судорожно всхлипывала, втягивая воздух. Слёзы продолжали катиться по её щекам. Не поднимая головы, она сказала:

– Я ненадолго вселяюсь в животных, но это вершина моего мастерства. Я не могу очаровать своего мужа настолько, чтобы он пощадил меня. Я не могу понять, по каким землям идёт твоя рать, потому что слепа даже в чужих телах.

– Ты следила за мной.

Рацлава хныкнула. Ярхо так и не ударил её, поэтому она осторожно села, придерживая шею.

– Но не для того, чтобы понять, куда ты держишь путь. – Утёрла пальцами глаза, нос; длинным рукавом смахнула влагу с подбородка. – Мне скучно в Матерь-горе, и я любопытна. Это единственное, чем я заслужила смерть от твоих рук.

Ярхо шагнул вперёд, и Рацлаву передёрнуло; зажав рот ладонью, она едва сдержала новый вой.

– Что ты пыталась узнать?

Рацлава подумывала солгать, но ей было слишком страшно, чтобы решиться на подобное.

– Имя того, кто так напугал Сармата-змея. – Посмотрела в пустоту, не моргая. – Я встречалась с господином в прошлое полнолуние. Он был… в ужасе.

– Твой господин не слишком храбр.

Рацлава прикусила губу – вряд ли ей разрешалось непочтительно отзываться о Сармате. Поэтому едва слышно прошелестела:

– Но ведь… – Она замялась на полуслове. – Нечто грядёт.

Неправда, Ярхо-предатель. О чём бы ни баяли старые сказки, твой брат не настолько труслив, чтобы бояться, когда опасности и поблизости нет.

Раздался скрежет. Рацлава подумала, что это Ярхо слегка наклонился к ней – он говорил, а Рацлава слышала, как бешено клокотало её сердце:

– Кто бы ни вселял ужас в Сармата, тебе незачем знать его имя.

Распрямившись, добавил:

– К лету он сюда не дойдёт.

И когда Ярхо оставил чертог, Рацлава ещё долго сидела на холодном полу, не в силах сойти с места. Она прижимала свирель к груди, едва раскачивалась и беззвучно плакала – то ли от страха, то ли от разочарования, что всё пошло прахом.

Когда солнце замрёт I

Они остановились в Ларге – маленьком городке, построенном на берегах великой реки Дороха. Эта полноводная княжегорская река начиналась недалеко от Поясной гряды и углублялась на север, впадая в Сизое море. Она петляла по Поясной гряде и не замерзала даже зимой – буйный поток, срывающийся со склонов. Но затем она стекала на равнину меж горных хребтов и бежала к морю, обтекая Варов Вал и десятки других крепостей и деревень; здесь Дороха схватывалась льдом.

– Чтоб её, эту зиму. – Латы дул на замерзающие пальцы. – Было бы лето, мы бы сплавились прямо к ставке моего князя. А сейчас – на конях и сквозь снег.

Совьон знала, что Латы и его сподвижники собирали войска, повсюду рассказывая о своём государе. Латы обходил гаринские крепости, перемещаясь с юга на север, и в редком месте не находилось воинов, пожелавших примкнуть к нему. Варов Вал был последней остановкой Латы в Гаринском княжестве – следовало возвращаться.

– Хорошая зима, – возразила Совьон, пересекая двор при гостевом доме. Сегодня выдался на удивление тёплый день, и Совьон даже не покрывала головы: снежинки таяли в волосах.

Латы считал иначе, поэтому натянул рукавицы.

– Не думай, что если я родился в Гурат-граде, то не привык к зиме. Четыре года назад я отправился в изгнание следом за Хортимом Горбовичем, и долгое время мы были наемниками на Хаарлифе. Ты знаешь про Хаарлиф?

– Конечно.

Горсть льдистых островов на крайнем севере, в проливе между Княжьими горами и землями айхов‐высокогорников. Совьон нахмурилась:

– Твой князь сделал своих людей наёмниками?

– А что ему оставалось? – Латы пожал плечами. Он двинулся по улочкам в сторону рынка. – Князю тогда было пятнадцать, без роду и без золота, с бешеными нами под началом. Вскоре к нам присоединился опальный гуратский воевода, который… кое-чем прогневил князя Кивра, отца моего государя. Воевода привёл своих людей и корабль. А у него не самые сдержанные люди, хочу тебе сказать.

Совьон удивляло, как Латы разделял своих соратников. Были его друзья – Соколья дюжина, подчинявшаяся только Хортиму Горбовичу, и были ратники опального воеводы – иногда казалось, что это два разных лагеря.

Латы потёр раскрасневшиеся щёки и продолжил:

– Воинов нужно кормить, и воинам нужно воевать. Если бы Хортим Горбович разрешил нам грабить окрестные княжества, его знали бы как предводителя шайки воров. Вот мы и подались на Хаарлиф.

– Разумно, – проговорила Совьон. – Сколько тебе лет, Латы?

– Двадцать два. Зачем ты спрашиваешь?

Будто не слыша его, Совьон улыбнулась и прищурилась: снег, лежащий на улочках Ларги, сиял в свете солнца.

– Кто предложил вам направиться на Хаарлиф? Неужели твой князь – или княжич, кем бы он тогда ни звался? Он так хорошо знал, куда вести оголодавших воинов, – маленький птенец Горбовичей, выброшенный из уютного гнезда?

– Не смейся над моим князем. – Латы вмиг посерьёзнел. – Я не понимаю, к чему ты клонишь.

О, ещё бы он понимал. За последнее время Совьон услышала от Латы много историй о мудрости князя Хортима и о запальчивом упрямстве его воеводы. Но Совьон не спешила этому верить. Она не сомневалась – четыре года назад дружина была сворой юнцов, а опальный воевода, пусть даже гневливый и кровожадный, не позволил пропасть горстке вчерашних подростков – много ли они знали о жизни за пределами Пустоши?

Совьон уклонилась от ответа, заметив:

– Ты не слишком жалуешь княжеского наставника.

– Фасольда-то? – улыбнулся Латы. – За что мне его жаловать?

«Возможно, за приведённый корабль и за несколько десятков опытных братьев по оружию. За то, что сам Фасольд или кто-то из его людей, знавших север куда лучше вас, юных гуратцев, придумал вам занятие до того, как вы бы умерли с голоду».

– Поверь, ты тоже его невзлюбишь, когда увидишь. И он тебя невзлюбит, потому что ты женщина и носишь оружие.

– Ничего не поделаешь, – ответила Совьон. – Если он умелый воевода и дрянной человек, я признаю и то и другое.

Рыночная площадь городка была вытянутой и – как ей и полагалось – оживлённой, с криками зазывал и шумными спорами о цене. От прилавков ремесленников Латы прошёл дальше, к пекарне – нужно было купить достаточно съестного, чтобы отряду хватило до ставки князя Хортима. Латы попросил Совьон помочь рассчитать, сколько потребуется продовольствия, которое потом люди Латы сгрузят на тележки и вывезут за пределы города.

Его отряд разбил лагерь за воротами Ларги. Восемьдесят с лишним человек – Латы говорил, что по пути на север их станет больше. Мол, многие пустятся в путь сами, когда до них долетит слух о Хортиме Горбовиче – и о том, кто руководит войском вместе с ним.

– Поэтому я пошёл по крепостям, а не явился ко двору гаринского князя, – как-то объяснил Латы. – Простые люди охотнее верят в невероятное, а не раздумывают по полгода, собирая советы в чертогах. Гаринский князь – человек сварливый и неприязненный, с ним тяжело вести разговор. Но посадники его крепостей решили, что если на севере и вправду собирается грозная сила, то с ней лучше дружить. Воины уходят за мной, а сколько ещё присоединится, когда слухи размножатся сильнее прежнего?

Совьон думала, что человек, которому есть что терять, никогда бы не пошёл за одной только сказкой о возвращении белого дракона. Видать, люди, идущие за Латы без приказа своих государей, – тот ещё кипящий котёл. «Удержит ли сотни отчаянных твой князь или тот, кто выдаёт себя за Хьялму из Халлегата?» Совьон никто не спрашивал, и она ничего не говорила. Хотя её многое тревожило.

Война – это не только бойцы, но и золото. На что живут эти люди? Отправиться на юг, чтобы рассказать о войске Горбовича; снарядить в путь восемьдесят с лишним человек – на всё нужны деньги. В ту же ночь, проведённую в лагере у ворот Ларги, Совьон не выдержала и спросила об этом.

Латы удивился:

– Я не ходил договариваться к гаринскому князю, потому что всегда знал, что он не воспримет меня всерьёз – только прокормит обещаниями, а то и всыплет плетей. Но есть и другие князья, и они не могут отказать Хортиму Горбовичу и Хь… – Он поймал взгляд Совьон. – Тому, кто назвался нам Вигге. Хорошо, не верь мне, если хочешь. Сама всё увидишь.

– Увижу, – сдержанно кивнула Совьон. – Значит, войску Хортима Горбовича помогают северные князья?

Любопытно, надолго ли у них хватит терпения.

Латы говорил о Хортиме Горбовиче и его ратях с гордостью, но Совьон догадывалась, как там, на севере, должно было всё бурлить. Хортим Горбович не желал, чтобы его считали предводителем ватаги грабителей, хотя едва ли его иначе воспринимали на землях, вынужденных кормить сотни воинов.

Что ж, война есть война. Благородные порывы ютятся рядом с голодом и насилием. Если, конечно, тот, кто стоял за спиной юного князя и назывался Хьялмой, был хоть сколько-нибудь благороден.

Чем дальше отряд шёл на север, тем больше Совьон не нравился этот человек.

Время неслось неумолимо. Хортиму Горбовичу до сих пор не верилось, что с той поры, как они начали собирать войска, прошло всего несколько лун.

Ему думалось, что созывать рати зимой было не лучшей затеей. Холода в Княжьих горах долгие и суровые, попробуй прокормить сотни вояк. Зимой государи крепче держались за своих подданных и не решались отправляться в походы раньше весны. Хортим, выросший в тёплой Пустоши, всегда боялся морозов, способных выкосить половину войска ещё до боя, но Хьялма полагал, что нельзя тратить время попусту – нужно искать соратников.

– Наперво, – объяснял он неторопливо, бесцветно, – твоя сестра. Стоит поторопиться, если ты хочешь застать её живой.

Как тут не согласиться?

– К тому же в стынь люди сильнее ощущают бремя своих тягот. А дань Сармату – тягота, от которой мы можем их избавить.

Правда, потом Хьялма добавил, что княжегорские зимы стали теплее тех, что он запомнил. Хотя их лагерь стоял на севере – на лесистой равнине, которую взрезала река Дороха.

– И наконец. – Хьялма выделил это голосом, чтобы Хортим понял: самое важное. – Теперь мне придётся подолгу бывать в человеческой оболочке. Куда дольше, чем случалось за последние годы, а мне неведомо, сколько ещё протянет это тело. Ты же видишь, оно больное.

Поэтому молва полетела, понеслась снежным комом: вернулся халлегатский князь.

Хьялма, чьё имя обкатывал шёпот древних легенд. Старший брат Сармата-змея и Ярхо-предателя, слывший мёртвым вот уже тысячу лет. Он носил драконью кожу, когда хотел, и оставлял её, когда того требовало дело. Пустую драконью тушу перетащили в середину собирающегося лагеря – немым доказательством, внушительным напоминанием: Хьялма из Халлегата жив, как бы сказочно это ни звучало.

Неудивительно, что княжегорские государи, к чьему двору приезжали Хьялма с Хортимом, опешили и не решились отказать в помощи, даже сославшись на зиму. Теперь у Хьялмы были друзья – или, по крайней мере, те, кто вёл себя по-дружески, – на северо-востоке.

– Придёт время, и их удивление растает, – кисло говорил Хортим. – Их благоговение сменится раздражением и усталостью. Им надоест содержать войско.

– Разумеется, – отвечал Хьялма. Тогда он стоял в шатре, упёршись руками в узкий стол. Он изучал карты княжегорских земель: они рассыпались жёлто-чернильными листами пергамента, выдубленного из бараньей кожи. Многое изменилось за время отсутствия Хьялмы, и рисунок Княжьих гор – не исключение.

– И что ты будешь делать? – Хортим опустился на бочонок, заменявший ему стул, и зябко передёрнул плечами. В их лагере было гораздо теплее, чем в льдистом море, но это не мешало Хортиму болеть – с резью в горле, слезящимися глазами и ломотой в костях, будто молодому князю было не девятнадцать, а все сто лет.

– Что я буду делать? – переспросил Хьялма, не отрываясь от карт. – Пойду на юг. Двинемся, как только будем готовы.

Воины рубили окрестные леса и строили передвижные катапульты: одни посылали тяжёлые ядра, добытые из княжегорских пещер-каменоломен, другие – гарпуны и окованные брёвна. Это предложил Хьялма, уверенный, что войско без дела сопьётся да перегрызётся, разграбив соседние деревни. К тому же ему уже доводилось воевать с Ярхо. Тогда за Ярхо не шла бессмертная орда, против которой оказались бы бессильны обычные мечи и стрелы, но Хьялма пытался одолеть самого окаменевшего брата. Он не брезговал любыми сплавами, которые были готовы подарить ему северо-восточные князья, особенно жалуя чугун.

Так и прошли эти несколько лун – в суматохе, сборе войска, постоянных болезнях и разговорах с Хьялмой. Привыкнуть к тому, что отшельник, назвавшийся им Вигге, оказался князем из легенд, было непросто, но Хортим не позволил восхищению взять верх над холодным расчётом. У Хьялмы можно было многому научиться – как вести себя при государях и простых воинах, как говорить и как молчать.

К февралю Хьялма потрудился на славу. Он не только разобрался в современном укладе Княжьих гор, но и устроил жизнь лагеря. Знающие люди объясняли другим, как собирать метательные орудия. Пригодных к бою ежедневно обучали Фасольд и его сподвижники. Не обходилось без потасовок или разбоя, однако Хортим верил: Хьялма действовал по уму. Во всяком случае, лагерь самого Хортима развалился бы, не пережив зиму.

Подготовка к войне шла полным ходом.

Хортим расположился на скамье. Он грел руки о чашу, в которой плескалось вино: горячее, с нехитрыми специями, водившимися у местных знахарей. Хортима знобило, хотя он и кутался в тёплые меха; горло разрывало от боли, и даже питьё не помогало.

Он закашлялся.

– Что-то ты совсем раскис, княже, – присвистнул Арха. – Может, принести чего? Или лекаря позвать?

Знатные у них были лекари, конечно. Так, травники, ютящиеся в кособокой землянке неподалёку от лагеря – они готовили отвары из засушенных ягод и штопали раны, если кому-то из новобранцев взбредало в голову подраться. И вправляли кости, если на кого-то в ходе работ падали брёвна.

– Нет, – прохрипел Хортим. – Сиди.

Иногда ему казалось, что он заслужил любовь Сокольей дюжины только благодаря Архе и его звериной преданности. Арха был лихим человеком из тех, что за словом в карман не лезли: сказал весело, а будто стрела взметнулась – колко и страшно.

Когда Хортим забывал о своих рассудительности и красноречии, то совершенно не понимал, почему Соколья дюжина – удалая, ярая, смелая Соколья дюжина – признавала его своим господином. Его учили, что князь должен быть могучим и сильным. Таким, чтобы и грозу, и бурю мог переносить на ногах, а в походах ночевать на голых камнях и не чувствовать неудобства. Если же князю не повезло со здоровьем, пускай бы он выглядел, как Хьялма: грозный и внушительный, несмотря на пожирающую нутро болезнь. Хортим же чувствовал себя жалким – закутанный в меха, красноносый и сипящий. Его глаза слезились, на лбу выступала испарина.

– Ты, княже, это, – повёл подбородком Карамай. – Только прикажи. Мы поможем!

Княжий шатёр был просторным. Вечерами здесь часто собирались люди Хортима, и сейчас у скамьи сидели трое.

Первый, у самых Хортимовых ног, – Арха. Хищный, весь будто бы бесцветно-серый с малиновым: прозрачные струны волос, веточки красных сосудов, расползающихся от светлых глаз, а на руках – ожоги, оставленные Сарматом-змеем. Напротив Архи сидел Карамай – не чета ему, он выглядел донельзя добродушно. Это был один из самых юных дружинников, крупный русоволосый парень с веснушками и улыбкой от уха до уха.

Но ещё сильнее Карамай отличался от Латы. В том чувствовалась вельможная кровь Гурат-града – Латы был темноволосый и зеленоглазый, с обликом ладной статуи из родовых склепов. Брат Хортима был таким же.

Ладонь под мехами сжалась в кулак и тут же безвольно ослабла. Сейчас, во время затяжной болезни, Хортим как никогда понимал: жаль, что всё так вышло. Кифа стал бы лучшим князем и смог бы повести людей в бой. Он бы не вынуждал соратников опекать его, как захворавшее дитя.

– Ха! – ухмыльнулся Латы, ловко подхватывая кости. – Я выиграл.

С неделю назад он воротился из путешествия по окрестным княжествам: привёл людей, выполнил поручение Хортима, и очень этим гордился.

– Покамест – да. – Арха склонил голову набок. Его верхняя губа поползла вверх, обнажив ряд крепких зубов. – А что потом… Знаешь ли, никогда не угадаешь, где найдёшь, где потеряешь…

– О нет. – Латы закатил глаза. – Опять за своё.

– Может, сегодня удача на твоей стороне, а завтра – махнёт крылом на прощание. Ищи-свищи, а не отыщешь, по каким тропам ходит, в каких реках плавает…

– Полно тебе дурачиться, – улыбнулся Карамай. – А то – мало ли? Мы с Латы возьмём и поверим в байки.

– В какие же?

– Такие. – Карамай пожал плечами. – О том, что с тобой приключалось до встречи с князем.

Арха сделал вид, что удивился:

– А что со мной приключалось?

– Ну, тебе-то лучше знать. – Карамай взял у Латы кости, подкинул. Поймал их широкой ладонью. – Нам ты ничего не рассказывал, хотя стоило бы. За столько-то лет.

– Зачем же утруждаться? – Арха откинулся назад, к скамье Хортима. – Люди добрые всё и так рассказали, а ты запомнил.

– Брешут, поди, – хмыкнул Карамай. – Говорят, когда ты был подростком, тебя чуть не казнили. Хотели сжечь как колдуна где-то на окраине Гурат-града, но Хортим Горбович спас тебя и взял в княжий терем.

Арха обернулся:

– Слышал такое, княже?

Хортим отпил вина.

– Где-то доводилось.

– Славно, – протянул Карамай. – Так это правда?

Арха пожал плечами:

– Это правда, княже?

Хортим покатал напиток в чаше и, приподнявшись на локтях, вздохнул:

– Пожалуй, что правда.

– Видишь? – Арха кивнул в сторону Хортима. – Государь сказал, что так оно и было, а государь лгать не будет.

Колыхнулся полог. Шатёр был вместителен, но не так высок, как хотелось бы, и Фасольду пришлось согнуться, прежде чем войти. Воевода казался добродушнее обычного: весёлый, раскрасневшийся с мороза, похожий на медведя в заснеженном полушубке.

– Эх, какая будет ночь, – поделился он, кивая Хортиму вместо поклона. – Настоящая зимняя, вьюжная! А небо – как из стекла сплавили. Чистое. Чёрное. Звёзд полно.

Рядом с ним Хьялма казался бледной горестной тенью. Ему тоже пришлось заходить сгибаясь; он сел на приставленный к столу пустой бочонок, ни с кем не здороваясь. И он явно не разделял восхищения Фасольда вьюгой.

В присутствии Хьялмы Хортим уже не мог позволить себе разваливаться на скамье. Он приподнялся, спустил наземь обутые ноги, но Хьялма заметил и коротко обронил:

– Лежи.

Хьялма и так редко улыбался, а сейчас выглядел ещё угрюмее.

– Что стряслось, князь? – спросил Хортим тихо. Кроме него и Фасольда немногие решались начать с Хьялмой разговор. Заговорить с ним – словно ступить на дорожку из тонкого льда. Никогда не узнаешь, треснет ли она под твоей стопой.

Хьялма помедлил. Взбил волосы тонкопалой ладонью, и с седых прядей посыпались мокрые снежные хлопья.

– Сегодня в лагерь пришёл человек. Услышал о нас и решил присоединиться. Сам добирался из своей деревушки – в отдалении от дорог, потому что опасался разбойников на большаках.

Он стиснул ладонь, давя слипшийся снежный комочек. По жилистому запястью побежала вода.

– В нескольких сутках отсюда он заметил странных людей. Чудом успел затаиться в кустах и тем спас свою голову.

Хортим почувствовал, как в груди нарастает дурное предчувствие.

– Сказал, что они выглядели не как обычные путники, но и не как изваяния. Воины, облачённые в серый камень. Двое. – Хьялма прикрыл глаза. – Наверняка они у Ярхо вроде разведчиков. Ратники и соглядатаи, забравшиеся слишком далеко на север.

Фасольд нахмурился. Похоже, Хьялма ещё не делился с ним этой новостью.

– Значит, – спросил он, – твоему братцу любопытно, как у нас дела?

Хьялма не ответил.

– Но… – мягко начал Латы, и Хьялма тут же переметнул на него острый взгляд. – Но их ведь всего двое. Это не так страшно.

– Всего двое? – переспросил Хьялма, кривясь.

Он неосознанно двинул плечом, словно пожилой вояка, у которого на непогоду разболелась старая рана.

От неприятного известия сделалось зябко. Не заставила себя ждать и обещанная Фасольдом вьюга – снаружи завыло, закрутило и замело так, что шатёр покачнулся.

Хортим ещё не заставал таких буранов на этой равнине. И он, уже смирившийся с мыслью, что судьба поскупилась ему на удачу, мог бы догадаться: нынешний вечер принесёт кое-что помимо страшных слухов.

Арха вскинулся, точно сторожевой пёс, и мотнул головой.

– Там кто-то слоняется.

И вправду: заскреблись, зашелестели.

– Может, ветер? – предположил Хортим, хотя уже понимал, что ошибается. Воображение нарисовало каменных посланников, пришедших резать лагерь, хотя откуда бы им здесь так быстро взяться?

– Пустите, люди добрые, – проблеяли жалобно. – Пустите…

В мгновение Латы с Архой оказались у входа. Отдёрнули полог, огляделись и вволокли в шатёр согбенную фигуру: лохматая шаль на скрюченных плечах, разбухшие пальцы, сжимавшие клюку…

– Глазам не верю, – сощурился Латы, кутаясь в шубу от ледяного дуновения. – Ты-то тут откуда, матушка?

Действительно – старуха. Не резвый убийца, завёрнутый в тряпьё. А седовласая, морщинистая, сгорбленная женщина, которую вьюга загнала в княжий шатёр.

– В самом деле, – протянул Арха. – Откуда?

Хортим приподнялся и насупился, сведя к переносице вострые чёрные брови. Лагерь – не двор корчмы, чтобы по нему слонялись неизвестные, а дозорные не поднимали тревоги.

– Как же тебя сюда занесло? – продолжал Арха, и в его спокойно-приветливом тоне сквозила сталь.

– Сама не знаю, – неожиданно живо отозвалась старуха – моложе, озорнее. – Но вы же не нелюди, чтобы бабку в метель выпроваживать.

Суеверный Карамай стиснул под рубахой оберег.

Латы выругался – что-то про ведьм, которые уже засели у него в печёнках.

– Кем бы ты ни была, – пригрозил Фасольд, выступая, – уходи. Не то я сверну тебе шею.

– Увы, – покачала головой незнакомка, вставая на ноги. Её редкие седые пряди залоснились, погустели, сплетаясь в косы. – Это, голубчик, вряд ли.

Она скинула с себя обветшалое тряпьё, оставшись в бледно-красном платье на белую рубаху. Пояс унизывали бусины, шею и волосы лёгкой дымкой окутывал платок. Её сутулые плечи расправились. Расплывчатая фигура приосанилась: вместо глубокой старухи перед ними стояла пожилая женщина, сохранившая печать прежней стройности и красоты, с тяжёлыми седыми косами, в браслетах и оберегах. Посох оплетала нить с подвешенными на ней листьями остролиста – посередине пламенели ягоды.

Латы бессознательно отшатнулся, но Арха остался стоять на месте. Он ощерился и шагнул вперёд.

– Если что задумала, – прошелестел, – я тебе глотку перегрызу, ведьма.

В ответ на такую неучтивость незнакомка лишь покачала головой.

– Дурно ты встречаешь гостей! – Она переступила через сброшенные лохмотья. – Постыдился бы.

Она вежливо поклонилась, лукаво посверкивая глазами – светло-зелёными, как свежая листва.

– Меня зовут Моркка Виелмо. Я вёльха южных топей и лесов, что лежат меж Костяным хребтом и Матерь-горой.

– Далековато, – процедил Латы.

– О нет, – улыбнулась Моркка Виелмо. – Любой путь недолог, если идти его моими ногами.

– Довольно, – оборвал Хьялма. Он выглядел одновременно странно-собранным и скучающим. – Чего тебе, вёльха?

Она ответила не сразу. Долго изучала его лицо – каждую черту, каждую бороздку кожи. Отмечала ледяную голубизну его глаз и синеву проступающих на шее вен.

– Меня привело любопытство, – сказала вёльха степенно, не гася улыбки. – И до моих краёв дошла слава о тебе, Хьялма из Халлегата.

– Весьма признателен. – Его тонкие губы изогнулись в кислой гримасе.

– Редко что привлекает моё внимание, – продолжила Моркка Виелмо. – Но сейчас я захотела проверить: правда ли то, о чём шепчутся все, от трав до птиц в поднебесье? Правда ли, что за головой Сармата-змея идёт его брат, носящий драконью чешую?

Она смотрела на Хьялму не мигая.

– Теперь я вижу, что это так.

Повисло молчание.

Затем Моркка обвела взглядом остальных: чуть задержалась на Хортиме, чуть – на Латы.

– А раз уж сегодня такая ночь, – проговорила она, беспрепятственно ступая вглубь шатра, – надо скоротать время до тех пор, пока вьюга не утихнет.

«Вот почему нынче метель, – запоздало подумал Хортим. – Из-за её чар».

Может, кто-то и захотел бы прогнать вёльху, но не было сил шевельнуться. Время потекло тяжело и лениво, и слова Моркки взбалтывали его, как ложка – густой кисель.

Словно не чувствуя холода, она медленно опустилась на колени и неспешно потянулась за сброшенной ветошью.

– Конечно, я не вёльха-прядильщица, но и я могу предсказать грядущее и не солгать. – Она извлекла из тряпья то, чего там не должно было быть: восковую свечу, бусины, угольки, камешки с вырезанными знаками, остроугольные самоцветы…

– Я бы не отказалась пророчить тебе, Хьялма из Халлегата, но мне нечего рассказать. Разве что старые сказки – про Кагардаша и Сарамата, про Тхигме и Молунцзе. Про то, как тысячу лет назад они боролись дни и ночи напролёт. Однажды, когда солнце замрёт, они сразятся снова, и мир расколется.

Хьялма даже не изменился в лице.

– Не нужно мне твоих сказок, ведьма.

Её стянутая морщинами рука рассыпала бусины, самоцветы и кусочки прозрачной смолы.

– А что насчёт тебя, молодой князь? – Она посмотрела на Хортима глубинно и хитро. – Тебе я могу пророчить.

– Ну уж нет, – резко ответил тот, хмурый и нахохлившийся, как сокол с родового герба. – Я не желаю знать ничего лишнего.

– Княже… – прошептал Карамай. – Если вёльха предлагает погадать, нельзя отказываться. Беда будет.

Моркка Виелмо подожгла свечу длинным мягким выдохом.

– Я верю, что тебя ждёт великое будущее, молодой князь, – сказала она. – Смотри – это мой дар тебе. Задай один вопрос, всего один, и я на него отвечу.

Капли воска сорвались вниз.

Серебряная пряха III

Белые простыни стелют в твоих хоромах, белые-белые – стелют в твоих хоромах, матушка ставни узорные раскрывает. Там, во саду, гроздью алой висит калина, там, во саду, на калине сидит голубка.

– Как дивно, – улыбнулась Кригга, потягиваясь. – Будто в большом тереме грядёт праздник. Что это за песня? Она кажется мне простой и родной, хотя я и не знаю её.

Рацлава отрывисто хмыкнула:

– Свадебная.

Драконьи жёны сидели на бархатных подушках прямо на полу. Стены в чертоге были выложены рубином и медовым цитрином: Кригга так и объяснила Рацлаве, «цвет огня». Казалось, от самих самоцветов исходил приятный жар, уютный и домашний, как и музыка Рацлавы, – а та и вправду была сыграна на славу. Звон бубенцов и кубков, а где-то дальше, глубже в музыке, едва уловимо уху, хлопки и смех на добром пиру.

– О, – смешалась Кригга. – Она черногородская?

– Не думаю. – Ноготь Рацлавы скользнул по узору на свирели. – Мне говорили, что это очень старая песня. Возможно, даже старше Черногорода.

В ответ Кригга вздохнула мечтательно, совсем по-девичьи:

– Знаешь, я всегда хотела, чтобы моя свадьба была весёлой и шумной. Но если на моей свадьбе кому-то и было весело, то только одному человеку.

– Пожалуй, что так. Сармат-змей явно любит гулять на свадьбах, раз они у него по несколько раз в год.

Кригга не удержалась и прыснула хохотом.

– А ты? – спросила она, устраиваясь на подушках поудобнее. – Что думала ты о своей свадьбе?

Рацлаве больше хотелось ткать музыку, чем отвечать на пустые вопросы. Тем более – на такие, поэтому она лишь скривилась.

– Что у меня её не будет.

– Всесильные боги! А почему?

Грусть Кригги растаяла, и теперь драконья жена желала поболтать – слишком сильно для того, чтобы понять, насколько Рацлаве был нелюбопытен подобный разговор.

– Дай-ка подумать. – Брови Рацлавы приподнялись. – Ах да. Я слепа, бесполезна в домашних делах и к тому же некрасива. Кому бы на Мглистом Пологе понадобилось такое сокровище?

Она с раздражением поняла, что плетение песен откладывается. Всё же Кригга совсем ещё девочка. Причём в некоторые моменты, когда драконьи жёны оставались наедине, весьма словоохотливая. Юркая и игривая, как синица, которую отогрели с мороза.

Рацлава вздохнула и оттянула шнурок со свирелью.

– Знаешь, что это? Нож, которым я хотела перерезать нити небесных прях. Перо, которым намеревалась написать себе другую судьбу. – Она фыркнула. – С той поры как у меня появились бельма, я уже не могла стать ни женой, ни хозяйкой дома. Довесок. Лишний рот в отцовских комнатах. Да, я стирала бельё, кормила скотину, даже готовила пищу, но от меня всегда было больше хлопот, чем пользы.

Рацлава осторожно выпустила свирель. Пальцы пробежались вверх по шнурку, боязливо коснулись шеи. Ещё ныли кровоподтеки, оставшиеся от пальцев Ярхо.

– Но, кажется, как ни старайся, а дурную судьбу на счастливую не перепишешь.

– Это неправда, – возмутилась Кригга, хотя возразить ей было нечего. – Ты и твоя свирель… Вы…

Ей пришлось повернуть разговор в иное русло. Кригга поднялась с подушек, ступила босой ногой на горячий самоцветный пол. Подошла к Рацлаве со спины и коснулась её волос.

– Как тебя могли назвать некрасивой? – Не голос даже – птичий щебет. Кригга распустила её косы, мягко разворошила тонкие тёмно-русые пряди. – Я бы сказала наоборот.

– Да ну.

– Да. У тебя кожа как пена. Глаза – глубже лунных камней в чертогах Сармата и плотнее тумана. А ещё ты кажешься… – Кригга задумалась, пытаясь подобрать слово. – Целой. Степенной. И колдовской.

Рацлаву мало заботил её облик – толку-то? – и она не доверяла восхищению Кригги. Просто Кригга была из тех, кого непривычное изумляло, а не отвращало, но Рацлаву тронула такая доброта – и то, что в её похвале не было ни одного названия цвета.

– Я должна извиниться, – призналась она.

– За что? – удивилась Кригга, перебирая волосы Рацлавы. – Ты ни в чём не провинилась.

– Я была груба. – Рацлава помедлила, будто пробуя звуки на вкус: ей редко приходилось искренне сожалеть о чём-то. – В день, когда Ярхо раздавил моё паучье тело.

– О, пустяки, – отмахнулась та в ответ. – Если бы я знала, что по мою душу идёт Ярхо-предатель, я бы сошла с ума от страха. – Она легонько коснулась шеи Рацлавы. – Боги, какого ужаса ты натерпелась!

Рацлава же подняла свирель и заиграла.

Там, во саду, гроздью алой висит калина, там, во саду, на калине сидит голубка.

Стены чертога были жарки, словно натопленный к празднику терем, и красны, как ягоды. Здесь было пусто – не считая двух драконьих жён, слушавших задорную свадебную песню.

Взмыла голубка с калины и улетела, взмыла она, белогорлая, и пропала. Только меня вон из комнаты не пускают, матушка глаз своих цепких с меня не сводит, глаз своих цепких и грустных с меня не сводит.

Разве что едва сквозило чем-то струнно-острым и неизбежным.

– Ты слышишь? – Кригга приблизилась к уху Рацлавы.

Разумеется, она слышала.

– Не надо было о нём разговаривать, – продолжила шептать сбивчиво и испуганно. – Сами беду накликали. Ой дуры-дуры-ы…

– Кригга, – сказала Рацлава, и её голос казался скучающим и равнодушным. – Похоже, я забыла шаль в соседнем чертоге. Принеси, пожалуйста.

Шаги становились все различимее. Рацлава вытерла пальцем рот и размазала каплю крови, набухшую в уголке губ.

– Ну уж нет, – протянула Кригга. – Я не уйду.

– Единственное, чем ты можешь помочь, – это принести мне шаль. Сама я не найду, а мне без неё холодно.

– Брось, – взвыла Кригга в ответ. Её страх мешался с нежеланием оставлять Рацлаву одну. – Тут же так жарко!

– Может быть, – согласилась Рацлава, – но мне ужасно холодно. Неужели я многого прошу?

И когда Ярхо вошёл в чертог, Кригги уже не было.

Жена его брата сидела на подушках, склонив голову набок. Губы во влажно-алых трещинках застыли, обнажив ряд зубов: вымученная улыбка сделала лицо похожим на маску – гримаса напускного спокойствия.

– В чём же я провинилась на этот раз, Ярхо-предводитель?

Ярхо рассматривал её долго и пристально – дольше и пристальнее, чем когда-либо до этого. Россыпь кружев и бело-голубых тканей. Меловая кожа, две тёмные косы и мутные озёрца глаз – он видел это и раньше. Но чего же он до сих пор не замечал?

– Ярхо-предводитель?

Лиловые кровоподтёки на шее. Бахрома покрывала, которое жена его брата набросила на волосы, поднимаясь, – чтобы полы не запутались в ногах. Проступающие вены, язвочки в уголках губ, ссадины на пальцах: слишком человеческий, слишком земной облик.

Она шагнула с подушек на самоцветный пол. Двигалась неторопливо, словно сквозь студень, и словно совсем не боялась ни вторжения Ярхо, ни его затянувшегося молчания. А потом вскинула лицо, как если бы позволила рассмотреть себя получше.

– Что-то стряслось? – спросила она снова.

Даже имя у неё было не колдовское, обычное. Ярхо запомнил его после случая с пауком-серебрянкой – женщина как женщина, разве что предательница и самозванка. Ярхо успел поверить, что она не ведьма.

Похоже, зря.

– Песня твоя, – произнёс он наконец.

Жена его брата поджала губы. По лицу скользнула тень судороги.

– А что с моей песней? – на удивление кротко полюбопытствовала Рацлава, подходя ближе. – Понравилась?

Если бы Ярхо мог, он бы даже посмеялся.

– Думаешь, – скрежетнул, – помятая шея – самое страшное, что может с тобой статься?

С её лба и щёк схлынула последняя краска. Жена его брата вытерла о юбку мелко дрожащие, блестящие от пота ладони, но, вскинув брови, заговорила заискивающе-капризно:

– Бедная моя шея… До сих пор болит. Наверное, и с виду ещё нехороша. Будь в следующий раз помягче, Ярхо-предводитель. Если муж позовёт меня к себе, мне ведь придётся объяснять, кто оставляет следы на моём теле. Какой стыд.

Может, и вправду ведьма.

– А разве я делала дурное? Только играла на свирели, и ничего больше.

Ярхо двинулся вперёд, сократив расстояние между ними до пары шагов.

– Что играла?

И Рацлаве стоило больших усилий не отшатнуться.

– Свадебную песню, – начала оправдываться она, хотя должна была понимать, что Ярхо хотел услышать совсем не это. – Весёлую или грустную, уже не разобрать. О том, как девицу выдают замуж в богатый род, и она рада бы сбежать, да матушка приглядывает. Ну и как тут сбежишь, если двери заперты, а слуги готовят шумный праздник.

Она протяжно выдохнула: мелко затрепетали ноздри. Наверняка пыталась успокоить страх, клокочущий внутри, но получалось не слишком.

– Зачем ты пришёл? Почему моя песня тебе не по нраву?

– Старая она, – ответил Ярхо негромко. Если бы прибавил голос, глядишь, жена его брата рухнула бы без чувств. – Такая старая, что люди бы позабыли. А если не позабыли, то переделали бы. Ты же играешь – звук в звук, как помню.

Рацлава пожала скованными плечами:

– Моя наставница научила меня. И она была… не человеком. Кёльхе, могущественная певунья камня, – она срастила своё тело с ясеневым стволом, став древесной колдуньей. И она жила долго, Ярхо-предводитель, несколько сотен лет. Быть может, кто-то, подобный Кёльхе, передал ей знания, многими из которых я не смогла овладеть.

– Где она сейчас?

Жена его брата помолчала, а потом закусила и без того покалеченную губу.

– Я убила её, – сказала тихо. – Я забрала у неё свирель, и она погибла. Говорила же тебе, Ярхо-предводитель: и меня заклеймили предательницей.

Что ж. Ярхо уже узнал из разговора всё, что требовалось, поэтому собирался покинуть чертог и больше на слова не тратиться, но всё же – всё же – зачем-то спросил отрывисто, вскользь:

– И что, тяжко?

Казалось, Рацлава призадумалась.

– Я лелею эту ношу от Черногорода до логова Сармата-змея, – осторожно произнесла она. – Я свыклась с ней настолько, что не помню другой жизни. Без свирели я бы не стала драконьей невестой, а Кёльхе часто снится мне и насылает на меня колдовских птиц, но… – Помедлила, глядя сквозь него. Видно, примеряла, не выйдет ли ей боком такая откровенность. – Я сама выбрала эту судьбу, Ярхо-предводитель. Если бы я вернулась к началу, то поступила бы точно так же.

В голосе – ни тени сожаления. Ни капли раскаяния.

Как у него когда-то.

Там, во саду, гроздью алой висит калина, там, во саду, на калине сидит голубка.

Это был один из последних праздников, который в Халлегате отмечали пышно, с размахом. Тогда народ ещё не знал ни Сарматовых восстаний, ни войн между братьями, поэтому свадьбу князя Хьялмы играли как положено.

На третий, самый важный по обряду день гостей созвали в Великом медовом зале. И день этот обещал быть самым хмельным и задорным, ведь ранее веселье уступало долгим ритуалам. Невесту, девицу из Скобарьей Вольности, перевозили в дом жениха – с богатыми дарами, под заунывные песни-плачи; её отец, скобарьский атаман, преклонял колено, объединяя с Халлегатским княжеством свои торговые города и плодородные земли, доселе не признававшие власти никакого князя. Скобарья Вольность была небольшим, но лакомым кусочком, который желали ухватить многие правители Княжьих гор. Так что, роднясь со скобарьским атаманом, Хьялма присваивал хорошие угодья, расширяя границы Халлегата пуще прежнего.

В медовом зале было пьяно и жарко. Музыканты играли переливчатую свадебную песню, почти тонувшую в шуме здравиц и стуке чарок. За высоким столом сидел сам молодой князь, строгий и выпрямленный, будто по струнке. Лицо у Хьялмы было одновременно резкое и утомлённое – видно, напомнила о себе затяжная болезнь. Привычно-холодный взгляд казался тревожным и цепким, совсем не таким, каким пристало смотреть жениху на свадьбе. И глаза его, до жуткого внимательные, скользили не по юной жене, сидевшей по левую руку, не по чаше, которую ему наполняли слуги, и не по танцорам, развлекавшим народ.

Ярхо готов был поклясться: Хьялма то и дело выискивал взглядом его, отказавшегося занять место за главным столом. Нынче Ярхо сидел в противоположном конце пиршественного зала, там, где не встречалось ни одного человека знатной крови – лишь простые дружинники. Братья вели увлекательную игру: Хьялма поглядывал на Ярхо, Ярхо – на Хьялму, осушая кубки с вином. Правда, смотреть княжичу было трудновато. Ещё не зажило лицо, изувеченное в бою: правый глаз заплыл, так что наблюдать получалось лишь левым. А наблюдал Ярхо не только за Хьялмой, но и за светящейся от радости матерью, хмурым дядькой Тогволодом (тот расположился по правую руку от князя и наверняка злился не меньше Ярхо) и новоявленной халлегатской княгиней, Юранкой.

Девица, конечно, была хороша – несколько угловата, однако же. Густой мёд волос и глаз оттенял не слишком приметное, но улыбчивое лицо. Ласковое солнце Скобарьей Вольности сделало кожу Юранки топлёно-персиковой, оставив на скулах редкую веснушчатую россыпь. Девица, расправив тонкие плечи, подалась вбок – внимательно слушала, что говорила княгиня Ингерда, положив ладонь на узкое, обвитое жемчугами запястье невестки. Юранка держалась открыто и степенно, не бледнела и не робела. Порой она кивала княгине Ингерде, и мелко подрагивали длинные подвески, спускающиеся с её расшитого очелья.

Ярхо видел Юранку второй раз. Первый случился, когда он приезжал в Скобарью Вольность свататься – за себя, не за князя. Хьялма посоветовал ему это сделать: мол, пора тебе, брат, жениться, да и на скобарьские земли имеются виды. С той встречи он запомнил лишь то, что девица приятна и неглупа, а её отец – человек скользкий и ушлый. Тем не менее сваты прибыли, и Ярхо со скобарьским атаманом ударили по рукам, сговорившись сыграть свадьбу по осени. Но летом – летом Ярхо снарядился в поход на юг, и…

Музыканты мерно забили в барабаны. Танцоры убежали, и десяток-другой гостей, залихватски посвистывая, начали хлопать ладонями по коленям: пошло другое действо. Отставив кубок, Ярхо тяжело посмотрел на своего младшего брата, Рагне. Тот выступил из-за княжьего стола, чтобы вместе с другими воинами перебрасывать в пляске ножи – удаль показать.

Рагне был юн и слишком запальчив. По мнению Ярхо, ему не следовало красоваться после выпитого вина, это могло кончиться дурно. Он хмуро следил, как нетвёрдо ходили ножи в пальцах разгорячённого мальчишки.

– Ой дурак-дурак, – протянули из-за спины. Недовольно прищёлкнули языком. – А я всегда знал, что разум в этой семье достался только старшим детям.

Невозможно было не узнать такую манеру речи, сладко-звонкую, с хитрецой.

– Присяду? – вежливо спросил Сармат у воина рядом с Ярхо. Тот безропотно отодвинулся, освобождая кусочек скамьи. Сармат устроился подле, хлопнув Ярхо по здоровому плечу. – Ну здравствуй, мёртвый братец.

Посмотришь на Сармата и невольно засомневаешься, у кого нынче свадьба: то ли у Хьялмы, облачённого в синий и чёрный бархат, то ли у Сармата, разодетого в своей привычной манере – красное с золотым. Червонный кафтан, перетянутый на талии поясом; блестящие петлицы, резные пуговицы, перстни на пальцах. Казалось, с их последней встречи Сармат стал приметнее и ярче: прищур – лукавее, собранные в косы волосы – огненнее. Ладонью он огладил мягкую щетину на щеках и подбородке.

– Как ты?

– Превосходно, – ответил Ярхо. – А что, не видно?

Его лицо было иссечено настолько, что Ярхо казался старше лет на десять. Рядом с новыми шрамами, распахавшими щеку, бугрились шишки. Согнутая левая рука, сломанная в предплечье, висела на тряпице – лекари крепко-накрепко её перевязали, как и рану, оставленную на его животе тукерской саблей.

Сармат рассмеялся.

– Ну, сверим список обид, – он начал загибать пальцы. – Хьялма посылает тебя на Гроздана-князя, потому что боится за покой южных границ. Ты идёшь, хотя понимаешь, что поход будет тяжелее, чем кажется, – так оно и выходит, потому что на подмогу Гроздану спешат тукерские ханы. Гроздан погибает в бою, ханы разбегаются, но халлегатское войско несёт немыслимые потери. Тебя считают погибшим: уцелевшие воины не находят твоё тело и решают, что злые тукеры всласть над тобой поизмывались – разрубили на кусочки и разбросали по Пустоши. В Халлегате все горюют, бьют в колокола и насыпают по тебе пустой курган. И когда ты, увенчанный боевой славой, возвращаешься домой с горсткой выживших соратников, то узнаёшь, что больше всех горюет наш предприимчивый Хьялма. Как говорится, братьев много, а Скобарья Вольность – одна. Так почему бы во время тризны по Ярхо не жениться на его невесте, пока скобарьский атаман не отдал дочь и земли кому-нибудь ещё?

Сармат мягко откашлялся:

– Я ничего не забыл?

– Пожалуй, нет. – Ярхо отхлебнул вина. Он следил, как Рагне, запутавшись в ногах, стёк на пол – хорошо хоть пальцы не отрезало.

– Повезло тебе вернуться, конечно, – заметил Сармат. – Не до свадьбы. Не после. А ровно в разгар гуляний.

Тот кивнул в ответ.

– Не знал, что и ты здесь. Я тебя вчера не видел.

– Ездил с приятелями развеяться по лесу, – объяснил Сармат. – А как вернулся к ночи, узнал, что у меня по-прежнему четверо братьев.

Он тряхнул головой: зазвенели золотые зажимы на косах.

– Видишь – в честь княжеской свадьбы даже меня из Криницы позвали. Наверное, это мать похлопотала. Хьялма бы наверняка сделал всё, чтобы гонец с приглашением до моей глухомани не доехал.

– Почему ты не за главным столом?

– Решил пожалеть сердце Хьялмы. Он на меня так косится, что страх берёт. Переживает, поди, как бы я не попытался соблазнить его жёнушку.

Ярхо хохотнул, растянув зарубцевавшиеся губы:

– От скромности не помрёшь.

– Что уж греха таить. – Сармат взял у проходящего слуги чарку. – Хоть поем рядом с тобой, а то подле Хьялмы вся еда во рту киснет.

Он повёл подбородком в сторону князя:

– Смотри, как взглядом меж столов рыщет. За нами наблюдает. Не нравится ему наша семейная беседа – может, я тебя тут к крамоле склоняю. А ежели и склоняю, плохо, что ли? Пойдём ко мне воеводой, Ярхо. Будет тебе в Кринице раздолье. Самый искусный бой – между пьяными землепашцами. Самый долгий поход – от одной крепостной стены до другой, за сутки со своими молодцами сможешь несколько раз туда-обратно сходить и ещё на обед успеть.

Ярхо отщипнул мясной ломоть.

– Что, совсем тоскливо?

– Да уж не так весело, как у тебя. Раньше к нам наведывались люди из улуса Заир-хана, и мы гоняли их ради приличия. Они не душегубили, но безобразничали – крали у нас скот, а за это я украл у Заир-хана сестру. Ужасно надеялся, что теперь-то мы по-настоящему повоюем, но не вышло. Я встретил его послов с примирительной речью – думал, это подольёт масла в огонь, но им взаправду понравилось. Ещё и ханская сестра наотрез отказалась покидать криницкий терем. Ну ты понимаешь… Я её не обижаю, а хан молод, ему недосуг заниматься замужеством своих сестёр – на всех приданого не напасёшься. Сам того не ведая, я оказал ему услугу, и Заир-хан вознамерился со мной дружить.

– Тукерский хан согласился, чтобы его сестра стала наложницей халлегатского княжича? Ты совсем заврался, Сармат?

Сармат провёл языком по зубам.

– Говоря откровенно, по тукерским обычаям она теперь моя жена.

Ярхо откинулся назад и поражённо отставил кубок.

– С каких пор ты живёшь по тукерским обычаям?

– Я не живу. Мне было любопытно, куда это может зайти.

– Стоит мне собраться в поход, – проворчал Ярхо, – как у вас происходит незнамо что. Ты после смерти отца совсем с цепи сорвался?

Сармат пожал плечами:

– Ещё не совсем. Отец умер больше года назад, а я в Кринице и того дольше. На что они с Хьялмой надеялись, запирая меня в такой глуши?

Ярхо потёр заплывший глаз.

– Ну и дела. Хьялма знает?

– Я постарался, чтобы он узнал. Это было несложно – у него по всему Халлегату уши. Ты не единственный брат, которого он вознамерился женить, Ярхо. Моей судьбой Хьялма решил распорядиться лихо – подумал, что даже в Кринице у меня чересчур много воли. Хорошо бы отправить меня на промозглый север, который от его имени держат верные отцовские воеводы, женить там на дочери какого-нибудь удельного князька и спуску не давать. – Сармат поморщился. – А как меня теперь женишь по воле Хьялмы? Расскажу ведь будущему тестю, что великий князь подсунул ему двоежёнца, и проверну всё так, что в обычаях никто и разбираться не станет.

Сармат подпёр висок кулаком, отправляя в рот кусочек пирога.

– Сам он, как ты знаешь, раньше жениться не собирался. Нет чтобы поскорее завести себе наследника, раз здоровье слабое. Всё нашими жизнями игрался, а что теперь? Посмотри на него.

Сармат кивнул в сторону Хьялмы, и Ярхо бессознательно проследил за его взглядом.

– Сдал с нашей последней встречи. Видно, после смерти отца кашель стал ещё более лютым, и неизвестно, выкарабкается ли Хьялма на этот раз.

– Год назад он просил меня жениться и даже не надеялся дожить до времени, когда его сын вырастет, – сказал Ярхо. – Он не хочет оставлять Халлегат ребёнку.

– Он никому не хочет оставлять Халлегат. Его мучает мысль, что кто-то позарится на его огромные владения и станет здесь единоличным правителем. А раз Хьялма не успеет вырастить сына, никому Халлегата не видать. Мать писала, он хочет собрать вече, которому после его смерти перейдёт наше княжество.

– Вот как? – Ярхо приподнял брови. – Что ещё мать писала?

– Что дядька с Хьялмой разругался. Все знают, что Тогволод тебя из всего нашего выводка считает самым толковым. А тут – пепелище твоего костра остыть не успело, как Хьялма передумал умирать неженатым и прибрал к рукам твою невесту с приданым. Тогволод сказал: «Оно, может, для княжества и хорошо, а вообще по-свински». Ох, знатно просчитался Хьялма, знатно. Привык поступать так, чтобы Халлегату было лучше, и позабыл, что и у его подданных есть сердца.

– Ты, кажется, радуешься.

– А то, – фыркнул Сармат и подался к уху брата: – Знаешь, чем я поистине восхищён? Ты мог пропустить гуляния, сославшись на нездоровье. Так всем было бы проще и приятнее. Но ты пришёл, и это изощрённая месть. Подумать только – прижучить Хьялму на его же празднике! Он места себе не находит и сидит как на иглах. Чувствует, что заигрался и крепко тебя обидел.

– Да, – повторил Ярхо эхом, – крепко.

Потом между ним и Хьялмой было много и хорошего, и плохого, но глубинная обида пустила в его душу ростки именно в тот день.

– И сейчас, – продолжал Сармат, – Хьялма боится тебя, Ярхо. Никого никогда не боялся, а вот, пожалуйста.

Некоторое время они сидели молча, лениво пили и неспешно ели, вслушиваясь в рокот чужих разговоров. Братья смотрели на высокий княжий стол, к которому знатные вельможи подносили сундуки с дарами. Хьялма сдержанно кивал, положив ладонь на руку своей княгини, которая могла бы быть вовсе и не его.

– Признаться, – сказал Сармат тихо, – я тебе даже немного завидую. Теперь ты знаешь, что произойдёт после твоей смерти и для кого твоя гибель стала бы действительно страшным ударом. Именно твоя гибель, Ярхо, – не смерть одного из нескольких княжичей, сыновей, братьев, господ. Когда время придёт, будут скорбеть многие, а поди разбери, кто искренне.

– А то я не догадывался, что так и случится, – буркнул Ярхо. – Забери у матери любого из нас четверых, она почувствует одинаковую боль, как если бы отняли конечность. Это к тебе отношение особое. Хьялме я полезен, а у Рагне и Ингола и без меня останутся братья – неприятно, но не смертельно. Товарищи погорюют, а затем пойдут искать себе нового предводителя. Это жизнь. Если я кому-то и дорог не как воевода или звено в цепи близких родичей, то их по пальцам пересчитать можно.

– Я насчитал двоих, – поделился Сармат. – Остальных могу не знать, уж не взыщи. Особенно женщин, ты мне своих зазноб не показываешь.

– И правильно делаю. Кто эти двое?

Сармат усмехнулся.

– Тогволод, – сказал без сомнений. – Дядька тебя, такого несговорчивого и серьёзного, больше жизни любит. Сам знаешь, что ты ему как сын.

– Знаю, – негромко отозвался Ярхо. – А второй?

– Я.

Ярхо расхохотался так, что пришлось придержать недавно сломанную челюсть. В медовом зале было шумно, но его веселье не укрылось от Хьялмы. Князь ещё раз настороженно посмотрел на братьев – Сармат перехватил его взгляд и отсалютовал чаркой, отчего лицо Хьялмы стало совсем непроницаемым.

– Чего гогочешь? – притворно возмутился он. – С Тогволодом я, конечно, ни в какое сравнение не иду. Да и видимся мы сейчас редко – я в Кринице, ты в походах, но…

Сармат покатал вино в чаше, подбирая слова.

– Да неужели?

– Братьев у меня, может, и много, только я перед этим родством не благоговею. – Голос Сармата резко изменился и стал шипящим, змеиным. – Иногда мне кажется, что если бы того потребовал случай, я бы против любого из них пошёл.

Ярхо решил, что хмель ударил тому в голову.

– Против любого, – тихо-тихо, чтобы никто посторонний не слышал, – кроме тебя.

Повисло молчание.

Взмыла голубка с калины и улетела, взмыла она, белогорлая, и пропала. Только меня вон из комнаты не пускают, матушка глаз своих цепких с меня не сводит.

Музыканты вновь заиграли грустно-весёлую песню. Кто-то из кметей спьяну решил подраться.

– Это потому, что я тебе голову даже одной рукой проломлю, – ухмыльнулся Ярхо уголком пересеченных губ. – Боишься ведь, лис.

Сармат посмотрел на него, надменно вскинул бровь. А потом тоже рассмеялся.

– И всё же, – он хлопнул себя ладонью по бедру, – клянусь богами, я рад, что тукеры не разбросали тебя по Пустоши.

Тогда Ярхо и Сармат держались дружнее прочих братьев. Но вскоре Сармат исполнил то, о чём говорил, – ослепил и замучил Ингола, подняв первое восстание, которое завершилось его позорным пленением.

Времена изменились.

Воронья ворожея IV

Ксередине февраля Совьон приноровилась к жизни лагеря. Она даже поверила в то, во что верить не собиралась, – её убедило огромное драконье тело, лежащее белой грудой среди разбитых шатров. И убедил тот, кто вырастил эту кожу. Совьон несколько раз издали видела Хьялму, и ей не нужно было быть одарённой вёльхой, чтобы почувствовать холод и силу. От него, даже на расстоянии в десятки шагов, веяло древним, неподвластным разуму Совьон северным чародейством, и от этого становилось неуютно. Совьон многое повидала, но такое встречала впервые. Баснословная мощь, объяснения которой она не находила. Ведьмино чутьё признавало в Хьялме оборотня, но лишь на какую-то часть. Это было совсем не похоже на оборотничество Та Ёхо: нечто намного грознее и необъятнее.

Стоило Совьон прибыть в лагерь, как слухи поползли и о ней. Наверняка этим она была обязана людям, пришедшим вместе с Латы. Она знала, что её называли ведьмой – люд перекатывал шепотки за её спиной, но пока толки оставались лишь толками, Совьон не беспокоилась. Больше её тревожила жизнь Жангал – что ни говори, а девушкам, особенно таким юным и не успевшим заматереть, как Совьон, в походном лагере не место. Возможных обидчиков – море.

Поэтому Совьон часто наведывалась к рабыне: Жангал поселили в шатер, где пришлая знахарка выхаживала раненых. Знахарку, Магожу, молва тоже клеймила ведьмой – это была неприветливая женщина преклонных лет, с розовой бородавкой на носу и лохматыми русыми косами, до сих пор – недюжинно крепкая и высокая, едва ли не выше Совьон. Поговаривали, что Сармат погубил её мужа и сыновей, и сейчас Магожа повелевала всеми лагерными лекарьками. Жангал она сразу невзлюбила – за юность, робость и цвет кожи. Поэтому Совьон приходила к раненым не только помочь в хлопотах, но и проверить, не сживает ли Магожа девочку со свету. Жангал это понимала. Она доверчиво тянулась к Совьон, как зашуганный зверёк, почувствовавший, что здесь не тронут.

В то утро Совьон снова пришла к Жангал – женщины, сидя на лавке в шатре, измельчали травы для снадобий, которые Магожа заготавливала впрок. Жангал рвала в холщовый мешочек засушенные руту и тысячелистник, а Совьон мяла в ступе семена пажитника. Тукерка хорошо понимала княжегорский язык, хотя не слишком уверенно говорила – тем не менее беседа складывалась сносно. Жангал оказалась тихой и любезной, и Совьон в который раз поразилась, насколько жестоки пряхи, ткущие человеческую судьбу. Жизнь семнадцатилетнюю Жангал не баловала – ещё до того утра рабыня начала рассказывать о своём детстве в ханской ставке и о родственнике покойной матери, который привёл её на невольничий торг и продал купцу из северной Пустоши. А потом, как говорила тукерка, рассеянно пожимая плечами, горести закружили, как в водовороте. Базары в шумных городах Княжьих гор, переезды по скалистым дорогам… Жангал купил один богатый человек, впоследствии подаривший её Дагриму из Варова Вала.

В юности Совьон тоже держали в рабстве, да и вся её юность была не сахар – либо помирай, либо учись кусать и рвать. Вот Совьон и научилась. О прошлом она вспоминать не любила, но когда слушаешь о чужой недоле, волей-неволей допустишь мысль и о своей. Правда, беды посыпались на Совьон только после того, как она ушла от Кейриик Хайре, а тогда ей уже было восемнадцать зим. Смешной возраст для вёльхи, но существенный – для обычной девицы в Княжьих горах. Больших и маленьких несчастий, обрушившихся на Совьон, стало так много, что в своё время она подозревала: это – месть покинутой Кейриик Хайре, желавшей, чтобы её ученица воротилась в Висму-Ильнен. Но иногда Совьон сомневалась. С одной стороны, наставница очень её любила. С другой – Кейриик Хайре всегда была жёсткой и властной, а воспитанница её предала. Могла ли она пожелать юной Совьон мучителей, похожих на того, что сейчас изгалялся над Жангал? Хотелось верить, что нет, однако материнские чувства могущественной вёльхи – совсем не то, что чувства смертной женщины. Будь оно так, Совьон бы не удивилась.

Совьон принялась измельчать кору ольхи, Жангал – собирать вязанки сушёных ягод и чеснока. В то утро забитая рабыня была особенно улыбчива и благодушна. Она то и дело начинала петь какую-то тукерскую песню, щурясь на ласковый зимний свет, отражавшийся от белых сугробов. Совьон знала почему – давно выяснила, что подле неё Жангал чувствовала себя безопаснее, чем когда-либо. В это время её не ругали и не гоняли с поручениями. Что о Дагриме, то он был слишком занят в лагере, а когда приходил проведать Жангал – Совьон застала это однажды, – тукерка принимала такой несчастный вид, что даже ворчливая Магожа, которая на дух её не переносила, тотчас же находила Жангал какое-нибудь дело и забирала с глаз бывшего дозорного. Оттого день ото дня рабыня становилась всё радостнее и веселее.

– Жамьян-даг, Жамьян-даг. – Жангал было не под силу выговорить её имя. Тогда Совьон рассказала, как звала её другая тукерская женщина, Хавтора из черногородского каравана, – в честь степняцкой богини войны.

– Да? – Совьон собственным ножом резала ольховую кору, сбрасывая кусочки в чан с водой.

Жангал приосанилась, одёрнула платье – на коленях у неё лежали сухой багульник и головки чеснока в отслоившихся чешуйках. Жангал всегда хотела выглядеть собраннее, когда начинала говорить на неродном языке.

– Пащ-щиму тэб’я, – она старательно выводила звуки, – нэ убиль м’йортвая во‐да?

«Почему тебя не убила мёртвая вода?» – Совьон и Жангал часто помогали знахарке и довольно много беседовали (для женщин, одна из которых не была словоохотливой, а вторая находила сложной княжегорскую речь). Но вопрос, наверняка долго терзавший её, рабыня решилась задать лишь сейчас.

Совьон сбросила очередные кусочки коры и, поболтав пальцами в чане, перехватила нож. Задумчиво потёрла нос тыльной стороной ладони.

– Сама-то как думаешь?

Жангал замялась.

– Ты бажу-хоре, – предположила она неожиданно твёрдым голосом, – кольдун’я.

В ответ Совьон только пожала плечами:

– Может быть, и колдунья.

– Кашекер – ша-ман-ка – говориль, я тож-жэ могу быть бажу-хоре. – Жангал произносила слова осторожно, мягко, но в паслёновых глазах тлели угольки.

Совьон посерьёзнела. Села прямо и пристально посмотрела в лицо рабыне.

– Что ж, – протянула она, – лучше бы тебе не быть бажу-хоре.

– Жамьян-даг…

– Брось, – перебила Совьон, – я знаю, к чему ты клонишь. Нет, я не стану обучать тебя тому, что знаю.

Тень легла на лицо Жангал, и Совьон поняла, что не ошиблась.

– Я знаю, для чего тебе это, – сказала она, с плеском бросая кору в чан. – Только, поверь мне, убить человека топором или мечом намного проще и безопаснее, чем наложить на него чары. Даже девице, которая и оружия в руках никогда не держала.

Жангал подняла на неё тяжёлый взгляд – глаза мгновенно припухли и покраснели, в уголках накипела слеза.

– Ты нэ пон’имаэшь.

– О нет. – Совьон скривилась и отвернулась. – Понимаю.

Она и сама была бы не прочь уничтожить Дагрима, но колдовство всегда имело цену. И чем больше жаждешь, тем выше цена – таков закон. Если ввяжешься в паутину небесных прях и окажешься недостаточно умел, то запутаешься, задохнёшься. Недавно чары Совьон, пусть и не по её воле, погубили Тойву, предводителя черногородского отряда. Как знать, не взамен ли этого тёмная сила потребовала себе целый караван?

Хочешь вырвать нить из паутины прях – будь достаточно ловок и осторожен, чтобы не задеть другие. Совьон не собиралась убивать Тойву, проклятие вышло по случайности, и… Она старалась не думать об этом, понимая, что правды ей всё равно никто не скажет, была ли она виновна или нет, – остается лишь гадать и мучиться.

– Я тоже была в неволе. Но свободу мне подарило это, – она приподняла нож, – а не заклинания.

Верно, своему первому обидчику Совьон проткнула горло, пока тот спал, но были и другие, его соратники. Поизмывавшись над ней в отместку, они вознамерились её утопить: затолкали в холщовый мешок, набили его камнями и сволокли в реку.

Признали бы в невольнице ведьму, так не преминули бы её сжечь. Но они ошиблись, выбрав ей смерть на воде, и Совьон взяла с них плату – когда выбралась в волчий час из чёрной реки.

Ярость недоученной вёльхи обрушила на них беду – да и не только на них. В тот раз в Совьон пробудилась чудовищная мощь. Юную ведьму не успели научить чарам подобной величины, и Совьон не совладала с поднявшейся волной ненависти и разрушения. Эта волна смела не только виноватых, но и безвинных. Погубила в окрестностях всех зверей и птиц, уничтожила рыбу в реках, жуков в траве. Сделала землю бесплодной, а место – проклятым, не позволила уцелеть ни доброму мужу, ни матери семейства, ни старику, ни ребёнку. Прошло много лет, но после того случая Совьон не позволяла чёрному сердцу взять верх над холодным разумом смертной.

Как она может обречь кого-то нести эту ношу до конца своих дней? Кейриик Хайре никогда не спрашивала её желания. Она лепила из юной Совьон всесильную вёльху – жертвовать одним, чтобы получить другое, желаемое, становилось так же привычно, как и дышать. Договариваться с самой судьбой, ходить по краю мироздания, видеть и знать то, что больше никто не видит и не знает, и стараться не сойти с ума – нет, Совьон давно от этого отреклась. Она была бы рада забыть и больше никогда не иметь дела с потусторонним миром, но разве тут забудешь?..

– Не обижайся, Жангал, – произнесла Совьон тихо, – но ты даже не догадываешься, о какой тьме мечтаешь.

Страшнее прочего – момент, когда ты оказываешься с тьмой один на один. Не спасут ни Кейриик Хайре, ни десятки учениц, таков непреложный закон. Вёльха со своей силой всегда наедине, и чем больше сила, тем мучительнее.

Жангал хлюпнула носом:

– Я нэ обиж-жаэ…

– Обещаю, – продолжила Совьон, – я и так помогу тебе всем, чем смогу. Хорошо?

Вместо ответа Жангал протянула смугло-жёлтую руку-веточку и сжала запястье Совьон. Потом встрепенулась и снова принялась за работу.

Когда Совьон готовила отвары из зверобоя и окопника, а Жангал измельчала в порошок полевой хвощ, снаружи шатра раздались шаги. Женщины подумали было, что это воротилась Магожа, отправившаяся со снадобьями к кому-то из князей, однако шаги совсем не походили на её тяжеловесную прихрамывающую поступь. К ним подходил один из воинов, и Жангал молниеносно, прежде чем её мог бы разглядеть мужчина, подхватила сброшенное покрывало. Она завернулась в желтовато-зелёную шерсть так, что на виду остались лишь раскосые чёрные глаза.

Когда в шатер вошёл Латы, Совьон поднялась со скамьи.

– А, это ты, дружинник, – миролюбиво сказала она. – Какими судьбами?

Всё же он нравился Совьон – неглупый, вежливый и взвешенно-осторожный. Латы рассказывал, что его отцом был родовитый вельможа, казначей при Кивре Горбовиче – может, дело в его крови? В Латы виделось нечто холёное, благородное – в его осанке, улыбке, в том, как он говорил и как на гуратский манер не носил бороды.

– Тебя искал, – ответил он, коротко поклонившись обеим женщинам, хотя кланяться рабыне ему было совсем не по чину.

– Ну так нашёл. Что стряслось?

Латы метнул острый взгляд в сторону Жангал.

– Поговорить надо. – Он беспокойно облизнул губы.

Совьон подхватила тулуп и без лишних вопросов вышла из шатра. Лагерь снаружи кипел, как большой котёл, – стояли гвалт и лязг, перебиваемые громкими приказами, звуком лопающихся верёвок и руганью: на севере, ближе к синеющему лесу, строили метательные орудия. Совьон закуталась в тулуп, поглядывая на стройные ряды шатров. Над ними плыли сгустки дыма – от передвижных плавилен, сооружённых к востоку. Там пришлые кузнецы ковали оружие и выливали из руды ядра для катапульт. Небо было подёрнуто серым, а ниже лежало ослепительно-белое снежное покрывало. Солнце отсвечивало от рассыпчатых сугробов, лучи множились на крошки бликов, и глазам стало больно.

– Да. – Латы поймал ход её мыслей. – Вьюга ночью была на диво.

– Как ещё шатры не сорвало, – согласилась Совьон. – Ладно, пустое. Зачем позвал?

Латы помедлил. Наклонился и набрал пригоршню снега, потёр порозовевшие от морозца щёки.

– Ночью к князьям пришла женщина. Из твоего племени.

– Любопытно. – Совьон вскинула бровь. – Это из какого же?

Латы скривился и не ответил – он смотрел мимо неё, на воинов, упражнявшихся в ратном деле у самой драконьей туши.

– Она пришла поглядеть на князя Хьялму, а потом предложила моему господину задать ей любой вопрос, всего один. Хортим Горбович спросил про свою сестру, Малику, томящуюся у Сармата-змея. Ведьма сказала, что нам незачем торопиться к гуратской княжне, ведь сейчас её дух там, где пируют древние владыки Гурат-града.

Латы зло разворошил сапогом ближайший сугробик.

– Видела бы ты, что там началось. Мой князь оторопел, а Фасольд едва шатёр не разнёс. Он любил Малику Горбовну. Оттого рассвирепел и бросился к ведьме, но замер на пути, будто громом поражённый. Он страшно бранился, а ведьма лишь посмеивалась. «Ты, – сказала, – не обвиняй меня во лжи, воевода, мне обманывать не с руки. А с тебя я за обиду и спросить могу».

– Она назвала себя?

Латы внимательно посмотрел на Совьон.

– Да, только я ваши северные имена нехорошо запоминаю. Точно скажу, что имён было два: первое на «М», второе – на «В». – Он сощурил глаза: – Ты ведь знаешь такую?

Слова прозвучали легче выдоха, против воли – уж Совьон не слишком хотела показывать, как много знает.

– Моркка Виелмо. – Где-то, в самой глубине, ещё лелеяла надежду, что это не она, что это другая вёльха с именами на те же буквы, но…

– Да, – хмыкнул Латы, – похоже звучит. Эта ведьма верно пророчит?

Голос Совьон был горек и сух.

– Если чары позволили Моркке Виелмо что-то увидеть, значит, так оно и есть. Княжна Малика мертва, Латы. Мне жаль.

Дружинник стиснул зубы, помолчал с мгновение. А когда собрался с силами, сказал хрипло:

– Похоже, один мой князь остался. Ему будет тяжело перенести смерть сестры… Проклятая ведьма! Зачем ей понадобилось говорить это моему князю? Зачем он узнал о потере раньше срока?

– Наверное, на то были причины, – уклончиво ответила Совьон.

Латы резко повернулся к ней.

– Сил моих больше нет, – проговорил отчаянно и устало. – Куда ни плюнь, везде колдовство – с тех самых пор как я приехал в Варов Вал. Ведьма обратилась ко мне. Я не из робких, но она так посмотрела, будто в самую душу заглянула. «Ты ли, – спросила, – привёл в лагерь женщину с полумесяцем на скуле?» Мне скрывать нечего. Сказал, что я.

Страх ледяным ужиком обвил сердце.

– Она просила передать, что прощает тебя – за то, что ты сбежала, и за то, что сотворила с её старшей сестрой.

– Да неужели? – Совьон оторопела. – Так и сказала?

Латы пожал плечами:

– Мол, толку ей сердиться, если скоро ты сама с её сестрой встретишься?

Совьон всё хорошо расслышала, но зачем-то переспросила:

– Что?

Она попыталась втянуть воздух, но вдоха не получилось. Мельком взглянула наверх, и солнечные лучи полоснули обжигающей болью. Совьон показалось, что это прозрачное небо накренилось, и ещё чуть-чуть – и её бы задавила заляпанная дымом плита.

– …встретишься с её сестрой. А где сестра этой ведьмы?

Свет стал невыносим, и Совьон прикрыла глаза ладонью.

– Не в мире живых.

Краем глаза она едва различала расплывчатого Латы и цветные пятна рокочущего лагеря.

– Что это значит?

Лишь то, что Моркка Виелмо, одна из сильнейших вёльх, живущих в Княжьих горах, предсказала Совьон скорую смерть.

– Прости, – прохрипела Совьон: язык присох к нёбу, – давай поговорим попозже. У меня ужасно разболелась голова.

Латы окликал её и продолжал что-то говорить, но она уже не слышала. Совьон побрела вдоль шатров, не разбирая дороги, пропуская мимо ушей гремящие вокруг разговоры и крики. Всё было привычным – люди упражнялись с копьями и мечами, плавили руду, строили метательные орудия. Стряпчие готовили пищу в котлах под открытым небом, а вдалеке воины валили синий лес. Ржали кони и хрустел снег, пахло дымом и наваристой похлёбкой, а ещё, остро, – нечистой человеческой кожей.

Совьон поразило то, как явно она различала собственный страх: самый приземлённый и природный, точащий внутренности, будто юркий язычок огня. Сколько она думала о смерти, сколько её пророчила и сколько приносила – разве она, воительница и почти вёльха, может бояться умереть? Она была недовольна собой, но ничего не могла поделать.

Совьон едва не натолкнулась на мужчину, везущего на волокуше дрова. Остановилась и крепко зажмурилась.

До чего же она, оказывается, труслива. Небесные пряхи отмерили ей тридцать четыре года, немалую горсть бед и крепко сбитый клубок пройденных дорог. А ей всё мало, всё хочется ещё – больше путешествий и встреч, больше деревень и холмов, долин и ручьёв. Совьон разочарованно покачала головой: она думала, что, когда придёт её час, будет гордой и стойкой, а не такой… потерянной.

Она одёрнула себя. Резко смахнула со щёк леденеющие дорожки слёз и направилась обратно к знахарскому шатру.

Моркка Виелмо сказала: «Скоро». Но что значит «скоро» для неё, живущей на свете гораздо дольше прочих человеческих женщин? День? Неделя? Месяц?

Февраль клонился к концу, а Совьон всё ещё была жива. Она не отказывалась от дел и не пыталась ускользнуть от рока – всё равно бесполезно. Поэтому она, как и прежде, упражнялась с оружием и учила новобранцев держать меч и топор: настоящих воинов в лагере было меньше, чем добровольцев из княжеств, а Совьон показала себя терпеливым наставником. Скрепя сердце воевода Фасольд разрешил ей – женщине – помогать ему, обучая их ратному делу. Совьон по-прежнему приходилось выслушивать довольно ядовитых слов, но она давно свыклась, и даже самые ворчливые речи Фасольда были для неё не более чем неудачными шутками старого вояки.

В последнее время ей нравилось совершенно всё.

На поле для упражнений она проводила время с утра до глубокого вечера – её ученики менялись: кто-то приходил со строительства орудий, а кто-то, напротив, уходил. Ближе к ночи она шла в шатёр Магожи, где помогала готовить снадобья, а потом выходила к ближайшему из походных костерков. Жангал садилась рядом, штопала и мурлыкала себе под нос тукерские песни, Совьон – слушала их и волей-неволей следила, как бы рабыню никто не уволок. Иногда к ним приходил Латы и приносил с собой отзвук веселья разнузданных княжьих сподвижников. Совьон хотела бы спросить, зачем он приходил к их костерку, если ему были рады в шатре Хортима Горбовича: какой толк ему сидеть здесь, на брёвнах, и мёрзнуть? Ветер трепал знамёна, а колкие снежинки струились в пламя – у Латы наверняка нашлись бы дела приятнее, чем слушать тихие тукерские напевы или наблюдать, как Совьон поигрывает ножом. Совьон, может, и хотела бы спросить, но нужды не было – раз приходил, значит, нравилось. Вот она и молчала.

Она решила жить так, как жила бы без пророчества Моркки Виелмо, и теперь ощущала всё полнее и ярче. А когда её попросили, без колебаний согласилась привезти древесину из лесной чащи. Совьон была полезна тем, что, в отличие от многих, умела хорошо считать и без труда бы определила, достаточно ли стволов собрались везти в лагерь.

Это было ясное хрустально-голубое утро. Искрилась лесная поляна, усыпанная белоснежным снегом. Вдоль замёрзшей речки стояли две телеги – мужчины ещё тяжело тянули и шумно опускали одни стволы на другие, плотно оплетённые бечевой.

В тот день Совьон было удивительно легко на душе – может, потому, что её вырастили в Висму-Ильнен и в любой, даже самой дремучей чаще она чувствовала себя спокойнее, чем в княжеских хоромах. Она смотрела на синие кроны, вокруг которых летал её ворон, и поглядывала на мужчин («Гой, да… Навались!»), тягавших стволы. Силы её рукам было не занимать, но тогда от неё требовалось не это. Оттого Совьон, наслаждаясь воздухом и утром, ходила вдоль речной каёмки, похрустывая свежим снегом. Она бы даже не отказалась взлететь в седло и умчаться вдаль, ещё дальше от лагеря, ещё дальше от людей, точно озорная девчонка, – так ей стало весело и хорошо. Конечно, такого она бы себе не позволила, но мысль была приятна.

А потом всё резко, в одночасье, изменилось.

Трепыхнулись мохнатые ели. С хвойных лап, раздувая белые облака, покатились комья снега, и на поляну вышли они – двое. Не привыкшие таиться и выжидать. Ведомые лишь одной целью: если встречаешь не друга, не союзника – уничтожай.

Осознание пришло слишком поздно. Уже потом, когда разум поверил ошалевшим глазам, поднялась суматоха, и жалобно взвыл рог, но куда там!.. Лагерь находился слишком далеко, и помощи ждать было неоткуда.

Всем им, приехавшим за древесиной в то утро, просто не повезло. Каменные воины, соглядатаи Ярхо, давно исследовали север и подходили к княжьему лагерю со стороны леса. В то утро они случайно наткнулись на живых людей, и это означало только одно: гибель.

Второй раз взвыл рог, и его подхватило лесное эхо. Мужчины были вооружены топорами, но лезвия лишь тупились о гранит кольчуг. Раздался влажный хруст, и на снег хлынуло горячее, красное.

Прежде Совьон никогда не видела каменных воинов. Даже сейчас она не успела хорошо их рассмотреть – ни их серых лиц, испещрённых ударами мечей, ни доспехов со сколами. Только оценила их проворные движения и тяжёлый удар. Их было всего двое, но с противниками они расправлялись страшно ловко и искусно. Ещё бы! Какое сопротивление им мог оказать десяток насмерть перепуганных людей? Из них опытных ратников – всего несколько.

В вышине каркал ворон Совьон, а на поляне, у самой реки, кричали мужчины. Кто-то, отброшенный каменным кулаком, проломил лёд и пошёл на дно. Вопль быстро закипал в горле и так же быстро затихал. Самые юркие из оставшихся в живых уже отвязывали коней от телег и вскакивали в сёдла, намереваясь скакать назад, к лагерю; не все успевали.

У Совьон даже не возникло мысли бежать. В бою не было места оцепенению или страху – как и всегда, по телу растекался огонь. Душа плавилась от мозга и до пальцев ног, мышцы сокращались, а кровь бурлила. Но когда она налетела на одного из каменных воинов, её меч со звоном оттолкнулся от гранитной руки. Совьон выдержала первый удар, отразила второй. Отступая к реке, допустила опасную, ненужную мысль: она сражается с тем, кого нельзя убить. Значит, всё, что она делает сейчас – лишь отсрочивает неизбежное.

С её губ сорвался рык. Лезвие меча скользнуло по каменной груди противника, высекая чудовищный звук – разве что искры не прыснули. Совьон тут же опрокинули навзничь, и перед ней кувырком возникло небо, в котором вился её ворон. Птица спикировала на каменного воина и забила крыльями, вереща почти по-человечески, но у соглядатая Ярхо не было глаз, которые ворон мог бы выцарапать, и кожи, которую бы он сумел порвать. Совьон поднялась на ноги. Вытерла тёмную кровь, слепившую ресницы, – она не заметила, когда ей успели разбить лицо. Может, при ударе ей сломали и какое-нибудь из рёбер, но ярость клокотала внутри, и Совьон не почувствовала боли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.